Все права на текст принадлежат автору: Жаклин Уэст.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Книга секретовЖаклин Уэст

Жаклин Уэст Книга секретов

Райану, с которым все становится лучше

– Ж.У.
Jacqueline West

THE SECOND SPY

Печатается с разрешения литературных агентств Upstart Crow Literary Group и The Van Lear Agency LLC

Copyright © 2012 by Jaсqueline West

Illustration copyright © 2012 by Poly Bernatene

© М. Моррис, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке, 2016

1


Если вы убеждены, что смерть может настичь вас в любой момент, то едва ли станете засиживаться перед телевизором. Процесс умывания и чистки зубов тоже вряд ли надолго займет ваши мысли. Даже то, что в свое время радовало вас: чтение, рисование или витание в облаках – уйдет из вашей жизни, как не бывало.

Если смерть идет за вами по пятам, все время придется быть начеку. Даже ясным августовским днем, войдя в комнату, вы зажжете все лампы до единой. Вы на удивление хорошо овладеете искусством подниматься по лестнице спиной. Вы никогда не забудете, ни на одну минуту, что трагическая судьба может подстерегать вас за каждой дверью.

У вас останется только два занятия: как можно больше времени проводить с теми, кто вам дорог, и прятаться.

К счастью, Олив Данвуди, коротавшая конец лета именно в такой чрезвычайно неприятной ситуации, имела идеальную возможность предаваться и тому, и другому одновременно.

Каждое утро, как только ее родители погружались в повседневные дела и заботы, Олив надевала старинные очки, висевшие на ленточке у нее на шее. Затем она выходила из спальни в коридор старого каменного дома на Линден-стрит и смотрела, как покрывается рябью поверхность висящих на стенах картин и оживают изображения…

Нарисованная трава колыхалась под дуновением призрачного ветра. Подрагивали ветви нарисованных деревьев. Нарисованные люди двигались, моргали и глядели на нее с холстов.

Ухватившись за раму картины, что висела как раз за дверью ее спальни, Олив вдавливала себя в колышущуюся, похожую на желе поверхность, плюхалась на туманный луг и со всех ног бежала вверх по нарисованному холму в поисках Мортона, своего друга.

Мортону было девять. Мортону было девять куда дольше, чем одиннадцатилетней Олив было одиннадцать. На самом деле, ему было девять дольше, чем Олив вообще жила на свете.

Много лет назад – так много, что за одно только это время можно было состариться и умереть – Мортон жил со своей семьей в доме, стоявшем рядом со старым каменным особняком на Линден-стрит. Соседи не могли не заметить, что в доме творится что-то неладное… как и с семьей МакМартин, что поселилась в нем. Наконец, настал день, когда и родители Мортона, и он сам слишком хорошо узнали, кто живет рядом с ними.

Самого Мортона художник и глава семейства Олдос МакМартин обманом заманил в картину. Сестру Мортона, Люсинду Нивенс, которая надеялась, что МакМартины примут ее в свою семью и обучат секретам колдовства, в конце концов предали и убили те, кому она служила. А что до родителей Мортона, то они исчезли. И никто не знал куда.

Ну… не совсем никто.

Аннабель МакМартин знала.

Но рассказывать не собиралась.

Во-первых, она вообще-то была мертва. Последняя кривая веточка генеалогического древа МакМартинов наконец-то переломилась, и ведьма отошла в мир иной в возрасте 104 лет. Поскольку Аннабель умерла, не оставив наследников, все фамильные сокровища МакМартинов так и остались громоздиться в углах и висеть на стенах старого каменного дома по Линден-стрит. По идее, такое неприятное обстоятельство, как смерть, должно было бы в будущем помешать Аннабель и ее предкам пакостить кому бы то ни было… Но только не в этом случае. Помимо пыльных, странных реликвий МакМартины оставили портреты – волшебные, живые, коварные портреты кисти Олдоса, искусно спрятанные в недрах дома. И все, чего хотели бывшие владельцы, – это вернуть свой дом со всеми его тайнами, могуществом и историей.

Олив пришлось убедиться в этом самым неприятным образом.

Она знала, что живой портрет бывшей хозяйки дома вырвался из темницы и жаждет мести, – именно это заставляло Олив осторожно выглядывать из-за углов и подниматься по лестницам спиной вперед. Порой зрение играло с ней разные шутки, и Олив казалось, будто она замечает в блике на лестничных перилах нарисованный завиток длинных каштановых волос, а над пустым креслом словно парит сияние нити нарисованного жемчуга. Приторно-сладкая, мертво-неподвижная улыбка ведьмы Аннабель словно выплывала из темноты в полуосвещенных комнатах дома.

