Все права на текст принадлежат автору: Люси Мод Монтгомери.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Истории про девочку ЭмилиЛюси Мод Монтгомери

Люси Мод Монтгомери Истории про девочку Эмили

Мистеру Джорджу Бойду Макмиллану[1] в знак признательности за долгую и вдохновляющую дружбу

Глава 1 Дом в низине

Дом в низине находился, как выражались жители Мейвуда, «за милю отовсюду». Он стоял в маленькой травянистой лощине и выглядел так, будто вовсе не был построен, как все другие дома, а вырос там, словно большой коричневый гриб. К нему вела длинная, покрытая травой дорожка, а густо растущие вокруг молоденькие березки почти скрывали его из вида. Из его окон не было видно ни одного другого дома, хотя деревня находилась совсем рядом — за ближайшим холмом. Старая Эллен Грин считала лощину самым пустынным местом на свете и уверяла, что и единого дня там не вытерпела бы, если бы ей не было жаль «ребенка».

Но одиннадцатилетняя Эмили даже не подозревала, что ее жалеют и что она живет в «пустынном месте». Ей вполне хватало общества. Был папа… и Майк, и Задира Сэл. И Женщина-ветер всегда бродила поблизости; и были деревья: Адам и Ева, Петушиная Сосна и дружелюбные леди-березки.

А еще была «вспышка». Предугадать ее приход никогда не удавалось, и надежда испытать это волшебное переживание держала Эмили в вечном волнении ожидания.

В промозглые сумерки одного из весенних дней Эмили вышла на прогулку… прогулку, которую она запомнила на всю жизнь — возможно, из-за какой-то пугающей красоты тех сумерек, а, возможно, из-за того, что впервые за много недель к ней пришла «вспышка»… но, скорее всего, причиной стало случившееся потом, после того как она вернулась с прогулки.

Это был пасмурный, холодный день в начале мая, грозивший дождем, который так и не пролился. Папа весь день пролежал на кушетке в гостиной. Он сильно кашлял и почти не говорил с Эмили, что было очень необычно для него. Большую часть времени он лежал, заложив руки за голову, и его большие, запавшие, темно-голубые глаза были устремлены с мечтательным и отсутствующим выражением на затянутое облаками небо, видневшееся между лапами двух больших елей в палисаднике — Адам и Ева, так они с Эмили всегда называли их из-за причудливого сходства, которое Эмили заметила однажды между этими деревьями, стоящими по разные стороны от маленькой яблони, и Адамом и Евой возле Древа Познания на картинке в одной из старых книжек, принадлежавших Эллен Грин. Древо Познания выглядело в точности как приземистая яблоня, а Адам и Ева стояли по обе стороны от него в таком же напряженном оцепенении, как большие ели.

Эмили очень занимала мысль, о чем думает папа, когда так лежит, но она никогда не беспокоила его вопросами, если у него был сильный кашель. Ей просто хотелось с кем-нибудь поговорить. Но Эллен Грин также не была склонна к разговорам в тот день. Она только без конца ворчала, и это ворчание означало, что Эллен чем-то встревожена. Ворчала она и накануне вечером, после того как доктор долго шептался с ней в кухне, ворчала и тогда, когда давала Эмили перекусить перед сном хлебом и патокой. Эмили не любила хлеб и патоку, но съела их, потому что не хотела обидеть Эллен. Эллен редко позволяла ей есть перед сном, а когда позволяла, это означало, что, по той или иной причине, она желала сделать особое одолжение.

Эмили ожидала, что за ночь приступ ворчливости пройдет, как это обычно бывало; но он не прошел, так что нечего было и ожидать какого-то общения с Эллен. Впрочем, нельзя сказать, что подобное общение когда-либо было приятным. Однажды в приступе раздражения Дуглас Старр сказал Эмили, что «Эллен Грин — толстая, ленивая и ничтожная старуха», и всякий раз после этого, глядя на Эллен, Эмили думала, что это самое точное определение, какое только можно было дать этой женщине… Так что Эмили устроилась поудобнее в старом, обшарпанном, уютном кресле с подголовником и весь день читала «Путешествие пилигрима»[2]. Эмили любила эту книгу. Много раз прошла она прямой стезей добродетели вместе с Христианом и Христианой — хотя приключения Христианы нравились ей гораздо меньше, чем приключения Христиана. Начать с того, что с Христианой всегда шло ужасное множество народа. В ней не было и половины того очарования, каким обладал одинокий неустрашимый герой, встретивший черных призраков в Долине Смертной Тени и столкнувшийся с Аполлионом[3]. Темнота и страшные существа — ничто, когда у вас полно спутников. Но оказаться одному… ах! Эмили содрогалась от восхитительного ужаса, думая о таком испытании!

Когда Эллен объявила, что ужин готов, Дуглас Старр велел Эмили пойти и поесть.

— Сам я ужинать не хочу. Просто полежу здесь и отдохну. А когда ты, мой эльф, вернешься, мы с тобой поговорим по душам.

И он улыбнулся ей своей обычной, полной любви, красивой улыбкой, которую Эмили всегда находила такой милой… Поужинала она с удовольствием — хотя ужин никак нельзя было назвать вкусным. Хлеб оказался полусырым, яйцо недоваренным, зато, как ни странно, ей было позволено посадить Задиру Сэл и Майка по обе стороны от ее стула, и Эллен только что-то ворчала себе под нос, когда Эмили давала им крошечные кусочки хлеба с маслом.

У Майка была такая прелестная манера сидеть на задних лапках и хватать кусочки передними, а Задира Сэл, когда ее очередь слишком долго не наступала, почти как человек, касалась ноги Эмили чуть повыше туфли. Эмили любила их обоих, но ее фаворитом был Майк — красивый темно-серый кот с огромными, как у совы, глазами, весь такой мягкий, толстый, пушистый. Сэл всегда оставалась худой, и никакое усиленное питание не могло помочь покрыть ее кости плотью. Она нравилась Эмили, но ее никогда не хотелось прижать к себе или погладить — из-за ее худобы. Однако она привлекала Эмили какой-то удивительной, таинственной красотой. Задира Сэл была серой в белых, очень белых пятнах, с очень гладкой шерсткой, длинной, острой мордочкой, очень длинными ушами и очень зелеными глазами. Она обладала всеми качествами грозного бойца, и чужие кошки всегда терпели поражение в первой же схватке с ней. Эта бесстрашная маленькая злючка нападала даже на собак, обращая их в паническое бегство.

Эмили любила своих кошек и с гордостью говорила, что воспитала их сама. Обоих, когда они были еще котятами, подарила ей учительница воскресной школы.

— Живой подарок — это так мило, — говорила Эмили, обращаясь к Эллен, — потому что он день ото дня становится еще милее.

Однако ее очень тревожило то, что у Задиры Сэл не было котят.

— Не знаю, почему это так, — жаловалась она Эллен. — У большинства остальных кошек, похоже, даже больше котят, чем им нужно.

После ужина Эмили вошла в гостиную и обнаружила, что папа уснул. Она очень обрадовалась этому, так как знала, что он мало спал в последние две ночи, но вместе с тем была и немного разочарована тем, что они не «поговорят по душам». Разговоры с папой «по душам» всегда были такими восхитительными. Но почти такой же восхитительной казалась и предстоящая прогулка — чудесная прогулка в полном одиночестве в седой вечер юной весны. Эмили очень давно не гуляла.

— Надень капор и, смотри, живо домой, если пойдет дождь, — предупредила Эллен. — Тебе с простудой шутить нельзя… не то что другим детям.

— Почему это мне нельзя? — с некоторым негодованием спросила Эмили. Почему ей нельзя «шутить с простудой», если другим детям можно? Это нечестно!

Но Эллен только проворчала в ответ что-то невнятное. Тогда Эмили пробормотала чуть слышно, для собственного удовлетворения: «Толстая, ничтожная старуха!» — и отправилась наверх, чтобы взять капор — довольно неохотно, так как любила бегать с непокрытой головой. Надев полинялый голубой капор на блестящие, черные как смоль волосы, заплетенные в длинную, тяжелую косу, она приятельски улыбнулась своему отражению в маленьком зеленоватом зеркале. Улыбка начиналась где-то в уголках ее губ, а потом заливала все лицо — медленно, таинственно, чудесно, как часто думал Дуглас Старр. Это была улыбка ее покойной матери — то, что привлекло его к Джульет Марри в момент их первой встречи и удержало навсегда. Улыбка, похоже, была единственным, что Эмили унаследовала от матери в физическом отношении. Во всем остальном — думал он — она походила на Старров… с ее большими лилово-серыми глазами, длинными ресницами, черными бровями, высоким белым лбом — слишком высоким, чтобы считаться красивым, с тонкими чертами бледного овального лица, выразительным ртом и маленькими ушками, чуть-чуть остренькими — признак несомненного родства с племенами, населяющими страну эльфов.

— Я иду на прогулку с Женщиной-ветром, — сказала Эмили, обращаясь к «Эмили в зеркале». — Я хотела бы взять с собой и тебя, дорогая. Интересно, ты хоть когда-нибудь выходишь из этой комнаты?.. Женщина-ветер появится сегодня в полях. Она высокая и туманная, в тонких, серебристых, шелковистых одеждах, развевающихся вокруг нее… с крыльями, как у летучей мыши, только полупрозрачными… и с глазами, которые сияют, как звезды, сквозь ее длинные, распущенные волосы. Она умеет летать… но сегодня вечером будет бродить со мной по полям. Она мой большой друг, эта Женщина-ветер. Я знаю ее с тех пор, как мне исполнилось шесть. Мы с ней давние, очень давние друзья, но не такие давние, как мы с тобой, моя маленькая «Эмили в зеркале». Ведь мы с тобой всегда были друзьями, правда?

