Все права на текст принадлежат автору: Рэй Брэдбери, Джо Холдеман, Майк Резник, Дэвид Джерролд, Вл Гаков, Владимир Гопман, Глеб Сердитый, Генри Слезар, Борис Аникин, Елена Сеславина, Владимир Корочанцев, Рэй Дуглас Брэдбери.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
«Если», 1996 № 11Рэй Брэдбери
Джо Холдеман
Майк Резник
Дэвид Джерролд
Вл Гаков
Владимир Гопман
Глеб Сердитый
Генри Слезар
Борис Аникин
Елена Сеславина
Владимир Корочанцев
Рэй Дуглас Брэдбери

«Если», 1996 № 11

* * *


* * *

Джо Холдеман
КУРС ЛЕЧЕНИЯ

Харли втемяшилось сделать себе подарок к дню рождения, так что мы разрезали лимон на две половинки и поставили их в овальные вырезы в дверях, потому что Харли сказал, что попадет в обе не попортив древесины, и с первой у него получилось просто замечательно: он вскинул свой 94-й — и бац, как не бывало. Но по второму разу вышло гораздо хуже, потому что он попортил бицепс какому-то чудаку (тот как раз надумал зайти в бар опохмелиться). Ух ты, черт, сказал Харли, опуская пистолет, и слава Богу, что большинство из нас уже лежало на полу, потому что тот ублюдок выхватил свой морской кольт левой рукой и размазал уродскую рожу Харли по зеркалу в дальнем конце бара (и как оно не разбилось, а ведь этот сукин сын задолжал мне тридцатник, и не думаю, чтобы вдова когда-нибудь возместила убыток). Мужик сунул кольт в кобуру, и вдруг запахло корицей…

Боцман схватил топор и перерубил якорную цепь в тот самый миг, когда нас накрыло шквалом, нет, только кретин мог додуматься поставить шхуну на якорь у скал, а шторм катит на нас что твой скорый поезд, все паруса в клочья, кругом орут — руби то, руби это, ну а капитан Харли на берегу, не иначе дочку старшего помощника ублажает, да уж, теперь нам точно не миновать кормить рыбу, а запах лаванды…

Бараны на бойне, вот кто мы такие, эти вьетконговцы устроили нам просто идеальную засаду, ну а тот РПГ, что отправил Харли к Богу в рай, заодно прикончил и нашу рацию. Значит, теперь никакой артподготовки, никакой воздушной поддержки, а у этих парней столько боеприпасов, что хватит перестрелять весь проклятущий Пентагон. Одиночными бей, одиночными, надрывается капитан, а что кричать, у меня ни единого дерьмового патрона, и тогда я отползаю назад и укрываюсь за тем, что осталось от Харли, чтобы обшарить его амуницию и карманы, а потом кладу перед собой эти гранаты и магазины и жду, жду, как какой-нибудь гребаный герой проклятущего Роберта Джордана1, когда же эти ублюдки высунут нос из леса, чтобы уложить кого-нибудь прежде, чем запах гвоздики…

Ты можешь пристрелить измученных псов и, порубив на части, накормить этим мясом остальных, ты можешь выбросить поклажу, чтобы ослабевшая упряжка стронулась с места, но ты никогда не сможешь отдохнуть. Когда собаки спят, ты все толкаешь и толкаешь сани, чтобы полозья не примерзли ко льду, и рано или поздно наступает момент, когда начинаешь думать, что Юкон в конце концов одержал над тобой верх, и ты никогда не вернешься в Орегон, ты никогда не вернешься в Белую Лошадь, даже если разрубишь на кусочки бесполезное тело проклятущего Харли и голодные собаки не откажутся его сожрать. В сутках двадцать черных часов и четыре серых, колючая снежная крупа несется параллельно земле, а запах лимона…

Пробоина в космосе не всегда означает верную гибель, тем более что мы поддерживали на борту высокое давление, и, когда кретин Харли умудрился продырявить люк кормового шлюза своим дурацким кайлом, у нас было достаточно времени, чтобы наложить надежную заплату, ну а пока помпы поднимали давление, мы уселись в кружок отдышаться, награждая Харли честно заработанными словечками. Но проклятущие помпы никак не желали поднимать давление, что-то там закоротило, пока мы все как один собирали образцы в том квадранте, и, что я вам скажу, ребята, никогда не оставляйте корабль на робота… Словом, мы все еще пытались отдышаться при содержании кислорода вдвое меньшем, чем на вершине Эвереста, когда мне и всем остальным пришло в голову, что это у нас никак не получится. Пришлось опять нахлобучить шлем, а как только я оклемался, то увидел на дисплее макс. 32 мин. и очень быстро сообразил, что я успею сделать с Харли за эти тридцать две минуты, пока запах мяты…

Конечно, подъем затонувших судов — работа рисковая, зато верный способ заколотить деньжат, а под этим я разумею, что вкалываешь всего три-четыре месяца в году, ну а все остальное время лежишь себе на пляже. Насколько эта работа опасна, зависит от глубины, времени пребывания под водой, применяемых инструментов и, разумеется, от партнеров. В прошлый раз моим напарником был Харли, отличный ныряльщик, но человечишко паскудный, и вот как-то раз спустились мы с ним на палубу, запах зажаренного вхруст бекона…

— Ваше имя?

У меня был полон рот холодной слюны. Я проглотил ее, обтер губы и пощупал затылок.

— Будьте добры, назовите свое имя.

— Ох, избавьте меня от теста на реальность, ладно? Я вернулся.

— Ваше имя?

— Меня зовут Джек Линдхофф, а вот кто такой Харли?

Я лежал на широкой удобной кровати, поверх простыней и полностью одетый. Яркий свет, больничные запахи.

— Вы меня помните?

— Скажите мне, кто такой Харли, и я отвечу на ваш вопрос.

— Я не знаю никакого Харли. Он участвовал в одном из ваших эпизодов?

— Во всех без исключения. Вы — доктор Барбара Кэсс, и я плачу вам столько, что вслух сказать неприлично. Ну как, мне уже лучше?

— А сами вы что думаете?

— Мне сразу станет лучше, когда я узнаю, кто такой этот Харли.

— Вы можете его описать?

— Он все время разный. Пару раз я его вообще не видел, а однажды он выступил в роли замороженного трупа.

— Может быть, это имя имеет для вас особое значение?

— Ровно никакого. Я даже не мотоциклист.2

— Вы не хотите вернуться и поговорить с ним?

Я потрогал девятиштырьковый разъем на собственном затылке.

— Почему бы не сделать эпизоды подлиннее?

— Из чисто терапевтических соображений. Если человек задерживается в сюжете дольше минуты, то, как правило, начинает сознавать, что находится в воображаемой реальности.

— Дайте мне пять минут, и я разберусь с этим сукиным сыном.