Такое случалось обычно тогда, когда девочка оставалась одна.

Олив старалась оставаться не одна как можно дольше.

Когда она проводила время с Мортоном, ей было чуть менее страшно: казалось, они разделяли страх на двоих, как дозу мерзкого лекарства, разлитую в две ложки вместо одной. Олив и Мортон вместе скользили через издающие странные звуки захламленные комнаты, то ныряя в Иные места, то выбираясь обратно. Они обшаривали картину за картиной в поисках родителей Мортона, расспрашивали каждого встречного нарисованного жителя. Они переворачивали все нарисованные камни (камни всякий раз поспешно переворачивались обратно), заглядывали в нарисованные окна, подсматривали в нарисованные замочные скважины. Но, проверив под каждым камнем и подглядев в каждую скважину, они так и не нашли ни единой зацепки.

К счастью, сами поиски несколько разбавляли печаль толикой развлечения. Порой Олив и Мортон навещали картину, изображавшую разрушенный замок, и нарисованный привратник с радостью проводил для них очередную экскурсию. Они пугали толстых голубей на тротуаре в нарисованном Париже, перелезали через раму нарисованного бального зала и танцевали под музыку истосковавшегося по слушателям оркестра. Если в кухне никого не было, они ныряли в холст с тремя каменщиками и играли с Балтусом – псом, которого Олив спасла из другого полотна. А в дни, когда Олив и Мортон чувствовали себя особенно отважными, они даже катались на лодке по гладкому серебристому озеру, где когда-то Аннабель бросила тонущую Олив.

Частенько кто-нибудь из котов, хранителей дома, составлял им компанию. Коты могли переходить в Иные места и обратно так же легко, как из комнаты в комнату. Олив часто замечала вдалеке зеленые искорки глаз – или на другом берегу нарисованной реки, или среди искусно выписанных лепестков в цветущем саду – и знала, что коты за ней присматривают.

Но ничто не в силах было прогнать страх окончательно.

А когда минули последние дни лета, над Олив нависло и еще кое-что: словно синяк в мозгу, оно темнело у нее в голове и наливалось болью – больше, чернее и страшнее, чем преждевременная и, возможно, уже надвигающаяся смерть.

Средняя школа.

2

Знаменитый поэт как-то написал, что «апрель – самый жестокий из всех месяцев». Олив знала это – она наткнулась на стихотворение в пыльной библиотеке особняка на Линден-стрит. Большую часть поэмы она не поняла, но строчку про апрель запомнила – потому что это была очевидная неправда. Как и все дети, Олив знала, что самый жестокий месяц – сентябрь. Вот утром ты просыпаешься и видишь совершенно летнее небо, дует совершенно летний ветерок, и ты улыбаешься в предвкушении целого дня, полного свободы… как вдруг мама кричит, что ты проспала и уже опаздываешь на пятнадцать минут и, если не поторопишься, пропустишь школьный автобус.

Именно так и произошло с Олив. Вот только никакого дня, полного свободы и приключений, она не предвкушала, а проснулась разбитая, ноги сводило судорогой (всю ночь ей снилось, как разъяренная ведьма гонится за ней в огромном беличьем колесе). Крепко обняв Гершеля, потертого плюшевого медвежонка, Олив сказала себе, что это всего лишь кошмарный сон. Однако беда была в том, что содержание сна, за исключением колеса, могло оказаться вещим.

– Олив! – позвала снизу миссис Данвуди. – Ты уже опоздала на семнадцать целых пять десятых минуты и продолжаешь опаздывать!

Олив со вздохом сунула Гершеля обратно под одеяло. Она встала на кровати во весь рост, немного покачалась на пружинящем матрасе и прыгнула так далеко, как только могла прыгнуть и никуда при этом не врезаться. Олив проделывала это каждое утро – на случай, если под кроватью поджидает нечто с длинными, цепкими нарисованными руками. Оказавшись в паре метров от опасного места, она нагнулась, чтобы заглянуть под пыльные оборки покрывала. Все чисто. Ни следа Аннабель. Шкаф Олив открыла отработанным движением – дерни и отскочи; если Аннабель прячется в шкафу, дверца тебя прикроет. Олив осторожно выглянула из-за дверцы: и в шкафу никакой Аннабель. Натянув чистую рубашку и тщательно спрятав очки под воротник, Олив вылетела из комнаты.

