Все права на текст принадлежат автору: Джон Джулиус Норвич.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
История Англии и шекспировские королиДжон Джулиус Норвич

Джон Норвич История Англии и шекспировские короли

Посвящается Питеру Карсону, который на протяжении тридцати лет направлял меня, дал мне столь много добрых советов и подсказал, в том числе, идею этой книги.

Шекспир был величайшим мастером драматургии. В его пьесах нет утомительных логических рассуждений. Они наполнены яркими личностями, в сравнении с которыми все мы чувствует себя сегодня ничтожными подделками и шутами.

Г. Л. Менкен

Предисловие

Впервые я окунулся в мир исторических хроник Шекспира, когда мне было пятнадцать лет. Однажды, на дневном и вечернем спектаклях, я вместе с родителями посмотрел обе части «Генриха IV» в «Новом театре» Лондона. Нам очень понравился Фальстаф Ральфа Ричардсона, и, конечно, большое впечатление произвел Лоуренс Оливье в роли Хотспера, в особенности его манера делать паузы, напоминающие легкое заикание, на словах, начинающихся с «w»: они придавали неповторимую выразительность надменным монологам шекспировского героя. Но больше всего меня потрясло ощущение сверхъестественного переноса во времени в жизнь средневековой Англии. Ведь эти люди действительно когда-то ходили по той же земле, на которой теперь обитаем мы, говорил я себе, они испытывали те же эмоции, так же сокрушались, ненавидели и любили. Тогда же я впервые задумался и над извечным вопросом: а насколько реальна жизнь, изображаемая на сцене? Где история действительная, а где ее драматургическое истолкование? В следующий раз я испытал подобное чувство через двадцать лет в «Олдуиче», на спектакле Джона Бартона и Питера Холла «Война роз», продолжавшемся два дня. И это ощущение соприкосновения с далекой эпохой было еще сильнее: представление дополнялось программой, историческим резюме и, о чудо, подробным описанием генеалогического древа Плантагенетов. Как я жалею, что не сохранил эти шедевры театральной летописи! Не исключено, отчасти и по этой причине — из желания восстановить потерю — мне пришло в голову написать книгу, которую вы держите в руках.

Возможно, мне следовало назвать ее «Некоторые из королей Шекспира»: представлены они, естественно, далеко не все. В нее не вошли ни мифический король Лир, ни псевдоисторический государь Цимбелин. Не касался я «Короля Иоанна», пьесы, которая со всеми ее шероховатостями полностью или почти полностью все же написана Шекспиром; не включен и «Генрих VIII», большая часть которого, вероятно, принадлежит перу Джона Флетчера. Предмет моего исследования — печальная история семейства Плантагенет, породившая девять драм. Грандиозная серия начинается «Эдуардом III», продолжается двумя частями «Генриха IV», «Генрихом V», тремя частями «Генриха VI» и завершается «Ричардом III». Два монарха, хотя и относятся к Плантагенетам, остались за рамками исторической драматургии. Не удостоился отдельной пьесы и Эдуард IV, при котором англичане лет двенадцать жили в условиях мира, хотя он эпизодически появляется во второй и третьей частях «Генриха VI» и затем в «Ричарде III». Проигнорирован (что менее удивительно, поскольку юный монарх пробыл на троне всего несколько недель) его сын, малолетний и простодушный Эдуард V, самый несчастный король в истории Англии, оставивший след только тем, что стал наглядным примером злодейства своего дяди.

Определенное недоумение может вызвать включение в обойму шекспировских хроник «Эдуарда III». Должен сказать: приступи я к работе над книгой годом раньше, наверняка тоже обошел бы вниманием эту пьесу. Мне было известно, что ее считают апокрифом: один или два немецких исследователя в XIX веке с большой осторожностью пытались приписать авторство Шекспиру. Сам я еще не читал пьесу, она не вошла ни в Первое фолио, ни в какие-либо последующие многотомные издания Шекспира. Вдруг совершенно неожиданно это произведение обрело хозяина. В 1998 году оно появилось в Новом Кембриджском издании шекспировских пьес, а сейчас, когда я пишу эти строки, аналогичный вариант драмы, как мне известно, включается в Арденовское издание[1]. Читатели могут обратиться к этим выпускам в поисках свидетельств, либо подтверждающих, либо опровергающих причастность Шекспира к созданию этого произведения. У меня же нет никаких сомнений в том, что оно признано академическим сообществом. Возможно, пьеса и не является творением исключительно одного Шекспира — много ли таких произведений? — но, похоже, основная ее часть написана его пером. По крайней мере в ней немало фрагментов, которые написать под силу только Шекспиру:

Король Давид:

Не скоро наши конники уймутся:
Ни удилам, ни шпорам молодецким
В бездействии заржаветь не дадут,
Позолоченных панцирей не сложат
И вязовых упругих копий мирно
На стены городские не повесят;
Из перевязей кожаных не вынут
Своих мечей-кусак, пока не скажет
Ваш государь: «Довольно! Пощадите!»[2]
Аутентификация «Эдуарда III» — полный текст пьесы приводится в приложении — была ниспослана мне самим небом. Эдуарда можно считать патриархом королей, от него, так или иначе, произошли все государи, фигурирующие в нашем повествовании. Знакомство с этой незаурядной личностью открывает путь к пониманию практически всех основных событий в огромном историческом эпосе Шекспира, связанных и со Столетней войной, и с Войной Алой и Белой розы, и с низложением внука Эдуарда — Ричарда II, и с кровожадными амбициями его праправнука Ричарда III. История его жизни достойна отдельного рассказа. При помощи Шекспира я и попытался ее изложить.

Имея теперь в распоряжении тридцать девятую пьесу драматурга[3], мы могли бы выстроить практически беспрерывную линию повествования, в которой, правда, остался бы довольно значительный пробел протяженностью почти в полвека. «Эдуард III» заканчивается сентябрем 1356 года, когда после битвы при Пуатье на сцене появляются Черный Принц и его пленник Иоанн II Французский. Действие следующей пьесы, «Ричард II», открывается конфликтом между Томасом Моубри (Моубреем) и Генрихом Болингброком в апреле 1398 года, и она охватывает только последние полтора года горемычного правления Ричарда. Это обстоятельство создает одну существенную проблему для зрителя: из пьесы трудно понять, чем же король провинился, если его лишают трона. Ясно, что он обошелся несправедливо с кузеном, отобрав у него владения. Однако другой монарх мог бы его и казнить. В равной мере трудно уловить, почему и каким образом Болингброку удалось привлечь на свою сторону почти всю нацию и с невероятной легкостью захватить корону. Почему Ричард стал непопулярен в стране? Почему в последние годы правления он так и не обратился к подданным за поддержкой? Ответить на эти вопросы можно лишь в том случае, если проследить весь его жизненный путь.

Читатель, интересующийся главным образом исторической подоплекой шекспировской драмы, найдет нужную информацию в 2, 3 и 4 главах. Лишь в главе 5 я вновь обращаюсь к Шекспиру. Ведь вторая моя задача заключается в том, чтобы выяснить, насколько сценическое отображение исторических событий совпадает с реальностью. Задача непростая. Прежде чем уличать Шекспира в отклонении от действительности, мы должны сами установить ее истинность. Подобно драматургу нам приходится полагаться на свидетельства современников, собранные и препарированные ранними хронистами. Конечно, за четыре столетия, минувших со времени написания пьес, появились новые данные, о существовании которых Шекспир даже и не догадывался. Тем не менее и для нас, как и для драматурга, основным источником остаются эти старые хроники.

Академические издания обычно перечисляют около полудюжины источников, и самыми авторитетными по-прежнему остаются хроники Жана Фруассара (для «Эдуарда III» и, вероятно, для «Ричарда II»), Эдуарда Холла и Рафаэля Холиншеда: их имена постоянно упоминаются и в моем повествовании. Фруассар родился в Валансьене около 1337 года. В 1361 году он приехал в Англию, где прожил восемь лет, много путешествовал по стране, пользуясь покровительством королевы Филиппы, которая сама была родом из Геннегау (Эно). Вернувшись в 1369 году во Францию, Фруассар приступил к работе над первой из четырех книг своих «Хроник» — ярким и колоритным описанием Столетней войны: Шекспир наверняка был знаком с текстом, переведенным на английский язык в 1523–1525 годах Джоном Берчером (Буршье), лордом Бернерсом. Из всех хронистов только его, прирожденного писателя и поэта, можно и сегодня читать с истинным удовольствием.