И, послав воздушный поцелуй «Эмили в зеркале», «Эмили не в зеркале» вышла.

Женщина-ветер ждала ее за порогом дома: трепала маленькие жесткие стебли полосатой травы, торчавшие на клумбе под окном гостиной, покачивала большие, тяжелые лапы Адама и Евы, что-то шептала в зеленой дымке молоденькой листвы березок, взъерошивала Петушиную Сосну за домом… Эта сосна и в самом деле напоминала огромного забавного петуха с большущим пышным хвостом и головой, запрокинутой назад, чтобы закукарекать.

Эмили, давно не выходившая на прогулку, была почти без ума от радости. Минувшая зима оказалась такой ненастной, а снег таким глубоким, что ей ни разу не разрешили выйти из дома; да и апрель стал месяцем дождей и ветров… так что в этот майский вечер она чувствовала себя как освободившийся заключенный. Куда же пойти? Вниз по ручью? Или через поля к еловой пустоши? Эмили выбрала второе.

Она любила еловую пустошь на дальнем конце пастбища, занимавшую длинный отлогий склон холма. Это было место, где происходило волшебство. Там, как ни в одном другом месте, могла она вступить в свои законные права прирожденной феи. Увидев Эмили, легко бегущую по голому полю, никто не позавидовал бы ей. Она была маленькой, бледной, бедно одетой; иногда она дрожала от холода в своем тонком жакетике; однако за ее видения, за ее чудесные мечты, вероятно, охотно отдала бы корону любая королева. Побуревшие, промерзшие травы под ее ногами были бархатным ковром. Старая, обомшелая, искривленная, полумертвая сосна, под которой она приостановилась на мгновение, чтобы бросить взгляд в небо, была мраморной колонной во дворце богов, а далекие туманные холмы — сторожевыми башнями города чудес. Ее сопровождали все сельские феи — было так легко верить в них здесь… феи белого клевера и атласных ивовых сережек, маленький зеленый травяной народец, гномы молоденьких елочек, эльфы ветра, диких папоротников и чертополоха… Что угодно могло произойти здесь, могла осуществиться любая мечта.

К тому же на пустоши было так весело играть в прятки с Женщиной-ветром, которая здесь казалась удивительно реальной. Если бы только удалось выпрыгнуть достаточно быстро из-за купы елей — только сделать этого никогда не удавалось, — то можно было бы даже увидеть ее так же ясно, как обычно чувствуешь ее и слышишь. Вот она только что мелькнула здесь… это был взмах ее серого плаща… ах, нет, она уже смеется в самых верхушках самых высоких деревьев… Восхитительная погоня продолжалась, пока Женщина-ветер вдруг не исчезла, оставив вечер купаться в чудесном, глубоком покое, и тогда в сгустившихся на западе облаках неожиданно появился разрыв, а в нем — прелестное, бледное, розовато-зеленое озеро чистого неба с серебристым серпиком молодого месяца.

Эмили стояла и смотрела на него, молитвенно сложив руки и запрокинув черноволосую головку. Она должна пойти домой и поскорее занести его описание в желтую амбарную книгу, где последней записью была «Беаграфия Майка». Своей красотой этот молодой месяц будет причинять ей боль, пока она не опишет его. А потом она прочитает описание папе. Только бы не забыть, как верхушки деревьев вырисовываются тонким черным кружевом на самом краю розовато-зеленого неба.

А затем, на один великолепный, величайший момент, пришла «вспышка».

Эмили называла ее так, хотя чувствовала, что название не совсем соответствует происходящему. «Вспышку» она не могла описать даже папе, который всегда бывал немного озадачен ее объяснениями. Никому другому Эмили никогда даже не рассказывала об этом.

Эмили, сколько она себя помнила, всегда чувствовала, что находится совсем рядом с миром чудесной красоты. От этого мира ее отделяла лишь тонкая завеса, отодвинуть которую в сторону было невозможно… но иногда ветер, играя с завесой, на миг приподнимал ее край, и тогда Эмили удавалось мельком — лишь мельком — увидеть заколдованное королевство и услышать несколько звуков неземной музыки.

Этот миг приходил редко и проносился быстро, оставляя ее задыхающейся, с невыразимым восторгом в груди. Она никогда не могла возвратить этот миг… не могла вызвать его по своей воле… не могла притвориться, будто он настал; но чудо этого мимолетного мгновения оставалось с ней надолго. «Вспышка» никогда не приходила дважды с одним и тем же зрительным образом или звуком. В этот вечер ее вызвало кружево темных ветвей на фоне далекого неба. Раньше она приходила вместе с пронзительной нотой в реве ночного ветра, с тенью, пробежавшей по спелым хлебам, с серой птичкой, опустившейся на подоконник в грозу, с пением «Свят, свят, свят»[4] в церкви, с ярким блеском огня в кухонном очаге, когда она темным осенним вечером возвращалась домой, с легкими, как дуновение, голубыми морозными узорами на окне в вечерних сумерках, с удачным новым словом, когда она заносила в книгу «описание» чего-либо. И всегда, когда «вспышка» приходила к ней, Эмили чувствовала, что жизнь — нечто чудесное и таинственное, обладающее вечной красотой.

В сгущающихся сумерках она подбежала к дому, горя желанием поскорее занести свое «описание» в амбарную книгу, прежде чем картина увиденного хоть немного поблекнет в ее памяти. Она уже знала, как именно начнет… первая фраза, казалось, сама возникла в уме: «Холм позвал меня, и что-то во мне отозвалось».

На просевшем пороге дома ее ждала Эллен Грин. Эмили была так полна счастьем, что любила в тот момент всё и всех, даже толстых и ничтожных. Она обхватила колени Эллен и крепко прижалась к ним. Эллен мрачно взглянула в восторженное личико, на котором волнение зажгло слабый розовый румянец, и с тяжким вздохом сказала:

— А ты знаешь, что твоему папаше осталось жить только неделю или две?

Глава 2 Ночной разговор

Эмили стояла совершенно неподвижно и смотрела вверх, в широкое, красное лицо Эллен — так неподвижно, словно вдруг обратилась в камень. Ей самой казалось, будто она в самом деле окаменела. Она была так ошеломлена, словно Эллен наотмашь ударила ее. Румянец на ее лице угасал, зрачки расширялись, пока, почти скрыв радужные оболочки, не превратили ее глаза в черные озера. Перемена была столь разительной, что даже Эллен Грин стало не по себе.

— Я тебе об этом говорю, так как считаю, что самое время тебя предупредить, — сказала она. — Я вот уж несколько месяцев твержу твоему папаше, чтоб он тебе сказал, а он откладывает да откладывает. Я ему говорю: «Вы ж сами знаете, как она все принимает близко к сердцу. Случись вам упасть однажды замертво, это ее убьет, коли она не будет подготовлена заранее. Ваш долг — подготовить ее», а он говорит: «Ну, Эллен, времени еще достаточно». А сам ни разу даже словечка тебе не сказал. Поэтому, когда доктор вчера предупредил меня, что конец может теперь наступить в любой момент, я сразу решила: я сама сделаю то, что следует, и намекну, чтоб тебя подготовить. Боже ж ты мой! Детка, да не смотри ты так! За тобой будет кому приглядеть. Родня твоей мамаши позаботится о тебе: как бы там ни было, семейная гордость Марри заставит их это сделать. Они не допустят, чтобы кто-то из их родни голодал или жил из милости у чужих — хоть даже твой отец всегда был для них хуже отравы. У тебя будет хороший дом — уж получше, чем здешний. Так что ни капли не волнуйся. А что до твоего папаши, так ты должна радоваться, что он обретет покой. Он умирал медленной смертью последние пять лет. Он скрывал это от тебя, но он великий страдалец. Люди говорят, что сердце у него разбилось, когда твоя мамаша померла — так это на него нежданно-негаданно свалилось: и болела-то она всего три дня. Вот почему я хочу, чтоб ты знала, к чему дело идет, и чтоб не расстроилась вконец, когда это случится. Боже ж ты мой! Эмили Берд Старр, да не стой ты и не гляди так! У меня от твоего взгляда мурашки по коже! Не ты первая остаешься в детстве сиротой, не ты последняя. Постарайся быть благоразумной. И, смотри, не приставай к своему папаше насчет того, что я тебе сейчас сказала. Ну, заходи, заходи в дом, не стой на сыром воздухе, а я тебе печеньица перед сном дам.

Эллен шагнула с порога, собираясь взять девочку за руку. Но Эмили вдруг вновь обрела способность двигаться… она не вынесет, если Эллен хотя бы дотронется до нее — теперь. С неожиданным, пронзительным, горестным криком она увернулась от руки Эллен, метнулась к двери и взлетела по темной лестнице на второй этаж.

Эллен покачала головой и вразвалочку направилась обратно в кухню.

— Ну, так или иначе, а я свой долг исполнила, — бормотала она. — Он все только говорит, что времени достаточно, да откладывает, пока не помрет, а тогда уж с ней будет не совладать. А так у нее теперь есть время привыкнуть к этой мысли, и через день-два она оправится. В похвалу ей надо сказать, девочка она бойкая… и в этом ей повезло, если учесть все, что я слыхала про Марри. Уж ее-то им будет не так легко затюкать. Да и кое-что от их фамильной гордости в ней есть; это поможет ей все перенести. Хотела бы я послать также и всем Марри весточку, что он умирает, но на такое мне, пожалуй, не решиться. Трудно сказать, что он мог бы сделать в таком случае… Ну, я остаюсь здесь до самого конца, и винить мне себя не в чем.

