Все права на текст принадлежат автору: Мариан Фредрикссон.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Крест любви. Евангелие от МагдалиныМариан Фредрикссон

Мариан Фредрикссон Крест любви Евангелие от Магдалины

Часть первая

Глава 1

Она услышала его голос на одной из площадей Антиохи – то был Симон, что принял имя Петр. Он ничуть не изменился – рыбак с берегов Галилейского моря сохранил и могучую стать, и точеные черты лица, и взгляд – наивный и беспечный. И вот донеслось, как далекое эхо:

– Любите друг друга, – призывал голос.

И Он тоже говорил так. Лишь теперь женщина осознала: Он не понимал, какую боль причиняет людям любовь.

– Любите друг друга, – словно заповедь повторял рослый мужчина. В его глазах светилась вера.

В следующий миг Симон уже возвещал о неугасимом свете. «Он не знал о том, что люди обречены блуждать во мраке, – удивленно подумала женщина, – собственный свет слепил Его. Может быть, именно поэтому Он избрал самую темную из всех смертей».

Настало время для молитвы, так хорошо ей знакомой: «Отче наш…» Народ на площади рассеялся. Послышались два издевательских смешка и тут же как будто захлебнулись. Отблески былого света жили в словах Симона Петра, но сами слова утратили начало волшебства. Давно ли оно совершалось? Продолжалось ли до сих пор?

По дороге домой она думала о том, как ненавидит этого рыбака с луженой глоткой и как стыдится своих чувств, и пыталась молиться: «Отец наш, прости мне все греховные мысли».

Она сожалела, что вообще пошла на площадь, сначала нужно было хорошо подумать. Ей потребовались годы, чтобы стереть из памяти Его лицо, руки, глаза и губы. Даже сладость ночей ушла в небытие. Но труднее всего было изгнать из памяти Его улыбку – видения этой улыбки не давали Марии покоя.

О пророке из новой секты, что собирался проповедовать в иудейском конце площади, она узнала от соседки:

– Мне любопытно было бы послушать, но мужу я перечить не смею, – так она сказала.

– Я и сама не прочь взглянуть на этих чудаков, – ответила Мария, сложив губы в горькой усмешке. Она подумала о Симоне Петре, что трижды отрекся от Господа.

Когда Мария готовила себе завтрак, любопытство ее превратилось в навязчивую идею: «Пойду. Надену черную накидку, прикрою лицо платком, и никто меня не узнает». И все прошло, как она и предполагала, на нее не обратили внимания: подумаешь, черная ворона среди прочего воронья.

Следующей ночью она не могла уснуть. Она совсем не плакала, хотя была поглощена печалью.

Сердце колотилось так, будто хотело разбиться вдребезги. Она поднялась, чтобы немного пройтись, но ноги отказывались служить. Мария даже попыталась вспомнить застарелую ненависть к Симону и всем этим проклятым рыбакам. И к самому Иисусу, который предпочел страшную смерть жизни с ней. Но свои слезы она уже выплакала.

Внезапно перед ее мысленным взором возникла совершенно ясная картина последней встречи с рыбаками в Иерусалиме. В этот темный зал их отвел тот человек с кувшином. Пыльный сумрак пронзали лучи света, проникающие в помещение сквозь окна под потолком.

Слова, одно за другим, – рыбаки умоляли Марию:

– Скажи, что говорил Он тебе? Чего мы не знаем?

Они плакали. «Странно, что я забыла об их отчаянии», – подумала Мария. Потом она услышала свой собственный, тогда еще юный, голос:

– Он явился мне, и я говорила с Ним. Он сказал: «Блажен, кто не ужаснется, увидев меня. Тот истинно богат душой».

Мария так увлеклась, что не заметила, как омрачились лица сидящих за столом. Она продолжала тщательно воссоздавать все, сказанное Им: «Сын Человеческий внутри вас, сильные духом. Ищите и обретете. Следуйте лишь тем заповедям, что я вам дал? и не пытайтесь создать другие».

Она рассказывала долго: о смерти и о том, что человек должен обуздать гнев, алчность и невежество, пока душа еще не разлучилась с телом.

– Я спросила Его: «Чем грешен мир?» – и Он ответил: «Мир безгрешен. Грех создаете вы сами, искажая действительность».

Неожиданно подал голос Симон Петр:

– Странные речи! – Затем, повернувшись к остальным ученикам, продолжил: – Я не верю, что это слова Господа. Почему Он говорил об этом наедине с женщиной, а не открыто со всеми нами?

– Брат мой Петр, уж не думаешь ли ты, что я стала бы лгать о Нем?