— Он же не настоящий. Право, не вижу смысла…

— Я сказал — пять минут. Денежки мои, разве не так?

— Ну хорошо. Повернитесь…

Харли старательно разрезал лимон. Хозяин бара, вздохнув, прекратил бесполезные уговоры и удалился в подсобку.

— Я и так верю, что ты не промахнешься, Харли, чего ради обстреливать улицу?

Допиливая лимон тупым ножом, Харли от усердия прикусил язык и буркнул:

— Никто никому не собирается вредить. Я просто должен это сделать.

— Угу. Шансы у тебя примерно тридцать на тридцать, — заметил я.

— Так я же буду целиться сверху вниз, и пуля зароется в землю. Почему бы тебе не взглянуть, нет ли кого на линии огня?

Я нетвердыми шагами направился к двери, резко толкнул качающиеся створки и увидел, что на улице ни души. Было воскресенье, восемь утра, и мы отмечали день рождения Харли уже двенадцать часов подряд.

— Там никого нет.

— Ну и ладно. Тогда я стреляю.

Да пусть пальнет по этим дурацким лимонам! — пришли к согласию все клиенты бара, и Харли установил половинки в овальных вырезах створок, потом взглянул направо, налево и громко оповестил публику:

— Никого!

— Эй, Харли, — подал голос хозяин бара. — Ты знаешь, сколько я выложил за эту дверь?

— Кому нужна твоя дерьмовая дверь? — обиделся Харли, прицеливаясь с руки, но тут же передумал и, усевшись за покерный столик, уперся локтем в зеленое сукно.

В этом эпизоде он стрелял в классической манере — не щурясь, задержав дыхание и плавно нажимая на спусковой крючок. Пистолет громко рявкнул, в зале запахло порохом, а лимон бесследно исчез, хотя я по-прежнему ощущал его тонкий запах.

— Хватит, Харли, мы все тебе верим, — убедительно заговорил я.

— Здорово получилось!

— Ха! — сказал Харли и тут же послал вторую пулю, но на этот раз за лимоном обнаружился незнакомец с эффектным красным пятном на правом рукаве и самым громким «ууй-йя-аа» на устах, какое мне только приходилось слышать. Я и все прочие клиенты дружно рухнули на пол.

Харли тоже следовало догадаться, что подстреленный гражданин не побежит искать телефон, чтобы набрать номер Службы спасения 911, но кретин опустил пистолет, бормоча что-то вроде «ах ты, черт побери».

— Харли! — отчаянно завопил я. — Поберегись!

Моргнув, Харли с пьяным изумлением уставился на меня, а мужик тем временем уже вломился в бар, и на сей раз я смог хорошенько его разглядеть. Кровища так и хлестала у него из плеча, что ничуть не помешало ублюдку принять стойку стрелка по мишеням и поднять свой кольт обеими руками, целясь аккурат в непримечательную физиономию Харли. Харли начал поднимать руки, но пуля уже ударила его на Уровне усов, и то, что оказалось ниже, стало медленно валиться на пол, верхняя же часть Харли живописно декорировала собой большое зеркало и красочный плакат «ПИВО ГИННЕСС — ТВОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ» на дальней стене бара.

Тело упало с удивительно безжизненным звуком, словно набитый тряпками мешок, а я подполз к нему и сказал: «Харли, ты должен объяснить мне, что все это значит». Мужик тем временем совсем разошелся, паля направо и налево, ну чистый маньяк-убийца, кругом орали и визжали, а я продолжал, увещевать Харли: «Послушай, я знаю, что ты ненастоящий. Все это обман. Хватит, кончай придуриваться! Надень свою физиономию и поговори со мной».

У большинства клиентов тоже было при себе оружие, и всеобщее побоище живо напомнило мне бездарно поставленный спектакль, где кровь течет ручьями, но все и всегда остаются живыми и здоровыми. Какому-то парню вышибли из ребер легкие, другой подметал грязные опилки на полу собственными кишками, но я-то знал, что всей этой иллюзии рано или поздно придет конец. Пуля ударила меня под лопатку и вылетела наружу, разворотив под правым соском дыру размером с биг-мак, это было ужасно больно, совсем как наяву, к тому же упрямый Харли по-прежнему не желал подавать признаков жизни, и тогда я слабым голосом произнес: «Барбара? Барбара Кэсс? Пора вытаскивать меня отсюда».

Окружающее затуманилось, потом прояснилось, снова затуманилось, стало совсем темно, а после вспыхнул яркий свет, и какой-то человек в зеленой тунике придерживал жгут на моей правой руке, в то время как другой пытался вогнать мне в вену инъекционную иглу, третий же прижимал к моей груди что-то мокрое и холодное, а за его спиной стояла заляпанная кровью Барбара Кэсс с белым, как смерть, неподвижным лицом.

— Что случилось? — спросил я и захлебнулся кашлем.

— Ты только не волнуйся, герой, — сказал один из зеленых, и они быстренько вывезли меня из кабинета и с непристойной поспешностью покатили по коридору; один на бегу все время что-то кричал, поминая портативную рентгеновскую установку, потом мы вдруг остановились и долго ждали лифта, и я наконец догадался, что меня везут в экстренную хирургию, расположенную в другом конце больницы.

Приподняв голову, я взглянул на рану и увидел у себя на груди огромный окровавленный пластырь и кучу ваты поверх него, все это было крест-накрест примотано ко мне липкой пластиковой лентой, и при каждом вздохе под пластырем противно хлюпало. Кто-то положил мне руку на лоб и прижал мою голову к подушке, и я объяснил ему:

— Это был кольт. Сорок первый калибр, черный порох, модель «Морской драгун».

— Как скажешь, тебе лучше знать.

Господи, какой там еще драгун? Откуда я это взял?

Седовласая женщина, плотно прикрыв мне нос и рот, велела считать от ста до единицы, но я оттянул эту маску пальцем и уведомил всех присутствующих, что категорически не желаю засыпать. Не надо беспокоиться, вы отключены, промолвил голос Барбары Кэсс, но глаза мои закрывались сами собой, я так устал, что мне было уже безразлично, наркоз это или смерть.

Мне плеснули в лицо теплым пивом, и я поневоле очнулся. Харли помог мне подняться и заботливо стряхнул с меня опилки.

— Я лучше думал о тебе, парень, — сказал он. — Всего-то четыре кружки, а ты уже на полу.

— У него снова был припадок, только и всего, — заметил кто-то у стойки.

— Сам знаю. Просто не хотелось его огорчать.

— Барбара… — прохрипел я. — Барбара Кэсс!

— Ну что я говорил? — заметил тот же клиент.

— Ты мне все уши продолбал этой самой Барбарой, — буркнул Харли. — Может, что-нибудь расскажешь про нее ради разнообразия?

— Она… Я прохожу у нее курс лечения.

Харли и все присутствующие дружно загоготали.