Мало кто из женщин поступил бы так — при той жизни, что приходится здесь вести. Как этого ребенка тут воспитывали! Стыд и срам! Никогда даже в школу не посылали. Ну, я не раз говорила ему, что я об этом думаю… так что моя совесть чиста, и это единственное утешение… Эй, ты, Сэл, как тебя там, убирайся отсюда! А Майк-то где же?

Эллен не смогла найти Майка по той причине, что он в это время был наверху вместе Эмили, которая, сидя в темноте на своей кроватке, крепко сжимала его в объятиях, терзаемая безысходным отчаянием, она находила что-то утешительное в прикосновении к его мягкому меху и круглой бархатистой голове.

Эмили не плакала; она неподвижно смотрела прямо в темноту, пытаясь собраться с духом и до конца понять то ужасное известие, которое сообщила ей Эллен. У нее не было никаких сомнений: какое-то внутреннее чувство подсказывало ей, что Эллен не солгала. Ох, почему бы и ей, Эмили, не умереть вместе с папой? Она не сможет жить без него.

— Я на месте Бога такого не допускала бы, — прошептала она.

Она сознавала, что очень нехорошо с ее стороны так говорить. Эллен сказала ей однажды, что нет худшего греха, чем обвинять в своих бедах Бога. Но теперь ей было все равно. Может быть, если она окажется очень грешной, Бог поразит ее внезапной смертью, и тогда они с папой по-прежнему будут вместе.

Но слова прозвучали, а ничего страшного не произошло… только Майк устал оттого, что его прижимают так крепко, и вывернулся из ее объятий. Теперь она осталась совсем одна — наедине с этой ужасной жгучей болью, которая, казалось, завладела ею целиком и в то же время не была болью телесной. Ей никогда не избавиться от этой боли. Она даже не сможет облегчить эту боль, написав о ней в старой желтой амбарной книге. В этой книге она писала о том, как уехала из Мейвуда ее любимая учительница воскресной школы, и о том, как трудно заснуть, когда хочется есть, и о том, что Эллен назвала ее «полоумной», когда услышала, как она говорит о Женщине-ветре и о «вспышке»; и после того; как все эти события были описаны, воспоминания о них уже не причиняли ей страданий. Но теперь… об этом нельзя было написать. Она даже не могла побежать за утешением к папе, как побежала, когда сильно обожгла руку, схватившись по ошибке за раскаленную кочергу. В тот вечер папа держал ее на коленях, и рассказывал ей разные истории, и помогал переносить боль. Но папа — так сказала Эллен — умрет через неделю или две. У Эмили было такое чувство, словно Эллен сказала ей об этом много, много лет назад. Хотя, конечно же, прошло никак не больше часа с тех пор, как она играла с Женщиной-ветром на пустоши и любовалась молодым месяцем в розовато-зеленом небе.

«Вспышка никогда больше не придет снова… это невозможно», — мелькнуло у нее в голове.

Но Эмили унаследовала немало прекрасных качеств от своих благородных предков… унаследовала способность бороться, страдать, жалеть, глубоко любить, радоваться, терпеть. Все это было в ней, и все это отражалось во взгляде ее лилово-серых глаз. Наследственная стойкость пришла ей на помощь в эту минуту. Папа не должен догадаться, что Эллен уже обо всем рассказала ей… это причинило бы ему боль. Она, Эмили, должна молчать и любить папу — ах, до чего крепко! Любить его всё то недолгое время, пока он еще с ней. Она услышала, как он закашлялся, поднимаясь по лестнице. Скорей! Она должна быть в постели, когда он поднимется к ней. Эмили разделась так быстро, как только позволили ей окоченевшие от холода пальцы, и забралась в маленькую кроватку, стоявшую у открытого окна. Весенняя ночь окликала ее своими нежными голосами, Женщина-ветер насвистывала под свесами крыши, но Эмили ничего не слышала. Ведь феи живут только в Царстве Счастья; не обладая душами, они не могут войти в Царство Горя.

И она лежала там, в своей кроватке, озябшая, без слез, неподвижная, когда папа вошел в комнату. Как ужасно медленно он прошел… как ужасно медленно разделся. Как же она никогда не замечала ничего этого прежде? Но он уже совсем не кашлял. Ах, что если Эллен ошиблась?… Что если… безумная надежда вспыхнула в ее ноющем сердце. Она чуть слышно вздохнула.

Дуглас Старр подошел к ее постели. Она с радостью ощутила его близость, когда он, милый и дорогой, в своем старом красном халате, опустился на стул возле нее. О, как она любила его! Не было другого такого папы во всем мире — и не могло быть! — такого нежного, такого чуткого, такого замечательного! Они всегда были задушевными друзьями… они так глубоко любили друг друга… не может быть, чтобы им предстояло расстаться!

— Спишь, крошка?

— Нет, — прошептала Эмили.

— А спать очень хочешь?

— Нет… нет… не хочу.

Дуглас Старр взял ее руку и крепко сжал.

— Тогда можем с тобой поговорить, душенька. Мне тоже не уснуть сегодня. Я хочу кое-что тебе сказать.

— Ох… я знаю… знаю! — вырвалось у Эмили. — Ох, папа, я все знаю! Мне Эллен сказала.

Дуглас Старр на мгновение умолк, потом чуть слышно пробормотал: «Старая дура… толстая старая дура!» — как будто полнота Эллен усугубляла ее глупость. И снова, в последний раз, в сердце Эмили шевельнулась надежда. Возможно, все это ужасная ошибка: просто снова Эллен проявила свою «толстую» глупость.

— Это… это неправда, да, папа? — прошептала она.

— Эмили, детка, — сказал папа, — я не могу поднять тебя… сил не хватает… но заберись ко мне на колени… посидим с тобой, как прежде.

Эмили выскользнула из постели и взобралась на колени к отцу. Он закутал ее полой своего старого халата и привлек поближе к себе, так что его лицо оказалось совсем рядом с ее лицом.

— Дорогая моя девочка… моя маленькая любимая Эмили, это чистая правда. Я собирался сегодня вечером сказать тебе об этом. Но Эллен — эта не старуха, а ходячая нелепость — взяла и сама тебе все сказала — грубо и жестоко, как я полагаю — и причинила тебе ужасную боль. У нее курьи мозги и чувствительность коровы. Чтоб ей пусто было! Я не заставил бы тебя страдать, дорогая.

Эмили боролась с чем-то, что, казалось, душило ее.

— Папа, я не могу… я не могу этого вынести.

— Можешь и вынесешь. Ты будешь жить, потому что есть для тебя еще дело в этой жизни — так я думаю. Ты обладаешь даром слова, которым обладал я… и вдобавок еще чем-то, чего у меня никогда не было. Ты, Эмили, добьешься успеха там, где я потерпел неудачу. Я не слишком много смог сделать для тебя, любимая, но то, что мог, сделал. Я кое-чему научил тебя — так мне кажется, — хоть Эллен Грин мне и мешала… Эмили, ты помнишь маму?

— Лишь немного… кое-что… как обрывки чудесных снов.

— Тебе было всего четыре года, когда она умерла. Я почти не говорил с тобой о ней — не мог, — но сегодня собираюсь рассказать тебе о ней все. Теперь для меня не так мучительно говорить о ней, ведь я очень скоро снова увижу ее. Ты не похожа на нее, Эмили… только улыбка у тебя та же. А в остальном ты похожа на свою тезку, мою мать. Когда ты родилась, я хотел назвать тебя в честь твоей мамы — Джульет. Но твоя мама не захотела. Она сказала, что если мы назовем тебя Джульет, то я скоро привыкну называть ее «мамочкой», чтобы вас различать, а такого она не вынесет. Она вспоминала, как ее тетка Нэнси однажды сказала ей: «Когда твой муж впервые назовет тебя „мамочкой“, знай, что вся романтика жизни позади». Так что мы назвали тебя в честь моей матери: ее девичье имя было Эмили Берд. Твоя мама считала, что Эмили — красивейшее имя на свете… необычное, шаловливое и очаровательное… так она говорила. Эмили, твоя мама была прелестнейшей из всех женщин, какие только жили на свете.

Его голос дрогнул, и Эмили еще крепче прижалась к его груди.

— Мы встретились двенадцать лет назад, когда я работал помощником редактора шарлоттаунской газеты, а она училась на последнем курсе учительской семинарии. Она была высокой, светловолосой, голубоглазой. Твоя тетя Лора немного ее напоминает, только Лора никогда не была такой хорошенькой. У них очень похожи глаза… и голоса. Она была родом из Блэр-Уотер и принадлежала к тамошнему семейству Марри. Я никогда не рассказывал тебе, Эмили, о родне твоей матери. Они живут к северу от озера Блэр-Уотер, на ферме Молодой Месяц… издавна там жили, с тех самых пор, как первый Марри перебрался в Канаду из Англии в 1790 году. Корабль, на котором он прибыл сюда, носил название «Молодой Месяц», и в честь него он назвал свою ферму.

— Какое очаровательное название… молодой месяц всегда такой красивый, — сказала Эмили, на мгновение заинтересовавшись этой подробностью.

— И с тех самых пор в Молодом Месяце жил кто-нибудь из Марри. Они гордое семейство. Гордость Марри давно вошла в поговорку на всем северном побережье нашего острова. Что ж, им есть чем гордиться; это невозможно отрицать… но в своей гордости они порой заходили слишком далеко. Люди в тех местах называют их «избранным народом»… Они плодились, размножались и разъезжались по разным местам, но старый род в Молодом Месяце почти угас. Сейчас там живут только твои тетки, Элизабет и Лора, вместе со своим двоюродным братом, Джимми Марри. Никто из них не вступил в брак… не смогли найти никого, кто был бы под стать Марри, — так все говорили. Твои дяди, Оливер и Уоллис, живут в Саммерсайде, тетя Рут в Шрузбури, а двоюродная бабушка, Нэнси Прист, в Прист-Понд.

