Все права на текст принадлежат автору: Элизабет Джордж.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Преследование праведного грешникаЭлизабет Джордж

Элизабет Джордж Преследование праведного грешника

Посвящается незабвенной памяти моего отца Роберта Эдвина Джорджа, в благодарность за катание на роликовых коньках по Тодд-стрит, путешествия в Диснейленд, Большой Бассейн, Йосемитский парк, Биг-Сур, плавания на надувном матрасе по Биг-Чико-крик, шекспировскую викторину, книги серии «Ворон и лисица» и за привитую мне любовь к нашему родному языку.

Неблагодарность с сердцем из кремня,

Когда вселишься ты в дитя родное,

Морских чудовищ ты тогда страшней!

У. Шекспир. Король Лир. Акт 1, сцена 4.
Перевод Б. Пастернака

Июнь. Уэст-Энд

Пролог

Душевное состояние Дэвида Кинг-Райдера можно было бы описать как печаль, граничащую со смертельной тоской. Его переполняли уныние и отчаяние, совершенно не вязавшиеся с его нынешним положением.

Перед ним на сцене театра «Азенкур» Горацио повторил пророческие слова Гамлета: «Да, Божий промысел за нас порой решает», а Фортинбрас воскликнул: «О смерть надменная!» Троих из четырех поверженных персонажей унесли со сцены, и остался только Гамлет, лежащий на руках Горацио. На сцену один за другим вышли человек тридцать хористов: из левой кулисы появились норвежские солдаты, из правой – датские придворные, и обе группы соединились в глубине сцены, на переднем плане которой оставался Горацио. Под нарастающие звуки музыки хор подхватил слова главных героев, а из-за кулис донесся артиллерийский залп, против чего сам Кинг-Райдер изначально возражал, желая избежать ненужных сравнений с «1812»[1]. И тогда, сидя в своей ложе, Дэвид увидел, что весь партер поднялся на ноги. Его примеру последовал бельэтаж, затем балкон. Заглушая музыку, пение и стрельбу, зрители разразились аплодисментами.

Именно об этом мечтал он уже более десяти лет – о полной реабилитации своего выдающегося таланта. Хвала Господу, эта мечта наконец воплотилась в реальность, окружающую его сейчас со всех сторон, снизу и сверху. Три года неимоверных умственных усилий и изматывающего физического труда нашли свое завершение в нескончаемых овациях, которые стерли воспоминания о двух его предыдущих провалах в Уэст-Энде.

Что касается тех двух мюзиклов-феерий, их судьба была предрешена характером аплодисментов и тем, что за ними последовало. В обоих случаях, вежливо и вяло похлопав исполнителям, зрители поспешно покидали театр, а члены труппы отправлялись на вечеринку по случаю премьеры, больше напоминавшую поминки. Лондонские театральные обозрения лишь подтверждали то, что передавалось из уст в уста уже в первый вечер. Две весьма дорогостоящие постановки пошли на дно, словно бронированные линкоры. А Дэвиду Кинг-Райдеру выпало сомнительное удовольствие читать бесконечные аналитические статьи о причинах его творческого застоя. «Жизнь без Чандлера» – такого рода заголовки он нашел в обзорах нескольких театральных критиков, выражавших что-то похожее на сочувствие. Но все остальные – те самые типы, что за утренним «Уитабиксом»[2] оттачивали злобные метафоры и месяцами терпеливо дожидались удобного случая, чтобы вставить их в свою статейку, содержащую скорее ядовитый сарказм, чем полезную информацию, – все остальные были безжалостны. Его награждали самыми разнообразными характеристиками, начиная с «эстетствующего шарлатана» и кончая «утлым суденышком, покачивающимся на волнах былой славы», причем источником этой славы был, естественно, Майкл Чандлер, и никто другой.

Дэвид Кинг-Райдер сомневался, чтобы чей-то еще музыкальный тандем подвергался столь же пристальному вниманию, как его сотрудничество с Чандлером. Создавалось впечатление, что все прочие союзы композиторов и либреттистов – от Гилберта и Салливана до Райса и Ллойда Уэббера – расцветали и увядали, достигали известности и подвергались суровой критике, возносились к вершинам славы и скатывались к провалу, спотыкались и добивались успеха, не испытывая при этом необходимости отбиваться от своры воющих шакалов, которые так и норовили ухватить Дэвида за пятки.

Романтическая история его соавторства с Майклом Чандлером, естественно, вызывала особый интерес. Когда один из членов команды, выпустившей дюжину успешнейших постановок в театрах Уэст-Энда, погибает самым нелепым образом, то из его кончины обязательно создают некую легенду. А Майкл погиб как раз таким образом: потерялся во Флориде, в подводной пещере, уже предъявившей свои права на три сотни ныряльщиков, которые беспечно нарушали правила, погружаясь поодиночке, по ночам, в состоянии опьянения и оставляя на водной глади лишь стоящую на якоре яхту, чтобы обозначить место погружения. О Майкле Чандлере горевали жена, любовница, четверо детей, шесть собак и соавтор, с которым Майкл грезил о славе, удаче и театральном успехе со студенческой поры в Оксфорде, где и подружились эти сыновья членов законодательного совета компании «Остин ровер».

В общем, внимание, проявленное средствами массовой информации к душевному и творческому восстановлению Дэвида Кинг-Райдера после безвременной кончины Майкла, было вполне обоснованно. И хотя критики разгромили поставленную им пять лет спустя рок-оперу, они действовали в бархатных перчатках, вероятно полагая, что человек, потерявший одним махом давнишнего соавтора и старого друга, имеет право по крайней мере на одну ошибку в поисках собственного вдохновения. Однако после второго провала те же самые критики не проявили былого милосердия.