В сравнении с ним два английских хрониста выглядят просто прилежными и добросовестными трудягами. Эдуард Холл, правительственный чиновник при дворе Генриха VIII, начал корпеть над своим сочинением «The Vnion of the Two Noble and Illustre Famelies of Lancastre and York» («Соединение двух благородных и сиятельных домов Ланкастеров и Йорков») около 1530 года. Книга была опубликована в 1548 году, через год после его смерти. На Рафаэля Холиншенда (нам известна лишь дата его смерти — около 1580 года) его работодатель, издатель Реджинальд Вольф, возложил титаническую миссию — написать историю мира от потопа до дней королевы Елизаветы. Неудивительно, что он задачу не выполнил, и в 1577 году вышла в свет небольшая работа — «The firste volume of the chronicles of England, Scotlande and Irelande… conteyning the description and chronicles of England from first inhabiting unto the Conquest»[4]. В действительности его хроники охватывают огромный период времени вплоть до дней жизни самого автора. Читать их нелегко, но они являются первым авторитетным описанием истории Англии на английском языке. Шекспир пользовался вторым, расширенным и слегка поправленным цензурой изданием 1587 года в работе и над историческими хрониками, и над трагедиями «Макбет» и «Король Лир», и над комедией «Цимбелин».

В Арденовском и Новом Кембриджском изданиях Шекспира приводятся и другие, менее значительные источники. Среди них следует упомянуть труд поэта, современника Шекспира Сэмюела Даниэля: его «First Fowre Bookes of the ciuile warres between the two houses of Lancaster and Yorke»[5] были опубликованы в 1595 году. Это была только первая часть грандиозной эпической поэмы, которую Даниэль хотел закончить правлением Генриха VII, но, дойдя до бракосочетания Эдуарда IV, решил написать историю Англии в прозе. Он был превосходным поэтом — некоторые его сонеты считаются лучшими из всех когда-либо сочиненных на английском языке, — и в 1604 году его не случайно назначили распорядителем пиров у королевы. Можно не сомневаться в том, что Шекспир знал его произведения; их влияние четко прослеживается в поздних пьесах — «Ричарде II», в обеих частях «Генриха VI» и в «Генрихе V».

Хотя драматург в целом следует источникам, в его пьесах предостаточно и отступлений. Иногда цензор требовал внести какие-то изменения, иногда из-за нехватки актеров Шекспиру приходилось убирать из текста малозначительные персонажи и приписывать их поступки другим действующим лицам. Встречаются и примеры проявления обыкновенной небрежности. Однако в большинстве случаев, когда Шекспир отходит от исторической правды, делает он это с одной целью — улучшить пьесу. Он же был все-таки драматургом, а не хронистом. Для него более важным явилось создание драматических коллизий, а не слепое копирование хроник. Кроме того, Шекспир был молод и неопытен. В числе самых ранних его пьес оказались такие серьезные драмы, как трилогия «Генрих VI» и «Ричард III», а всю серию исторических хроник он завершил, когда ему еще не исполнилось тридцати шести лет. Невероятно сложная задача — сценическими средствами отразить целую эпоху, которая и сегодня считается одной из самых бурных в истории Англии. Отсюда и вынужденные вольности, и неточности, и совмещения двух, а то и трех разных событий, происходивших с разрывом, измеряющимся месяцами и даже годами, в одной сцене. Удивительно то, как все же автору удавалось сплетать разнообразные сюжетные нити в единое эпическое полотно и создавать в целом правдивое, несмотря на отдельные огрехи, представление об эпохе. Студент, решивший изучить этот период в истории Англии только лишь на основе шекспировских пьес, может сделать некоторые ложные умозаключения, но его общее понимание данного времени, в том числе и правления Ричарда III, будет более или менее верным.

Свои исторические драмы Шекспир писал, не придерживаясь хронологии. Общепринято считать, что он начал с трилогии «Генрих VI». К работе над первой частью трилогии драматург, видимо, приступил в 1589 году; в следующем году написал вторую часть, а в 1591-м — третью; в этом же году он создал и «Ричарда III». Затем появился «Эдуард III», в 1592–1593 годах. Потом он отвлекся на «Укрощение строптивой», «Двух веронцев» и «Короля Иоанна». Лишь в 1595 году Шекспир вернулся к серии исторических хроник, написав «Ричарда II». После этого драматург снова переключился на другие темы: «Ромео и Джульетта», «Сон в летнюю ночь», «Венецианский купец». В 1596–1597 годах он создал «Генриха IV» в двух частях, которые спровоцировали его на написание третьей пьесы — чисто фальстафовской — «Виндзорские насмешницы». И наконец в 1599 году Шекспир завершил серию «Генрихом V».

В ряду исторических хроник «Генрих V» занимает особое место. Помимо того что это произведение венчает цикл исторических драм, на которые автор потратил десять лет своей жизни, оно является самым выдающимся его творением в этой серии из девяти пьес и признается всеми как его единственный патриотический панегирик, прославляющий истинного короля-героя. По крайней мере королеве пьеса бы наверняка понравилась, если бы ей довелось увидеть спектакль. Когда двадцатипятилетняя Елизавета принимала корону — в 1558 году, — Англия была нищей страной с хилой армией и флотом. Уже через тридцать лет — и в основном благодаря усилиям Елизаветы — она превратилась в мощную державу, разгромившую «Непобедимую армаду», самую большую военно-морскую флотилию, когда-либо подходившую к ее берегам, не потеряв при этом ни одного корабля. Америка, открытая менее столетия назад, предоставила англичанам такие ресурсы, о которых они не могли и мечтать. Подданные Елизаветы почувствовали в себе новые силы, обрели незнакомые прежде чувства уверенности и гордости, веры в свою королеву, собственное мужество, морское могущество и, самое главное, в свой национальный язык, который вдруг расцвел и зазвучал по всей стране — от королевского двора до окраин.

Что же случилось? Конечно, Англия была древним государством, обладавшим старейшей в Европе, после папства, политической системой. Со времени нормандского завоевания минуло уже пятьсот лет, и короли правили здесь и раньше — на протяжении предыдущих пяти веков. Страна стала распадаться еще при Эдуарде III, процесс гниения продолжился при его внуке Ричарде, только усилившись в результате его низложения, а после короткой ремиссии во время правления Генриха V окончательно вышел из-под контроля при его идиоте сыне. Война роз продолжалась с небольшими перерывами до гибели Ричарда III при Босворте. И только лишь при Генрихе Тюдоре пришло спасение. После столетнего хаоса Тюдоры наконец создали современное государство, которое ко времени появления на свет Уильяма Шекспира, родившегося в День святого Георгия в 1564 году[6], жило в мире и процветало. Что же способствовало переменам? Как монарх мог трансформировать нацию? И что это за должность такая — монарх?

Вопросы закономерные и непростые. В XVI веке на них можно было ответить только со сцены. Книги были предметом роскоши и по карману лишь ученым и богатым интеллектуалам. Театр же был доступен для всех социальных слоев, кроме бедноты, которую такие высокие материи вообще мало интересовали. А какие возможности подмостки предоставляли молодому честолюбивому писателю!

Не случайно, наверное, именно на исходе XVI столетия и стали особенно популярны исторические пьесы. Прежде, скажем в 1585 году, зритель знал только одну такую пьесу — «Король Иоанн», написанную не Шекспиром, а Джоном Бейлем, уроженцем Суффолка, с 1536 года служившим епископом Оссори в Ирландии. Лишь в последнем десятилетии — после разгрома «Испанской армады» в 1588 году, на фоне бурного роста национального самосознания — начали одна за другой выходить из-под пера писателей исторические драмы. Среди них можно упомянуть такие, например, произведения: анонимная пьеса, основанная на версии Бейла, «The Troublesome Raigne of King John»[7] (почти наверняка вдохновившая и Шекспира на создание собственного варианта); «The Famous Victories of Henry the Fifth»[8], тоже анонимная пьеса; «Sir Thomas More»[9] и «The Downfall of Robert, Earle of Huntingdon»[10] (основной ее автор Энтони Манди ассоциирует своего героя с Робином Гудом); «Edward I»[11] Джорджа Пила. Одни из них написаны получше, другие — похуже, но в любом случае заслуживает внимание лишь одно произведение, которое можно поставить в ряд шекспировских творений, — превосходная трагедия Кристофера Марло «Эдуард II».

Судьбы шекспировских хроник сложились по-разному. Меньше всего, то есть почти ничего, нам известно о перипетиях «Эдуарда III». Пьеса была издана в 1596 году, и на титульном листе было сказано лишь о том, что она «sundrie times plaied about the Citie of London» («Неоднократно ставилась в городе Лондон»). В следующий раз, похоже, ее поставили уже в 1986 году в театре Лос-Анджелеса «Глоуб плейхаус», через год — в уэльском театре «Клуид», открывшемся в городе Моулд, потом в Кембридже и, как это ни удивительно, в Таормине в Сицилии. Остается лишь надеяться на то, что через четыреста лет забвения обретение пьесой статуса шекспировской привлечет к ней внимание и театральных деятелей, и публики.