— Прист-Понд… интересное название… не такое очаровательное, как Молодой Месяц или Блэр-Уотер… но интересное, — пробормотала Эмили. Едва она почувствовала, как ее обнимает рука отца, ужас перед предстоящим и неизбежным мгновенно отступил. На какое-то время она перестала думать о том, что ее ждет.

Дуглас Старр поправил халат, подоткнув его поплотнее вокруг нее, поцеловал ее черную головку и продолжил:

— Элизабет, Лора, Уоллис, Оливер и Рут — дети старого Арчибальда Марри. Их матерью была его первая жена. В шестьдесят он снова женился — на молоденькой девушке, которая умерла вскоре после рождения твоей мамы. Так что Джульет оказалась лет на двадцать моложе своих сводных братьев и сестер. Она была очень красива и мила, и они все любили и баловали ее, и очень ею гордились. Когда она полюбила меня, бедного молодого журналиста, у которого не было ничего, кроме пера и честолюбивых надежд, произошло нечто вроде семейного землетрясения. Гордость Марри никак не могла примириться с этим. Я не стану ворошить прошлое, но тогда прозвучали слова, которых я не смог ни забыть, ни простить. Твоя мама вышла за меня замуж… и ее родня в Молодом Месяце заявила, что больше не желает иметь с ней дела. Но — поверишь ли? — несмотря на это, она ни разу не пожалела, что стала моей женой.

Эмили подняла руку и погладила отца по впалой щеке.

— Конечно, она не пожалела. Конечно, ей гораздо больше хотелось, чтобы у нее был ты, чем все Марри, из каких бы молодых или немолодых месяцев они ни были.

Папа слегка рассмеялся — и была в его смехе легкая нотка торжества.

— Да, похоже, именно так она к этому и относилась. И мы были очень счастливы вместе… о моя маленькая Эмили, не было на свете двух более счастливых людей, чем мы. Ты дитя этого счастья. Я помню ту ночь, когда ты родилась в маленьком домике в Шарлоттауне. Это было в мае, и западный ветер гнал по небу серебристые облака, то закрывавшие, то открывавшие луну. Кое-где виднелись редкие звезды. Наш окутанный темнотой крошечный садик — все, что мы имели, было маленьким, кроме нашей любви и нашего счастья — был весь в цвету. Я ходил взад и вперед по дорожке между клумбами фиалок, которые посадила твоя мама, и молился. Как только бледный восток засиял розовым жемчугом рассвета, кто-то подошел и сказал мне, что у меня родилась дочка. Я вошел в дом… и твоя мама, бледная и слабая, улыбнулась своей милой, медленной, чудесной улыбкой, которую я так любил, и сказала: «Наша малютка… единственная, которая имеет такое значение… в этом мире, дорогой. Ты только… подумай… об этом!»

— Хорошо бы можно было помнить себя с самого момента рождения, — сказала Эмили. — Это было бы невероятно интересно.

— Смею думать, что в таком случае у нас было бы немало вызывающих неловкость воспоминаний, — сказал папа, слегка рассмеявшись. — Я полагаю, не слишком приятно привыкать к жизни на этом свете… ненамного приятнее, чем отвыкать от нее. Но у тебя, похоже, это не вызывало никаких трудностей: ты была славной крошкой, Эмили. Нам было даровано еще четыре счастливых года, а потом… ты помнишь, Эмили, то время, когда умерла твоя мама?

— Я помню похороны… их я помню отчетливо. Ты стоял посередине комнаты и держал меня на руках, а мама лежала прямо перед нами в длинном черном ящике. И ты плакал… а я не могла понять из-за чего… и я удивлялась, почему мама такая бледная и не открывает глаз. Я наклонилась и коснулась ее щеки… и… ох, она была такая холодная, что я содрогнулась. А кто-то в комнате сказал: «Бедная крошка!» А я испугалась и спрятала лицо у тебя на плече.

— Да, я тоже помню. Твоя мама умерла очень неожиданно. Пожалуй, мы не будем говорить об этом. Все Марри приехали на ее похороны. У Марри есть определенные традиции, которые всегда строго соблюдаются. Одна из них — использовать для освещения в Молодом Месяце только свечи… а еще одна — несмотря ни на какие ссоры, никогда не держать зла на умершего. Они приехали, когда она уже была мертва… надо отдать им должное, они приехали бы и раньше, как только она заболела, если бы только знали о ее болезни. И держались они замечательно… о да, в самом деле, замечательно. Недаром они были Марри из Молодого Месяца. Твоя тетка Элизабет присутствовала на похоронах в своем лучшем черном атласном платье. На любые другие похороны, кроме похорон Марри, сошло бы платье похуже… И они не слишком возражали, когда я сказал, что похороню твою маму там, где похоронены все Старры — на Шарлоттаунском кладбище. Они предпочли бы увезти ее обратно в Блэр-Уотер и похоронить на старом кладбище Марри. Понимаешь, у них там свое собственное частное кладбище. Те кладбища, где хоронят всех без разбора, — не для них. Но твой дядя Уоллис любезно согласился признать, что женщина принадлежит к семье мужа — как в жизни, так и в смерти. А потом они предложили взять тебя на воспитание — чтобы в их доме ты «заняла место твоей матери». Я отказался позволить им забрать тебя… тогда. Я правильно поступил, Эмили?

— Да… да… да! — прошептала Эмили, все крепче прижимая его к себе с каждым «да».

— Я сказал Оливеру Марри — это он заговорил со мной о тебе, — что, пока жив, с моим ребенком не расстанусь. Он ответил: «Если вы когда-нибудь измените свое намерение, дайте нам знать». Но я не изменил своего намерения… не изменил даже три года спустя, когда доктор сказал мне, что я должен оставить работу в городе. «Если не бросите эту работу, проживете год, — сказал он. — Если бросите и будете проводить как можно больше времени на свежем воздухе, проживете года три… может быть, даже четыре». Он оказался хорошим предсказателем. Я перебрался сюда, и мы провели вместе четыре чудесных года, правда, моя маленькая?

— Да… о да!

— Эти годы и то, чему я успел научить тебя за это время, — вот все, Эмили, что я могу оставить тебе в наследство. Мы жили на мизерные доходы, которые я получал в виде завещанной мне пожизненной ренты с имения моего старого дяди, — он умер еще до моей женитьбы. Теперь то имение переходит к благотворительному обществу, а этот маленький домик, где мы жили, был всего лишь арендован на время. С житейской точки зрения, я, несомненно, оказался неудачником. Но родня твоей мамы позаботится о тебе — я это знаю. Порукой тому, в любом случае, гордость Марри. И я думаю, они не смогут не полюбить тебя. Возможно, мне следовало отправить тебя к ним раньше… возможно, мне еще придется это сделать. Но и у меня есть собственная гордость… Старры тоже не без традиций… а Марри сказали мне немало очень обидных слов, когда я женился на твоей маме. Эмили, хочешь, я пошлю за ними в Молодой Месяц?

— Нет! — воскликнула Эмили почти с яростью.

Она не желала, чтобы кто-либо встал между нею и папой в остающиеся у них несколько драгоценных дней. Сама мысль о такой возможности казалась ей ужасной. И так уже плохо, что этим Марри предстоит приехать… потом. Но ей будет почти все равно… тогда.

— Хорошо, моя маленькая Эмили. Мы останемся вместе до самого конца. Мы не разлучимся ни на мгновение. И я хочу, чтобы ты была мужественной. Ты не должна ничего бояться, Эмили. В смерти нет ничего ужасного. Мир полон любви… и весна приходит повсюду… а в минуту смерти ты только открываешь и закрываешь дверь. Есть много красивого по обе стороны этой двери. Я найду за ней твою маму… я во многом усомнился за свою жизнь, но в этом не сомневался никогда. Порой я боялся, что она уйдет так далеко от меня путями вечности, что мне будет уже никогда не догнать ее. Но теперь я чувствую, что она ждет меня. И мы с ней подождем тебя… мы не станем спешить… мы будем неторопливо брести, пока ты не догонишь нас.

— Я хотела бы, чтобы ты… сразу взял меня с собой за эту дверь.

— Пройдет немного времени, и это желание у тебя пройдет. Ты еще должна узнать, какое оно доброе — время. И жизнь приберегает для тебя что-то хорошее — я это чувствую. Иди вперед, дорогая, навстречу будущему, без всякого страха. Я знаю, сейчас у тебя совсем другие чувства… но со временем ты вспомнишь мои слова.

— У меня сейчас такое чувство, — сказала Эмили, для которой было невыносимо скрывать что-либо от папы, — что я больше не люблю Бога.

Дуглас Старр засмеялся — смехом, который больше всего нравился Эмили. Это был такой милый, любимый смех… она даже затаила дыхание — насколько он был ей дорог — и почувствовала, как папа еще крепче сжимает ее в объятиях.

— Нет, ты любишь Его, голубка моя. Невозможно не любить Бога. Понимаешь, Он и есть сама Любовь. И ты конечно же не должна путать Его с Богом Эллен Грин.