Впрочем, те времена давно закончились. Они уже стали прошлым.

Джинни, сидевшая рядом с ним в ложе, воскликнула:

– Дэвид! У нас получилось! У нас все получилось!

Она, несомненно, поняла, что и сама только что достигла вершин славы наравне с ведущими солистами театра, потому что, послав к черту все обвинения в семейственности, Дэвид доверил режиссуру этой постановки собственной жене.

Сын Дэвида, Мэтью, как администратор отцовской компании лучше других понимавший, до какой степени им нужен был успех, сжал руку Дэвида и хрипловато произнес:

– Черт побери! Ты молодчина, папа.

Дэвид хотел порадоваться этому признанию, ведь оно означало, что Мэтью решительно отказался от сомнений, которые испытывал, узнав о намерении отца превратить величайшую трагедию Шекспира в свой музыкальный триумф. «Ты уверен, что хочешь сделать это?» – спросил сын на начальном этапе работы, оставив невысказанным следующий вопрос: «Неужели ты хочешь подготовить свое окончательное падение?»

И теперь Дэвид убедился, что падение действительно было окончательным, хотя об этом никто, кроме него, не догадывался. Но разве у него был какой-то иной выбор, кроме попытки восстановить свое творческое имя?

Да, ему удалось осуществить грандиозный план. Толпы зрителей и вышедшие к рампе исполнители бурно рукоплескали ему, и даже критики, сидевшие на своих постоянных местах («Чтобы удобнее было подкладывать под них взрывчатку», – язвительно заметил Мэтью), вскочили на ноги и присоединили голоса к тем похвалам, которых Дэвид уже почти не чаял услышать после смерти Майкла Чандлера.

В последующие часы славословия продолжались. На открытии вечеринки в фешенебельной лондонской гостинице «Дорчестер», где большой зал приемов был оформлен в виде эльсинорского замка, Дэвид с женой завершали цепочку виновников торжества, включавшую занятых в премьере актеров. Сюда прикатила вся лондонская элита. Звезды театра и кино, захлебываясь от восторга, превозносили своих коллег, хотя втайне скрежетали зубами от зависти. Знаменитости из разных слоев общества, лицезревшие «Гамлета» в постановке компании «Кинг-Райдер продакшн», щедро сдабривали свои высказывания хвалебными сравнениями начиная от «великолепно» или «просто сказочно, дорогой» до «абсолютной магии, побуждающей к полному растворению в искусстве». Аристократического вида девицы в обтягивающих и сильно декольтированных нарядах, блиставшие в лучах собственной славы либо в лучах славы своих знаменитых предков, томно заявляли, что «наконец-то нашелся человек, которому удалось сделать Шекспира забавным». Представители королевской семьи – заметной статьи расходов национального воображения и экономики – высказали наилучшие пожелания всем участникам успешной премьеры. Каждому было лестно похлопать по плечу Гамлета и его драматическую когорту, каждый был счастлив поздравить Вирджинию Эллиот, мастерски поставившую рок-оперу ее супруга, но еще больше все стремились побеседовать с той самой знаменитостью, которую уже более десяти лет неустанно поносили и чернили.

Поэтому триумф ощущался особенно остро, и Дэвиду Кинг-Райдеру хотелось прочувствовать его во всей полноте. Он изголодался по тем переживаниям, которые поддержали бы его веру в то, что жизнь далеко не закончилась, а только открывается для него в новой радужной перспективе. Однако все это время он ощущал себя будто в ловушке. И слова «Все кончено» набатом отдавались в его ушах.

Если бы он смог рассказать Джинни, что ему пришлось пережить с того момента, как упал занавес, то она сказала бы, что его подавленность, нервозность и отчаяние совершенно естественны. «Нормальная реакция на стресс, связанный с премьерой», – заявила бы она, зевая. Потом прошлась бы по их спальне, бросила серьги на туалетный столик и, небрежно закинув туфли в стенной шкаф, напомнила бы Дэвиду, что в любом случае у нее гораздо больше причин для переживаний. Ее режиссерская работа завершена. Правда, в постановке есть еще мелкие погрешности («Надо бы, конечно, уговорить осветителя продумать более выигрышное освещение заключительной сцены»), но в общем и целом придется оставить все как есть и приниматься за постановку другой пьесы. А ему завтрашнее утро принесет поток телефонных поздравлений с просьбами об интервью и предложениями прокатиться с новым опусом по всему миру. И следовательно, он сможет заняться новой постановкой «Гамлета» или начать работать над новым произведением. У нее же такого выбора нет.

Если бы он признался, что у него нет никакого желания браться за что-то новое, то она сказала бы: «Конечно, ты вымотался. Это естественно, Дэвид. Как же можно сразу переключаться на что-то новое? Тебе необходимо отдохнуть и восстановить силы. Нужно время, чтобы источник вновь наполнился».

Под «источником» подразумевалось творческое вдохновение, и если бы Дэвид напомнил своей жене, что ей вроде бы никогда не требовалось пополнять собственные ресурсы, то она возразила бы, что режиссура в корне отличается от процесса сочинения произведения. Режиссер постоянно работает над свежим материалом и общается с актерской братией, от которой можно сойти с ума, пока вдолбишь ей, что и как нужно делать. А у композитора есть только музыкальный кабинет, рояль, полное уединение и собственное воображение.

И необходимость отвечать на запросы публики, угрюмо подумал Дэвид. Такова извечная цена успеха.