Непростая сценическая жизнь, правда, по иным причинам, и у пьесы «Ричард II». Впервые зритель увидел ее 7 февраля 1601 года — накануне незадачливого восстания графа Эссекса. Затем, уже 30 сентября 1607 года, пьесу поставила команда военно-морского корабля «Дракон», находившегося у берегов Сьерра-Леоне. Подмостки странные, но гораздо менее шаткие, чем сцена театра «Друри-Лейн», где в 1681 году власти запретили постановку Наума Тейта, не выдержав даже двух представлений, несмотря на то что драматург тактично изменил имена персонажей и назвал пьесу «Сицилийский узурпатор». Низложение монарха — во все времена тема щекотливая, и Карла II вряд ли стоит осуждать за излишнюю привередливость. Тем не менее только лишь в XIX столетии пьеса приобрела давно заслуженную популярность — с Эдмундом Кином и его сыном Чарлзом в главных ролях. Самой удачной, как мы знаем по откликам, была постановка Чарлза Кина в 1857 году с потрясающей сценой вступления в Лондон печального Ричарда и триумфатора Болингброка.

С самого начала несомненным успехом пользовалась пьеса «Генрих IV» — главным образом благодаря неотразимому очарованию Фальстафа. (Брюзжали только викторианцы, вообще редко бывавшие чем-нибудь довольны.) В силу каких-то причин постановщики долгое время предпочитали убирать политические и исторические пассажи и фокусировали все внимание на обворожительном старом нечестивце. Только лишь в 1913 году — и не в Лондоне, а в Бирмингеме — Барри Джексон дал публике возможность услышать весь шекспировский текст[12].

Удивительно — с точки зрения актерской игры и сценичности, — но «Генрих V» игнорировался с января 1605 года, когда пьесу смотрела вся знать на рождественском пиршестве при дворе, и до ноября 1735 года, когда ее поставил ирландский актер Генри Гиффард в своем новом театре на Гудменз-Филдз. С того времени роль короля-воителя с удовольствием исполняли такие актеры, как Кембл, Макреди и Чарлз Кин, хотя Дэвид Гаррик избрал для себя роль Хора. Понятное дело, особый спрос на эту патриотическую пьесу возник в годы войны. Лондонцы в Рождество 1914 года, возможно, хотели бы увидеть в облике доблестного Генриха кого-нибудь еще, а не пятидесятишестилетнего Фрэнка Бенсона. Но, надо заметить, эта постановка для них все-таки была предпочтительнее версии мисс Мэри Слейд и ее компаньонок, представленной ею через два года. «Генрих V» и «Ричард III» в серии исторических хроник выделяются еще тем, что на их основе дважды были сняты художественные фильмы[13]. В киноленте Лоренса Оливье, созданной в 1944 году — величайшее его достижение уже в силу трудностей военного времени и мизерного бюджета, — особый акцент, естественно, делается на патриотизме. Фильм Кеннета Браны, снятый через сорок пять лет, намного глубже: в нем нет никакой эффектности, режиссер концентрирует наше внимание на том, что война — это прежде всего грязь, кровь и страдания.

Три части «Генриха VI» всегда были и остаются самыми слабыми в каноне шекспировских исторических драм. Нам ничего не известно о ранних постановках этих пьес, если только не посчитать за первую часть пьесу «Harey the vj», которую театральный антрепренер Филипп Хенслоу упоминает в дневнике как сыгранную труппой «Слуги лорда Стрейнджа» 3 марта 1592 года. В Лондоне, кроме одноразового показа первой части в «Друри-Лейн» в 1738 году для неких «дам из высшего общества» и недельного представления второй части в 1864 году, эта трилогия в оригинале не ставилась вплоть до 1923 года, когда ее два вечера подряд вдруг продемонстрировал Роберт Аткинс в театре «Олд-Вик»[14]. Энтузиастам Шекспира пришлось ждать еще двенадцать лет — до лета 1935 года, чтобы посмотреть разом все исторические хроники на фестивале, устроенном директором театра «Пасадена плейхаус» Гилмором Брауном. За последние полвека постановки трилогии были крайне случайны и редки. (Я уже упомянул «Войну роз» Бартона-Холла, скомпонованную из трех частей «Генриха VI» и «Ричарда III», которую мне довелось посмотреть в первый и, боюсь, в последний раз в «Олдуиче» в субботу, 11 января 1964 года.)

Теперь о «Ричарде III», самой выдающейся исторической хронике Шекспира. Трудно поверить, но эта драма игнорировалась театрами большую часть XVII века и еще сто пятьдесят лет существовала в нелепой версии, скомпонованной актером-драматургом Колли Сиббером из фрагментов «Ричарда II», второй части «Генриха IV», «Генриха V», третьей части «Генриха VI» и собственных вставок. Публика смогла увидеть действительно оригинальную шекспировскую пьесу только в 1845 году, когда ее поставил Сэмюел Фелпс, но и тогда зрителю почему-то больше импонировала версия Сиббера. В 1861 году Фелпс сделал новую постановку, однако пьеса зажила своей собственной жизнью только на исходе XIX века: Фрэнк Бенсон регулярно показывал ее с 1886 по 1915 год. Настоящего Ричарда зритель увидел в 1944 году в облике Оливье — сущего дьявола, образ которого актер-режиссер воссоздал через одиннадцать лет и в знаменитом фильме. Время идет, теперь и его блистательное исполнение роли Ричарда, и игру Ральфа Ричардсона в образе Бекингема, а Джона Гилгуда в образе Кларенса затмил новый фильм, снятый в 1995 году на «Баттерси пауэр стейшн» с сэром Йеном Маккеленом в заглавной роли.

Незаметно, но я занялся критикой, что совершенно не входит в мои полномочия. Всем, кто интересуется текстами, датами, источниками и комментариями, я рекомендовал бы обратиться к Арденовскому и Новому Кембриджскому изданиям Шекспира, самым основательным и авторитетным на сегодняшний день[15]. Моя же цель простая и скромная: дать поклонникам Шекспира что-то вроде справочного пособия, которое и мне хотелось бы иметь, когда полвека назад передо мной впервые открылся увлекательный мир шекспировских историй.

Джон Джулиус Норидж (Норич, Норвич)

Касл-Комб, ноябрь 1998 года

1 Эдуард III и Черный Принц (1337–1377)

Король Эдуард:

И вот ответ мой Иоанну, герцог:
Явиться не замедлю я — но как? —
Не на поклон к нему, как раб смиренный,
А требуя поклона от него,
Как мощный победитель. Измышления
Убогие его насквозь я вижу;
Личины нет — и наглость вся открыта.
Так от меня он вправду ждет присяги?
Скажи ему, что мой венец он носит
И должен гнуть колени, где ни ступит.
Не герцогство ничтожное мне нужно,
А все его владенья; если ж в этом
Он вздумает упорствовать — тем хуже:
Все перья оборву тогда на нем
И на простор спроважу нагишом.
«Эдуард III»
Понедельник, 21 сентября 1327 года, замок Беркли, Глостершир. В этот день здесь убили Эдуарда Плантагенета, в то время уже бывшего короля Англии Эдуарда II. Он был низложен восемь месяцев назад. Дорожа своим любовником Пирсом Гавестоном, графом Корнуоллом больше, чем честью, он обесславил английскую корону так, как никто другой из монархов за всю историю страны. Слабохарактерный и бесцветный, Эдуард II не мог, да и не хотел, противостоять амбициям и алчности фаворита, бессовестно использовавшего свою власть над королем для удовлетворения честолюбивых замыслов. Прояви он хоть немного терпимости и почтения к английским баронам, возможно, они и отнеслись бы ко всей ситуации философски. Но король пренебрегал ими, возмущал их несносным поведением и высокомерием. Не прошло и двух месяцев после коронации в 1308 году, как они потребовали от Эдуарда убрать Гавестона. В ответ он назначил фаворита наместником в Ирландию, а через год ненавистный молодой человек вновь был рядом с королем, такой же гнусный и наглый.

Однако и бароны уступать не собирались. В 1311 году Гавестон был навсегда изгнан из королевства. Но на следующий год Эдуард официально объявил о возвращении графа и восстановлении его во всех правах. Король тем самым вынес ему смертный приговор. 19 мая 1312 года Гавестона схватили в Скарборо и через месяц публично казнили на Блэклоу-Хилл недалеко от Уорика. Самому Эдуарду каким-то образом удалось продержаться на троне еще пятнадцать лет. Слабодушие и нерешительность, пьянство и нескончаемый поток катамитов — среди них был и Хью ле Деспенсер, заменивший Гавестона, — довели его до неминуемого краха. Восстала против Эдуарда II собственная жена, королева Изабелла Французская, заставившая его в союзе с любовником Роджером Мортимером капитулировать. 20 января 1327 года он был низложен, а через восемь месяцев, 21 сентября, его настигла самая омерзительная смерть, какую только можно представить[16].

Его сын и наследник, тоже Эдуард, в четырнадцать лет стал богатейшим и могущественнейшим правителем в Европе. На Шотландию он позариться не мог: у нее были свои короли, и правил ею тогда Роберт I Брюс, тринадцать лет назад разбивший его отца при Баннокберне. Ирландия и Уэльс, хотя и продолжали мутить воду, теоретически оставались доменами Эдуарда, как и Гасконь, для него еще более важная, поскольку занимала значительную часть юго-западной Франции. Конечно, английские владения на другой стороне пролива уже были не те, что прежде. Два столетия назад его далекий прапрапрадед Генрих II мог считать себя хозяином почти половины территории современной Франции, владея землями по праву феодального наследования или брака с Элеонорой Аквитанской. Он распоряжался, помимо Гаскони, Нормандией, Бретанью, Меном, Туренью, Анжу, Пуату, Гиенью и Тулузой. С того времени практически все они отпали, осталась одна Гасконь.