По крайней мере, здесь, в Антиохии, в своей постели, она могла плакать. Когда первые утренние лучи окрасили небо, Мария уснула горьким сном, в котором изредка вспыхивали картины блужданий по берегам голубого озера.

Когда женщина проснулась, день уже был в разгаре. На сердце было тяжело, но оно все равно продолжало биться, и рассудок был ясен. Именно тогда она решила, что должна вернуться, пройти прежними тропами, падая, обжигаясь крапивой и продираясь сквозь заросли.

Когда Мария уже поднялась и начала умываться, она вновь ощутила Его улыбку. Он подбадривал ее!

– Я всего лишь человек, – громко произнесла она, а затем, упав на колени, воззвала к Нему: – Я наконец-то поняла, что Твоя любовь ко мне ничем не отличалась от любви к остальному миру. Меня сбивала с толку постоянная болтовня Твоих учеников о том, кого Ты любишь более остальных. Ты любил. Возможно, даже был благодарен за то, что я открыла Тебе плотскую любовь и тем помогла познать людскую долю. Твоя мать пыталась рассказать Тебе о неизбежной жестокости жизни, но Ты не слушал. А меня слушал. Телом. Боже, как же было Тебе одиноко! И хотя я так старалась превратить Тебя в обычного человека, темную сторону мира Ты постиг, лишь взойдя на Голгофу. Ты часто удивлялся: как можно заметить соринку в глазу соседа и не чувствовать, что в собственном глазу застряло бревно? Возможно, я говорила Тебе о том, как велик страх… но мне было всего двадцать. И я была блудницей.

Глава 2

Впереди было много хлопот. Днем придет Леонидас, голодный, уставший и грязный. Мария развела огонь под большим чугуном и пошла за водой к колодцу. По привычке она бросила благодарный взгляд на юг – на скалы, где били щедрые ключи Дафны, дарившие городу изобилие чистой и свежей воды. Вечером Мария ждала золовку с расчетной книгой, в которую они, устроившись за широким столом, будут вносить все новые расходы и прибыль.

– Хвала Господу, торговля удалась, – заметит Мария, и слова прозвучат буднично, ни к кому конкретно не обращенные.

Ей нравилась золовка, хотя приходилось избегать ее пронзительного бесцеремонного взгляда. Марии Магдалине было что скрывать.

На рынок следовало сходить еще вчера, так что теперь приходилось торопиться. На площади она удачно купила хороший кусок мяса ягненка, немного копченой рыбы и целую корзину овощей и фруктов. Обратный путь проходил мимо синагоги. Мария чуть было не отдалась порыву зайти к равви Амахе и поведать ему свою историю, но вскоре эта мысль покинула ее. К тому же она не забыла о словах соседки, будто бы Симон Петр и его спутники остановились у раввина. Мария поправила на лбу платок и ускорила шаг.

Она успела и прибрать в доме, и расставить повсюду вазы с садовыми цветами. У нее даже осталось время, чтобы расчесать свои длинные волосы и уложить косу на затылке. Мария гордилась этой золотой короной. Глядя в зеркало, она заметила, что под широко распахнутыми глазами пролегли темные тени, и встревожилась.


К приходу Леонидаса дом благоухал ароматами цветов, в воздухе витали запахи пряностей и жареной баранины. Он глубоко вдохнул, громко рассмеялся от удовольствия, привычно взял Марию за руки и сказал:

– Каждый вечер в пути я вспоминаю, как ты красива. Но у меня небогатая фантазия, и ты всегда превосходишь моя ожидания.

– Глупости. Я старею.

– Ты не можешь состариться.

– Любовь застилает твой взор, – ответила Мария и улыбнулась. В следующий миг взгляд мужа упал на темные круги у нее под глазами.

– Мария, с тобой что-то произошло?

– Вечером, – кивнула она, – сегодня вечером нам предстоит долгий разговор. А сейчас вымойся и поешь. Ливия придет.

Он застонал.

Когда Леонидас умылся, взгляд женщины остановился на том, чего она совсем не хотела бы замечать муж постарел, его гибкое тело постепенно теряло упругость, в темных волосах сквозили седые пряди.

Они поели нежного мяса, запивая тягучим красным вином.

– Ты еще успеешь немного вздремнуть перед ее приходом.

Он благодарно кивнул и исчез в спальне. В следующий миг оттуда уже доносился храп.


Мария стояла за разделочным столом, когда пришла Ливия. Золовка привычно поинтересовалась: почему Мария не купит рабыню? Слова чуть было не слетели с языка Марии, но она промолчала. Ливии не понять. «Служите друг другу»… Избегая ответа, Мария предложила родственнице вина.