При первой же возможности они с Джинни незаметно покинули «Дорчестер». Сначала, когда он подал ей знак, что намерен улизнуть из зала, Джинни выразила недовольство, так же как и Мэтью, который, будучи бессменным отцовским менеджером, заявил, что будет нехорошо, если Дэвид Кинг-Райдер покинет торжество до окончания праздничного застолья. Но Дэвид сказал, что вымотался и находится на последнем издыхании, а Мэтью и Вирджиния признали правильность поставленного им диагноза. В конце концов, последний месяц он плохо спал, весь пожелтел и осунулся, а его поведение во время премьеры – нервные метания по их ложе – явно показывало, что его личные ресурсы окончательно истощились.

Из Лондона они выехали в молчании. Дэвид, зажав в одной руке стакан с водкой, сидел, упершись лбом в развилку между большим и указательным пальцами другой, но Джинни все же попыталась несколько раз втянуть его в разговор. Она полагала, что в качестве награды за годы упорной работы они могут позволить себе роскошный отпуск. И подходящими местами, по ее мнению, могли стать Родос, Капри и Крит.

Наигранная веселость в ее голосе подсказала Дэвиду, что жена всерьез начинает беспокоиться из-за того, что он никак не реагирует на ее предложения. А учитывая их семейную историю – прежде чем стать его пятой женой, она была его двенадцатой любовницей, – Джинни имела все основания подозревать, что его состояние не имеет ничего общего с премьерной нервотрепкой, упадком сил после победы или тревогами по поводу реакции критиков на его музыку. Последние несколько месяцев оказались очень тяжелыми в плане их интимных отношений, и она отлично помнила, как ему удалось исцелиться от импотенции в случае с предыдущей женой, ведь исцеление ему принесла именно связь с Джинни. Поэтому когда она наконец сказала: «Милый, так порой бывает. Во всем виноваты нервы, не более того. С сегодняшнего дня дела пойдут на лад», ему тоже захотелось как-то успокоить ее. Но он не нашел нужных слов.

Дэвид все еще пытался отыскать их, когда лимузин въехал в аллею серебристых кленов, служивших отличительным признаком лесистой местности, в которой они проживали. Здесь, в часе езды от Лондона, землю покрывали густые леса, а тропинки, протоптанные поколениями лесных обитателей и фермеров, скрывались в низких зарослях папоротника.

Проехав между двумя приметными дубами, машина свернула на подъездную дорогу к дому. Через двадцать ярдов темнели распахнутые железные ворота. Дорога вилась под тополями, ольхами и буками, окаймлявшими ровную гладь пруда, поблескивающего отраженным звездным светом. Полого поднимающаяся аллея проходила мимо ряда молчаливых коттеджей и внезапно обрывалась на вершине аллювиального холма перед входом в особняк Кинг-Райдера.

Их домоправительница уже приготовила ужин, выставив на стол набор любимых блюд Дэвида.

– Мистер Мэтью позвонил, – пояснила Порция своим тихим, исполненным достоинства голосом. Сбежав из Судана пятнадцатилетней девушкой, она уже лет десять служила у Вирджинии, неизменно храня меланхоличный образ скорбящей черной мадонны. – Я сердечно поздравляю вас обоих, – добавила она.

Дэвид поблагодарил ее. Они стояли в столовой, и вся их троица отражалась в стеклах окон, протянувшихся от пола до самого потолка. Дэвид залюбовался украшающим центр стола канделябром с затейливым узором, где розы белели на фоне переплетенных ивовых ветвей. Он потрогал один из изящных серебряных завитков. Как обычно, подставил ноготь большого пальца под каплю стекающего воска. И, чувствуя подступивший к горлу комок, понял, что не в состоянии проглотить ни крошки.

Поэтому он сказал жене, что ему необходимо немного побыть в одиночестве, чтобы снять накопившееся за вечер напряжение. Он обещал присоединиться к ней позже. Ему лишь нужно немного расслабиться.

Принято считать, что творческие личности снимают излишнее волнение в процессе творчества. И Дэвид, пройдя в свой музыкальный кабинет, включил свет, налил очередную порцию водки и поставил стакан прямо на крышку рояля.

Сделав это, он подумал, что Майкл никогда не позволил бы себе подобного поступка. Майкл относился к таким вещам с трепетной осторожностью, ценя достоинства музыкальных инструментов и оказывая всяческое уважение их формам, размерам и возможностям. Он проявлял подобную осторожность почти во всех сферах жизни. И лишь в ту единственную безумную ночь во Флориде он позволил себе проявить беспечность.

Дэвид сел за рояль. Пальцы сами собой начали исполнять его любимую арию. Это была мелодия из его самой благополучной неудачи – «Милосердие», и Дэвид мурлыкал что-то, наигрывая музыку и тщетно пытаясь вспомнить слова арии, в которой когда-то был ключ к его будущему.

Играя, он блуждал рассеянным взглядом по стенам кабинета, являвшим свидетельства его успехов. На полках пылились заслуженные награды. За стеклами рамочек поблескивали различные аттестаты и сертификаты. Афиши и программки напоминали о постановках, которые по сей день шли по всему миру. А пара десятков вставленных в серебряные рамки фотографий подтверждала достижения его жизненного пути.

Среди них была и фотография Майкла. И когда взгляд Дэвида упал на лицо старого друга, его пальцы вдруг по собственному почину заиграли новую мелодию – арию из «Гамлета», которой, несомненно, суждено стать модным шлягером. Арию, чье название – «Какие сны в том смертном сне приснятся» – взято из самого знаменитого монолога принца.

Проиграв лишь половину этой музыкальной темы, Дэвид остановился. На него вдруг навалилась такая невероятная усталость, что руки упали с клавиш, а глаза закрылись сами собой. Но он по-прежнему мысленно видел лицо Майкла.

– Тебе не следовало умирать, – сказал он соавтору. – Я думал, что успех все изменит, но он лишь обостряет перспективу провала.

Он взял свой стакан и вышел из кабинета. Залпом выпив водку, он сунул стакан в стенную нишу рядом с травертиновой вазой и даже не заметил, что небрежно поставленный на край сосуд упал и покатился по застланному ковром полу.