Даже ясным сентябрьским утром второй этаж старого особняка оставался темным и мрачным. Слабые лучи солнца поблескивали на рамах развешанных по стенам полотен. Пальцы Олив дернулись: искушение надеть очки и нырнуть в Иное место тянуло за собой, как ржавая молния тянет попавшую в замок прядку волос.

– Олив! – окликнула миссис Данвуди. – До начала учебного дня всего тридцать четыре минуты.

Бросив через плечо последний тоскливый взгляд, Олив направилась к лестнице, поскользнулась на верхней ступеньке и чудом ухватилась за перила, чтобы кубарем не покатиться вниз.

Поскольку сегодня был первый день Олив в средней школе, мистер Данвуди приготовил праздничный завтрак – блинчики. Миссис Данвуди поцеловала Олив в макушку и сказала, что та выглядит очень повзрослевшей. Потом мистер Данвуди заставил Олив позировать для фотографии – на крыльце, с рюкзаком и новеньким калькулятором в обнимку (тот мог даже графики рисовать!), и только после этого миссис Данвуди отвезла ее в школу – Олив все-таки пропустила автобус, и если бы она пошла пешком, то опоздала бы больше, чем на пятнадцать минут. При всем при этом ни родители, ни сама Олив (которая была еще более рассеянной, чем всегда) не заметили, что на ней все еще надеты пижамные штаны с розовыми пингвинами.

А вот ребята в школе заметили.

В классе покатились со смеху так, что даже в коридоре ученики остановились посмотреть, что же такое забавное творится. Один мальчик дохохотался до того, что лицо у него стало цвета красной фасоли, и его отправили в медпункт – подышать ингалятором от астмы.

Девочка с длинными темными волосами и острым носом – у которой, заметила Олив, глаза были накрашены – перегнулась через проход между партами.

– Они мерзкие, правда? – сочувственно спросила она. – Не обращай внимания. Я вот лично думаю, – продолжила она, пока Олив пыталась выдавить что-то в ответ, – что штанишки у тебя прелестные. Только, – здесь девочка заговорила громче, чтобы все услышали: – ты разве не в курсе, что детский сад в другом здании?

И все снова расхохотались, а Олив от души пожалела, что не может просочиться в щели в полу – к огрызкам от ластиков и грифельной пыли.

Дальше все стало только хуже. На втором уроке, когда полагалось встать и рассказать о себе, Олив промямлила, что ей одиннадцать, что ее родители оба профессора математики, что они переехали в город в начале лета и что – поскольку больше ничего на ум ей не пришло – на животе над пупком у нее родимое пятно в форме поросенка. Чистая правда, но она, конечно, не собиралась никому сообщать об этом.

На третьем уроке Олив попросилась в туалет и так заблудилась, что почти час скиталась по зданию, пока не набрела на чулан за спортивным залом, где ее наконец отыскал добродушный уборщик.

На большой перемене Олив прокралась в столовую с таким чувством, словно в животе у нее стая бабочек выделывает мертвые петли. Все столики были уже заняты (по дороге в столовую Олив тоже успела заблудиться), а дети вопили, смеялись и таскали друг у друга с подносов еду. Растерянно моргая, Олив оглядывалась вокруг и спрашивала себя, хватит ли у нее храбрости, чтобы подсесть к кому-нибудь, и насколько опасно будет пойти в туалет и съесть обед в антисанитарных условиях. Но вдруг, словно заглохшая машина среди ревущих мчащихся автомобилей, из пучины хаоса вынырнул тихий столик.

За ним в полном одиночестве сидел взъерошенный мальчик в мутных, захватанных очках, с растрепанными каштановыми волосами и в футболке с большим синим драконом.



Большие синие драконы никогда еще не выглядели дружелюбнее, и Олив направилась прямиком к нему.

– Привет, Резерфорд, – сказала она, впервые за день улыбнувшись.

Резерфорд Дьюи поднял на нее глаза.

– Ты уже слышала про череп плиозавра, найденный на Юрском побережье?! – воскликнул он, не успела Олив плюхнуться на стул рядом.

Олив могла бы и сама задать ему немало вопросов («Где находится Юрское побережье?», «Что такое плевозавр?», «Его так назвали, потому что он плевался?»). Но единственный ответ, который она могла дать, был: «Нет». Поэтому так она и сказала.

– Завораживающая находка, – быстро и слегка в нос продолжил ее сосед, чей голос слегка заглушал непрожеванный куриный салат. – Один только череп имеет длину почти восемь футов[1]. Все тело плиозавра, вероятно, было длиной футов в пятьдесят[2], что делает его вдвое крупнее косатки.