– Спасибо, лучше налей твоего травяного настоя. Не хочу, чтобы меня развезло.

Они уселись в саду, каждая со своим кубком.

«Она не стареет, – думала Ливия. – Так же свежа, как в день своего появления здесь. Так же светла. Ее ясные синие глаза, сияющие светом разума, – подарок богов. Однако она редко пользуется этими дарами, у нее есть и внутренняя сила». Вообще-то, Мария была не то чтобы красива: длинный нос и узкие губы на худом лице, которые каждый миг так и кричали о ее беспомощности и ранимости, но при этом – такой сильный, пронзительный взгляд.

Над садом стаей пролетели аисты на своих черных крыльях – их путь лежал на далекий север, к холодным морям германцев.

– Такие вольные, – Ливия проводила птиц взглядом. Она пытливо посмотрела на Марию. – Ты выглядишь устало.

– Бессонница.

– Одиноко, наверное?

– Да, – с облегчением согласилась Мария, которой не пришлось лгать.

А Ливия думала: «Она с готовностью отвечает на все вопросы и при этом как-то ухитряется спрятать правду за своими безыскусными словами. И не лжет – слишком умна. Все-таки она скрывает что-то серьезное».

Над крышей прошумела стая фламинго, и край неба окрасился в розовый цвет. Настала очередь Марии что-то сказать:

– Это птицы с реки.

Ливия продолжала размышлять о своей невестке. Может быть, эти тайны дают ей силу? Может быть, все были бы сильнее, будь у них хотя бы часть внутреннего мира, куда никому нет доступа? Женщина вздохнула – сама-то она была словно открытая книга.

Теперь ей казалось, что завеса тьмы вокруг Марии плотнее обычного. Ливия давно знала, что у невестки плохая память. Леонидас рассказывал что-то об отце, распятом мятежнике, матери и братьях, жертвах жестокой расправы. «Иудеи. Упрямцы, – думала Ливия, – которые дерзко заявляют, что Бог един и что Он принадлежит им. Фанатики». Но Мария не похожа на иудейку – светлые волосы, белая кожа. И эти глаза, словно весенняя горечавка с горного склона. Мария пару раз посещала синагогу, и если она религиозна то весьма умеренно.

– В городе появился пророк, иудей. Он склоняет народ к новой вере, – сообщила Ливия. – Слышала о нем?

Мария избежала необходимости отвечать, так как на пороге появился Леонидас. И он, и Ливия обратили внимание, как побледнела женщина, а затем пошатнулась, поднимаясь.

– Простите меня. Голова разболелась.

– Что ты, милая, ступай. Отдохни.

Леонидас проводил жену до кровати. Он выглядел озабоченно.

– Кто? – шепнул он.

– Симон Петр.

– Вечером поговорим.

Но вечером разговора не получилось. Леонидас с Ливией решили пойти на площадь послушать нового пророка.

– Мне нужно увидеть его.

– Постарайся не попадаться на глаза ему или его спутникам.

– А ты разве не пойдешь?

– Нет… Еще раз я не выдержу.

– Ты была там?

– Да. Вчера.

Ливия отправилась домой переодеться. Как и Мария, она выбрала черные одежды и покрыла голову широким платком. Когда она вернулась, оказалось, что Мария все еще плохо себя чувствует.

– Впрочем, ее и не интересует этот чудак-пророк, – прибавил Леонидас, и у Ливии мелькнула мысль, что брат не так умен, как Мария. Лжет без необходимости.


Леонидас вернулся домой за полночь. Мария спала, а сам он не мог успокоиться. Все невероятное, что ему довелось услышать, вертелось у него в голове. Фантастические образы сплетались в неправдоподобную легенду.

На рассвете он вошел в спальню:

– Нам надо поговорить.

Ей было не так тяжело, как прошлым вечером, но биение сердца отдавалось в груди так гулко, словно там пустота. В глазах Леонидаса отражались возмущение и гнев.

– Симон Петр превратился в искусного лжеца! – воскликнул он. – Ученики состряпали целую легенду из мистического бреда разных религий.

– О чем?

– Я расскажу тебе. Иисус, оказывается, был произведен на свет непорочной девой, которая в свою очередь была послана Богом.

Он рассмеялся.

– Иудейский бог, очевидно, как и греческий Зевс, свихнулся на почве земных дев. Сам Иисус родился в Вифлеемской конюшне. Видишь ли, в каком-то древнем пророчестве говорилось, что именно там должен появиться на свет Мессия. А еще, оказывается, Он – прямой потомок царя Давида, умершего многие века назад.