Эмили не совсем понимала, что папа имеет в виду. Но ей уже не было страшно: из ее печали ушла вся горечь ожесточения, а из сердца — прежде невыносимая боль. У нее было такое чувство, словно ее со всех сторон окутала любовь, источаемая какой-то великой, невидимой, парящей в воздухе Добротой. Невозможно бояться или испытывать горечь там, где есть любовь… а любовь присутствовала повсюду. Папе предстояло уйти, как он сказал, за «дверь»… нет, он собирался приподнять завесу… такая мысль понравилась ей больше, так как завеса все же нечто не такое твердое и крепкое, как дверь… Он ускользнет в тот мир, мельком заглянуть в который она уже смогла благодаря «вспышке». Папа будет там среди очарования того мира… но никогда не окажется слишком далеко от нее. Она сможет вынести что угодно, если только будет чувствовать, что папа не очень далеко — всего лишь за этой колышащейся завесой.

Дуглас Старр держал дочь на коленях, пока она не уснула; а затем, несмотря на слабость, сумел положить ее в кроватку.

— Она будет глубоко любить… и мучительно страдать… и у нее будут счастливейшие мгновения, вознаграждающие за страдания… мгновения, которые были и у меня. Как родные ее матери поступят с ней, пусть так же поступит с ними Бог, — пробормотал он прерывающимся голосом.

Глава 3 Белый вороненок

Дуглас Старр прожил еще две недели. Много лет спустя, когда воспоминания об этом времени перестали причинять Эмили душевную боль, они стали для нее самыми драгоценными из всех ее воспоминаний. То были прекрасные недели — прекрасные и совсем не печальные. А однажды вечером, когда папа лежал на кушетке в гостиной и Эмили сидела рядом в старом кресле с подголовником, он ушел за завесу — ушел так спокойно и легко, что Эмили даже не подозревала об этом, пока вдруг не почувствовала странную тишину: не было слышно никакого дыхания, кроме ее собственного.

— Папа… папа! — вскрикнула она, а потом завизжала, призывая на помощь Эллен.

Когда приехали Марри, Эллен сказала им, что Эмили вела себя очень даже хорошо, если принять во внимание все обстоятельства. Разумеется, она проплакала целую ночь и даже не сомкнула глаз, и утешить ее не смог никто из многочисленных жителей Мейвуда, вскоре потянувшихся в дом умершего с искренним желанием чем-нибудь помочь; но к утру она уже выплакалась и была бледна, спокойна и послушна.

— Ну и отлично, — сказала Эллен. — Вот что значит как следует приготовиться заранее. Твой папаша ужасно злился на меня за то, что я тебя предупредила, и даже не был с тех пор вежлив со мной… хоть и умирал. Но я на него обиды не держу. Я свой долг исполнила. Миссис Хаббард сейчас дошивает черное платье для тебя: к ужину будет готово. Родня твоей мамаши прибудет сюда сегодня вечером — так они телеграфировали, — и я сделаю все, чтобы они нашли, что ты выглядишь прилично. Они люди зажиточные и сумеют тебя обеспечить. Твой папаша не оставил после себя ни цента, но надо отметить в похвалу ему, что никаких долгов тоже нет. Ты уже заходила в гостиную посмотреть на тело?

— Не называйте его так! — вскрикнула Эмили, вздрогнув, словно от боли. Было ужасно слышать, что папу называют телом.

— А что такое? До чего ты странный ребенок! Он выглядит в гробу куда лучше, чем я ожидала, учитывая, до чего он изможденный и все такое. Он всегда был симпатичным мужчиной, хоть и слишком тощим.

— Эллен Грин, — неожиданно сказала Эмили, — если вы скажете еще что-нибудь… что-нибудь такое… о папе, я прокляну вас страшным проклятием!

Эллен Грин в изумлении уставилась на нее.

— Понятия не имею, что тебе в моих словах не понравилось. Как ты можешь дерзить мне после всего, что я для тебя сделала? Смотри, чтобы Марри не слышали от тебя таких речей, а то им не очень захочется иметь с тобой дело. Страшное проклятие! Надо же такое выдумать! Вот вам и благодарность!

У Эмили щипало глаза. Она была просто очень одиноким маленьким существом и чувствовала, что во всем мире не осталось никого, кто любил бы ее. Но о своих словах она ничуть не жалела и не собиралась притворяться, будто раскаивается.

— Иди-ка сюда и помоги мне вымыть посуду, — распорядилась Эллен. — Тебе будет полезно чем-нибудь занять твой ум: тогда у тебя пропадет желание проклинать людей, которые работают на тебя так, что руки до костей сносили.

Эмили, бросив выразительный взгляд на руки Эллен, подошла и взяла кухонное полотенце.

— Руки у вас пухлые и жирные, — сказала она. — Костей совсем не видно.

— Не дерзи! Это просто ужас, что ты вытворяешь, когда твой папаша все еще лежит тут мертвый. Но если твоя тетя Рут возьмет тебя в свой дом, она тебя живо отучит огрызаться.

— Меня возьмет к себе тетя Рут?

— Не знаю, но хорошо бы взяла. Она вдова — в доме ни ребенка, ни котенка, а ведь зажиточная.

— Я, пожалуй, не хочу, чтобы меня взяла тетя Рут, — сказала Эмили задумчиво, после минутного размышления.

— Ну, вряд ли выбор будет за тобой. Ты должна быть благодарна, что хоть где-то тебя приютят. Не забывай, что ты не такая уж важная особа.

— Я сама для себя важная, — гордо возразила Эмили.

— Ну и работка ожидает того, кому придется тебя воспитывать, — пробормотала Эллен. — Лучше всего это получилось бы у твоей тети Рут — так я думаю. Уж она-то никаких глупостей не потерпит. Она превосходная женщина и самая аккуратная хозяйка на всем острове Принца Эдуарда. У нее в доме такая чистота, что можно прямо с пола есть.

— Я не хочу есть с ее пола. И мне все равно, чистый пол или грязный, только бы скатерть на столе была чистой.

— Ну, скатерти у нее тоже чистые, ручаюсь. У нее великолепный дом в Шрузбури — с эркерами и деревянной резьбой по краю всей крыши. Совершенно роскошный. Отличный был бы дом для тебя. Она бы тебе живо мозги вправила, и это очень пошло бы тебе на пользу.

— Я не хочу, чтобы мне вправляли мозги и чтобы это шло мне на пользу! — воскликнула Эмили; губы у нее дрожали. — Я… я хочу, чтобы кто-нибудь меня любил.

— Ну, коли хочешь нравиться людям, так надо вести себя как следует. Конечно, не приходится винить тебя в том, что ты такая, какая есть: это твой папаша тебя испортил. Я ему довольно часто об этом говорила, но он только смеялся в ответ. Надеюсь, он не сожалеет об этом теперь — после смерти. Дело в том, Эмили, что ты странная, а людям не нравятся странные дети.

— Чем это я странная? — потребовала ответа Эмили.

— Ты странно говоришь… и ведешь себя странно… и выглядишь порой странно. И кажешься старше своего возраста… хотя это не твоя вина. Так всегда бывает, если ребенок никогда не водится с другими детьми. Я все старалась давить на твоего отца, чтобы он послал тебя в школу… учеба дома — это совсем не то же самое… но он, конечно, и слушать меня не хотел. Не могу сказать, чтобы ты отставала в чем-то по части книжной премудрости, но тебе нужно научиться быть похожей на других детей. В определенном отношении было бы хорошо, если бы тебя взял твой дядя Оливер, так как у него большая семья. Но он не так богат, как остальные, так что вряд ли тебя возьмет. Может быть, это сделает твой дядя Уоллис, поскольку считает себя главой семьи. У него только одна взрослая дочь. Но у его жены слабое здоровье… или ей просто нравится так думать.

— Я хотела бы, чтобы меня взяла тетя Лора, — сказала Эмили. Она вспомнила слова папы о том, что тетя Лора была немного похожа на ее маму.

— Тетя Лора! Не она будет решать этот вопрос: в Молодом Месяце всем заправляет Элизабет. Правда, самой фермой занимается Джимми Марри, но у него, как мне говорили, малость не хватает…

— А чего именно у него не хватает? — спросила Эмили с любопытством.

— Господи, да речь об его уме, детка. Он малость дурковатый… говорят, будто с ним произошел какой-то несчастный случай или еще что-то в этом роде, когда он был подростком. Повлияло будто бы ему на мозги. Элизабет имела к этому какое-то отношение… но я никогда не слыхала, что там вышло на самом деле. Не думаю, что в Молодом Месяце захотят взять на себя заботу о тебе. У них там ужасно укоренившиеся привычки. Последуй моему совету и постарайся понравиться тете Рут. Будь вежливой… и послушной… может быть, ты ей приглянешься. Ну вот, вся посуда перемыта. Теперь тебе лучше пойти наверх и не путаться под ногами.

— Можно мне взять с собой Майка и Задиру Сэл? — спросила Эмили.

— Нет, нельзя.

— С ними мне будет не так одиноко, — просительно добавила Эмили.

— Одиноко не одиноко, нельзя, и все тут. Они сейчас на дворе и на дворе останутся. Не желаю, чтобы они наследили грязными лапами по всему дому. Я только что оттерла пол с мылом.

— Почему вы никогда не оттирали пол с мылом, когда был жив папа? — спросила Эмили. — Ему нравилось, когда было чисто.

А вы почти никогда не мыли пол с мылом в то время. Почему вы делаете это теперь?

— Только послушайте ее! Я при моем ревматизме еще должна была все время оттирать полы? Отправляйся наверх, и лучше бы тебе прилечь ненадолго.

— Я пойду наверх, но ложиться не собираюсь, — сказала Эмили. — Мне надо многое обдумать.