– Касатка – это же кит-убийца? – уточнила Олив, разворачивая свой сэндвич.

– Да, хотя прозвище «кит-убийца» отчасти несправедливо, косатка – не особенно кровожадное существо. К тому же все мы чьи-нибудь убийцы.

– Нет, мы… – Олив осеклась на полуслове, задумавшись, считать ли убийством уничтожение зла, сошедшего с картины.

Резерфорд проследил, как она откусывает первый краешек сэндвича.

– С чем у тебя сэндвич? – спросил он.

– С арахисовым маслом.

– В таком случае, ты убийца арахиса. Это неизбежно. Каждый из нас вынужден убивать, чтобы выжить.

Олив поежилась. В сотый раз за день она коснулась выпиравших из-под рубашки очков – убедиться, что они все еще на месте.

– Не волнуйся, – сказал Резерфорд. – Пока мы в школе, бабушка будет смотреть за окрестностями в оба. И в особенности – за твоим домом.

Олив взглянула в пытливые карие глаза Резерфорда. Не в первый раз она испытала странное чувство, будто тот читает ее мысли. Естественно, одернула она себя, ему не составило труда догадаться, что именно ее тревожит.

– Твоя бабушка не замечала никаких… признаков Аннабель? – прошептала Олив.

Резерфорд с безмятежным видом покачал головой. Даже секунду спустя, когда скомканная пластиковая обертка стукнула его по голове, он был столь же безмятежен.

– Нет. Никаких следов ее присутствия, – сообщил он. Мальчишки за соседним столиком тем временем с победным видом хлопнули друг друга по ладоням и мерзко захихикали. – И к тому же бабушка наложила на твой дом защитные чары: это не позволит войти в него никому, кто не получит приглашения изнутри. На нашем доме такие же; эти чары известны со Средних веков, когда они применялись для защиты замков и крепостей, и потому не подходят для охраны открытых пространств. Тем не менее, они все еще весьма эффективны.

Заметив, что глаза Олив затуманиваются, Резерфорд сменил тему:

– Ты уже слышала о миссис Нивенс?

Олив чуть не поперхнулась сэндвичем. Она оглянулась, чтобы убедиться, что никто этого не услышал.

– А что я должна была слышать?

– Полиция признала ее пропавшей без вести. Они и дом обыскали, и все вокруг. Теперь там все опечатано, и его держат его наблюдением.

Олив отложила сэндвич.

– Вряд ли они выяснят, что на самом деле произошло. Как думаешь?

Резерфорд поднял бровь.

– Ты имеешь в виду, выяснят ли они, что миссис Нивенс на самом деле была волшебным портретом в услужении у семейки мертвых злых волшебников, одна из которых и погубила ее? – Выражение его лица вновь стало прежним. – Думаю, что это крайне маловероятно.

– Ага. – Олив помолчала. – Уж обыскивая дом, они этого точно не выяснят. Там все такое нормальное.

Олив вновь вспомнился тот вечер, когда они с Мортоном и котами крались по жутковато тихим и чистым комнатам дома миссис Нивенс – дома, почти столетие хранившего тайну своей владелицы.

Не до конца опустевший пакет из-под молока приземлился точно в центр их столика, взорвавшись фонтаном тепловатых белых брызг. Мальчишки за соседним столиком загоготали.

– Исходя из моего личного опыта, самые «нормальные» на вид люди на самом деле и есть самые опасные, – сказал Резерфорд, утирая каплю молока с кончика носа.

До конца дня Олив вынуждена была пребывать под влиянием розовых пингвинов. На уроке химии она таращилась на полки с мензурками и пробирками, вспоминая комнату со странными банками с помутневшими стеклами, которую обнаружила под подвалом старого особняка, и пропустила мимо ушей половину первого в году домашнего задания. На уроке истории она размышляла обо всех тех людях, которых Олдос МакМартин заключил в свои картины, и так ушла в свои мысли, что не слышала, что к ней обращается учитель, пока тот не окликнул ее три раза. Но время шло, близился последний урок, и, наконец, Олив обнаружила, что поднимается на третий этаж и идет к кабинету рисования.

Олив подвинула к высокому белому столу металлическую табуретку, устроившись как можно дальше от одноклассников. И стала ждать.

И ждать.

И ждать.

– Ну и где, по-вашему, учительница? – спустя несколько минут осведомилась одна из шумных девочек с передних парт.

– Может, позвоним в канцелярию и скажем, что ее нет, – предложила самая шумная из них, которая так вертелась на стуле, что Олив не могла не заметить – и ее глаза накрашены тоже.