Леонидас задумчиво помолчал, прежде чем снова заговорить:

– Некоторые из этих бредней позаимствованы из иудейских Писаний, прочие – суеверия других учений. Цель этого мифа – убедить людей, что Иисус был Богом, милосердно решившим родиться среди людей.

Мария, как ни странно, вовсе не была удивлена. Муж поглядел на нее и с вызовом спросил:

– Он когда-нибудь называл себя Мессией?

– Нет, нет. Он говорил, что Он – Сын Человеческий. Я знала Его мать, добрую земную женщину. Она была многодетной вдовой плотника из Назарета, и жилось ей совсем не просто.

Леонидас издал стон негодования и продолжил:

– Через три дня после распятия Иисус восстал из мертвых. Как Озирис, супруг Изиды. Она тоже, как тебе известно, произвела на свет божьего сына.

Однако Озирис не интересовал Марию.

– Ученикам было такое видение?

– Нет. Иисус обрел плоть, и они могли потрогать шрамы и следы от гвоздей на Его теле. Через сорок дней Он вознесся на небо и вскоре вернется обратно, чтобы судить всех нас.

– Иисус никогда не судил, – прошептала Мария. – Никого не судил, ни мытарей, ни падших женщин, ни других несчастных.

Леонидас продолжал, не обращая внимания на ее слова:

– Петр говорит, Он умер за наши грехи. Его кровью мы должны очиститься. Он принес себя в жертву, как агнец, закланный иудеями в их храме.

Мария попыталась успокоиться.

– Он говорил, что каждый из нас должен по Его примеру нести свой крест, – вспомнила она.

Они сидели в тишине, пока Мария не нарушила молчания:

– Он сам выбрал свою смерть, это так. Но люди Его не понимали. Ни тогда, ни теперь.

Мария глядела на мужа, убежденного в собственной правоте. У нее не было особого мнения на этот счет. Однако женщине не казалось странным его побуждение: для того чтобы понять Иисуса, черпать силу из всех утопий, которыми грезил мир с начала времен. Ей вспомнилась старая молитва, которую она еще девочкой слышала в синагоге в Магдале. Молитва была о Том, кто придет, чтобы разбудить мертвых, поддержать оступившихся, излечить больных, освободить узников и дать веру нищим.

– Они зовут себя христианами и всюду находят последователей. Эти россказни могут им здорово помочь, – заметил Леонидас.

Они снова замолчали. В конце концов Мария осмелилась заговорить о том, что успела обдумать ночью. Она хотела все вспомнить. Каждое слово и каждое событие того года, который она и Сын Человеческий провели в странствиях. Леонидас оживился:

– Запиши, запиши все, что сможешь вспомнить. Ты была к Нему ближе всех и знала Его лучше всех.

Мария покачала головой и подумала о том, что никто не знал Его и каждый из учеников понял Его по-своему.

– Будет трудно. Он был слишком велик.


Вечером они, как и обещали, отправились к Ливии на праздничный ужин в честь возвращения каравана. У помпезных врат Дафны Леонидас отлучился проверить, как его товары миновали заставу, а Мария тем временем вскарабкалась по крутой лестнице на городскую стену, откуда открывался вид на огромный бивуак караванщиков. По равнине раскинулось великое множество палаток и шалашей, ряды которых вдалеке сливались с горизонтом. Сотни верблюдов маячили в узких проходах между тентами, в общей сутолоке мелькали люди в экзотически ярких одеждах. На таком большом расстоянии Мария не могла расслышать их крики, к тому же она не понимала речь чужеземцев.

Она повернулась к западу, там протянулась фортификация, камень за камнем, к самому Средиземному морю и ближайшему порту – Селевкии. Трущобы там жались прямо к городской стене, и Мария будто бы воочию видела пьяных и оборванных мужиков, падших женщин, цепляющихся за жизнь и потому торгующих своей плотью, и детей-попрошаек, что роются в портовых отбросах. Смотреть на изнаночную сторону мира было невыносимо, и Мария отвернулась. Караванный путь тянулся через перевал. Тропа будет виться и виться, до самого Евфрата и дальше – к сердцу Парфии.

Леонидас вернулся довольный, хотя и проворчал что-то дежурное по поводу чересчур высоких пошлин.