— Как же, слышали… Она вправляет тебе мозги!

Я пощупал затылок — никакого киберразъема, дыра в груди тоже отсутствует. Из подсобки вышел хозяин салуна с лимоном и перочинным ножом.

— Нет, ты просто чокнулся, Харли! Проверь хотя бы, нет ли кого на улице, и целься ты пониже, ради Христа, только штрафа мне еще не хватало для полного…

Я выхватил у него треклятый лимон и твердо заявил:

— Мы не станем повторять эту ошибку, Харли.

— Ошибку? Что это значит? Разве это не твоя собственная идея?

— Хватит с меня дурацких идей!

Когда-то я был лучшим питчером университетской футбольной команды, так что мне не составило труда запулить лимон на улицу поверх дверей салуна, и он, разумеется, угодил прямо в глаз уже известного мне незнакомца.

Мужик с рычанием ворвался в салун, расстегивая кобуру, Харли выхватил свой винчестер и дослал патрон, а я все хлопал себя по бедру, совершенно позабыв, что никогда не беру оружия в город. На этот раз они выстрелили одновременно и так быстро, что еще не все клиенты успели попадать на пол. Резко брызнули кровь и мозги, незнакомец, неприятно оскалившись, мельком взглянул на свое раненое плечо и направил кольт на меня.

— Погоди! — закричал я, показывая пустые руки. — Скажи, кто такой Харли?

— Вот дерьмо, — мрачно сказал он и выстрелил. Я упал назад вместе со стулом, крепко ударился головой и скатился набок, а мужик тем временем переключился на остальную клиентуру, паля направо и налево. Дырки в груди у меня по-прежнему не было, и я решил, что ублюдок промахнулся, но закашлявшись и выплюнув кровавый сгусток, сообразил, что это не ангина, а пулевая рана в горле.

Я хотел позвать Барбару, но захлебнулся кровью, потом у меня закружилась голова и потемнело в глазах. Кажется, я умираю, подумал я, вот только где — ЗДЕСЬ или ТАМ?! Окружающее затуманилось, затем проявилось — я ощутил, что лежу уткнувшись носом в опилки, и снова затуманилось, и я вспомнил, что так уже было…

— Проснись, Джек, не спи!

Я видел лишь глаза Барбары — нижнюю часть ее лица закрывала хирургическая маска.

— Если слышишь меня, моргни два раза!

Я моргнул.

— И не шевелись, ни в коем случае не шевелись!

Я не смог бы сделать этого, даже если б очень захотел. Тело существовало отдельно от меня, и хотя я ощущал, как врачи штопают мои раны, но боли совсем не чувствовал. В горле у меня торчала пластиковая трубка, зеленые туники были густо забрызганы моей собственной кровью, и я закрыл глаза.

— Не спи, Джек, не спи! — снова закричала Барбара.

С простреленной шеей они разобрались довольно быстро — должно быть, рана оказалась не слишком серьезной, но с дыркой в груди пришлось изрядно повозиться. Что они там делали, не знаю, но когда убрали простыни, я увидел аккуратный тугой бандаж с дренажем. Трубку, которая так мешала, тоже убрали и дали мне несколько глотков воды и крошечную мензурку яблочного сока. В ноздри ввели тоненькие кислородные трубочки, и в голове у меня немного прояснилось, хотя я по-прежнему был накачан транквилизаторами по самые уши.

Хриплым шепотом я поведал Барбаре о неожиданном варианте прежнего сценария.

— Что это значит? — спросил я. — Получается, мне теперь и заснуть нельзя?

— Что это значит, я пока не знаю, поскольку раньше ничего подобного не случалось. Но вполне возможно, что с естественным сном будет все в порядке. Искусственный, который мы используем для драмотерапии, более глубок, а хирургический наркоз еще глубже. Вот наша стратегия — чисто интуитивная, конечно. Мы будем держать вас без сна так долго, как это будет допустимо в вашем состоянии, а потом позволим заснуть… В операционной под присмотром хирургов из травматологии.

— Постойте, когда я подписывал согласие на лечение, ничего такого…

— Вы были предупреждены о возможных психосоматических последствиях драмотерапии. Это очень сильное лекарство, и иногда от него умирают.

— Да, мне говорили об инсультах и инфарктах. Но реальные раны от воображаемых пуль — это совсем другое!

— Что вы хотите, это же новая область науки. Теперь ваш случай войдет во все учебники.

— Задумали возложить меня на алтарь науки? Лучше бы вам этого не делать, не то РАН КО сотрет всю вашу больницу в порошок вплоть до последней упаковки аспирина.

— Может быть, не будем говорить об этом в таком тоне? — Она подвинулась ближе и заглянула мне в глаза. — Давайте посмотрим на вещи с другой стороны. Какая-то часть вашей индивидуальности несет в себе саморазрушительные тенденции…

— Эй-эй! Я не самоубийца. Напротив, я наслаждаюсь жизнью, я беру от нее все, что она может дать.

— Альпинизм, яхты… Это мы уже обсуждали.

— Меня привлекают не опасности, а испытания духа и тела! Впрочем, я уже говорил вам, что хочу избавиться от подобных увлечений, включая и парашютный спорт.

— Должно быть, Совет директоров РАНКО сильно обеспокоен вашим поведением, иначе они не прислали бы вас ко мне.

— Двойная ошибка! Во-первых, это был не приказ, а совет, во-вторых, врача я выбрал сам. То есть вас. Считается, что драмотерапия — быстрое и верное средство.

— Быстрое и опасное. Это весьма существенно.

— Вы черните собственную профессию? Уж не хотите ли сплавить меня психоаналитику с его кушеткой и блокнотиком?

— Боюсь, таких больше не существует. Но в одном вы правы — драмотерапия слишком сильна для вас… Или вы для нее! Все, что я могу сейчас сделать — это просмотреть сводную базу данных по историям болезней, может, кто-нибудь вроде вас уже проходил подобный курс лечения.

— Вроде меня… Это значит — с суицидными наклонностями?

— Я этих слов не говорила. Я введу в компьютер ваш психопрофиль, результаты тестов и запущу программу поиска корелляций.

— А если ничего похожего не обнаружится?

Она ответила не сразу.

— Видите ли, вы уже сделали то, что я могла бы вам предложить. Вы вернулись и попробовали переиграть сценарий.

— Швыряться лимонами было довольно глупо. Наверное, мне следовало покинуть заведение. Убраться подальше от Харли и этих пистолетов.

Она задумчиво кивнула.

— Может быть. Если Харли персонифицирует некий фактор, от которого вы должны избавиться, чтобы выжить… Очень похоже! Вам когда-нибудь удавалось уйти от этого Харли?

Я мысленно просмотрел список: космический корабль, Вьетнам, собаки, шхуна, автогонки…

— Если Харли физически присутствовал на сцене, то никогда.