В 1328 году — через год с небольшим после коронации Эдуарда — в Париже умер король Карл IV, не оставив, как и его два брата, сына-наследника. И тогда Эдуард решил, что теперь появился шанс не только вернуть утерянные провинции, но и прибрать к рукам всю Францию. Он заявил французам: законной наследницей является его мать Изабелла, сестра покойного короля. Французы возразили: согласно древнему Салическому закону, корону не может наследовать женщина, и потому она должна перейти к сыну дяди Карла, Филиппу Валуа. Эдуард, в свою очередь, ответил: какие бы правила ни устанавливал Салический закон, он приходится племянником усопшему королю и является более близким родственником, нежели Филипп, который ему всего лишь кузен.

Интересно, как бы развивалась европейская история, если бы восторжествовала точка зрения Эдуарда и Франция объединилась с Англией под одной короной. Естественно, французов такая перспектива совершенно не устраивала. Филипп уже был регентом. Шестнадцатилетний Эдуард жил по ту сторону пролива, представлял тот самый дом Плантагенетов, который для Гаскони был головной болью, и, кроме того, все еще не достиг совершеннолетия. Филиппа должным образом короновали в Реймсе как Филиппа VI в мае 1328 года, и Эдуарду пришлось, пусть и против воли, признать его королем. Самолюбие Эдуарда было задето еще и потому, что в отношениях между двумя монархиями существовала давняя — со времен Вильгельма Завоевателя — и болезненная проблема, характерная для феодализма: сюзерен одной страны являлся и вассалом сюзерена другого государства. В такой ситуации одному из них было затруднительно навязывать свою волю, а другому — противно или даже невозможно подчиняться. Права Эдуарда на французские земли сомнению не подвергались. Однако вопрос оставался открытым — имел ли он над ними полный сюзеренитет или владел ими в качестве фьефов?

Собственно, для французов все было предельно ясно: король Франции обладал сюзеренитетом по формуле superioritas et resortum (суверенитет и апелляционная юрисдикция), гарантировавшей жителям Гаскони право в случае необходимости обращаться в Париж. Англичанам не нравилось ограничение их полномочий. Законники по обе стороны пролива спорили больше столетия, пока не поняли, что проблема неразрешима. Эдуард в 1329 году все-таки приехал в Амьен и присягнул Филиппу. Через восемь лет, 24 мая 1337 года, французский монарх объявил о конфискации Гаскони «ввиду многочисленных случаев превышения власти, бунтарства и актов неповиновения, совершенных против нас и нашего королевского величества королем Англии, герцогом Аквитанским». Отношения между двумя монархиями уже были накалены до предела вторжением Эдуарда в Шотландию, давнюю союзницу Франции. Декларация Филиппа нанесла им последний удар, и 7 октября Эдуард решил предъявить свои права не только на Гасконь, но и на всю Францию, провозгласив себя «королем Франции и Англии». Началась война, продолжавшаяся сто лет.

* * *
Обсуждением прав Эдуарда на французскую корону и открывается первая сцена пьесы[17]. Для аудитории даются разъяснения обоснованности его притязаний, они подтверждаются Робертом, графом Артуа[18], затем входит французский посланник герцог Лотарингский, безапелляционно требующий, чтобы Эдуард в сорокадневный срок явился к королю Франции и принес оммаж за Гиенское герцогство. Гневный ответ английского сюзерена выносится нами в эпиграф к данной главе. Сцена волнующая и драматичная, но в интересах исторической достоверности мы считали бы необходимым сделать два уточнения. Во-первых, Эдуард уже присягнул восемь лет назад, хотя и без должного пиетета (он отказался предстать перед французским королем с непокрытой головой и не опоясанным мечом). Во-вторых, и Артуа и герцог Лотарингский называют своего хозяина Иоанном Валуа: королем Франции в 1337 году в действительности был Филипп VI; Иоанн II наследовал ему в 1350 году[19]. Но это лишь мелкие огрехи в сравнении с теми, которые встретятся нам дальше. Герцог Лотарингский с негодованием выпроваживается, и его место в центре всеобщего внимания занимает комендант замка Роксборо (теперь Роксбург) сэр Уильям Монтегю[20].

С появлением Монтегю обозначаются две интриги: зловредность Шотландии и любовь короля к графине Солсбери. Монтегю сообщает о том, что «союз» с шотландцами «дал щели и распался»:

Едва король-клятвопреступник сведал,
Что отбыли от войска вы обратно,
Как все забыл и принялся нещадно
Окрестности громить: сперва взял Бервик,
Потом Ньюкестл опустошил и отнял
И, наконец, добрался, кровопийца,
До замка Роксборо, где угрожает
Погибелью графине Солсбери[21].
В действительности Эдуард не заключал никакого «союза» с Шотландией. Напротив, сражения вскоре после битвы при Баннокберне возобновились и спорадически продолжались до перемирия, объявленного в 1328 году в связи с обручением Давида, четырехлетнего сына Брюса, ставшего потом королем Шотландии Давидом II, и Иоанны, сестры Эдуарда: в 1332 году оно было нарушено шотландцами, захватившими Берик. Ньюкасл пал только в 1341 году, тогда же, по свидетельству Фруассара[22], сэр Уильям Монтегю обратился к королю за помощью. Все эти исторические нюансы для драматурга не имели значения — для него было важнее создать впечатление почти непрекращающейся войны по границам с Шотландией, приносившей бедствия подданным Эдуарда на севере страны, и богатым и бедным.

Эдуарду надо было воевать, выражаясь современным языком, на два фронта, и самым грозным противником ему был, конечно же, французский король. Для войны с ним он поручает старшему сыну Эдуарду — Нэду[23] — набирать армию по всем графствам и одновременно посылает запросы о помощи тестю — графу Геннегау (Эно) и даже императору Священной Римской империи Людовику IV[24]. Пока идут приготовления — «сколько рати собрать удастся, с той и двинемся», — Эдуард решает выступить против короля Давида и освободить леди Солсбери из осажденного замка: на его зубчатых стенах графиня и появляется в начале второй сцены.

Подлинность дамы загадочна — во многом благодаря путаному описанию Фруассара и других, менее авторитетных, авторов[25]. Возможно, этот персонаж выведен на основе Алисы Монтегю, чей муж Эдуард управлял замком графа Солсбери в Уорке: именно ее, как нам известно, король и пытался без малейшего успеха соблазнить. Как бы то ни было, графиня подслушивает разговор Давида и герцога Лотарингского, прогуливающихся внизу под стеной, о том, какую расправу они учинят в Англии, и затем глумится над ними, когда шотландцы собираются бежать, узнав о подходе войска Эдуарда. Однако главное ее предназначение в пьесе состоит в том, чтобы привнести мотивы любви, чести, верности и долга. Этой животрепещущей теме посвящена вся длиннющая первая сцена второго акта. Здесь, помимо прекрасной поэзии, поднимается и сакраментальная нравственная проблема, которая встает перед отцом дамы графом Уориком (его историческое правдоподобие столь же сомнительно, как и дочери). Король требует, чтобы он уговорил дочь уступить, и граф, оставшись один, рассуждает:

Скажу, что позабыть супруга надо
И королю объятия открыть;
Скажу, что преступить обет не трудно,
Но трудно получить потом прощенье;
Скажу, что вправду добр лишь тот, кто любит,
Но доброта не есть еще любовь;
Скажу, что сан ее бесчестье смоет,
Но от греха все царство не избавит;
Скажу, что я обязан убеждать,
Но ей вольно со мной не соглашаться[26].
В конце концов графиня охлаждает пыл Эдуарда, предлагая ему вначале убить ее мужа и собственную жену. После этого затянувшегося лирического отступления мы переходим к главной теме — войне с Францией.


Хотя Эдуард обосновался с семьей в Антверпене раньше, на территорию Франции он вторгся лишь осенью 1339 года. Интервенты редко считаются с местным населением, но английская армия, похоже, вела себя особенно гнусно. Солдаты грабили и опустошали все на своем пути. В Ориньи они дотла сожгли монастырь и устроили массовое изнасилование монахинь. Если Эдуард мерзким поведением вояк хотел спровоцировать французского короля на битву, то почти достиг своей цели. Когда французская армия наконец встретилась близ Сен-Кантена с английской ордой, Филипп предложил Эдуарду сойтись с ним в единоборстве — рыцарские традиции еще не умерли, — предоставив ему самому выбрать место для схватки и попросив лишь о том, чтобы там не было деревьев, канав и хляби. Эдуард охотно согласился. Ему было двадцать пять лет, он находился в расцвете своих физических и духовных сил и жаждал сражений. Он регулярно участвовал в рыцарских турнирах, а кузен и предлагал ему не что иное, как славный рыцарский поединок. Однако стоило Эдуарду принять вызов, как Филипп передумал. Фруассар предполагает, что король прислушался к советам своего дяди, короля Неаполя Роберта Анжуйского, и некоего известного астролога. Надо думать, причина была иная. Лазутчики доложили: английский король сильнее, и английское воинство гораздо сплоченнее, чем ожидалось. Как бы то ни было, Филипп возвратился в Париж. Англичане, злословя по поводу трусости французов, отошли в Брюссель и остались там зимовать.