Но прежде чем Олив успела подумать еще хоть что-то о макияже или о том, какие люди мерзкие, или о пингвиньих штанах, за дверью класса раздался какой-то звук. Звон, топот, шелест – словно внутрь отчаянно ломился олень, запряженный в сани, сделанные из конфетных оберток. В замке зашевелился ключ.

– Да будь оно все проклято, – раздался сдавленный голос. Дверная ручка вновь задергалась, и в следующий миг дверь распахнулась, продемонстрировав стоявшую за ней женщину.

В руках у нее было полно бумажных и пластиковых пакетов, в которых, в свою очередь, полно было всяких других вещей: ершиков для трубок, солонок и еще чего-то, что напоминало останки крупной морской звезды. На шее у дамы болтались ремни, свистки на веревочках, шнурки, ручки, бусы и связки ключей, звеневшие, словно канцелярская «музыка ветра». Над пакетами во все стороны торчали длинные завитки темно-рыжих волос. Зарычав сквозь зубы, женщина сгрузила свою ношу на учительский стол и, моргая, оглядела ошарашенных учеников.

– Ну и естественно, дверь была открыта, – сообщила она, словно они уже успели начать разговор. – Вы-то все сюда попали, а у вас ключей нет.

Она заглянула в один из переполненных пакетов.

– Вот черт! Коровий череп, кажется, треснул, – вздохнув, дама обернулась к доске. – Меня зовут мисс Тидлбаум. – И она начертала нечто вроде «Мисс Ту…», переходящее затем в каракули. Шумные девчонки с передней парты так и покатились со смеху.

Мисс Тидлбаум вновь обернулась к гогочущему классу.

– Начнем сначала, – объявила она, уперев руки в бедра. Ремни, шнуры и ключи покачнулись и зазвенели. – И начнем с изображения предмета, который вы все знаете лучше всего: с себя.

Она перевернула один из пакетов, и на стол хлынул поток карандашей, акварельных палитр и коробочек с масляной пастелью; что-то отрикошетило от стола и улетело на пол.

– Можете работать всем, чем вашей душе угодно. В классе есть зеркала, бумага вон на той полке. Приступайте.

Шумно взметнув длинными юбками, мисс Тидлбаум подняла один из бумажных пакетов и поплыла к своему столу. По крайней мере, Олив думала, что это ее стол; вообще-то он был больше похож на песочный замок, только построенный из художественных принадлежностей, но где-то в глубине, возможно, находился и стол.

– Ну и к чему нам приступать? – надменным тоном спросила девочка с накрашенными глазами, ее голос звучал на грани между «не вполне вежливо» и «очень грубо».

Мисс Тидлбаум взглянула на нее поверх за́мка.

– К автопортретам. Я что, не сказала? Нет? Да. Автопортреты. Рисуйте, пишите, раскрашивайте себя. Делайте, что хотите.

Смеясь, шутя и толкаясь, класс бросился к карандашам и краскам, стараясь ухватить лучшие. Олив дождалась, пока все вернутся на места, а затем крадучись прошла через классную комнату. На учительском столе остались только два угольных карандаша и пачка мела, в основном сломанного. Олив принесла карандаши на парту и уставилась на свое отражение в маленьком круглом зеркальце.

Из зеркала на нее глядела девочка с прямыми каштановыми волосами. Ее рубашка на груди подозрительно оттопыривалась, демонстрируя очертания очень старых очков. Олив посмотрела девочке в глаза. Глаза были широко раскрытые, внимательные… и заметно испуганные.

3

Олив позволила тяжелому рюкзаку выскользнуть на пол прихожей. Стук, как зов без ответа, разнесся по гулким пустым комнатам особняка.

– Я дома, – тихонько позвала она. Стены как будто смыкались вокруг Олив. Она не понимала: приветствует ее дом или следит за ней.

На первом этаже все было так, как и должно было быть. Картины висели на своих местах, мебель стояла как обычно. Никто со странной гладкой и блестящей кожей не сидел в ожидании на бархатной кушетке в библиотеке. Никто не постукивал холодными пальцами по тяжелому деревянному столу в столовой. Никто с нарисованными золотисто-карими глазами не шептал имя Олив из темного дверного проема.