— Вот и решение! Вернуться в бар — и сразу же уйти.

— И незнакомец с морским кольтом пристрелит меня прямо на улице!

— Совсем не обязательно. Он появлялся еще в каком-нибудь эпизоде?

— Что-то не припомню. Но думаю, лучше перестраховаться и улизнуть через черный ход.

— Если будет другой сценарий… Немедленно отделайтесь от Харли, как только поймете, что это воображаемая реальность. Но обычно человек возвращается в одну и ту же стартовую позицию. — Барбара встала. — Пойду поработаю с компьютером. Я пришлю кого-нибудь, чтобы не дать заснуть. А пока… — Она включила телевизор и сунула мне в руку пульт управления.

Следующие семь часов я провел в компании толстого, пахнущего пивом санитара, который клал мне на лицо кубик льда каждый раз, когда я пытался закрыть глаза. Вернувшись, Барбара Кэсс сказала, что компьютер ничего не нашел, но я ясно видел, что она лжет. С ней был еще один врач, пожилой мужчина с седоватой бородкой, которого она представила как главу травматологического отделения.

— Барбара хочет, чтобы вы попробовали уснуть в присутствии бригады хирургов.

— Я ничего не имею против.

— Видите ли, сейчас ваше состояние довольно тяжелое, но стабильное. Но после третьей раны вы, скорее всего, не выживете.

— С другой стороны, — сказала Кэсс, — вы не сможете поправиться, если не будете отдыхать. Рано или поздно, но придется заснуть.

— Так в чем проблема? Зовите вашу команду и позвольте мне, наконец, закрыть глаза.

Они переглянулись.

— Что-то еще? Что именно?

— Ничего, — быстро сказала Барбара, — просто… Просто я хотела, чтобы вы учли все факторы. Можно продлить бодрствование, если вы хотите…

— Нет, благодарю. Будь что будет.

Если они что-то от меня скрывали, я, кажется, не желал этого знать.

Четыре санитара перевезли на двух каталках меня и всю их машинерию в круглую светлую комнату, где на стенах висели подсвеченные рентгеновские снимки моей шеи и грудной клетки в различных ракурсах. Люди и машины замерли в ожидании.

Я закрыл глаза.

Кто-то отвесил мне пару чувствительных шлепков по лицу, и я очнулся, чтобы увидеть над собой красную физиономию Харли.

— Ты мне это прекрати! — рявкнул он. — Нечего портить людям настроение!

— Да оставь ты беднягу, Харли, — сказал клиент у стойки, — он же ни в чем не виноват.

Я с трудом принял вертикальное положение — колени у меня подгибались, зато я был совершенно цел. Харли громко вопросил публику, куда это подевался его лимон, и я молча заковылял к выходу.

— Эй, какого дьявола! — заорал он мне вслед. — Ты куда это собрался?

— Я в эти игры не играю, — ответил я, и за моей спиной хлопнул о винчестер — Харли выстрелил в потолок.

— Это же твоя дурацкая идея, это ты побился об заклад, что я промахнусь, разве не так? Ты что, собираешься поверить мне на слово?

Обернувшись, я попытался изобразить дружелюбную улыбку.

— Ну разумеется, Харли. Кому еще мне верить, как не тебе?

Кое-кто заржал, а я не торопясь вышел через дверь салуна, чувствуя неприятное жжение в самом центре спины. Черт с ним, сказал Харли, пора начинать, а буфетчик повторил свой с. овет целить пониже и проверить линию огня. Я побрел по Франт-стрит, но через несколько шагов вынужден был остановиться, прислонившись к стене: весь мир словно закружился вокруг меня, но я не стал закрывать глаза, и скоро это прошло.

Черноволосый незнакомец уже шагал сюда и не выглядел особо опасным. Когда он поравнялся со мной, я заговорил:

— Никак салун ищешь, приятель?

— Кофе, — ответил он и поглядел на меня. — В гостинице сказали, что это единственное место, где можно выпить приличного кофе.

— Знаешь парня по имени Харли?

Он бросил на меня подозрительный взгляд.

— Никого я не знаю. Я из Вичиты приехал.

— Ну да, понятно, — я тщетно пытался заставить свой язык работать в согласии с мозгами. — Послушай, приятель, я, может быть, не в лучшей форме — всю ночь гуляли, но ты уж мне поверь, не надо тебе туда ходить. Там Харли, он набрался под завязку и вовсю размахивает пушкой.

— Но я хочу кофе. С какой стати…

Тут винчестер промолвил «кррак», и мы оба обернулись взглянуть на салун. Еще раз «кррак» — и еще одно облачко лимонного сока. Рука незнакомца дернулась к кобуре, но на полпути остановилась.

— Да, тут слишком весело, — пробормотал он. — А мне сегодня развлекаться неохота. Думаю, я смогу обойтись без кофе.

Он двинулся назад в Грейт-Вестерн Отель. Лучше бы он задержался — все опять заколебалось, как перед припадком, и у меня было такое чувство, что я о чем-то позабыл его спросить.

Док Сивер подбежал ко мне в пальто, накинутом на ночную сорочку.

— Это ты, Джек? Что там за стрельба?

— Всего лишь день рождения Харли. Он купил себе новую пушку.

Док потеребил свой седой ус.

— Ты не ранен?

— Нет. Я вовремя выбрался оттуда.

— Тебе вообще не следовало там появляться. Помнишь, что я тебе говорил? Ну-ка садись, — он подтолкнул меня к скамейке перед магазином Циммермана. — Пьянство, гулянки — это все не для тебя. Чего уж тут удивляться припадкам и видениям…

— Но сегодня ночью я почти не пил, — запротестовал я.

— Сейчас шесть часов утра Божьего Воскресения! — загремел док.

— И твой дружок Харли расстреливает город, в котором ты бродишь в шляпе набекрень! — Я поправил шляпу. — А назавтра, клянусь чем угодно, ты снова приползешь ко мне в кабинет выпрашивать пилюли на том основании, что ты чувствуешь себя хуже, чем в аду!

— Никому не повредит, если…

— Может, опиум тебе и не вредит, а может, и наоборот — вспомни о видениях, но я совсем не то хотел сказать. Ты был хорошим мальчиком, а нынче на полпути к тому, чтобы превратиться в кого-нибудь вроде Харли. Ты думаешь, дочка Гретчинов может выйти за Харли?

Я покачал головой.

— Она и за меня не пойдет, какой я есть.

— Может, нет, а может, и да, женщины — странные создания. В любом случае у тебя будет куда больше шансов, если ты прекратишь пропивать денежки, а станешь сидеть дома да читать умные книжки. Уж ее-то родители точно будут от тебя без ума!

— Наверное, вы правы, — промямлил я и начал валиться набок, но док успел подхватить меня.

— Ну-ка, сынок, полежи тут на скамеечке, а я обернусь минут за десять. Подгоню свою таратайку и отвезу тебя домой, будешь спать все воскресенье. И никаких пилюль!