Ливия жила на берегу реки, неподалеку от островка, на котором селевкиды когда-то возвели дворец. Все уже собрались за столом, когда донесся плеск воды и птичий гомон – здесь, на берегу, птицы устраивались на ночлег. Среди приглашенных были дочь Ливии и ее муж. Мария тепло приветствовала Меру. Молодая женщина была набожна и доверчива, она почитала Изиду и целые дни проводила в храме, в молитвах.

Яства, как всегда, были изысканны. У Леонидаса слипались глаза, а его сестра, напротив, была полна впечатлений от прошлого вечера. Симон Петр пришелся ей по душе. Она красочно описала свое впечатление о силе, исходящей от этого человека.

– Должно быть, тот молодой палестинский пророк был выдающимся человеком. Нечто трогательное есть в рассказах о его деяниях, нечто наивное.

Марии стало любопытно, что такого узнала о Нем Ливия. На секунду Марию одолел соблазн открыться перед ними, но красноречивый взгляд мужа охладил ее пыл.

Ливия продолжала:

– Насколько я поняла, легенды об Орфее и Иисусе похожи. И эти христиане во многом схожи с прочими братствами рабов и нищих по всей Римской империи, где их судьба всем безразлична.

– Ты забываешь о том, что количество этих рабов угрожающе велико, – вставил Никомакос зять Ливии.

– Но ведь пророк не был мятежником.

– Его распяли именно за подстрекательство к мятежу.

Ливия не останавливалась:

– А мне показалось, что он, дай бог памяти как его звали… Иисус, отказывался верить в то, что люди по своей природе злы. Наивный.

Мария хотела во весь голос закричать о том, что Ливии никогда не постичь величия Иисуса! Однако она смолчала, помня о своем умственном заключении. Собственный свет слепил Его.


Симон Петр провел в городе еще пару дней, проповедуя на одной из нарядных площадей. Ему сопутствовала удача. Первая христианская община вне стен Иерусалима была основана именно в Антиохии. Мария больше не приходила.

Глава 3

Вспомнить все было непросто. День за днем просиживала Мария над девственно чистым свитком папируса.

– Не думай о хронологии, – советовал Леонидас, – начни с чего угодно.

Мария хотела вновь воскресить в памяти ту сцену в Иерусалиме. Симон Петр прогнал ее тогда. – Ты говоришь чудные вещи. Я не верю тебе, – отрезал брат Симона, Андрей, как только Мария закончила свой рассказ. И тут же – полные презрения слова Симона о том, что Иисус не стал бы говорить с нею наедине. Но теперь Мария вспомнила еще один голос.

– Ты горяч, Симон. Ты борешься с этой женщиной, словно она враг тебе. Если Спаситель считал ее достойной, кто ты, чтоб судить ее? Он познал ее сущность и поэтому открыл ей то, что мы, возможно, не смогли бы понять.

Левий, кроткий Левий сказал так. Как она могла забыть об этом? Сердце женщины преисполнилось гордости. Мария гуляла по саду, радуясь каждому цветку. Что же Он увидел в ней? На вопрос о том, кем был Он, нет ответа. В ее силах лишь свидетельствовать перед всем миром о непостижимом. Только прежде Мария должна была понять, кто она сама. Поэтому она не последовала совету мужа и начала свою повесть с самого начала.

Глава 4

Мария появилась на свет на берегу Галилейского моря, в Магдале. Население нищей деревушки собирало скудный урожай с неплодородных земель, зато озеро давало хорошие уловы рыбы. Козы и овцы чахли на иссушенных горных пастбищах. Марии не было еще пяти лет, когда ее впервые послали пасти скот вблизи деревни. Мать предупредила девочку не заходить в лес выше по склону. Там, под раскидистыми дубами и «скипидарными»[1] деревьями, дикие собаки и гиены, жаждущие вкусить живой плоти, караулили свои жертвы. Мария была послушной девочкой, но в этот раз так получилось, что она нарушила материнский наказ и зашла в лес. В торжественной тишине у корней деревьев сверкала свежестью зелень. Девочка решила, что Бог обитает именно там.

В ее доме часто обращались к Богу. Зимою каждое утро отец благодарил Вседержителя за то, что не создал его женщиной. А голос матери говорил: «Благодарю тебя, Более, что создал меня согласно Твоей воле». На Марию отец вовсе не обращал внимания, глядел мимо или сквозь нее, как будто дочери не существует. А она боялась его: грубые черты лица, жесткий взгляд, да и весь его образ были окутаны завесой тьмы.