Олив закончила осмотр в кухне, где на дверце холодильника висела записка от мамы. «Дорогая, надеемся, что школьный день прошел чудесно, – гласила она. – Вернемся в промежутке между 5:34 и 5:39 вечера, в зависимости от обычных переменных». Олив внимательно оглядела пространство. И здесь тоже не было ни следа Аннабель. Строго говоря, представить Аннабель на кухне было в принципе непросто: жемчуга и кружево не вязались с кухонной утварью и хозяйственным мылом. Но все-таки когда-то это была кухня Аннабель. Возможно, она стояла на том самом месте, где сейчас стояла Олив, сидела везде, где сидела Олив, купалась в ванне, в которой купалась Олив. От этой мысли по рукам Олив словно пробежала стайка невидимых пауков.

Стряхивая их с себя, Олив метнулась к двери в подвал. Когда она рывком открыла ее, вокруг ее лодыжек закружился ледяной воздух. Олив успела привыкнуть почти ко всем странностям старого дома – скрипу и стонам стен по ночам, затянутым паутиной углам, низким потолкам, которые, как нарочно, были сделаны такими, чтобы люди бились о них головами, – но вот к подвалу она так и не привыкла. Мгновение Олив стояла в дверях, глядя на уходившие во тьму шаткие деревянные ступени и собираясь с духом. Потом, глубоко вдохнув, она сбежала вниз по ступенькам.

– Леопольд? – позвала она, шаря по стенам в поисках выключателя.

– К вашим услугам, мисс, – ответил скрипучий голос.

Олив наконец обнаружила выключатель, и пыльный свет залил подвал. Он замерцал на тяжелых складках паутины, проложил глубокие тени между надгробными плитами, вмурованными в стены, и блеснул в паре ярких зеленых глаз, что смотрели на Олив из самого темного угла.

Леопольд сидел на посту в своей обычной позе – блестящая черная грудь выпячена так сильно, что почти доставала до подбородка. Олив опустилась перед гигантским котом на колени. Между ними виднелся глубоко вырезанный в полу контур люка.

– Как прошел первый день в школе, мисс? – спросил Леопольд.

Олив вздохнула и потерла окоченевшие руки. Она оглядела осыпающиеся каменные стены, покрытые высеченными именами древних МакМартинов, и вдруг поняла, что ей больше нравится здесь, в темном, холодном подвале, сложенном из древних могильных плит, чем в классе средней школы.

– Я рада, что уже дома, – ответила она.

Леопольд кивнул.

– Говорят, в гостях хорошо, а дома лучше.

– Дом есть дом, – сочувственно сказала Олив. – Ничего не случилось, пока меня не было?

– Никак нет, мисс. Докладывать не о чем.

– А в туннеле?.. – спросила Олив, кивая на люк.

– Тишина.

– Хорошо. Спасибо тебе, Леопольд. – Олив выпрямилась, отряхивая штаны от песка, и удивилась, что они на ощупь такие оборчатые. Радость от того, что она наконец-то вернулась домой, стерла было воспоминание о стайке розовых пингвинов, но теперь они поспешно вернулись, неуклюже переваливаясь.

– Пойду-ка я лучше проверю остальной дом, – пробормотала она и боком поспешила к лестнице, стараясь, чтобы Леопольд не заметил оборки.

Олив скользнула через прихожую, выглянула из-за винтовой лестницы и с грохотом взбежала на второй этаж. На бегу она проверяла каждую картину, но и серебристое озеро, и лес в лунном свете, и нарисованная Линден-стрит выглядели точно так же, как и сто раз до этого.

Переодевшись в джинсы и запихав пижамные штаны с розовыми пингвинами так далеко под кровать, как только было можно, Олив обыскала коридор второго этажа, заглянула в пустую ванную, в пустую синюю спальню и в пустую лиловую спальню – самую пустую из всех. Портрет Аннабель – без самой Аннабель – все еще висел там над комодом. Глядя в опустевшую раму, Олив почти чувствовала, как лицо ведьмы с холодными глазами и легкой, застывшей улыбкой всплывает на холсте… как нечто давно умершее из-под темной воды.

Остальную часть пути до первого этажа Олив бежала со всех ног.

Она вихрем пронеслась мимо натюрморта со странными фруктами в вазе, мимо изображения церкви на высоком, обрывистом холме, и…

…и остановилась как вкопанная, сделав шаг назад, чтобы еще раз пристально посмотреть на этот холм.

В это полотно Олив ни разу еще не залезала. В нем не было людей и, на первый взгляд, вообще почти ничего не было.

Но сегодня полотно пошевелилось. Краем глаза Олив видела, как пышный папоротник на склоне холма колышется под порывом ветра.

Олив внимательно изучила картину. Однако больше ничего не случилось.