Пока я лежал, мне приснился сон, будто я умер и очутился в раю. Это было красивое светлое место, и некоторые ангелы были одеты в зеленые туники, а другие походили на серые скелеты, светящиеся изнутри.

Подкатил док на своем кабриолете, и я уселся рядом с ним. Он все твердил — спать, спать и никаких пилюль, и я, конечно, с ним согласился. Но дома я никак не мог уснуть, потому что помнил тот сон и отчего-то твердо знал, что обязательно умру, стоит лишь мне закрыть глаза. И я никак не мог избавиться от тонкого, пронзительного запаха смерти и корицы.

Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА

Игорь Кадыров,
кандидат психологических наук
СНЫ НАЯВУ

*********************************************************************************************
Герой Д. Холдемана умирает — возрождается — мучается — и не в состоянии отличить сон от яви… Фантастика, правда? Ведь в реальной жизни что может быть проще: если снится страшное, ущипни себя и проснешься! Все так, да не так. Появляясь на свет, мы не отделяем себя от мира: внешние события и внутренние переживания воспринимаются младенцем с одинаковой силой. А откуда берутся кошмары взрослых — об этом беседа с преподавателем факультета психологии МГУ.

*********************************************************************************************
— Игорь Максутович, перед нами совсем «простая» задача: поговорить о том, как кошмары в сновидениях связаны с тем, что происходит наяву. Наверное, есть смысл разобраться для начала, что же такое, с точки зрения психолога, сон и что такое кошмар.

О сновидениях наш журнал неоднократно писал, тем не менее, думаю, будет нелишне напомнить саму механику сна. Крупнейший отечественный невролог Александр Вейн выделяет четыре фазы сна: переходное состояние (дремота), которое сменяет неглубокий сон, занимающий около сорока процентов всего времени сна. Затем приходит сон глубокий и «медленный», после чего наступает фаза «быстрого» сна. Именно в этой фазе человек видит сны, они сопровождаются быстрым движением глаз под веками, возможны вегетативные бури, сексуальное напряжение («Если», № 3, 1994 г.).

— То, о чем вы говорите, область не психологии, а нейрофизиологии. Из психологов же первый — и крупнейший — ученый, занимавшийся этой проблемой, конечно, Зигмунд Фрейд, основатель психоанализа, книга которого «Толкование сновидений» (1900 г.) подняла пласт явлений, связанных с неосознаваемой психической активностью. По Фрейду, сны не бывают случайными. Основополагающий принцип, объясняющий содержание сновидения — удовольствие, галлюцинаторное исполнение желаний, по разным причинам невозможное в реальной жизни.

Когда человек расслабляется, на поверхность выходят скрытые — часто даже от него самого — желания. Но все было бы слишком просто, если бы это исчерпывало проблему. Связь сновидения и реальности далеко не прямая; во сне продолжает действовать «контролирующая» инстанция, так что содержание сновидения искажается, маскируется. Тайные, скрытые мысли становятся доступными для толкования только с помощью специальных психоаналитических процедур. Скрытые желания не только трансформируются — во сне происходит некая «вторичная переработка» изначально не связанных образов, и мы получаем фантасмагории, где перемешаны давние впечатления и «дневные остатки», смонтированные в какой-то сюжет или, если угодно, фильм. Хотя, согласно некоторым исследованиям, сновидение — скорее не фильм, но система последовательных слайдов.

— «Быстрые» и «медленные» сны были открыты американскими физиологами в пятидесятые годы.

— А эффект «слайдов» обнаружен швейцарским психоаналитиком Мозером несколько позднее.

Согласно некоторым исследованиям, во время «медленной» фазы спящий тоже может видеть сны, однако они являются менее яркими, чем во время «быстрой» фазы. В «медленных» снах есть определенная логика, там работают те же мыслительные процессы, которые свойственны человеку в бодрствующем состоянии. И эти сны хуже запоминаются. На грани между «быстрым» и «медленным» сном возникают реакции, связанные с работой автономной нервной системы: учащается сердцебиение, возникает возбуждение, и человек оказывается в состоянии, близком к каталепсии — легкий мышечный «паралич», ощущение давления в груди…

— В таком состоянии, как вы описываете, вряд ли приснится что-то хорошее. Между прочим, происхождение известного нам слова «кошмар» связано с латинским, которое означает еще и «удушье».

— Определение кошмара, которое имеется в психоаналитическом словаре, обыгрывает ту же идею: кошмар воспринимается как некоторое удушье, давление. В более широком смысле кошмарами являются сновидения, которые ассоциируются с сильной тревогой, негативными переживаниями и беспомощностью спящего.

— И все же, насколько сновидение определяется физиологическим состоянием спящего человека? Снится что-то страшное оттого, что душно, болит сердце, — или, наоборот, сначала снится кошмар, а уж потом человек начинает задыхаться?

— Физиологи и психоаналитики пытались выяснить, что чем обусловлено. В 50-е — 60-е годы в Америке работал Чарлз Фишер, который исследовал именно эту взаимосвязь. Он полагал, что физиологические реакции являются следствием кошмаров, тревожных сновидений. Фишер фиксировал эти физиологические реакции с помощью специальной аппаратуры, записей импульсов мозга, ритмов сердца. Но надо сказать, что не все сотрудники даже его собственной лаборатории разделяли эту точку зрения. Эти исследования дали почву для размышлений, однако вопрос остался вопросом. По-видимому, природа кошмаров у разных людей очень разная. И связь снов с явью опять-таки очень индивидуальна. Интерпретация сновидений сложное искусство, Фрейд даже заметил, что полное толкование ка-кого-либо сновидения было бы равнозначно полному курсу психоанализа для пациента.

— Итак, причины, по которым нам снятся кошмары. Насколько я понимаю, самая простая взаимосвязь — с теми условиями, в которых спит человек, и с его здоровьем (соматическим, а не психическим): если подушка на голове или астма, то страшные сны гарантированы.

— При этом надо заметить, что, когда мы спим, внешние стимулы встраиваются в логику сновидения, в ткань сна. Какое-нибудь жужжание мухи, если человеку снится кошмар, может превратиться в сирену «скорой помощи». Физиологические ощущения во сне тоже могут приобретать зловещий характер.

Одним из психоаналитиков описан случай, когда у пациента, находящегося в клинике, во сне остановилось сердце. К счастью, другой врач, который был рядом, тут же это заметил и с помощью электрошока «оживил» деятельность сердечной мышцы. Процедура болезненная, но пациент был спасен. На следующее утро с ним беседовали; человек не знал, что с ним произошло, но помнил свой сон: доктор, к которому он относился с доверием, вдруг подошел и стал больно бить ему в грудь молоточком… Пример, думаю, весьма показательный. Но как разобраться — где причина, где следствие?