Весной становилось легче, не только благодаря теплой погоде и цветам. Лишь только зацветали алые анемоны на горных склонах, отец уходил из дому, где сразу воцарялись мир и покой. На вопрос Марии «Куда?» мать всегда отвечала одинаково: «В горы». Губы ее были плотно сжаты, словно не хотели выпускать слова наружу, и девочка понимала, что дальше расспрашивать не стоит.

Возможно, только Мария ощущала, как смягчается материнский нрав с уходом отца. Иногда, стоя у колодца, они подолгу глядели на заросли жимолости и дрока, среди которых розовел цветущий олеандр. Мария упрашивала мать прочесть наизусть строки из Писания: «Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей; смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние». Мать и дочь улыбались друг другу.

Хотя у них не было ни лодки, ни виноградника, семья была богата – ибо самая большая смоковница в округе росла именно перед их дверьми. Благословенное дерево жарким летом одаривало людей тенью и прохладой, щедро кормило нищих, принося по два урожая в год. В теплую погоду первые плоды созревали уже на Пасху. До прихода зимних дождей и бурь спелые фрукты осторожно, почти торжественно снимали с дерева.

Прибавление в семье случалось каждое лето. Четыре года – четверо сыновей. Роды всегда начинались не вовремя, обычно в самый разгар жатвы. Женщина не жаловалась и уже через несколько дней вновь выходила на пашню, с кричащим кульком за спиной. Соседи помогали ей по мере возможности, но лишь после того, как ребенку было сделано обрезание.

Когда Мария ухаживала за самым младшим из братьев, лежавшем в горячке после обрезания, она впервые осознала, что не только отец, но и все соседи (и даже дядя) делают вид, что ее не существует. Она поняла, каким проклятием было родиться девочкой, да еще и первенцем. А еще малышка чувствовала, что люди чураются ее и по какой-то другой причине.

Все девочки, кроме Марии, радовались, когда в поле ветер срывал платок с головы. Каждое утро, скатав циновки и тюфяки, мать принималась расчесывать волосы девочки, заплетала тугую косу, а потом накрепко обматывала маленькую головку платком, завязав его под подбородком. Узел был такой хитрый, что Мария ни за что его не распутала бы.


Девочка стыдилась своих волос. Однажды на пастбище она ухитрилась стянуть платок с головы и высвободила одну прядь. К своему ужасу, Мария обнаружила, что волосы у нее неестественно светлые – цвета спелой пшеницы. С того дня она больше не жаловалась на платок и даже помогала потуже затянуть узел и старалась прикрыть лоб так, чтобы не выбился ни один волосок.

По утрам, причесывая Марию, мать тяжело вздыхала. Однажды она сказала, что было бы неплохо, если бы платок прикрывал еще и глаза дочери.

– А что не так с моими глазами?

– Они красивые, – ответила мать и покраснела. – Голубые, как ирис на весеннем лугу.

В голосе матери Марии почудилась тоска. Она, как бы странно это ни казалось, поняла, что есть нечто, связывающее ее с матерью тайной нитью. Никто не мог бы сказать этого наверняка, однако Мария знала, она – самое любимое дитя. Мать тайком давала ей краюшки свежего хлеба, а когда девочка оставалась с мамой наедине, ей доставались еще и пенки с молока.

А теперь малышку словно утешили – у нее, оказывается, красивые глаза. В тот же вечер Мария начала украдкой разглядывать лица других детей. У некоторых глаза были так темны, что сложно было различить зрачки, но в основном – карие, чуть светлее или темнее. Только у одного мальчишки, которого Мария особо тщательно рассмотрела, глаза были серые. Да и волосы его были светлее, чем у остальных детей, но все равно не такого ужасного цвета, как у нее. Когда на них попадало солнце, они отливали серебром.

Только однажды ей встретился человек с голубыми глазами. Отряд римлян проходил через их деревню, люди жались по домам, обозленные и бледные от страха. Всадники подъехали вплотную к дому, и Мария, спрятавшись за балкой в стойле, подглядывала за ними. Неожиданно она встретилась взглядом с молодым солдатом. Его глаза были такого же небесно-голубого цвета, а из-под шлема выбивалась прядь золотых волос. Это мгновение оставило в памяти девочки глубокий след. Ненавистные чужаки оказались похожими на нее!

Некоторое время спустя Марии довелось подслушать разговор соседа, Авитара, с одним из его сыновей. Речь шла о римлянах, прошедших через деревню, и иудейских мятежниках. В горах, где последние упражнялись в воинском искусстве, множились их отряды. Мальчишка хотел пойти за ними.

– Господь хочет, чтоб его народ был свободен.