Со второго этажа огромного дома до него донеслось журчание льющейся воды. В ароматной расслабляющей ванне растворятся все треволнения, пережитые Джинни за этот премьерный вечер и последние месяцы напряженной работы. Хотелось бы ему обрести такой же покой. И по гораздо более основательным, как ему представлялось, причинам.

В последний раз он позволил себе оживить в памяти славные моменты нынешнего триумфа: дрогнул, начиная опускаться, занавес, и одобрительный гул вскочившей с кресел публики прорезали хриплые крики: «Браво!»

Такое бурное признание должно было порадовать Дэвида. Но не порадовало. Не могло порадовать. Его уши были глухи ко всему остальному, кроме постоянно звучавшего в них совсем другого голоса:

«На углу Питершем-мьюз и Элвастон-плейс. В десять часов».

«Но откуда… Откуда они у вас?»

«О, вы сами это поймете».

Даже сейчас, когда он вспоминал хор восхвалений и воодушевленную стрекотню публики, все ее хвалебные песни, которые должны были стать его воздухом, его светом, нектаром и амброзией, в ушах Дэвида по-прежнему звучали те последние четыре слова: «Вы сами это поймете».

И время настало.

Поднявшись по лестнице, он вошел в спальню. В глубине, за закрытой дверью ванной комнаты, отмокала в благоухающей воде его жена. Она что-то напевала с деланой беспечностью, и это подсказало ему, как сильно на самом деле она тревожится из-за его нервозного состояния и душевного настроя.

Вирджиния Эллиот была хорошей женщиной, подумал Дэвид. Самой лучшей из его жен. И он хотел бы оставаться с ней до конца своих дней. Он просто не знал, каким коротким окажется отпущенный ему срок.

Три быстрых движения хорошо справились с делом.

Он достал пистолет из ящика прикроватной тумбочки. Поднял его. И нажал на курок.

Сентябрь. Дербишир

Глава 1

Джулиан Бриттон прекрасно осознавал, что его жизнь до сих пор мало чего стоила. Он разводил собак, управлял развалинами фамильного поместья и каждый божий день пытался отвратить своего отца от пристрастия к бутылке. Вот, пожалуй, и все. Ни на одном из этих поприщ он не преуспел, кроме разве что выливания джина в канализацию, и в свои двадцать семь лет чувствовал себя полным неудачником. Но сегодня вечером он не мог позволить себе проиграть. Он знал, что обязан одержать победу.

Подготовку к ней он начал с того, что подверг свой внешний вид безжалостному критическому осмотру перед большим зеркалом на подвижной раме, стоявшим в его спальне. Поправив воротник рубашки, Джулиан смахнул с плеча пушинку и пристально взглянул на свое отражение, постаравшись придать лицу желаемое выражение. Он решил, что должен выглядеть очень серьезным и озабоченным, поскольку для серьезной озабоченности имелись причины. А вот страданий своих выражать нельзя. И конечно, нельзя показывать, что он внутренне издерган и потрясен тем, что его мир начал вдруг разваливаться на куски.

Две бессонные ночи и два бесконечных дня предоставили Джулиану уйму времени для обдумывания и повторения замечаний, которые он хотел сделать, когда настанет назначенный час. В сущности, основную часть тех двух дней и ночей, что последовали за невероятным заявлением Николь Мейден, он провел в мысленных дискуссиях с самим собой. Теперь, после сорока восьми часов нескончаемых диалогов, звучавших лишь в его собственной голове, Джулиану не терпелось разобраться со всем этим делом, хотя он и не был полностью уверен, что его слова обретут желаемую убедительную весомость.

Отвернувшись от зеркала, он взял с орехового комода ключи от машины. Тонкий слой пыли, обычно покрывавший поверхность комода, бесследно исчез. И Джулиан понял, что его кузину опять обуяла неукротимая страсть к уборке, служившая верным признаком того, что она потерпела очередное поражение в решительной борьбе за трезвость с ее дядюшкой.

Именно с таким намерением восемью месяцами раньше Саманта прибыла в Дербишир. Словно ангел милосердия, она появилась на пороге Бротон-мэнора с миссией воссоединения семьи, распавшейся более тридцати лет назад. В этом направлении, однако, ей не удалось добиться большого прогресса, и Джулиану было любопытно, долго ли еще она намерена терпеть неослабевающую тягу его отца к выпивке.

– Джули, мы обязаны спасти его от пьянства, – опять повторила Саманта сегодняшним утром. – Разве ты не видишь, что его состояние стало критическим?

В отличие от нее Николь, знавшая его отца восемь лет, а не какие-то восемь месяцев, давно заняла позицию «живи сам и давай жить другим». Она не раз говорила: «Знаешь, Джулс, если твой батюшка предпочитает тупо спиваться, тут уж ничего не поделаешь. И у Саманты тоже ничего не выйдет». Однако Николь не понимала, какие чувства вызывает у человека вид отца, неотвратимо погружающегося в пьяное забытье, насыщенное иллюзорными романтическими воспоминаниями. Ведь она выросла в семье, где внешний уклад жизни соответствовал ее внутреннему содержанию. Любовь ее родителей никогда не давала трещины, и ей не пришлось страдать от двойной измены родителей – эта участь выпала на долю Джулиана: накануне его двенадцатого дня рождения хиппующая мать сбежала «учиться» с неким завернутым в покрывало гуру, а отцовская преданность бутылке сильно превосходила ту привязанность, какую он способен был проявить к трем своим отпрыскам. В сущности, если бы Николь хоть раз дала себе труд проанализировать различие в их воспитании, она смогла бы понять, что все ее кошмарные решения…

Тут Джулиан решительно отмахнулся от собственных мыслей. Нельзя сейчас двигаться в этом направлении. Он не может позволить себе думать об этом. Он не должен отклоняться от решения первостепенной задачи.