Физиология, соматические заболевания — отдельная проблема. Куда чаще кошмары обусловлены чисто психологическими причинами — травмами разной степени тяжести, которых не избегает никто.

— Неужели никто? А если это здоровый, благополучный, всеми любимый ребенок? Откуда у такого кошмары?

— Человек без травм и проблем, я полагаю, чисто условное допущение. Даже если внешне все благополучно, никто не минует каких-то «микротравм». Более того: травмы — необходимое условие развития человека, его выживания. Если окружающая среда всегда «соответствует температуре тела», это очень плохо — нечего желать, не к чему стремиться. Для развития человеку необходимо некоторое несовпадение желаемого и действительного; нужно испытывать чувство неудовлетворенности. Необходим, выражаясь профессиональным языком, оптимальный уровень фрустрации, который благоприятствует успеху человека в жизни.

— Некоторые люди, как известно, вообще чувствуют себя хорошо только на грани риска, они сами лезут в авантюры…

— Конечно. Риск поддерживает у них интерес к жизни, дает возбуждение. Некоторые из этих искателей приключений (я не говорю обо всех) обладают депрессивным ядром личности, без риска жизнь представляется им пресной, скучной.

— Стало быть, жизни без психологических травм и кошмаров не может быть?

— Да, думаю, все люди в той или иной степени знакомы с кошмарами, за исключением небольшого процента тех, кто не помнит своих снов.

Особенно значим для всей последующей жизни опыт раннего детства. Мать для младенца — почти весь мир. Хорошая мать удовлетворяет и физиологические, и эмоциональные потребности малыша. Когда с мамой что-то происходит — это сильнейший удар по ребенку, даже если он не понимает, что случилось.

— Например?

— Скажем, по какой-то причине матери маленького ребенка пришлось сделать аборт. Для нее это неизбежно стрессовая ситуация, какое-то время она переживает — и одновременно сын или дочь испытывает ощущение потери, тревоги.

Надо сказать, что отношения «мать — дитя» сложные и отнюдь не идиллические. Для ребенка есть как бы разные ипостаси: мамочка хорошая и мама плохая, сердитая; и сам он послушный, любимый или наказанный шалун. (Между прочим, в старинных книгах олицетворение ночных кошмаров — инкубусы — обычно женского пола, и у меня на этот счет есть некоторая догадка. Возможно, это как раз и есть «плохая» ипостась матери). Любой ребенок для нормального психического развития нуждается в том, чтобы любить и ненавидеть безопасно. Родители дают ему такую возможность.

— А если нет?

— Среди моих пациентов был подросток, который прижигал и резал собственные руки. Сам он объяснял это тем, что когда причиняет себе боль, то чувствует, что способен ее перенести. В процессе терапии мальчик рассказал мне такой сон: он увидел себя на подводной лодке, которая перевозила некое бактериологическое оружие. Произошла утечка, экипаж заразился. А обратиться за помощью нельзя: экипаж передаст болезнь, и погибнет все человечество.

Вот такой кошмар. Незадолго до того как ему приснился этот сон, мальчик смотрел американский фильм со схожим сюжетом. Но он вложил в этот сюжет свой, более глубокий смысл.

Дело в том, что он родился, когда папе и маме было уже за сорок. Они любили его и боялись потерять, боялись, что сами умрут раньше, чем успеют поставить сына на ноги. Основания для беспокойства у них были — один из родителей перенес инфаркт. А ребенок, как я уже сказал, нуждается в том, чтобы любить и ненавидеть безопасно. Агрессивность опять же необходимое условие нормального развития. В подростковом возрасте это особенно остро проявляется. И ребенок, чувствуя хрупкость родителей и щадя их, неосознанно обращал свою агрессию на себя… О том же говорит и его фантазия во сне: погибнуть, но спасти тех, кто на берегу (то есть отца и мать). Вот такая ловушка в развитии «позднего ребенка».

— Наверное, тяжелее всех — и во снах, и наяву — приходится невротикам?

— Ну, что вы. Невротики — это наиболее здоровые члены нашего общества. Это люди, которые испытывают определенные проблемы, но у них есть зоны жизни, свободные от конфликтов. Их страдания и тревоги, скажем так, локальны и не мешают жить и активно работать.

Я же говорю о гораздо более сильных нарушениях — о пациентах с так называемой пограничной организацией личности; эта категория в последнее время стала встречаться значительно чаще. «Пограничье» между неврозами и психотическими расстройствами: это больные шизофренией, например. У них, как правило, очень сильно нарушено чувство реальности — они не способны отделить внешние события от внутренних переживаний.

— Здоровому человеку такое трудно себе представить.

— Почему же? Мы все приходим в мир без четкого разграничения внешней и внутренней реальности. Гремит ли гром или болит животик, маленький ребенок реагирует одинаково. Мембрана между «вне» и «внутри», между человеком и окружающим миром очень легко проницаема в раннем детстве. Она может такой и остаться — по разным причинам, либо физиологическим, либо из-за психологической травмы. К тому, что уже сказано о сложности взаимоотношений «мать — ребенок», добавлю, что разлад может стать «подкладкой» для формирования параноидально-шизоидной структуры личности. Свои тревоги ребенок проецирует вовне, наделяя качествами злодея-преследователя какую-нибудь подходящую фигуру: это уже паранойя.

— Значит, кошмары могут свидетельствовать о деградации личности?

— Структура личности сложна. Безусловно, иногда кошмары свидетельствуют о том, что те инстанции личности, о которых писал Фрейд, — ОНО, ЭГО и СУПЕРЭГО — находятся в конфликте. Насколько серьезен этот конфликт, нужно разбираться в каждом конкретном случае.

— Все, о чем мы говорим, касается проблем отдельного человека и его личных переживаний. Но известно, что во время социальных потрясений массы людей получают серьезнейшие травмы; в результате даже может измениться общественный климат.

— Вы говорите сейчас о пост-травматическом стрессе — так на уровне личности переживается любое неожиданное событие, которое затрагивает самые основы жизни, здоровья, психического благополучия человека. Социальные бедствия, такие, как войны, мор, эпидемии, могут быть причиной этого заболевания. В нашей стране многие солдаты, воевавшие в Чечне, а раньше — в Афганистане, по этой причине не могли вернуться к нормальной жизни. Есть профессиональные «группы риска» — милиция или полиция, любые силовые подразделения. Но посттравматический стресс переживают и жертвы насилия, катастроф, свидетели преступлений…

— Что чувствует такой человек? Опасен ли он для окружающих?

— Может быть опасен. Последствия посттравматического стресса проявляются по-разному: расстройство сна, аппетита, бурные вспышки неконтролируемой агрессии.