— Одно я тебе посоветовала бы, — сказала Эллен, которая была твердо намерена не потерять ни единой возможности исполнить свой долг, — это встать на колени и помолиться Богу, чтобы он сделал тебя хорошей, почтительной и благодарной девочкой.

Эмили задержалась у нижней ступеньки лестницы и обернулась.

— Папа сказал, что я не должна иметь никаких дел с вашим Богом, — заявила она очень серьезно.

Эллен глупо разинула рот, но не могла придумать никакого ответа на это языческое заявление. Тогда она воззвала к миру:

— Да слыхано ли такое?!

— Я знаю, каков ваш Бог, — продолжила Эмили. — Я видела Его на картинке в этой вашей книжке про Адама и Еву. Он с бакенбардами и одет в ночную рубашку. Мне Он не нравится. Но мне нравится папин Бог.

— А какой же это такой Бог у твоего папы, если мне будет позволено спросить? — с сарказмом в голосе поинтересовалась Эллен.

Эмили не имела ни малейшего понятия о том, что представлял собой папин Бог, но не собиралась позволить поставить себя в тупик какой-то там Эллен.

— Он чистый, как луна, светлый, как солнце, и ужасный, как войско с развернутыми знаменами, — заявила она с торжеством.

— Ну, ты, конечно, хочешь, чтобы за тобой всегда оставалось последнее слово, но Марри тебе объяснят что к чему, — сказала Эллен, отказываясь от продолжения спора. — Они строго придерживаются пресвитерианской веры и не потерпят этих ужасных идей твоего папаши. Отправляйся наверх.

Эмили ушла наверх, в комнату, выходившую окнами на юг. Ей было очень одиноко.

— Нет теперь на целом свете никого, кто бы меня любил, — пробормотала она, свернувшись калачиком на своей кроватке у окна. Но она твердо решила не плакать. Эти Марри, которые были полны ненависти к папе, не увидят ее слез. Она чувствовала, что терпеть не может их всех… кроме, быть может, тети Лоры. Каким большим и пустым стал вдруг мир! Ничто в нем больше не вызывало интереса. Не имело значения ни то, что приземистая яблонька между Адамом и Евой превратилась в бело-розовое чудо… ни то, что подернутые лиловой дымкой холмы за низиной казались волнами зеленого шелка… ни то, что в саду распустились желтые нарциссы… ни то, что леди-березки снизу доверху украсили себя золотистыми сережками… ни то, что Женщина-ветер гнала по небу молоденькие белые облачка. Ни в чем этом Эмили теперь не находила ни очарования, ни утешения и по неопытности полагала, что не найдет уже никогда.

— Но я обещала папе, что буду мужественной, — прошептала она, сжимая кулачки, — и я буду. Я этим Марри и вида не подам, что их боюсь… я не буду их бояться!

Когда из-за холмов донесся далекий свисток вечернего поезда, у Эмили сильно забилось сердце. Она молитвенно сложила руки и подняла лицо к небу.

— Пожалуйста, помоги мне, папин Бог… не тот, который Бог Эллен Грин, — сказала она. — Помоги мне остаться мужественной и не заплакать перед Марри.

Вскоре снизу послышался стук колес… и голоса — громкие, решительные голоса. Затем Эллен с пыхтением поднялась по лестнице, держа в руках черное платье — тоненькое платье из дешевой шерсти.

— Слава Богу, миссис Хаббард закончила его как раз во время. Я не могу допустить, чтобы Марри увидели тебя не в черном. У них не будет оснований заявить, будто я не выполнила свой долг. Они все приехали… и те, что из Молодого Месяца, и Оливер с женой — твоей тетей Адди, — и Уоллис с женой — твоей тетей Ивой, — и твоя тетя Рут — миссис Даттон… Даттон — ее фамилия. Ну вот, теперь ты готова. Пошли.

— Нельзя ли мне надеть мои стеклянные бусы? — спросила Эмили.

— Да слыхано ли такое! Стеклянные бусы с траурным платьем! Стыдись! Разве теперь время тешить свое тщеславие?

— Это не тщеславие! — воскликнула Эмили. — Папа подарил мне эти бусы на прошлое Рождество… и я хочу показать Марри, что у меня тоже кое-что есть!

— Ну, хватит глупостей! Идем, говорю! Веди себя прилично. Очень многое зависит от первого впечатления, которое ты на них произведешь.

Эмили чопорно проследовала впереди Эллен вниз по лестнице и вошла в гостиную. Восемь человек сидели вдоль стен, и она мгновенно почувствовала на себе пристальный, оценивающий взгляд шестнадцати чужих глаз. Она выглядела очень бледной и некрасивой в своем черном платье; ее большие глаза казались слишком большими и запавшими — такими их делали фиолетовые тени, оставшиеся после пролитых за прошлую ночь слез. Она отчаянно боялась и знала, что боится… но ни за что не хотела, чтобы это заметили Марри, и потому высоко держала голову и смело смотрела на предстоящее ей испытание.

— Это, — сказала Эллен, поворачивая ее за плечо, — твой дядя Уоллис.

Эмили содрогнулась и протянула холодную руку. Дядя Уоллис ей не понравился — она поняла это сразу. Он был смуглый, мрачный, некрасивый, с нахмуренными, колючими бровями и суровым, безжалостным ртом. У него были большие мешки под глазами и аккуратно подстриженные черные бакенбарды. Эмили сразу же решила, что бакенбарды — гадость.

— Как поживаешь, Эмили? — произнес он холодно… и также холодно подался вперед и поцеловал ее в щеку.

Внезапная волна раздражения захлестнула душу Эмили. Как он смеет целовать ее — ведь он ненавидел папу и отрекся от родства с мамой! Она не желает его поцелуев! Эмили молниеносно выхватила из кармана носовой платок и вытерла оскверненную щеку.

— Ну и ну! — раздался неприятный голос с другого конца комнаты.

У дяди Уоллиса был такой вид, словно он хотел сказать весьма многое, но не мог найти слов. Эллен с невнятным возгласом отчаяния подтолкнула Эмили к следующей из сидевших вдоль стены.

— Это твоя тетя Ива, — сказала она.

Тетя Ива сидела, закутавшись в шаль. У нее было капризное лицо мнимой больной. Она пожала Эмили руку и ничего не сказала. Эмили тоже промолчала.

— Твой дядя Оливер, — объявила Эллен.

Дядя Оливер внешне, пожалуй, даже понравился Эмили. Он был большой, толстый, розовый, и вид у него был веселый. У нее мелькнула мысль, что она не стала бы особенно возражать, если бы он поцеловал ее, несмотря на его колючие белые усы. Но дядя Оливер усвоил урок, преподанный дяде Уоллису.

— Я дам тебе четвертак за поцелуй, — шепнул он добродушно. С точки зрения дяди Оливера, шутка была лучшим способом выразить доброту и сочувствие, но Эмили не знала этого и обиделась.

— Я не торгую моими поцелуями, — сказала она, вскидывая голову не менее высокомерно, чем мог бы вскинуть ее самый гордый из всех Марри.

Дядя Оливер фыркнул от смеха. Казалось, ее ответ его очень позабавил, и он ничуть не обиделся. Но Эмили услышала, как на другом конце комнаты кто-то хмыкнул.

Следующей была тетя Адди, такая же толстая, розовая и веселая, как ее муж. Она пожала холодную руку Эмили приятным, ласковым пожатием и сказала:

— Как поживаешь, дорогая?

Это «дорогая» тронуло Эмили, и она немного оттаяла. Но следующая по очереди родственница снова мгновенно ее заморозила. Этой родственницей была тетя Рут — Эмили догадалась, что перед ней тетя Рут, еще прежде, чем Эллен представила ее. Сразу стало понятно, что именно тетя Рут сказала сначала: «Ну и ну!» — и потом хмыкнула. Эмили показалось, что она хорошо знает эти холодные серые глаза, гладкие, тускло-каштановые волосы, приземистую, полную фигуру и тонкие, сурово сложенные губы.

Тетя Рут протянула ей кончики пальцев, но Эмили не прикоснулась к ним.

— Пожми руку своей тете, — сердитым шепотом сказала Эллен.

— Она не хочет пожимать мне руку, — отчетливо произнесла Эмили, — так что я не собираюсь этого делать.

Тетя Рут снова положила свою с презрением отвергнутую руку на колени черного шелкового платья.

— Ты очень плохо воспитанный ребенок, — сказала она, — но, разумеется, этого следовало ожидать.

Эмили почувствовала угрызения совести. Неужели своим поведением она бросает тень на отца? Возможно, все же ей следовало пожать руку тете Рут. Но было слишком поздно: Эллен уже толкнула ее дальше.

— Это твой кузен, мистер Джеймс Марри. — У Эллен был недовольный тон человека, махнувшего рукой на безнадежно проваленное дело и желающего лишь одного — поскорее с ним покончить.

— Кузен Джимми… просто кузен Джимми, — сказал этот человек. Эмили пристально посмотрела на него, и он сразу понравился ей — без всяких оговорок.

У него было маленькое, розовое, озорное лицо с раздвоенной бородкой и копна вьющихся, блестящих каштановых волос, каких не было ни у одного из остальных Марри; а его большие карие глаза смотрели ласково, искренне, как глаза ребенка. Он сердечно пожал Эмили руку, хотя при этом искоса бросил осторожный взгляд на леди, сидевшую у стены напротив.

— Привет, киска! — сказал он.

Эмили начала улыбаться ему, но ее улыбка, как всегда, распускалась медленно, словно бутон, так что в полном расцвете ее увидела уже тетя Лора, к которой Эллен подтолкнула девочку. Тетя Лора вздрогнула и побледнела.