Настроение Эдуарда заметно поднялось, когда в январе 1340 года фламандцы, готовые союзники англичан вследствие взаимовыгодной торговли шерстью, поддержали его притязания на французскую корону. Он незамедлительно смешал французский герб со своей геральдикой, заказал новую печать с флер-де-лис и ввел обычай надевать ало-голубые сюркоты[27], украшенные леопардами и лилиями, которые долгое время мирно соседствовали на геральдическом щите Англии. Однако фламандцы, отдавшие предпочтение не французской, а английской короне, в первую очередь и прежде всего были и оставались торговцами, то есть людьми, понимавшими толк в деньгах. Когда король надумал вернуться в Англию и заняться снабжением своей армии, они вежливо настояли на том, чтобы он оставил у них жену и детей как гарантов оплаты долгов. Даже корона королевы Филиппы была заложена купцам Кёльна.

Тем временем французы активизировались в проливе. Еще в 1338 году их каперы совершили налеты на Портсмут и Саутгемптон, и в октябре Эдуард приказал вбить столбы поперек Темзы, дабы предотвратить аналогичное нападение на Лондон. В следующем году нападениям подверглись Дувр и Фолкстон. Наконец к середине лета 1340 года Эдуард подготовил флотилию к отплытию из эстуария Темзы: около 200 кораблей, которые могли взять на борт 5000 лучников и тяжеловооруженных латников с лошадьми, оружием и провиантом. Их сопровождало, по описанию современника, «большое число английских леди, графинь, баронесс, дам рыцарей и жен бюргеров, пожелавших навестить королеву Англии в Генте». Но прежде чем корабли Эдуарда подняли якоря, патрули, дежурившие в проливе, донесли: французская флотилия, вдвое более многочисленная, ждет его в устье реки Цвин возле маленького городишка Слейс — в те годы служившего портом для Брюгге. Канцлер, архиепископ Кентерберийский Джон Стратфорд, несмотря на полную готовность к выходу в море, посоветовал королю отменить экспедицию. Эдуард отверг его возражения, лорд-канцлер в знак отставки передал свою печать брату Роберту, епископу Чичестера, и после полуночи 22 июня флотилия отправилась в путь.

Во второй половине дня, когда его корабли подходили к побережью Фландрии, Эдуард уже сам мог лицезреть огромную армаду, собранную против него Филиппом: 400 парусников или даже больше, «так много», писал Фруассар, что «их мачты напоминали лес». Своими гигантскими размерами особенно выделялись 19 судов. Эдуарда все это не смутило. Остаток дня он потратил на то, чтобы обеспечить, насколько это было возможно, безопасность для женщин и расстановку кораблей таким образом, чтобы между двумя парусниками с лучниками обязательно находился парусник с тяжеловооруженными латниками. И ранним утром наступившего дня Иоанна Крестителя[28] он повел свои корабли прямо в гавань.

А то, что происходило дальше, напоминало скорее бойню, а не битву. Французы сражались героически, но их кораблям было так тесно в узком заливе, что они едва могли передвигаться. Эдуард напал с наветренной стороны, его лучники, стрелявшие с платформ или «башен», сооруженных над палубами, осыпали вражеские суда тучами стрел, а острые носы английских парусников пропарывали их корпуса словно картон. Лучники на какое-то время замирали, и тогда в дело вступали латники, перебиравшиеся на палубы к французам, добивая их врукопашную. Сражение длилось девять часов, а когда закончилось, англичане торжествовали: они захватили 250 французских кораблей, в том числе флагманский, а остальные парусники были потоплены, погибли два адмирала. Рыба в заливе наглоталась столько французской крови, говорили будто бы потом, что если бы Господь наградил ее даром речи, то она заговорила бы по-французски.


Последние три акта пьесы целиком посвящены победам Эдуарда III во Франции. Они построены в основном на описаниях Фруассара и Холиншеда битв при Слейсе и Креси (1340 и 1346 годы соответственно), осады и завоевания Кале в 1346–1347 годах и сражения при Пуатье в 1356 году. Хронологически третий акт должен был начинаться с битвы при Слейсе, и первая сцена вроде бы происходит где-то на фламандском побережье, и даже слышен грохот сражения, но дальнейшие строки ясно указывают на приготовления к сече при Креси, случившейся через шесть лет. Вся сцена отдана на откуп французам, видимо, для того, чтобы познакомить нас с главными антагонистами Эдуарда, впервые предстающими перед нашими глазами. В перечне «действующих лиц» они именуются как «король Франции Иоанн и его сыновья — Карл (герцог) Нормандский и Филипп». Мы уже ранее отметили нежелание драматурга считаться с королем Филиппом VI, которого он явно путает с Иоанном II, его сыном и преемником. Но здесь мы имеем дело с еще большей путаницей. Герцогом Нормандским в 1340 году был не Карл, а сам Иоанн, будущий король. С другой стороны, «Филипп» никак не мог быть тогда сыном Иоанна — будущий Филипп Смелый, герцог Бургундский, родился лишь в 1341 или 1342 году — и «им» скорее всего был брат Иоанна Филипп, герцог Орлеанский.

Говоря о «нашем флоте из тысячи судов», король явно преувеличивает свое могущество. Холиншед упоминает 400 кораблей, а Фруассар пишет о «120 крупных кораблях помимо прочих». О французском флоте нам ничего более не сообщается, и разговор переключается на обсуждение склада характеров англичан, «этих кровожадных и мятежных Катилин», их союзников — «пивом налитых голландцев, всегда с губами, мокрыми от пены». Конечно, они и в подметки не годятся союзникам Франции — «суровым полякам и отважным датчанам, королям Богемии и Сицилии». Как по сигналу послушно появляются Иоганн Люксембургский, король Богемии и польский военачальник. Однако они, конечно, выходят на сцену преждевременно. Как мы увидим позднее, слепому королю Иоганну предстоит погибнуть в битве при Креси, в которой и поляки и датчане участвовали в качестве наемников[29]. Но до этого сражения еще шесть лет.

Внезапно разговор нарушается. На сцене возникает «матрос» и красочно описывает английскую флотилию:

Суда идут величественным строем,
Рогатый полумесяц представляя;
На корабле под адмиральским флагом,
А также и на тех, что образуют
Как бы его почетную охрану, —
Красуются обоих королевств
Гербы соединенные.
Тут же начинается битва. Король и Филипп прислушиваются к шуму битвы, звучащей вдалеке. «Матрос» возвращается и теперь уже рисует нам ужасающую картину побоища:

Кругом от крови раненых все море
Окрасилось в багряный цвет так быстро,
Как будто кровь широкими ручьями
Из кораблей простреленных лилась.
Здесь голова оторванная, там
Поломанные руки, ноги, словно
Сухая пыль, подхваченная вихрем, —
По воздуху летели и кружились.
Всего лишь пять лет отделяло пьесу «Эдуард III» от поражения «Испанской армады», и нет ничего удивительного в том, что отзвуки недавней победы прозвучали в словах «матроса». Флотилию Эдуарда он называет «кичливой армадой», и определенные эмоции у современников должен был вызвать образ «рогатого круга луны»: «Испанская армада», до того как на нее напали англичане, шла по Ла-Маншу походным строем в виде полумесяца[30]. А дальше уж совсем прямая аналогия с поражением испанцев:

Немало «Nonpareil» наш отличился,
А также и булонский «Черный Змий»,
Которому из кораблей нет равных.
Но тщетно! Ветер, волны, вся природа
Восстала против нас, врагам на счастье —
И к берегу пришлось открыть им путь.
Тут и конец. Моргнуть мы не успели,
Как разгромили нас и одолели.
В битве при Слейсе англичане одержали свою первую крупную победу на море, и Эдуард, кроме того, завладел сравнительно надежным и важным плацдармом для своих экспедиционных сил. Французская армия — в отличие от флота — пока еще бездействовала и воевать не желала, фламандские союзники становились все менее галантными, и когда ближе к осени постаревшая графиня Геннегау (Эно), теща Эдуарда и сестра Филиппа, явилась из монастыря, где она до этого пребывала, и предложила заключить перемирие, монархи с готовностью согласились. Короли подписали его 25 сентября 1340 года в Эплешене близ Турне, определив срок действия до середины будущего лета.