В любом другом доме движущиеся картины вызвали бы удивление – и это еще мягко сказано. Но Олив поразило не это, а то, что полотно ожило тогда, когда на ней не было очков.

Не сводя взгляда с холста, Олив водрузила очки на нос. Не успела она отвести руку, как из кустов на нарисованном холме вылетела и поднялась в небо стая птиц: крылья так и сверкают, сотни маленьких тел крутятся и вертятся, как единый живой организм. Олив тихонько восхищенно ахнула.

Девочка не в первый раз замечала, как некоторые вещи в Иных местах движутся даже тогда, когда на ней не было волшебных очков. Мортон, пес Балтус и мерцание медальона Аннабель – все они выдали себя, когда Олив смотрела на картины невооруженным глазом. Но все они оказались замурованы в Иных местах, придя туда из реального мира. Значило ли это, что ветер на этой картине родом из реального мира? Как Олдосу МакМартину удалось такое?

Олив заколебалась, чувствуя, как любопытство – да и сам пейзаж – притягивают ее к холсту. «Давай! – казалось, кричало полотно. – С папоротником все в порядке!»

Но времени исследовать Иные места у Олив не было. Не сейчас. И не в одиночку. Ей все еще оставалось проверить остальной дом и найти двух котов, так что отпустить контроль сейчас, пусть даже на полминуты, представлялось не лучшей идеей. Олив обернулась и обвела взглядом коридор. Никого. Набрав в грудь побольше воздуха, девочка двинулась вперед.

В конце коридора ее ждала розовая спальня. Сквозь кружевные шторы, вычерчивая на полу узор из золотых точек, пробивалось полуденное солнце. Аромат шариков от моли и застарелых саше с душистыми травами парил в воздухе. Олив встала перед единственной висевшей в комнате картиной: видом древнего города с аркой, которую охраняли два исполинских каменных воина. Даже сквозь очки пейзаж не выглядел ожившим. Нарисованные деревья на дальнем холме не шелохнулись и тогда, когда Олив подошла ближе и ткнулась носом в холст, а ее лицо утонуло в желеобразной поверхности картины. Олив протиснула в пейзаж голову, потом плечи, потом ноги, и вот вся оказалась на той стороне. Но попала Олив вовсе не в древний город, а в тесную, темную переднюю, где несколько мазков дневного света очерчивали контур тяжелой двери.

Олив бывала здесь уже столько раз, что и не сосчитать, но, когда она потянулась сквозь темноту к дверной ручке, по коже все равно побежали мурашки. С басовитым скрипом дверь отворилась, и Олив выбежала на лестницу, ведущую на чердак.

Чердак особняка походил на лавку древностей, которую взяли и хорошенько потрясли. Старые стулья, шкафы и зеркала, некоторые из которых были завешаны простынями, а некоторые покрыты паутиной, были кое-как свалены вдоль покосившихся стен. В углах громоздились груды картин. Башни из мятых коробок, старых кожаных сумок и запертых сундуков высились чуть ли не до потолка. Ржавые инструменты и осколки фарфора были разбросаны по комнате, как опасные конфетти. А посреди этого всего, чуть поодаль от прочих вещей, зловещим монументом стоял мольберт Олдоса МакМартина.

Сейчас он был прикрыт тканью, но Олив знала, что на мольберте оставался последний – незаконченный – автопортрет Олдоса. Нагнувшись, она приподняла уголок ткани – таким движением, каким вы подняли бы ботинок, которым наступили на очень крупного жука – и быстро взглянула на портрет. Бестелесные руки Олдоса шевельнулись на темном холсте. Длинный костлявый палец поднялся, словно указывал прямо на нее. Олив брезгливо отбросила полотно. Поспешно попятившись прочь от мольберта, она врезалась в старинную козетку и поневоле приземлилась на нее с пыльным плюх.

На подушках за ее спиной вытянулся в струнку пятнистый кот.

– Замок есть беззащитен! – вскричал он с сильным французским акцентом и поспешил нацепить шлем, сделанный из банки из-под кофе. Стараясь влезть в шлем побыстрее, кот перевернул банку и принялся вколачиваться в нее головой. – Рыцари, к оружию!

– Все в порядке, Харви – я имею в виду, эм… сэр Ланселот, – проговорила Олив. – Это всего лишь я.

– А, – отозвался Харви. Шлем он надел набекрень, так что в квадратную прорезь выглядывал только один зеленый глаз. – Bonjour[3], миледи, – с жестяным эхом прибавил он.