— Улыбка Джульет! — сказала она чуть слышно. И опять тетя Рут хмыкнула.

Тетя Лора не была похожа ни на кого другого в комнате. Она была почти хорошенькой, с тонкими чертами лица и гладкими, светлыми, слегка поседевшими, волосами, свернутыми в тяжелый жгут и заколотыми вокруг головы. Но окончательно покорили Эмили глаза тети Лоры — большие и голубые-голубые. Невозможно было привыкнуть к их поразительной голубизне. А когда она заговорила, оказалось, что голос у нее красивый и нежный.

— Бедная, милая крошка, — сказала она и, обняв Эмили одной рукой, нежно прижала к себе.

Эмили ответила такими же нежными объятиями, и в следующую минуту Марри, вероятно, увидели бы ее слезы. Ее спасло лишь то, что Эллен неожиданно толкнула ее в угол у окна.

— А это твоя тетя Элизабет.

Да, перед ней сидела именно тетя Элизабет. В этом не возникало никакого сомнения… и на ней было жесткое черное атласное платье, такое жесткое и роскошное, что Эмили сразу поняла: это лучшее платье тети Элизабет. Эмили осталась довольна. Что бы ни думала тетя Элизабет о ее папе, она по меньшей мере оказала ему уважение, надев на его похороны свое лучшее платье. К тому же тетя Элизабет, высокая, худая, с точеными чертами лица и массивной короной темных, с сильной проседью волос под черным кружевным чепцом была довольно красива — какой-то особой, суровой красотой. Но ее глаза, хоть и были не серыми, а стального голубого цвета, смотрели так же холодно, как глаза тети Рут, а длинный тонкий рот был сурово сжат. Под ее бесстрастным, оценивающим взглядом Эмили ушла в себя и захлопнула двери своей души. Ей очень хотелось понравиться тете Элизабет, «заправлявшей» всем в Молодом Месяце, но она чувствовала, что это не в ее силах.

Тетя Элизабет пожала ей руку и ничего не сказала… на самом деле она просто не знала, что сказать. Даже встретившись лицом к лицу с королем или генерал-губернатором Канады, Элизабет Марри не растерялась бы. Гордость Марри пришла бы ей на помощь в подобной ситуации, но она испытывала растерянность в присутствии этого непонятного ребенка с открытым и прямым взглядом — ребенка, который уже показал себя отнюдь не кротким и не смиренным. Элизабет Марри — хотя она ни за что не призналась бы в этом — очень не хотела, чтобы ей выказали такое же пренебрежение, какое было выказано Уоллису и Рут.

— Пойди и сядь на диван, — распорядилась Эллен.

Эмили села на диван и опустила глаза — тоненькая, маленькая, неукротимая фигурка в черном платье. Она сложила руки на коленях и скрестила щиколотки. Они увидят, что она умеет себя вести.

Эллен тем временем удалилась в кухню, благодаря судьбу за то, что это уже осталось позади. Эмили не любила Эллен, но почувствовала себя покинутой, когда та ушла. Теперь она была одна перед судом мнения Марри. Она отдала бы что угодно, лишь бы не находиться в этой комнате. Однако в глубине ее души зрело намерение написать в старой амбарной книге обо всем происходящем. Это будет интересно. Она сумеет описать их всех… она знала, что сумеет. У нее уже нашлось самое подходящее слово для описания глаз тети Рут — «каменно-серые». Они были точь-в-точь как камни — такие же тяжелые, холодные и суровые. В эту минуту ее сердце снова сжалось от боли: папа уже никогда не сможет прочитать того, что она напишет в амбарной книге.

И все же… она чувствовала, что ей, пожалуй, даже хочется описать все происходящее. Какое определение будет самым подходящим для глаз тети Лоры? Они такие красивые… просто назвать их «голубыми» — значит ничего о них не сказать… есть сотни людей с голубыми глазами… о! нашла!.. «голубые озера»… именно то, что нужно!

И в этот миг пришла «вспышка»!

Это произошло впервые с того ужасного вечера, когда Эллен встретила ее на пороге дома. Эмили думала, что «вспышка» никогда больше не повторится, и вот в самом неожиданном месте, в самый неожиданный момент она вдруг пришла: Эмили другими, не телесными глазами увидела чудесный мир за таинственной завесой. Отвага и надежда, словно теплая волна розового света, затопили ее страдающую маленькую душу. Она подняла голову и окинула комнату бесстрашным взглядом — «бесстыдным», как объявила потом тетя Рут.

Да, она опишет их всех в амбарной книге — всех до одного — и милую тетю Лору, и славного кузена Джимми, и мрачного дядю Уоллиса, и круглолицего дядю Оливера, и величественную тетю Элизабет, и противную тетю Рут.

— С виду ребенок болезненный, — неожиданно сказала тетя Ива своим капризным, невыразительным голосом.

— А чего же еще было ожидать? — отозвалась тетя Адди со вздохом, в котором Эмили почудилась какая-то зловещая значительность. — Она слишком бледная… будь у нее хоть капелька румянца, она выглядела бы получше.

— Даже не знаю, на кого она похожа, — сказал дядя Оливер, пристально глядя на Эмили.

— В ней нет ничего от Марри, это очевидно, — заявила тетя Элизабет — решительно и неодобрительно.

«Они говорят обо мне так, будто меня здесь нет», — подумала Эмили; это казалось ей неприличным, и ее сердце переполнял гнев.

— Но я не сказал бы, что она пошла в Старров, — продолжил дядя Оливер. — Мне кажется, в ней больше от Бердов: у нее глаза и волосы ее бабушки.

— У нее нос старого Джорджа Берда, — вмешалась тетя Рут тоном, не оставлявшим сомнений относительно ее мнения насчет носа Джорджа.

— У нее лоб ее отца, — добавила тетя Ива, также неодобрительно.

— У нее улыбка ее матери, — сказала тетя Лора, но так тихо, что почти никто не услышал.

— И длинные ресницы Джульет… ведь у Джульет были очень длинные ресницы, не правда ли? — сказала тетя Адди.

Эмили больше не могла этого выносить.

— У меня от ваших разговоров такое чувство, будто я вся состою из каких-то обрывков и клочков! — с негодованием вскричала она.

Марри растерянно уставились на нее. Возможно, они испытали нечто вроде раскаяния: в конце концов, ни один из них не был чудовищем, все были человечны — более или менее. Никто из них явно не знал, что ответить, но смущенное молчание нарушил негромким смешком кузен Джимми — смешком легким, веселым и беззлобным.

— Правильно, киска, — сказал он. — Не пасуй перед ними… защищайся.

— Джимми! — воскликнула тетя Рут.

Джимми притих.

Тетя Рут взглянула на Эмили и сказала:

— Когда я была маленькой, я никогда не говорила, пока ко мне не обратятся.

— Но если бы все вечно ждали, пока к ним обратятся, никогда не получалось бы никакого разговора, — возразила Эмили.

— Я никогда не дерзила, — продолжила тетя Рут сурово. — В те дни маленьких девочек воспитывали правильно. Мы были вежливы и почтительны со старшими. Нас учили помнить свое место, и мы никогда его не забывали.

— Думаю, вам было не очень-то весело, — сказала Эмили… и задохнулась от ужаса. Она не собиралась произносить это вслух… она собиралась только подумать. Но у нее была такая давняя привычка думать вслух, когда папа был рядом.

— Весело! — воскликнула шокированная тетя Рут. — Я не думала о веселье, когда была маленькой.

— Да, я уверена, что о веселье вы не думали, — серьезно согласилась Эмили. В голосе звучала явная почтительность, так как Эмили очень хотелось загладить свою невольную оплошность. Однако вид у тети Рут был такой, будто она не прочь отвесить ей хорошую оплеуху. Этот ребенок жалел ее из-за ее чопорного, безупречного детства… оскорблял ее своей жалостью! Было невыносимо слышать такое… особенно от дочери Старра. А несносный Джимми опять хихикает! Почему Элизабет его не осадит?

К счастью, в этот момент появилась Эллен Грин и объявила, что ужин готов.

— Тебе придется подождать, — шепнула она Эмили. — За столом для тебя не хватит места.

Эмили обрадовалась. Она знала, что не сможет проглотить ни кусочка под взглядами этих Марри. Все ее тети и дяди вышли из гостиной чопорно, не глядя на нее, — все, кроме тети Лоры, которая обернулась возле двери и украдкой послала ей крошечный воздушный поцелуй. Но прежде чем Эмили успела ответить, Эллен Грин закрыла дверь.

Эмили осталась одна в комнате, которую постепенно заполняли тени сгущающихся сумерек. Гордость, поддерживавшая ее в присутствии родни, вдруг куда-то исчезла, и Эмили почувствовала, что сейчас расплачется. Она направилась прямо к закрытой двери в дальнем конце гостиной, открыла ее и вошла. Гроб отца стоял в центре маленькой комнаты, раньше служившей ему спальней. Он был убран цветами — Марри и здесь, как во всем остальном, сделали, что следовало. Огромный якорь из белых роз, привезенный дядей Уоллисом, стоял вертикально, словно с вызовом, на маленьком столике в изголовье. Эмили не видела лица папы: его закрывал букет белых, с тяжелым запахом, гиацинтов, лежавший на стеклянной крышке гроба, а отодвинуть его она не осмелилась. Она свернулась клубочком на полу и прижалась щекой к гладкой стенке гроба. Там Марри и нашли ее спящей, когда вернулись в гостиную после ужина. Тетя Лора подняла ее и сказала:

— Пойду уложу бедняжку в постель… она совсем обессилела.