Таким образом, первую фазу кампании Эдуарда во Франции лишь условно можно считать успешной. Да, он действительно разгромил французский флот и приобрел союзников во Фландрии. Но теперь ему предстояло испытать все неприятности, с которыми неизбежно сталкиваются интервенты на чужой территории: раздражающую разобщенность и растянутость линий коммуникаций и снабжения войск, постоянные набеги оскорбленного противника, пользующегося преимуществами, которыми обычно обладают защитники своей земли. Эдуарду были нужны стремительные и убедительные победы, подобные той, какую англичане одержали при Слейсе. Он не мог позволить себе втянуться в затяжную войну на истощение, тратить силы и время на длительные и нудные осады. Однако именно на такую участь обрекла его оборонительная стратегия Филиппа, и полное торжество английского короля над французским коллегой так и не состоялось.

В продолжение пяти лет после заключения перемирия в Эплешене не прекращались спорадические и бесплодные сражения в Бретани и Гаскони: там двое самых способных молодых командующих Эдуарда, сэр Уолтер Мэнни и кузен короля Генрих, граф Дерби, сумели отвоевать довольно много городов и замков, но затем уступили их старшему сыну Филиппа Иоанну, герцогу Нормандскому. Тем не менее к началу лета 1346 года Эдуард подготовил внушительную армию — около 4000 тяжеловооруженных латников и 10 000 лучников, которых уже ждали в Портсмуте 700 парусников. Сведения о том, куда они должны идти, а это были самые большие на тот момент в истории Англии экспедиционные силы, держались в строжайшей тайне, чтобы французы рассеяли свой флот по всему проливу; даже английские капитаны получили приказы с печатями и строгим наказом вскрыть их только после отплытия. По мнению Фруассара, экспедиция направлялась в Гасконь, где Дерби продолжал удерживать Эгийон, и у нас нет основания для того, чтобы подвергать сомнению его версию[31]. По крайней мере флотилия действительно взяла курс на запад, но через три дня ветер переменился и корабли оказались у корнуоллского берега. Здесь они почти неделю простояли на якорях, и, похоже, тогда сэр Годфри д’Аркур, французский рыцарь-изгнанник, последние два года служивший при английском дворе, убедил короля в необходимости изменить план операции.

«Сир, — сказал он будто бы королю, — Нормандия богаче всех в мире. Ручаюсь своей жизнью: если вы сойдете там, никто не восстанет против вас. Люди не приучены к войне, а все рыцари сейчас в Эгийоне с герцогом. Города и крепости совершенно незащищенны, и ваши люди получат такие блага, которые позволят им пребывать в богатстве еще двадцать лет. Ваш флот доставит вас почти до самого Кана. Если вы последуете моему совету, то и вы, и все мы от этого только выгадаем».

Сэр Годфри говорил сущую правду. Эдуарду импонировало и то, что высадка в Нормандии отвлечет французские войска из Гаскони, и он поможет графу Дерби без утомительного и долгого морского похода к нему на выручку. Главная угроза исходила от армии короля Филиппа: она была сильнее и могла перехватить англичан, прежде чем они успеют соединиться с фламандскими союзниками. Однако Эдуард знал, как осторожен Филипп, и мог, не утруждая себя колебаниями, пойти на риск. Он дал приказ капитанам повернуть обратно, и его армия высадилась в маленькой гавани Сен-Вааст-ла-Хог[32] на восточной стороне полуостров Котантен 12 июля.

По причинам, не совсем ясным[33], армия тридцать шесть часов оставалась на берегу и лишь потом двинулась на северо-восток, круша, сжигая и мародерствуя. Без особых усилий были взяты и разграблены не обнесенные стенами города Барфлёр и Карентан, а за ними и Кан. Мог пасть и Руан — тогда англичане овладели бы всей нижней Сеной, — не приди французская армия вовремя на помощь. Эдуард, не располагая ни временем, ни средствами для длительной осады, свернул вправо, дав Филиппу повод подумать, что он все-таки на самом деле направляется в Гасконь, и перебрался через Сену у Пуасси, примечательного тем, что здесь родился Людовик Святой и располагался королевский дворец, которым особенно дорожил французский монарх.

Отпраздновав Успение Пресвятой Девы Марии лучшими винами своего кузена, Эдуард продолжил путь в направлении Пикардии и Нижних стран (Нидерландов). На Сомме ему снова улыбнулась фортуна: мосты находились где-то ниже, но был отлив, армия перешла реку вброд, а когда подошли французы, вода поднялась и преградила им дорогу. Эдуард получил в свое распоряжение двенадцать часов для отдыха и поиска подходящего места для предстоящего сражения. Он остановился у Креси, в 12 милях к северу от Абвиля, возле небольшой речки Май: перед ним расстилалась долина, именовавшаяся Вале-де-Клер, а позади его темнел густой лес. Король взял на себя командование центром, поставив на левом фланге графа Нортгемптона, а на правом — шестнадцатилетнего принца Уэльского[34], которого должны были опекать сэр Годфри д’Аркур и сэр Джон Чандос.

Французская кавалерия — 8000 всадников, генуэзские арбалетчики, 4000 человек и наемники из Польши и Дании, появилась только ближе к вечеру в субботу, 26 августа, и сразу же пошел проливной дождь. Пехота отстала, и уже по этой причине битву надо было отложить на завтра. Филипп, осмотрев позиции, так и решил, но рыцари, шедшие в авангарде, игнорировали его приказание и продолжали подниматься по склону холма, пока английские лучники не обрушили на них первую лавину стрел. Отступать уже было поздно, в бой ввязалась почти вся армия. Генуэзцы упрямо шли вперед, но тетивы на их арбалетах намокли от дождя, вечернее солнце светило прямо в глаза, а лучники Эдуарда, сохранившие свои тетивы сухими, пряча их в шлемы, успевали выпустить в шесть раз больше стрел. Итальянцы в конце концов не выдержали и побежали назад, прямо под копыта французской кавалерии, которая давила их сотнями, пока сама не попала под шквал стрел. Французы снова и снова шли в атаку, однако, по крайней мере в центре и на левом фланге англичан, успеха не имели.

Угрожающее положение сложилось на правом фланге, где командовал юный принц Уэльский. Здесь французские рыцари, германские и савойские наемники, пренебрегая стрелами, вступили в рукопашную схватку с английскими латниками. В какой-то момент, свидетельствует Фруассар, принц упал на колени, и его прикрыл знаменосец Ричард де Бомонт, державший над ним штандарт Уэльса до тех пор, пока сын короля снова не поднялся на ноги. Графы Уорик и Оксфорд, бившиеся рядом с ним, отправили к королю рыцаря сэра Томаса Нориджского с настоятельной просьбой о помощи. Эдуард лишь спросил: жив ли сын, мертв или ранен? Узнав, что принц цел и невредим, но жизнь его в опасности, король отослал сэра Томаса обратно, наказав: «Передайте им — пусть мальчик сам добывает себе имя. Если так угодно Господу, то он одолеет врага и завоюет славу и себе, и тем, кому я его доверил».

Принц, окруженный соратниками, все-таки смог отбиться от наседавших французов. С наступлением сумерек король Филипп полностью утратил способность управлять ходом сражения, и его армия начала распадаться. Битва продолжалась и в темноте, а утром стало ясно, что треть французской армии полегла на поле брани. В числе убитых оказались, помимо брата короля герцога Алансонского, его племянник Ги де Блуа, герцог Лотарингский, граф Фландрский, 9 французских графов, более 1500 рыцарей и слепой Иоганн Люксембургский, король Богемии, настоявший на том, чтобы его привели на поле битвы и позволили нанести хотя бы один удар мечом. Спутники Иоганна, не желая потерять короля, привязали его коня поводьями к своим лошадям и «настолько углубились в потасовку, что остались там лежать на земле, ни один из них не вышел оттуда живым; на следующий день рыцарей так и нашли, лежащих вокруг своего сеньора, и рядом коней, привязанных друг к другу». Тело Иоганна обмыли в теплой воде, завернули в чистое льняное полотно, за упокой души короля отслужил обедню епископ Дарема, а принц Уэльский присвоил его эмблему из трех страусовых перьев и девиз «Ich dien» — «Я служу»: эту символику и по сей день использует его очень дальний преемник — нынешний принц.

Рассвет принес плотный туман — в конце августа не редкость для Пикардии, — и графы Арундел, Нортгемптон и Суффолк, взяв с собой внушительный отряд конных рыцарей, отправились на поиски короля Филиппа и других знатных французов, которые могли попытаться скрыться. Короля они не нашли, но им встретились французские пехотинцы, с которыми находилось несколько высокопоставленных церковных служителей, в том числе архиепископ Руана и главный приор ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Никто из них даже и не слышал о битве, и все они думали, что натолкнулись на своих соотечественников. Английские рыцари не были настроены на проявление милосердия. Они хладнокровно умертвили всех церковников и большинство пехотинцев — их погибло вчетверо больше, согласно одному преданию, чем в реальном сражении.