– Послушай, приятель… – Джулиан схватил с комода бумажник и сунул его в карман. – Ты достаточно хорош для любой девушки. Она просто жутко перепугалась. Свернула на плохую дорожку. Только и всего. Помни об этом. И помни, что всем известно, какие прекрасные отношения сложились между вами.

Он верил, что его мысли соответствуют реальному положению дел. Жизни Николь Мейден и Джулиана Бриттона уже много лет были тесно связаны. Все, кто давно их знал, понимали, что они созданы друг для друга. И только Николь, похоже, не согласилась с этим.

Два дня назад, после того как она призналась, что решила окончательно поселиться в Лондоне и будет наезжать сюда, к родителям, лишь с кратковременными визитами, Джулиан смущенно сказал ей:

– Я знаю, что мы не помолвлены. Но мы всегда отлично понимали друг друга. И я не стал бы спать с тобой, если бы у меня не было серьезных намерений… Ну же, Ник! Черт побери, ты ведь меня понимаешь.

Это было не совсем то предложение руки и сердца, какое он хотел ей сделать, да и Николь не приняла всерьез его слова. Она сказала напрямик:

– Джулс, ты мне ужасно нравишься. Ты потрясающий парень и настоящий друг. Таких замечательных отношений у меня не было ни с одним мужчиной.

– Значит, ты понимаешь…

– Но я не люблю тебя, – продолжила она. – Секс не равнозначен любви. Так бывает только в кино или романах.

Ее слова поначалу совершенно ошеломили его, лишив дара речи. В голове возникла странная пустота, словно кто-то стер с классной доски все правила, прежде чем он успел записать их в тетрадь. Поскольку он молчал, Николь снова заговорила.

Она заверила его, что если он захочет, то они сохранят прежние дружеские отношения. Естественно, иногда она будет наезжать к родителям в Скалистый край[3], и тогда у нее всегда найдется время для общения с Джулианом, причем, подчеркнула она, ей это будет очень приятно. Если он захочет, они даже могут по-прежнему заниматься сексом. Исключительно ради удовольствия. Но жениться? Для этого у них слишком разные характеры.

– Я знаю, как отчаянно тебе хочется восстановить Бротон-мэнор, – сказала Николь. – Это твоя мечта, и ты обязательно осуществишь ее. Но я мечтаю совсем о другой жизни и не собираюсь обманывать ни тебя, ни себя. Такое притворство принесло бы один вред.

Наконец Джулиан вновь обрел способность соображать и с горечью заметил:

– Во всем виноваты чертовы деньги. У меня их слишком мало, по крайней мере, недостаточно для поддержания твоего шикарного стиля жизни.

– Джулиан, ты не прав. Не совсем прав. – Она отвернулась от него и глубоко вздохнула. – Позволь мне объяснить…

Ему показалось, что ее объяснение длилось целый час, хотя, скорее всего, она говорила не больше десяти минут. Когда между ними все было сказано и Николь вышла из «ровера» и растворилась в темноте, скрывавшей островерхие очертания Мейден-холла, Джулиан в полном ошеломлении поехал домой, охваченный горем и растерянностью. В голове у него царил настоящий хаос. «Нет, – думал он, – это невозможно… она не то хотела сказать… нет-нет, все не так». Наутро после первой бессонной ночи, обуреваемый страданиями, он понял, что необходимо действовать быстро и решительно. Ответив на его звонок, Николь охотно согласилась встретиться с ним. Ведь она же сама сказала, что всегда будет рада повидать его.

Перед выходом из комнаты Джулиан бросил последний взгляд в зеркало и постарался укрепить свою решимость заключительным утверждением: «Главное, что нам всегда было хорошо вдвоем. Держи это в памяти».

Он тихо прошел по тускло освещенному коридору верхнего этажа родового особняка, заглянув по пути в небольшую комнату, которую его отец использовал в качестве кабинета. Неизменно усугубляющиеся финансовые проблемы заставили их семью покинуть большие комнаты нижнего этажа, которые постепенно стали непригодными для жилья, потому что пришлось продать находившуюся в них старинную мебель, картины и прочие objets d’art[4], чтобы как-то свести концы с концами. Теперь Бриттоны обитали исключительно на верхнем этаже. Комнат там вполне хватало, но в них царили теснота и полумрак.

Джереми Бриттон сумерничал в кабинете. Было уже половина одиннадцатого, и он, как обычно, пребывал в пьяном забытьи. Голова его опустилась на грудь, а в бессильно повисшей руке тлела забытая сигарета. Пройдя по комнате, Джулиан вынул из пальцев отца догорающий окурок. Джереми даже не шевельнулся.

Взглянув на него, Джулиан тихо выругался: алкоголизм уже вырвал с корнем все надежды на пробуждение отцовского интеллекта, силы духа или фамильной гордости. Однажды отец попросту сожжет свое родовое гнездо, и бывали минуты – сейчас как раз наступила одна из них, – когда Джулиан подумывал, что всепоглощающий пожар мог бы стать наилучшим выходом. Он погасил сигарету Джереми, вытащил из кармана его рубашки пачку «Данхилла» и унес ее из кабинета вместе с отцовской зажигалкой и прихваченной со стола бутылкой джина.

Выбрасывая бутылку, сигареты и зажигалку в мусорный бак на заднем дворе, он услышал знакомый голос:

– Ну что, Джули, он опять напился?