Один из симптомов, присущих именно этому заболеванию, — так называемые «флэш-бэки»: яркие вспышки, иногда во сне, иногда наяву, воспроизводящие событие, которое травмировало психику. «Нормальная реакция на ненормальные обстоятельства». Эти обстоятельства могут быть столь ужасными, что человек подсознательно стремится о них забыть. «Я никого не убил» или «меня никто не унизил». Пострадавший как бы отделяет часть сознания, и она существует в некоей капсуле отдельно от всего остального опыта. Человек не может ни с кем обсуждать это событие…

Но полноценная жизнь с разорванным сознанием невозможна. И здесь на помощь приходят сновидения, вновь и вновь повторяя пережитой кошмар, как бы пытаясь воссоединить обе стороны сознания. Одна из догадок Фрейда на этот счет — о том, что человек, вновь и вновь переживая ужас (а в кошмаре сновидец всегда жертва), как бы пытается занять более активную позицию, например, самостоятельно спастись, когда на него нападают. Кроме того, крушения, травмы, смерть близких людей почти всегда кажется жестокой бессмыслицей. И часто в самом деле за трагическими событиями нет ровно никакого смысла. Эту бессмыслицу человек во сне пытается преодолеть, чтобы снять свое напряжение, тревогу. Подобные кошмары, согласно теории психоанализа, единственный вид сновидений, который противоречит принципу удовольствия.

Интересно, что свою великую книгу «Толкование сновидений» Фрейд начал после смерти отца, которую тяжело переживал: в предисловии ко второму изданию он пишет, что материалом во многом послужил самоанализ. Само создание книги могло быть своеобразным преодолением пережитой травмы. Кстати, то, что психоаналитическое определение «утраты» Фрейд ввел в свои работы лишь двадцать пять лет спустя, тоже о многом говорит.

— Стало быть, общая «теория кошмаров» невозможна.

— Я пытался говорить о том, что универсального принципа здесь нет и быть не может. Никогда нельзя быть уверенным, что ты в чем-то разобрался до конца, до самого дна, поскольку то, что затрагивает сновидение, лежит очень глубоко. Это суть человека. И все наши подходы подобны фасеточному глазу насекомого: каждой частью он видит какой-то образ, фрагмент и никогда не видит целого… Сновидение можно сравнить с окном в бездну, которое надо открывать очень осторожно — ведь всей правды о себе, по словам Фрейда, не вынесет никто…

Беседу вела Елена СЕСЛАВИНА
«Заниматься сновидениями не только непрактично и излишне, но просто стыдно; это влечет за собой упреки в ненаучности, вызывает подозрение в личной склонности к мистицизму. Чтобы врач занимался сновидениями, когда даже в невропатологии и психиатрии столько более серьезных вещей: опухоли величиной с яблоко, которые давят на мозг, орган душевной жизни, кровоизлияния, хронические воспаления, при которых изменения тканей можно показать под микроскопом! Нет, сновидение— это слишком ничтожный и недостойный внимания объект».


Зигмунд Фрейд. «Введение в психоанализ».

Генри Слезар
ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР

Майк, — спросил молодой человек в дешевом костюме, с двойным скотчем в руке и тоской в глазах, — ты веришь в предсказателей?

— Меня зовут Арнольд, — ответил бармен.

— У меня в голове все спуталось. Брожу уже несколько часов. А ты похож на Майка. Так, что скажешь?

— Верю ли я в предсказателей? В то, что болтают цыгане?

— Нет, — задумчиво произнес молодой человек. — Тот был не цыган. Работал в закусочной, что напротив городского совета. Низенький такой, лицом похож на тунца. Я его встретил в бюро по выдаче брачных лицензий. Тогда я решил, что он шутит, но теперь-то знаю, Майк, что коротышка далеко не шутник.

— Арнольд, — вздохнул бармен, облокачиваясь на стойку.

— Так вот, семь лет назад мы с невестой зашли в контору получить брачную лицензию. Стояли у окошка, заполняли бумаги, и тут Эйлин заметила коротышку. Он сидел рядом на скамейке, пялился на нас и покачивал головой. Я принялся заполнять бланк отказа от холостяцкой жизни, и тогда коротышка заохал и помахал мне пальцем.

— Ах, мистер, — сказал он, — не надо этого делать.

— Чего?

— Подписывать лицензию.

Эйлин схватила меня за руку и с вызовом уставилась на него. Я было решил, что это очередной псих-женоненавистник.

— Прошу вас, — мрачно произнес он, — прислушайтесь к моим словам. Ради собственного блага. Вам не следует вступать в брак с этой женщиной.

— Почему? — удивился я.

— Потому что женитьба принесет вам только несчастья, и вы станете ненавидеть друг друга.

Тогда мне его слова показались глупостью, ведь я был без ума от Эйлин.

— Вы лучше о себе побеспокойтесь, — посоветовал я.

— Но я видел то, что с вами произойдет. Я видел вас обоих в Шаре Столетий.

— В Шаре чего?

— Послушайте, мое имя Кессел. Я партнер владельца закусочной — она напротив через улицу. Мое хобби — ходить на аукционы. Несколько месяцев назад я купил хрустальный шар, и на нем готическими буквами было выгравировано «Шар Столетий».

Мы уставились на него, ничего не понимая.

— Слышали о Нострадамусе? О знаменитом предсказателе будущего? Кое-кто полагает, что у него был хрустальный шар, и именно с его помощью он написал «Книгу Столетий». А теперь этот шар у меня. Купил его всего за шесть долларов, можете представить? И я в нем многое рассмотрел. И вас обоих тоже. Не сейчас. И не завтра. А через много лет. Женатых. Бедных. Кричащих друг на друга. Ужасно!

— Он болен, — холодно произнесла Эйлин. — До свидания, мистер Кессел. Вам пора идти готовить ленч.

Но меня одолело любопытство.

— Ладно, — сказал я. — И что вы еще видели в шаре?

— Изображение было довольно расплывчатым, но я видел вас, получающих лицензию у этого окошка. Видел, как вы поженились. Видел, как…

— Поосторожнее, приятель.

— Видел вас через несколько лет, в какой-то занюханной квартирке. В комнате на веревке сохнет белье. Ребенок вопит. Ваша жена снова беременна. Вы сидите на кухне, пытаетесь читать какой-то учебник и кричите жене, чтобы она заткнула младенцу рот. Она кричит на вас и заявляет, что ребенок отнимает у нее слишком много сил, и она попросила свою мать приехать ей помочь. «Только через мой труп», — отвечаете вы. «Тогда помирай сейчас, — отвечает она,

— потому что теща приезжает завтра и останется на две недели». Вы швыряете книгу в стену. Жена шмякает вам в лицо мокрую рубашку. Вы уходите, хлопая дверью. Ноги вашей здесь не будет. Никогда!

Эйлин подтащила меня к окошку.

— Теперь ты сам видишь, что он сумасшедший, — сказала она. — Моя мать сорок пять лет никуда не выезжала из своего родного Огайо.