– Только безумцы идут в горы за Иудой из Галилеи, глупцы вроде Барака, оставляющего жену и детей на произвол судьбы. Воображают себе, будто в силах прогнать римлян.

– Но Богу угодно…

– Ему угодно, чтоб Его народ потерпел немного. Когда Он почувствует, что время пришло, Он даст нам знак. Знака пока еще не было. И не будет до следующей войны. Мятеж приведет к резне, погибнут женщины и дети, сгорят пашни, а героев-мятежников распнут! – повысил голос отец.

Последние слова он произнес с нескрываемым презрением. Сын шел дальше в молчании, а Мария осмелилась наконец вынырнуть из зарослей кустарника. Когда Мария прибежала домой, мать как раз разожгла светильник.

– Мама, будет война?

– Кто тебе сказал?

– А папа – мятежник? В горах он готовится к войне?

Мать никогда прежде не поднимала руки на Марию, но теперь отвесила ей звонкую пощечину.

– Мария, эта болтовня опасна. Никогда, никогда больше такого не говори. Ни единой душе!

Мария потирала щеку. Из глаз девочки бежали слезы, и мать взяла себя в руки.

– Успокойся. Но вначале пообещай мне, поклянись Священным Писанием, что больше никогда эти слова не вырвутся из твоих уст.

Девочка заплакала и, конечно, пообещала. Но во время молитвы, крепко зажмурившись, она подумала, что слова соседа о сожженных полях и убитых женщинах и детях – правда. А иначе из-за чего мама так беспокоится?

На другой день старший сын Авитара исчез. Мария видела страх в глазах людей, но все молчали, словно говорить об опасности само по себе было опасно. Тишина раскинула свой полог над деревней, в которой копились злоба и подозрительность. Соседи здоровались друг с другом, но не останавливались, даже чтобы перекинуться парой слов. Мать Марии всегда была сама по себе, но теперь жены Барака вообще избегали.

Однажды Мария встретила пастуха, угрюмого старика, редко когда раскрывавшего рот. Он погнал своих овец в обход ее отары, бросил взгляд на девочку и произнес: «Это случилось тогда, случится и теперь».

Новости передавались по деревне украдкой. Что-то рассказывали пастухи, узнав от других пастухов в горах. Но большинство вестей приплывало по воде вместе с путниками (рыбаки подбирали их на другой стороне озера), которые болтали что-то о победах и удачных засадах, но их слова были путаными, а в глазах не мелькало ни искорки надежды. Другие говорили о крупных сражениях и тысячах убитых иудеев. Старик-молчун принес весть о том, что наместник Сирии, римский генерал Варий, приближался к деревне с двумя легионами. Одна часть войска пошла в обход озера и заняла южные земли, в то время как другая захватила перевал на севере.

– Они окружили нас, – сказал старик.

Мария слушала, но ничего не понимала.

Через пару дней Марию послали на берег купить рыбы.

– Убирайся, не то наша рыба протухнет! – крикнул старый рыбак девочке. Она пришла домой, застывшая от страха, с монетой, крепко зажатой в ладошке.

– Их рыба протухла из-за меня.

Мать словно окаменела, а старший из братьев, пяти лет от роду, завопил, что Мария позорит всю семью:

– Все говорят, что ты – нечистая, ты – плод греха!

Мать словно очнулась.

– Если Мария – плод греха, значит, твоя мать – шлюха, – воскликнула она, встряхивая мальчишку. Глаза ее пылали гневом, и голос был тверд. – Ты забыл, что Господь карает тех, кто не почитает отца своего и мать?

Мария не знала значения слова «шлюха», но с того момента поняла, что все несчастья, происходившие с семьей, – ее вина. Тогда девочка и решила бежать. Она собиралась с духом, хотела дождаться безлунной ночи и под покровом темноты отправиться в новый город, построенный Геродом Агриппой во славу римского императора. Герод называл его Тиверией, а иудеи – городом греха. Иногда Мария плакала, но это случалось только в те минуты, когда она думала о матери.

Наконец настала безлунная ночь. Идти в темноте было непросто: несколько раз Мария оступалась и падала, разбивая колени, но вставала, вытирала кровь накидкой и шла дальше. К своему ужасу, вскоре она поняла, что ушла от деревни не так далеко, но идти больше не в силах и должна отдохнуть до рассвета. Мария дрожала от холода, но не это мешало ей заснуть.

Странные звуки наполнили ночной воздух. «Ангелы тьмы, – решила Мария. – Значит, правда, что войско Люцифера шумит среди гор, пока луна отдыхает». Потом раздался стук сотен копыт, а затем – звон скрещенных мечей, рев людей, разрубающих друг другу шлемы, громкие приказы и победный клич. Только тогда Мария поняла, что это – война. Она должна была спешить домой, к маме.