Джулиан вздрогнул и огляделся вокруг, однако темнота не позволила ему определить, где находится неожиданная собеседница. Но вот она встала с того места, где сидела на низкой каменной ограде, отделявшей задний двор особняка от заросшего и неухоженного главного сада. Заметить ее мешала и бурно разросшаяся глициния, уже сбросившая часть листвы в преддверии осени. Девушка отряхнула запылившиеся сзади шорты практичного защитного цвета и медленно направилась навстречу Джулиану.

– Мне уже начинает казаться, что он хочет себя угробить, – произнесла Саманта в свойственной ей грубоватой манере. – Я только пока никак не пойму, по какой причине.

– Он не нуждается в причинах, – отрывисто сказал Джулиан. – Он нуждается только в средствах.

– Я стараюсь удержать его от пьянства, но он все равно умудряется доставать где-то выпивку. – Саманта взглянула на темный особняк, возвышавшийся перед ними незыблемой твердыней в живописном окружении. – Я действительно стараюсь, Джулиан. Мне понятно, как это важно. – Она опять перевела взгляд на кузена и присмотрелась к его одежде. – Какой ты нарядный. А я и не подумала переодеться. Считаешь, мне тоже надо?

Джулиан непонимающе посмотрел на нее и пригладил рубашку на груди, словно пытаясь отыскать что-то, чего там и быть не могло.

– Ты, наверное, забыл? – догадалась Саманта.

Ее вообще отличала отменная сообразительность и интуиция.

Джулиан молча ждал пояснений.

– Затмение, – напомнила она.

– Затмение? – Он задумался, потом хлопнул себя ладонью по лбу. – Господи! Затмение! Сэм, вот черт. У меня начисто вылетело из головы. А что, оно будет сегодня? И ты хотела пойти посмотреть его?

Она кивнула в сторону того места, откуда появилась.

– Ну да, я даже припасла для нас кой-какое угощение. Сыр и фрукты, немного хлеба с колбасой. Вино. Мне подумалось, что нам захочется подкрепиться, если придется ждать его дольше, чем ты рассчитывал.

– Ждать? О боже, Саманта…

Он не знал, как лучше выкрутиться из неловкого положения. Непонятно, с чего она взяла, что он собирался наблюдать затмение вместе с ней. Непонятно, с чего она взяла, что он вообще собирался наблюдать это затмение.

– Разве я перепутала числа?

В ее голосе прозвучало разочарование. Она уже поняла, что ничего не перепутала и что если ей хочется увидеть затмение с пустоши Айем-мур, то придется тащиться туда одной.

Его упоминание о лунном затмении было всего лишь небрежным замечанием. По крайней мере, Джулиан рассчитывал, что его слова будут восприняты именно так. Он упомянул о затмении, чтобы поддержать разговор: «С Айем-мур его будет отлично видно. Кажется, оно начнется около половины двенадцатого. А ты увлекаешься астрономией, Сэм?»

Саманта, очевидно, восприняла его слова как своего рода приглашение, и такая самонадеянность кузины вызвала у Джулиана вспышку раздражения. Но он всячески постарался скрыть это, памятуя о том, как много она помогала ему. Последние восемь месяцев кузина часто наезжала в Бротон-мэнор из Винчестера, задавшись целью помирить свою мать с ее братом – отцом Джулиана. Визиты Саманты становились все более продолжительными, поскольку с каждым разом она находила для себя все больше дел в поместье, как в восстановлении самого особняка, так и в организации проведения турниров, церковных празднеств и исторических инсценировок, которые Джулиан разрешал проводить на землях поместья ради получения дополнительных доходов для семьи Бриттон. Ее помощь оказалась настоящим подарком судьбы, так как остальные родственники Джулиана давно сбежали из родового гнезда, а Джереми, унаследовав его на двадцать шестом году жизни, способствовал лишь его разорению, приглашая к себе приятелей-хиппи, и в результате довел поместье до ужасного состояния.

Однако, несмотря на всю признательность Саманте за помощь, Джулиан не хотел, чтобы кузина так выкладывалась. Он чувствовал себя виноватым, видя, какой громадный объем работы она тащит на себе исключительно по доброте душевной, и тщетно пытался изыскать для нее хоть какое-то вознаграждение. У него не было лишних денег, не говоря уже о том, что Саманта в них не нуждалась и не приняла бы, даже если бы ей предложили, зато он щедро делился с кузиной заботами о собачьей своре, а также своими познаниями о Дербишире и увлеченностью его красотами и достопримечательностями. Желая, чтобы она чувствовала себя желанной гостьей в Бротон-мэноре как можно дольше, Джулиан предлагал ей то единственное, что имелось в его распоряжении: редкие прогулки со сворой гончих и разговоры обо всем. И в результате она неверно восприняла его рассказ о затмении.

– Я вовсе не собирался… – Он пнул носком ботинка край гравиевой дорожки, где под стрелкой пушистого одуванчика зеленели зубчатые листья. – Извини, Сэм, у меня сегодня важное дело в Мейден-холле.

– О…

Забавно, подумал Джулиан, что один и тот же звук может передать всю гамму чувств – от осуждения до восторга.

– Как глупо с моей стороны, – пробормотала Саманта. – Не понимаю, почему я вообразила, что тебе хотелось… Ладно, забудь…

– Я с удовольствием составил бы тебе компанию. – Он надеялся, что его слова прозвучали искренне. – Если бы заранее не договорился об этой встрече… Так уж вышло, ты понимаешь.

– О да, – сказала она. – Нельзя разочаровывать твою Николь, Джулиан.

Одарив его на прощание умеренно ироничной усмешкой, она нырнула под нижнюю ветвь глицинии и подхватила корзинку для пикника.

– Может, в другой раз? – предложил Джулиан.

– Как скажешь.

Не взглянув на него, она прошла мимо, проскользнула в калитку и скрылась во внутреннем дворе Бротон-мэнора.