Король Эдуард — опять же по свидетельству Фруассара — все время находился на ветряной мельнице, которую он избрал в качестве командного пункта, и ни разу не надел шлем. Но битву выиграл он, а не сын. Победу одержали его стратегия, тактическое мастерство и выдержка, резко контрастировавшая с импульсивной бестолковостью оппонента[35]. Очевидно и другое: Эдуард лучше всех понимал то, в каком направлении развиваются методы ведения войны. Стрела, выпущенная из длинного лука умелыми руками, могла пробить кольчугу и даже стальной нагрудник кирасы с расстояния ста и более ярдов, а это означало, что отныне можно было остановить любую кавалерийскую атаку. Артиллерийские средства в том зачаточном состоянии, в каком они находились в то время, пригодны были лишь для осадной войны. Только через столетие пушки и мушкеты докажут свое превосходство над силой тетивы и преимущество снова перейдет на сторону наступления, а не обороны.

Но что же случилось с королем Филиппом? Его дважды выбивали из седла, дважды ранили, на его глазах погиб знаменосец, и он сражался так же отважно, как все. С помощью Иоанна, графа Геннегау (Эно), ему удалось бежать с поля боя и, пользуясь темнотой, добраться до замка Лабруа. Сенешаль, разбуженный среди ночи, поинтересовался, кто так настойчиво требует принять его в столь поздний час. «Открывай скорее, — ответил Филипп. — Я главное достояние Франции». Возможно, он был прав. Как через десять лет подтвердит участь его сына, захваченного в плен под Пуатье, Франция будет не в состоянии даже выкупить собственного короля.


Из Слейса мы переносимся сразу на шесть лет вперед, в атмосферу приготовлений к битве близ Креси. Краткая вводная сцена, построенная на описании Фруассара, показывает нам французов, бегущих от английского воинства. В следующей сцене, третьей, появляется Эдуард, а за ним вскоре мы видим и его сына, Черного Принца. Сын с гордостью перечисляет взятые им города — в действительности они брали города вместе — и сообщает, что французская армия «в сто тысяч воинов» уже выстроилась и готова дать сражение. Принц едва успевает закончить свой доклад, как входят «король Иоанн»[36] и его свита. Мы становимся свидетелями еще одной нафантазированной сцены — словесной перебранки двух королей. Эдуард дает «Иоанну» последний шанс для отказа от престола:

Готов ли ты отречься, Валуа,
Покуда серп не тронул ржи иль в пламя
Не превратилась вспыхнувшая ярость?
Его предложение с презрением отвергается:

Я знаю, Эдуард, твои права;
Но, прежде чем я отрекусь постыдно,
Равнина станет озером кровавым
И в бойню вся окрестность превратится.
В реальной жизни короли не встречались друг с другом перед сражением. Не выступали они перед войсками и с пламенными речами, подобными той, с которой обращается к своей рати французский монарх. Полностью вымышлено церемониальное вручение доспехов Черному Принцу королем Эдуардом и пэрами. В драматургическом отношении все эти эпизоды совершенно оправданны, а облачение юного принца в доспехи особенно волнующе. Трудно воссоздать на сцене зрительное представление о битве (хотя Шекспир и пытается это делать), поэтому драматург прибегает к другим художественным приемам отображения психологической остроты конфликта. Вначале происходит довольно выразительная словесная баталия, затем мы видим яркую и торжественную церемонию вручения принцу лат и оружия, эмоционально предваряющую битву. Одновременно нам дается возможность полюбоваться воинской доблестью юного принца, рвущегося в бой с такой страстью, что отцу приходится приставить к нему опытного и благоразумного воина лорда Одли[37].

Ход самого сражения передается двумя эпизодами, заимствованными у Фруассара и Холиншеда. В первом эпизоде «король Иоанн» и герцог Лотарингский (в битве при Креси погиб, хотя в пьесе об этом даже не упоминается) наблюдают за бегством французской армии, в чем они обвиняют генуэзских наемников, которые, если верить Холиншеду, сражались не так уже плохо и отступили не сразу:

«В третий раз генуэзцы с воплями бросились вперед, продвинулись на выстрел и свирепо отпустили тетивы своих арбалетов. Тогда шагнули вперед английские лучники, и их стрелы полетели в такой массе и так густо, что казалось, будто пошел снег. Когда стрелы ударили и пронзили генуэзцам головы, руки, грудь и другие части тела, многие из них побросали арбалеты, оборвали тетивы и повернули назад в замешательстве и растерянности…

Латные всадники наскочили на них, раздавили и поубивали их в большом числе; английские лучники целились туда, где было больше добычи; острые стрелы вонзались в тяжеловооруженных всадников и их лошадей; множество лошадей и людей попадало среди генуэзцев, а англичане все стреляли и стреляли… Такая была давка, что один человек не мог обойти другого; у англичан были пешие воины с огромными ножами, они нападали на тяжеловооруженных латников, убивая их во множестве, и лежали на земле павшие графы, бароны, рыцари и оруженосцы».

Потом перед нами разворачивается знаменитая сцена, в которой король Эдуард отказывается послать подмогу сыну, оказавшемуся в отчаянном положении, отвергая просьбу даже самого Одли:

Одлей, довольно!
Ты жизнью отвечаешь, если к принцу
Пошлешь хоть одного солдата. Нынче
Его отваге юной суждено
Созреть и закалиться: проживи
Он столько же, как Нестор, — будет помнить
Всю жизнь о славном подвиге.
Принц, как мы знаем, не прожил столько лет, как Нестор, не бился он и в том месте сражения, где погиб старый король Богемии, чье тело сын триумфально демонстрирует отцу как «жатву первую меча, снятую в преддверье смерти». Однако у нас нет никакого права сомневаться в том, что он сражался доблестно и заслужил посвящение в рыцарство, совершаемое родителем в присутствии лордов. В действительности юноша был посвящен в рыцари еще в июле, почти сразу по прибытии в Нормандию. Шекспир же, конечно, мыслит не историческими, а драматургическими категориями. Торжественная церемония посвящения героя принца в рыцари служит завершающим аккордом в повествовании о замечательной победе англичан и добавляет положительных эмоций соотечественникам[38].


Похоронив павших, Эдуард двинулся к Кале. У него не было законных оснований для того, чтобы претендовать на этот город: он никогда не принадлежал англичанам. Даже французов долгое время отпугивали топкие низины, преграждавшие доступы к нему. Лишь в XIII столетии графы Булонские, осознав стратегическое значение прибрежной деревни, превратили ее в мощный и процветающий город-крепость. Приглянулся город и королю Англии. Кале расположен в самом узком месте Ла-Манша, от города до английского берега всего двадцать две мили. Здесь можно было создать наступательный плацдарм, гораздо более удобный, чем в портах Фландрии. Отсюда легче и добираться до Гаскони, и держать под контролем восточные подступы к Ла-Маншу. Однако не так-то легко было овладеть городом. Его защищали высоченные крепостные стены, двойной ров, пополняемый самим морем, и немалый гарнизон, которым командовал бесстрашный (хотя и страдавший подагрой) рыцарь Жан де Вьенн. Брать город штурмом было бессмысленно, предстояла долгая и томительная осада. В начале сентября англичане разбили лагерь на топкой и плоской равнине, продуваемой всеми ветрами, и скоро выстроили целую деревню, которую Эдуард повелел назвать Вильнев-ле-Арди. (Английский двор все еще любил французский язык.) Англичане хотели вести осаду со всеми удобствами.

Минула зима, весна, лето — Кале не сдавался. Осада в целом проходила успешно, если не считать вреда, чинимого нормандскими каперами английскому флоту, патрулировавшему рейд: они потопили не меньше 15 судов. А в октябре 1346 года поступили неприятные известия с родины: шотландцы, извечные союзники французов, перешли Твид и хозяйничают в палатинате Дарем. Эдуарда это не смутило. Он предвидел такой поворот событий и оставил рекрутов, набранных на севере, на попечение Невиллов, Перси, архиепископа Йоркского Уильяма Зуша и других местных магнатов, поручив использовать их в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств.

Вскоре ему сообщили: рекруты навалились на шотландцев в Невиллз-Кроссе под Даремом, разгромили и взяли в плен их короля Давида II[39]. Потом до него дошло еще две хороших вести. Сэр Томас Дагуорт захватил в Ла-Рош-Дарьене Карла де Блуа, притязавшего на герцогство Бретань, а в Гаскони французская армия сняла осаду Эгийона и ретировалась за Луару. Однако Эдуард не отказался от намерений покорить Кале. Город теперь был полностью блокирован и с суши, и с моря: его могла спасти только наземная экспедиция. Минуло одиннадцать месяцев, но французские войска не спешили на помощь обреченному гарнизону.