Мария бежала так, как никогда прежде не бегала. Небо рдело на севере, и это зарево не было рассветом. Она уже различала крайние строения Магдалы. В деревне было темно и тихо. Перед дверью своего дома Мария застыла в нерешительности, услышав злой и хриплый голос отца.

– Молчи, женщина!

– Укройся в горах. Они охотятся за тобой, а ты приведешь их прямо ко мне и детям. Уходи!

– Ты забыла, что говорится в Писании о женщине, восставшей против воли мужа?

Он кричал словно в бешенстве, кричал так громко, что не услышал стука копыт римской конницы. Этот стук услышала Мария и, не успевая обдумать своих поступков, с быстротой молнии скрылась. У дома было только три кирпичные стены, четвертой была скала, на которую словно опирался дом. У дальнего угла был небольшой зазор между скалой и стеной и лестница на крышу. Мария уже наполовину поднялась и вдруг поняла: когда взойдет солнце, на крыше ее можно будет легко обнаружить. Так она и застыла, выбирая: подниматься в гору или спрятаться на крыше. В щель в потолке было видно, как солдаты ворвались в дом, выбив дверь; смеясь, сбили отца с ног ударом в лицо, скрутили, замотав веревками с ног до головы. Он выглядел как большая рыба, которую подвесили для копчения.

– Распять, – грек говорил на ломаном арамейском.

Потом солдаты обратили внимание на женщину с детьми.

– Пусть живут.

– Нет, иудеев нужно искоренять, как сорняки Мария крепко зажмурилась, когда солдаты перерезали шеи матери и братьев. В ее голове осталась лишь одна мысль: умереть. Но она не знала как. Она все еще сидела зажмурившись, когда почувствовала запах дыма. Римляне подожгли дом. Не думая и, наверное, даже не желая того, Мария побежала вверх по склону – туда, где повстречалась когда-то со стариком-молчуном.

Глава 5

У себя дома, в Антиохии, Мария Магдалина до предела напрягала память. Где граница между истиной и вымыслом? Сколько может вместить человеческая память? Мария закрыла глаза – ничего не приходило в голову. Неожиданно, в темноте, она поняла, что должна рассказать и о времени, проведенном в заведении Эфросин. Женщину пугали только предстоящие ночи, когда давно забытое может вернуться из небытия.

По большому счету, Марии всегда удавалось это – не вспоминать. По крайней мере, пока она не встретила Его. «Только истина может дать тебе свободу», – говорил Он. Истина? Мария смотрела на папирус. Ее детство. Какая часть всего этого – истина? Не идеализирует ли она свои детские воспоминания? Как ни странно, самые тяжелые испытания оставляют по себе светлую память. Ребенку ведь немного надо: солнечные зайчики в зеленой листве, спящий на руках ягненок… Радость движения, бег вприпрыжку – и все невзгоды нипочем.

Не преувеличивает ли она свою отчужденность? Ей казалось, что нет. До сих пор ей бывает стыдно за свои золотые волосы и голубые глаза, до сих пор ее презирают. Она заново перечитала написанное, размышляя о себе, как когда-то размышляла об Иисусе. Как она была одинока. Только теперь Мария поняла, какой упрямой и сильной была девочка из Магдалы.

Мама. Она тщетно силилась вспомнить ее имя. Только мамины редкие улыбки врезались в память которая в основном ассоциировалась с печалью и усталостью. Истощенное многочисленными родами тело, скрюченное и утратившее красоту. Руки, растирающие ноющую спину, «Ее жизнь была рабством», – подумала Мария.

Естественно, будучи ребенком, она этого не понимала. Писание определяло всю их жизнь. Жребий женщины, закон жизни, воля Господа – рожать по ребенку в год. Дети умирали, исчезали, словно тени, из мира и из памяти, так же как их матери, погибавшие при родах. Матери было шестнадцать когда родилась Мария, двадцать два, когда ее убили. Мария ложилась спать уставшей. Закрывая ставни, она заметила, как черна ночь над горами. Снова безлунная ночь… Она помолилась о сне без сновидений. Молитва не была услышана. Ей приснилась Чуа. Даже во сне Мария удивилась, увидев бегущую по горной тропке жену своего дяди. Женщина обняла племянницу, и та счастливо рассмеялась. ...



Все права на текст принадлежат автору: Мариан Фредрикссон.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Крест любви. Евангелие от МагдалиныМариан Фредрикссон