Чувства Джулиана выразились в порывистом вздохе. Он не понимал, что заставляет его медлить.

– Извини, – тихо сказал он уже после ухода Саманты. – Но это важно. Если бы ты знала, насколько это важно, то поняла бы меня.

Джулиан быстро поехал в сторону ущелья Пэдли, но сначала свернул на северо-запад к Бэйкуэллу, где пронесся по средневековому мосту, соединившему берега реки Уай. Он использовал время пути для повторения своей убедительной речи, и когда достиг подъема к Мейден-холлу, то почувствовал уверенность, что еще до конца этого вечера его усилия принесут желаемые плоды.

Мейден-холл расположился на склоне лесистого холма, на полпути к вершине. Здешние земли поросли дубами, а подъем, ведущий к Холлу, скрывался под пологом каштанов и лип. Джулиан лихо промчался по подъездной дороге, ловко преодолевая извилистые повороты благодаря многолетней практике, и его автомобиль с пыхтением остановился на посыпанной гравием гостевой автостоянке рядом со спортивным «мерседесом».

Пройдя мимо главного входа, Джулиан вошел в дом через заднюю дверь, со стороны кухни, где Энди Мейден следил, как его шеф-повар поджигает поднос с крем-брюле. Этого кулинара, некоего Кристиана Луи Феррера, Энди лет пять назад привез на корабле из Франции для упрочения надежной и даже впечатляющей славы ресторанного обслуживания Мейден-холла. В данный момент, однако, вооруженный странной огнедышащей кухонной горелкой Феррер выглядел скорее как поджигатель, чем как un grand artiste de la cuisine[5]. На лице у Энди было написано, что он разделяет ход мыслей Джулиана.

Лишь когда Кристиан Луи благополучно превратил обсыпанную сахаром поверхность десерта в превосходную изысканную глазировку, сказав «Et la voilà, Andee»[6] с той снисходительной улыбкой, какой награждают Фому неверующего, вновь убедившегося в необоснованности своих сомнений, Энди оторвался от созерцания огненной кулинарной магии и увидел наблюдающего за ними Джулиана.

– Всегда побаивался открытого огня на кухне, – признался он со смущенной улыбкой. – Привет, Джулиан. Какие новости привез ты из Бротона и его окрестностей?

Такой вопрос уже давно стал его традиционным приветствием. И Джулиан тоже ответил как обычно:

– У благочестивой паствы все в порядке. А что до остального человечества… о том и говорить не стоит.

Приглаживая седеющие усы, Энди с дружелюбным видом смотрел на молодого человека, а Кристиан Луи тем временем ловко поставил поднос с крем-брюле в служебный люк для передачи в столовую.

– Maintenant, on en a fini pour ce soir[7],– проворчал шеф-повар и начал снимать белый передник, испачканный в процессе приготовления вечернего деликатеса.

После ухода француза в маленькую раздевалку Энди усмехнулся и, шутливо округлив глаза, воскликнул:

– Vive la France![8] – а затем спросил у Джулиана: – Выпьешь с нами кофейку? В столовой засиделась небольшая компания, но все остальные уже развлекаются в гостиной, переваривая ужин.

– Все клиенты решили заночевать у вас? – спросил Джулиан.

В Мейден-холле, старинном викторианском особняке, который в былые времена использовался одной из ветвей династии Саксен-Кобург в качестве охотничьего домика, имелось десять спальных комнат. Каждая из них получила новую оригинальную отделку, выбранную женой Энди, когда Мейдены лет десять назад сбежали сюда из Лондона; восемь номеров сдавались любознательным путешественникам, стремившимся найти уединенный отель, исполненный домашнего уюта.

– Да, все номера разобраны, – ответил Энди. – Благодаря хорошей погоде у нас получилось рекордное лето. Итак, чего тебе хочется? Кофе? Бренди? Как, кстати, поживает батюшка?

Джулиан мысленно поморщился, уловив связующую нить между двумя последними вопросами Энди. Вполне вероятно, что все обитатели этого треклятого графства любезно снабжали его отца спиртными напитками.

– Мне ничего не нужно, – сказал он. – Я пришел к Николь.

– К Николь? Но ее нет дома, Джулиан.

– Как нет? Она ведь еще не уехала из Дербишира? Судя по ее словам…

– Нет-нет. – Продолжая говорить, Энди начал убирать столовые ножи в деревянную подставку, с легким стуком вставляя их в прорези. – Просто отправилась в поход. Разве она не говорила тебе? Уехала вчера днем.

– Но я же разговаривал с ней… – Джулиан помедлил, припоминая события вчерашнего дня, – вчера рано утром. Вряд ли она забыла об этом так быстро.

Энди пожал плечами.

– Однако, похоже, забыла. Ты же знаешь, женщин. А что, вы хотели отправиться в поход вдвоем?

Джулиан уклонился от ответа.

– Она уехала одна?

– Как всегда, – хмыкнул Энди. – Ты же знаешь Николь.

Знать-то он знал, да только хорошо ли?

– И куда ее понесло? Она хоть захватила с собой палатку и прочее походное снаряжение?

Энди отвлекся от уборки ножей. Очевидно, что-то встревожило его в голосе Джулиана.

– Она не поехала бы без снаряжения. Ей известно, как переменчива наша погода. Во всяком случае, я сам помог ей уложить все в машину. Да в чем, собственно, дело? Вы что, поссорились?

На последний вопрос Джулиан мог дать правдивый ответ. Они не ссорились, по крайней мере не в том смысле, какой Энди вкладывал в понятие ссоры.

– Энди, она уже должна была вернуться. Мы собирались в Шеффилд. Ей хотелось посмотреть там один фильм…

– Так поздно?

– Специальный сеанс.