Наконец на исходе июля 1347 года армия короля Филиппа появилась на холме у Сангатта в одной-двух милях западнее Кале. Его ошеломило то, что он увидел. Деревня Вильнев-ле-Арди превратилась в настоящий город с улицами и рыночной площадью, которую по средам и субботам заполнял торговый люд. Здесь, как свидетельствует Фруассар, действовали галантерейные и мясные лавки, ларьки с одеждой, хлебом и другими предметами первой необходимости, и все товары и продукты доставлялись из Англии или Фландрии. Конечно, Филиппу ничего не стоило бы стереть с лица земли этот маленький городок, если бы он сумел до него добраться. Эдуард заранее позаботился о том, чтобы лишить его такой возможности. Он погрузил на корабли лучников, катапульты и бомбарды и расставил суда по всему мелководью от Сангатта до Кале, полностью перекрыв путь по берегу. Филипп мог воспользоваться лишь дорогой, тянувшейся за дюнами по болотам и топям, но она еще проходила и через мост в Ньёле, который охранял с лучниками и латниками кузен Эдуарда граф Дерби, недавно прибывший из Гаскони. Даже предварительная беглая рекогносцировка, проведенная не без содействия англичан, убедила Филиппа: ситуация безнадежная. Он по традиции предложил помериться силами в генеральном сражении на подходящем для обеих сторон поле, но вовсе не удивился, когда получил отказ. Наутро король увел свою армию.

Уход сюзерена лишил Жана де Вьенна последних надежд на спасение. В Кале люди были на грани голодной смерти. Фруассар сообщает, что командующий уже изгнал «немощных и никудышных», неспособных активно участвовать в защите города, но нуждающихся в еде, примерно 1700 человек. Удерживать крепость и дальше было бы чистейшим безумием. Жан де Вьенн дал знак о готовности уступить город при условии, если король гарантирует безопасность для всех его жителей. Эдуард ответил категорическим отказом: осада Кале стоила ему немалых денег, он потерял множество солдат и моряков и целый год своего времени. Однако после возвращения послов лорда Бассета и сэра Уолтера Мэнни, доложивших о том, что в таком случае город продолжит борьбу, Эдуард пошел на попятную. Опять же по свидетельству Фруассара, Мэнни снова отправился в город с новыми требованиями: 6 видных граждан должны явиться к королю босыми, с непокрытыми головами и петлей на шеях, имея при себе ключи от города и замка. С ними король поступит так, как ему заблагорассудится, а остальных граждан пощадит.

Условия Эдуарда были оглашены на городской площади, и первым вышел вперед самый богатый и знатный из жителей Кале мэтр Эсташ де Сен-Пьер. К нему присоединились еще пятеро горожан. Их раздели, оставив только рубахи и подштанники, повязали вокруг шей петли, вручили ключи, и Жан де Вьенн проводил необычную делегацию к воротам города, сидя на пони и держа меч перевернутый вниз острием в знак смирения. Представ перед королем, они опустились на колени, передали ключи и попросили проявить к ним милосердие. Эдуард и слушать их не стал, приказав казнить. Тщетно взывал к милосердию сэр Уолтер, и только после того как перед ним упала на колени беременная Филиппа, моля его пощадить граждан Кале, король наконец смилостивился:

«Королева поблагодарила его от всего сердца, встала с колен и заставила подняться горожан. Потом она сняла с них петли и отвела в свои покои. Там им дали новые одеяния и сытно накормили. Затем каждого одарили шестью ноблями, провели в сохранности через английскую армию и поселили в разных городах Пикардии»[40].

В субботу, 4 августа 1347 года, король Эдуард торжественно вошел в Кале и повелел изгнать из него всех жителей. Несчастным гражданам было запрещено что-либо брать с собой. Дома, имущество, мебель, пожитки — все оставалось для колонистов, которых король завозил из Англии. Их потомки распоряжались городом более двух столетий, пока Кале не был отвоеван французами 7 января 1558 года.


В продолжение последующих девяти лет война практически не велась. «Черная смерть» обрушилась на Францию в январе 1348 года, а в июле она поразила и Англию. За десять лет чума погубила треть населения стран от Индии до Исландии. Но и для тех, кто уцелел, жизнь была тягостной.

Несколько малозначительных стычек имели место в Гаскони и Бретани, на исходе 1355 года Эдуард даже высадился в Кале с другой армией, но, очевидно, передумал затевать новую кампанию, поскольку через месяц вернулся обратно в Англию. Несмотря на старания пап, длительного мира тем не менее не предвиделось по причине того, что к нему не стремился ни один из антагонистов. Эдуард мог успокоиться только после обретения французской короны. Иоанн II, сын Филиппа, наследовавший отцу в 1350 году, оказался чрезмерно пылким и импульсивным романтиком, чья одержимость рыцарскими деяниями не раз выходила боком для него самого и для Франции. Пока монархов отвлекали другие заботы, но борьба могла возобновиться в любой момент.

В том же году, когда Эдуард отменил в Кале новую экспедицию, его двадцатипятилетний сын, Черный Принц, наместник отца в Гаскони, отправился с армией в поход по юго-западу Франции. Он не смог взять Нарбон и Каркасон, но натворил немало бед и разрушений вокруг. В 1356 году принц повел себя еще наглее, совершая набеги вверх-вниз по Луаре, и король Иоанн, решив все-таки наказать его, призвал всех дворян и рыцарей собраться в Шартре в начале сентября. Призыв Иоанна был встречен с необычайным энтузиазмом: на него откликнулись почти все именитые люди королевства. Армия сформировалась превеликая: помимо 4 сыновей короля, находившихся пока еще в юношеском возрасте, в ней были коннетабль Франции Готье де Бриенн, 2 маршала, 26 герцогов и графов, 334 баннерета, несчетное множество менее знатных господ и рыцарей, и все они явились со своими дружинами. Холиншед упоминает три баталии по 16 000 человек в каждой, в общей сложности 48 000 воинов, и наверняка преувеличивает. Какой бы ни была реальная цифра, огромная по тем временам сила перешла в разных местах Луару и погналась за англичанами, настигнув их воскресным утром 18 сентября в долине речки Мьоссон в семи милях к югу-востоку от Пуатье[41].

Французы чувствовали себя уверенно. Во-первых, они обладали несомненным численным превосходством: у Черного Принца было 10 000–12 000 человек, не более. Во-вторых, король Иоанн мог с полным основанием рассчитывать на то, что интервентам остро не хватает продовольствия. Весь день противники изучали расположение войск друг друга и готовились к сражению, а кардинал Талейран де Перигор, присланный папой, сновал между лагерями, тщетно пытаясь их помирить. Черный Принц, если бы мог, предпочел бы избежать битвы и предложил освободить без выкупа всех пленников и возвратить замки, которые он оккупировал. Иоанн потребовал, чтобы Черный Принц сдался ему персонально и привел с собой сотню рыцарей. Принц, естественно, отверг ультиматум, и битва неминуемо началась утром следующего дня с восходом солнца.

Странно, но французы не учли уроки своего поражения при Креси и не подготовили лучников-дальнобойщиков, чтобы ответить англичанам их же оружием: Иоанн прекрасно знал, как убийственны английские стрелы. Он решил вначале отправить вперед небольшой отряд, около 300 конных рыцарей, чтобы они смяли первые ряды англичан, а вслед им бросить основной костяк армии — пеших воинов: многочисленные болотины, канавы и изгороди не позволяли сразу же послать в атаку и кавалерию. Его тактика обернулась злосчастием. Рыцари — цвет французской армии, среди них был и коннетабль, и оба маршала — попали под традиционный шквал английских стрел, и после этого побоища битву уже можно было считать проигранной. Французы бились отважно и отчаянно, но англичане их все-таки одолели, а когда сражение закончилось, в числе пленных оказался и сам король Иоанн. Черный Принц отнесся к нему с подчеркнутой любезностью. Как свидетельствует Фруассар, вечером после битвы принц устроил в его честь торжественный ужин, пригласив на пиршество и других знатных пленников, в том числе 13 графов, архиепископа и 66 баронов. «Он сам смиренно подавал кушанья к столу короля и других благородных господ… демонстрируя, что не достоин сидеть рядом с таким могущественным государем и таким доблестным воином». Через семь месяцев принц персонально сопроводил Иоанна в Лондон.

После пленения Иоанна II, оставившего Францию на попечение девятнадцатилетнего дофина, война, казалось, могла бы и закончиться. Эдуард так не думал. Для него наконец появилась возможность нанести последний, завершающий удар и завладеть французской короной. Он сражался еще четыре года, иногда вполне успешно, но ожидания его не оправдались и в начале 1360 года ему пришлось согласиться на мирные переговоры. В небольшой деревушке Бретиньи близ Шартра Черный Принц и дофин 8 мая обговорили условия мирного договора, подлежавшие утверждению их отцами. Французы должны были удовлетворить притязания Эдуарда на Гасконь и Пуату, уступить различные графства и города в Северной Франции, в том числе Кале. Им следовало также отдать Ла-Рошель, портовый город-крепость, имевший для Англии особое значение, поскольку являлся центром соляной торговли. Франции предстояло выкупить своего короля за три миллиона золотых крон: его освободят после внесения пятой части общей суммы. Не менее сорока высокородных заложников должны были гарантировать выплату остальных денег в течение шести лет. Король Англии, в свою очередь, отказывался от притязаний на французскую корону и какие-либо другие регионы страны. ...



Все права на текст принадлежат автору: Джон Джулиус Норвич.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
История Англии и шекспировские королиДжон Джулиус Норвич