– Привет, – сказала Олив и поправила кофейную банку так, чтобы оба глаза Харви появились в прорези – прямо над надписью «Богатый, насыщенный вкус!» – Ничего подозрительного сегодня не видел?

– Подозгительного? – повторил Харви. – Non[4]. Все било тихо. Да, истинно так, за исключением одного самозванца, что дегзнуль посягнуть на стены моей кгепости. Он быль повегжен. – И Харви с гордостью кивнул на пол, где виднелось пятно в форме звездочки от раздавленного паука.

Олив отодвинула ноги от пятна.

– И никаких признаков Аннабель? – уточнила она, наблюдая за пауком: вдруг он чудесным образом воскреснет. Паук не воскрес.

– Я ее не видаль, – сообщил Харви, легко запрыгнул на спинку козетки и принялся расхаживать по ней туда-сюда. – Ей, скогее всего, известно, что замок сей под защитой Ланселота Озегного, величайшего из гыцагей!

– Наверняка в этом все и дело, – согласилась Олив, когда Харви оступился на своем насесте и упал за козетку. Кофейная банка громко звякнула.

– А-га! – взревел Харви, снова запрыгивая на подушки. – Ловушки?! Думаете, такие тгюки сгодятся пготив Ланселота?

– Мне надо повидать Горацио, – сказала Олив, попятившись, когда Харви принялся драть козетку всеми четырьмя лапами.

Олив выбежала с чердака обратно вниз, в коридор второго этажа, и повернулась к родительской спальне.

Она почти никогда не заходила в этот конец коридора. Комната ее родителей находилась между тесной зеленой комнаткой, в которой не было ни одной картины, и еще одной более тесной белой, где висело изображение злобной на вид птицы, восседавшей на штакетнике, и хранились дюжины коробок, которые родители так до сих пор и не распаковали. Осмотрев через очки и зеленую, и белую комнату, Олив отворила дверь, ведущую в спальню родителей.

Это была большая комната с огромной кроватью. В центре кровати очень, очень большой кот, казалось, дрых без задних ног. Солнечный луч падал из окна прямо на его апельсиново-рыжий мех, отчего тот сиял, как какая-то ангельская актиния. Олив на цыпочках подошла поближе. Не в силах сопротивляться, она протянула руку и, едва касаясь, погладила теплый, шелковистый светящийся мех.

– Привет, Олив, – с закрытыми глазами произнес Горацио.

– Как ты узнал, что это я?

– По запаху, – сказал Горацио, все еще не открывая глаз. – Арахисовое масло и кислое молоко.

Олив скрестила руки на груди.

– По-хорошему, тебе не стоит спать у родителей на кровати, – сказала она. – Ты же знаешь, у мамы аллергия на кошек.

Горацио потянулся, устраиваясь так, чтобы на него падало как можно больше солнечного света.

– Да, и это прискорбно. Но порой приходится чем-то жертвовать ради счастья ближнего своего.

– Хм-м, – протянула Олив. Она следила за тем, как хвост Горацио, пушистый, как метелка для пыли, мечется туда-сюда по нагретым солнцем простыням. – Поверить не могу, что ты спишь средь бела дня, когда где-то бродит Аннабель, пытаясь пробраться обратно сюда.

– Возможно, я просто хотел, чтобы ты верила, что я сплю. Возможно, на самом деле я вовсе не спал. – Горацио приоткрыл один глаз, и щелочка сверкнула изумрудом. – Аннабель МакМартин не станет брать этот дом штурмом средь бела дня, Олив, в особенности зная, что мы настороже. Она куда умнее.

– Тогда где она прямо сейчас, как ты думаешь?

На мгновение воцарилось молчание. Затем Горацио произнес:

– Где-нибудь, где темно.

Спина Олив покрылась холодным потом. Она отвернулась от Горацио и постаралась сосредоточиться на двух полотнах, висевших на стене спальни. На одном был изображен старый деревянный парусник в сиреневатом море, а на втором – беседка с белыми колоннами в тенистом саду, полускрытая за высокими ивами. Долговязый мужчина в старомодном костюме сидел в беседке и читал книгу. Хорошо бы самой посидеть там с собственной книгой, слушая шелест ветра, вдыхая аромат цветов… Но у Олив были более важные и куда менее приятные дела.

– Я собираюсь проверить двор и убедиться, что все в безопасности, – храбро заявила она, оглядываясь на Горацио.

– Хорошо, – сказал кот. Он уже успел снова закрыть глаза. ...



Все права на текст принадлежат автору: Жаклин Уэст.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Книга секретовЖаклин Уэст