Эмили открыла глаза и сонно огляделась.

— Можно мне взять с собой Майка?

— Кто такой Майк?

— Мой кот… мой большой серый кот.

— Кот! — воскликнула тетя Элизабет возмущенно. — Ты не должна держать кошку в спальне!

— Почему бы нет… только один раз? — просительно сказала тетя Лора.

— Нет и нет! — заявила тетя Элизабет. — Кошка в спальном помещении — это абсолютно негигиенично. Лора, ты меня удивляешь! Отведи девочку наверх, уложи в постель и проследи, чтобы она была хорошо укрыта. Ночь холодная… но чтобы я больше не слышала о кошках в спальне.

— Майк — очень чистоплотный кот, — сказала Эмили. — Он сам умывается… каждый день.

— Отведи ее в постель, Лора! — распорядилась тетя Элизабет, игнорируя заявление Эмили.

Тетя Лора кротко уступила. Она отвела Эмили наверх, помогла ей раздеться, уложила в постель и заботливо подоткнула вокруг нее одеяло. Эмили была совсем сонной. Но, уже засыпая, она вдруг почувствовала что-то мягкое, теплое, мурлыкающее и дружеское, свернувшееся у ее плеча: тетя Лора тайком пробралась вниз, нашла Майка и принесла его наверх. Тетя Элизабет ничего не узнала об этом, а Эллен Грин не осмелилась возражать… разве Лора не принадлежала к числу гордых Марри из Молодого Месяца?

Глава 4 Тайный семейный совет

На следующее утро Эмили проснулась, когда было уже совсем светло. Через ее маленькое, ничем не занавешенное окно в комнату вливалось сияние восходящего солнца, и лишь одна бледная, белая звезда все еще медлила в хрустально-зеленом небе над Петушиной Сосной. Свежий, душистый ветерок с лужайки порхал вокруг низких свесов крыши. Эллен Грин спала на большой кровати и сладко похрапывала во сне. Если не считать этого звука, в маленьком домике царила полная тишина. Это был тот самый удобный случай, которого так ждала Эмили.

Она очень осторожно выбралась из кроватки, на цыпочках пробежала к двери и открыла ее. Майк, который лежал, свернувшись клубочком, на коврике посреди комнаты, встал и последовал за ней, потираясь теплыми боками о ее озябшие ноги. Чувствуя себя в чем-то немного виноватой, она бесшумно спускалась по голым ступенькам темной лестницы. Как скрипят половицы… они наверняка разбудят всех в доме! Но никто не появился, и, пробравшись вниз, Эмили тихонько проскользнула в гостиную, где с глубоким вздохом облегчения закрыла за собой дверь. Затем она, почти бегом, бросилась к другой двери.

Букет тети Рут все еще закрывал стеклянную крышку гроба. Эмили, поджав губы, что придало ее лицу странное сходство с лицом тети Элизабет, взяла цветы и положила их на пол.

— О, папа… папа! — прошептала она, прижав руку к горлу чтобы удержать что-то рвущееся из груди. Она стояла там, маленькая, дрожащая, в белой ночной рубашке, и смотрела на отца. Ей предстояло проститься с ним в последний раз именно сейчас; она должна сделать это, пока они наедине… она не станет прощаться с ним в присутствии всех этих Марри.

Папа выглядел таким красивым. Все морщинки, оставленные гримасой боли на его лице, исчезли: оно казалось почти юношеским, если не считать серебристых прядей надо лбом. И он даже чуть-чуть улыбался — такой славной, утонченной, мудрой улыбкой, как будто вдруг открыл для себя что-то прелестное, неожиданное и удивительное. Она видела немало хороших улыбок на его лице при жизни, но такой — никогда.

— Папа, я не заплакала перед ними, — прошептала она. — Я уверена, что Старров не опозорила. То, что я не пожала руку тете Рут, Старров не позорит, правда? Ведь она на самом деле совсем не хотела, чтобы я… ах, папа, думаю, я никому из них не понравилась… разве только, может быть, тете Лоре… чуть-чуть. А теперь я должна немного поплакать, папа, потому что не могу бороться со слезами все время.

Прижавшись лицом к холодной стеклянной крышке гроба, она зарыдала — горько, но коротко. Нужно было попрощаться с ним до того, как кто-нибудь застанет ее здесь. Подняв голову, она остановила долгий и серьезный взгляд на родных чертах.

— До свидания, самый дорогой и любимый, — прошептала она сдавленно и, смахнув слезы, застилавшие глаза, водрузила на место букет тети Рут, который навсегда скрыл от нее папино лицо. Затем она выскользнула за порог с намерением поскорее вернуться в свою комнату, но чуть не налетела на кузена Джимми, который сидел на стуле под самой дверью, закутавшись в огромный, клетчатый халат, и гладил Майка.

— Тс-с-с! — шепнул он, поглаживая ее по плечу. — Я слышал, как ты спустилась, и пошел за тобой. Уж я-то знал, что ты собираешься делать, и сел здесь, чтобы не впустить никого из них — на случай, если бы вдруг кто-нибудь явился следом за тобой. Вот, возьми-ка это и беги в постель, киска.

«Это» оказалось кулечком мятных леденцов. Эмили стиснула его в руке и убежала, пристыженная тем, что кузен Джимми видел ее в ночной рубашке. Она терпеть не могла мятных леденцов и никогда их не ела, но то, что кузен Джимми Марри проявил к ней такое внимание, вызвало в ее сердце трепет восторга. А еще он назвал ее «киской» — это ей понравилось. Прежде она боялась, что никто никогда уже не назовет ее никаким ласкательным именем. У папы для нее их было так много: «любимая» и «прелесть», и «крошка моя», и «драгоценная малютка», и «сладенькая» и «эльфенок». Для каждого настроения у него было особое ласкательное имя, и она любила их все. Что же до кузена Джимми, то он, несомненно, был очень милым. Если у него чего-либо и не хватало, то явно не душевного тепла. Она была так благодарна ему, что, благополучно оказавшись снова в постели, заставила себя проглотить один из леденцов, хотя на это ей потребовалась вся ее сила воли.

Похороны состоялись в тот же день, еще до обеда. Впервые уединенный маленький домик в низине заполнился людьми. Гроб перенесли в гостиную, и Марри — самые близкие покойному люди из всех присутствовавших — расселись, чопорно и благопристойно, вокруг него, и среди них — Эмили, бледная и напряженная, в своем черном платье. Она сидела между тетей Элизабет и дядей Уоллисом и не смела шевельнуться. Никто из Старров на похоронах не присутствовал: ни одного из родственников ее отца уже не было в живых. Жители Мейвуда подходили и смотрели в его мертвое лицо с бесцеремонностью и дерзким любопытством, каких никогда не позволяли себе при его жизни. Эмили раздражало, что они так смотрят на ее отца. Они не имели на это никакого права… они никогда не относились к нему дружески, пока он был жив… они отзывались о нем грубо и жестоко… Эллен Грин иногда передавала их слова… Эмили ранил каждый взгляд, брошенный ими на ее отца; но она старалась не подавать вида и сидела совершенно неподвижно. Тетя Рут сказала потом, что никогда не видела ребенка, столь абсолютно лишенного всех естественных чувств.

Когда заупокойная служба кончилась, Марри поднялись и промаршировали вокруг гроба, чтобы, как полагается, в последний раз взглянуть на покойника. Тетя Элизабет взяла Эмили за руку и хотела потянуть за собой, чтобы та прошла вместе с ними, но Эмили попятилась и отрицательно замотала головой. Она уже попрощалась с ним. В первое мгновение показалось, что тетя Элизабет будет настаивать, но затем она с мрачным видом прошествовала вперед одна — настоящая Марри, с головы до ног. На похоронах не должно быть никакой неприличной сцены.

Дугласа Старра предстояло отвезти в Шарлоттаун, чтобы похоронить рядом с женой. Все Марри направлялись туда, но Эмили оставили в Мейвуде. Она смотрела вслед похоронной процессии, которая медленно, извиваясь, поднималась по длинному зеленому холму, под начинавшим накрапывать серым дождиком. Эмили была рада, что идет дождь; она не раз слышала от Эллен Грин: «Счастлив тот покойник, которого окропит дождем», — и было приятнее смотреть, как папа уходит в эту мягкую, добрую серую дымку, чем если бы он исчезал в сверкающем, смеющемся солнечном свете.

— Ну, должна сказать, похороны прошли отлично, — произнесла Эллен Грин над ее ухом. — Все было так, как положено, несмотря ни на что. Если твой папа наблюдал с небес, Эмили, я уверена, он остался доволен.

— Он не на небесах, — возразила Эмили.

— Господи! Да что ты за ребенок! — только и смогла сказать Эллен.

— Он пока еще не там. Он только на пути туда. Он сказал, что будет шагать неторопливо, пока я не умру, чтобы мне удалось его догнать. Надеюсь, я скоро умру.

— Нехорошо, очень нехорошо желать такого, — с осуждением отозвалась Эллен.

Когда последний экипаж исчез из вида, Эмили снова вошла в гостиную, взяла из шкафа книгу и свернулась калачиком в кресле с подголовником. Женщины, прибиравшие в доме, были рады, что она сидит тихо и никому не мешает.

— Хорошо, что она в состоянии читать, — мрачно заметила миссис Хаббард. — Некоторые маленькие девочки не могут оставаться такими спокойными… Дженни Худ прямо-таки визжала и вопила, когда ее мать выносили из дома… у них семье все такие чувствительные. ...



Все права на текст принадлежат автору: Люси Мод Монтгомери.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Истории про девочку ЭмилиЛюси Мод Монтгомери