— Прошу вас, — взмолился коротышка, у него даже слезы навернулись на глаза, — вы не должны жениться. Вы не можете так поступить!

— А почему вас так волнует наш брак?

— Потому что это важно! Мне невыносимо смотреть, как вы совершаете столь ужасную ошибку.

— Джек, — сказала Эйлин, глядя на меня. Семь лет назад она была чертовски хороша. — Джек, мы можем не успеть оформить все сегодня.

И мы подошли к окошку, получили лицензию. А через три недели обвенчались.

— И что же? — спросил бармен.

— Ее мать, — ответил молодой человек, — уехала из своего города на следующий день после нашей свадьбы и сняла квартиру по соседству с нами.

— А потом?

— Сегодня утром я сидел на кухне, читал учебник по ремонту телевизоров, а беременная Эйлин развешивала в комнате пеленки. Ребенок начал вопить, и я крикнул ей, чтобы она заткнула ему рот. Она вошла и сказала, что если я хочу тишины и спокойствия, то нужно пригласить на помощь ее мать. Я ответил, что она войдет к нам только через мой труп. Догадайтесь, что она мне сказала в ответ.

— «Тогда помирай сейчас»?

— Правильно. «Тогда помирай сейчас, потому что она придет завтра и останется на две недели». Я настолько разъярился, что швырнул книгу в стену. И тут же получил в лицо мокрую пеленку. Что мне оставалось делать? Я встал и ушел из дома, сказав, что никогда не вернусь. Так оно и будет!

— Но предсказатель говорил, что она бросит в тебя рубашку.

— Да, и это единственное, в чем он ошибся. Я ушел из дома, принялся бродить по улицам, и внезапно меня осенило. Парень-то был прав! И хрустальный шар не солгал. Все совпало.

— И что ты сделал?

— Сел в автобус. Нашел эту треклятую закусочную и спросил мистера Кессела. Его партнер сказал, что тот в задней комнате. Там я его и нашел. Он сидел и пялился в дурацкий древний хрустальный шар. Увидев меня, он страшно перепугался и прижал шар к груди, словно младенца.

— Это ты во всем виноват! — крикнул я и врезал ему кулаком по носу. Шар вылетел из его рук, упал на кафельный пол и разбился. На миллион осколков. Потом я ушел.

— И куда пойдешь теперь?

— Домой.

Возвратившись домой, молодой человек громко хлопнул дверью, но на сей раз обнял жену и страстно ее поцеловал.

— Уф! — выдохнула она через минуту.

— Все! — сказал муж. — С этого момента мы станем сами определять наше будущее. И никакой хрустальный шар не посмеет нам приказывать!

— Хрустальный шар? Господи, да я давно о нем забыла. И о том коротышке тоже.

— Этот коротышка теперь долго не сможет ничего предсказывать. Я пришел сегодня к нему в лавочку, врезал ему по носу и разбил проклятый шар на кусочки!

— Но зачем? Он не желал нам ничего дурного. Не надо было бить беднягу. Знаешь, позвони-ка ему и спроси, как он себя чувствует.

Устыдившись, молодой человек кивнул, вышел в коридор к телефону и набрал — номер.

— Алло, — тихо произнес в трубку Кессел.

— Мистер Кессел? Я тот самый парень, который вас сегодня ударил. Хочу узнать, все ли у вас в порядке.

— Из носа течет кровь.

— Извините. Мне очень стыдно.

— И Шар Столетий разбит.

— За это тоже извините.

— Да ладно, — вздохнул Кессел. — Это должно было произойти. Честно говоря, я знал, что так когда-нибудь случится.

— Знали?

— Конечно. Потому что увидел в Шаре. Знал, что, поругавшись с женой, вы придете ко мне и разобьете Шар. Вот почему я не хотел, чтобы вы поженились.

— Так вот в чем была причина! Вы из-за шара так волновались?

— Да, — с грустью признался Кессел, — из-за него. Что ж, передайте мои наилучшие пожелания вашей жене. И, конечно, тройняшкам.

— Кому?

— Тройняшкам, — повторил Кессел.

— Каким еще тройняшкам? У нас только один ребенок. Мистер Кессел! Мистер Кессел!

Но Кессел уже повесил трубку.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

ФАКТЫ

*********************************************************************************************
Старый друг лучше!
Омар Хайям назвал вино «старинным другом человека». Недавние исследования доказали, что интуиция не подвела поэта. Вино действительно является одним из древнейших продуктов человеческой цивилизации.

Профессор археологии Пенсильванского университета Патрик Макговерн занимается химическим анализом древнейших орудий труда и быта. Он исследовал керамический сосуд, найденный при раскопках возле иранского селения в горах Загрос.

Возраст кувшина — семь с половиной тысяч лет. Таким образом, Макговерн «состарил» вино на две тысячи лет. Но сам профессор считает, что этот напиток значительно старше. В подкрепление своей теории ученый намерен исследовать найденные на Ближнем Востоке останки кожаных бурдюков, которые по возрасту древнее керамики.

Подпись, которую невозможно подделать
Тот, кто вкладывает в свой каждодневный труд, поэтически выражаясь, кровь, пот и слезы, вряд ли откажется уделить еще крупицу себя, дабы надежно защитить его плоды… А осуществить это законное желание вам поможет американская компания Art Guard, изготовившая уникальные чернила, помеченные вашей собственной ДНК. Генетический материал заказчика, извлеченный из крови, волос или слюны, реплицируют в нужном количестве и особым способом вводят в пишущую пасту, которой заправляется стержень, рассчитанный на несколько тысяч автографов под важными бумагами. Ну а для проверки сомнительных закорючек компания разработала спец-сканер, считывающий биохимические пометки. Подделать генофаксимиле невозможно.

База данных для всех
Губернаторы десяти западных штатов Америки собрались в городе Омаха и пообещали в ближайшее время выделить необходимые средства для первого в мире компьютерного университета. Студенты и преподаватели этого учебного заведения будут получать необходимые материалы из постоянно обновляемых баз компьютерных данных. Курсовые и контрольные работы рассылаются электронной почтой. Время от времени студенты собираются в электронных классах и беседуют с преподавательским составом с помощью видео- и голосовой связи. ...



Все права на текст принадлежат автору: Рэй Брэдбери, Джо Холдеман, Майк Резник, Дэвид Джерролд, Вл Гаков, Владимир Гопман, Глеб Сердитый, Генри Слезар, Борис Аникин, Елена Сеславина, Владимир Корочанцев, Рэй Дуглас Брэдбери.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
«Если», 1996 № 11Рэй Брэдбери
Джо Холдеман
Майк Резник
Дэвид Джерролд
Вл Гаков
Владимир Гопман
Глеб Сердитый
Генри Слезар
Борис Аникин
Елена Сеславина
Владимир Корочанцев
Рэй Дуглас Брэдбери