Чувствуя, как предательски вспыхнуло лицо, Джулиан начал рассказывать о традиции показа «Шоу ужасов Роки Хоррора»[9]. Но во времена работы в Особом отделе, о которых Энди обычно отзывался как о «другой жизни», он уже сталкивался с этим фильмом и потому отмахнулся от объяснений. Он нахмурился, задумчиво поглаживая усы.

– А ты уверен насчет сегодняшнего вечера? У нее не могло создаться впечатление, что вы договорились на завтра?

– Я-то хотел увидеться с ней еще вчера, – ответил Джулиан. – Но Николь пригласила меня именно на сегодня. Я отлично помню, как она сказала, что вернется во второй половине дня. Это точно.

Энди опустил руку. Его глаза посерьезнели. Он посмотрел в темнеющее над раковиной окно, возле которого стоял Джулиан. В стекле отражались лишь их фигуры. Но по выражению лица Энди Джулиан понял, что тот думает об опасностях, которые таит в себе заоконная темнота. Обширные вересковые пустоши с пасущимися на них овцами; заброшенные карьеры, снова ставшие частью дикой природы; известняковые скалы, сменяющиеся каменистыми осыпями. Ловушки доисторических пещер и медных рудников с обваливающимися туннелями и шахтами, каменные осыпи, где не раз ломали ноги беспечные туристы, и гребни крупнозернистого песчаника, с которых мог свалиться любой скалолаз и пролежать потом несколько дней или даже недель на дне ущелья, безнадежно ожидая помощи. Этот курортный район простирался от Манчестера до Шеффилда и от Стокон-Трента до Дерби, и горноспасателей частенько вызывали на помощь туристам, сломавшим руку или ногу, а то и того хуже. Если дочь Энди Мейдена заблудилась или получила какую-то травму где-то в тех краях, то двое встревоженных мужчин, стоявшие сейчас на кухне, при всем старании не сумеют найти ее без посторонней помощи.

Энди сказал:

– Давай-ка свяжемся с полицией, Джулиан.


В первый момент Джулиану тоже захотелось связаться с полицией. Но, поразмыслив, он ужаснулся при мысли о неминуемых последствиях, которые влечет за собой вызов полицейских. Однако в этот краткий миг его замешательства Энди начал действовать. Он решительно направился к стойке регистрации, где стоял телефон.

Джулиан поспешил за ним. Он заметил, что Энди прикрыл ладонью телефонную трубку, словно хотел, чтобы его разговор не привлек внимания случайных людей. В приемной по-прежнему находились только они с Джулианом, а остальные гости отеля попивали кофе и бренди в гостиной, находящейся в другом конце коридора.

Именно оттуда и появилась Нэн Мейден в тот момент, когда в полицейском участке наконец взяли трубку. Она вынесла из гостиной поднос с опустевшим кофейником и парой чашек с блюдцами.

– Да ведь это Джулиан! Привет. Какая приятная неожиданность…

Но слова замерли у нее на устах, едва лишь она заметила, как подозрительно ведут себя эти двое: ее муж сгорбился над телефоном, подобно анонимному информатору, а Джулиан топтался возле него с видом соучастника.

– Что происходит?

Джулиану показалось, что ответ на ее вопрос отпечатался на его лбу словом «виновен». Когда Нэн настойчиво спросила: «Да что же случилось?» – он промолчал, надеясь, что Энди возьмет инициативу в свои руки. Но отец Николь, не обращая внимания на жену, продолжал тихо говорить по телефону:

– Двадцать пять.

Произнесенное им число, видимо, сказало Нэн то, что Джулиан не посмел облечь в слова и от чего Энди пытался уклониться.

– Николь! – ахнула она.

Торопливо подойдя к ним, Нэн поставила поднос на стол и при этом случайно смахнула на пол плетеную корзинку с рекламными проспектами отеля. Но никто не бросился поднимать их.

– Неужели с Николь что-то случилось?

Ответ Энди прозвучал спокойно.

– Джулиан и Ник договорились встретиться сегодня вечером, о чем она, очевидно, просто забыла, – пояснил он жене, закрывая левой рукой микрофон трубки. – Мы пытаемся выяснить, куда она поехала. – Он солгал ей с безыскусной хитростью торговца, привыкшего рекламировать лежалые товары. – Я подумал, что она могла заехать к Уиллу Апману по пути домой, чтобы подготовить почву для очередной работы на будущее лето. С гостями все в порядке, милая?

Проницательный взгляд серых глаз Нэн переметнулся с мужа на Джулиана.

– Энди, ты меня не обманываешь?

– Нэнси…

– Говори правду.

Он тянул паузу. На другом конце провода кто-то заговорил, и Энди взглянул на часы.

– К сожалению, мы в этом не уверены… Нет. Спасибо. Прекрасно. Благодарю за помощь.

Он положил трубку и, взяв поставленный женой поднос, направился в кухню. Нэн и Джулиан последовали за ним.

Кристиан Луи, сменивший поварской наряд на джинсы, кроссовки и трикотажную спортивную фуфайку с эмблемой Оксфордского университета и обрезанными рукавами, прошел мимо них к выходу. Он взялся за руль стоявшего у стены велосипеда, помедлил, оценивая степень напряжения среди собравшихся на кухне людей, сказал:

– Bonsoir, à demain[10],– и энергично нажал на педали.

В кухонном окне промелькнул рассеянный желтый луч велосипедной фары.

– Энди, я хочу знать правду.

Нэнси остановилась перед мужем. Она едва дотягивала ему до плеча. Но благодаря крепкой и мускулистой фигуре эта маленькая женщина выглядела лет на двадцать моложе своих шестидесяти.

– Правда тебе уже известна, – спокойно произнес Энди. – Джулиан и Николь договорились сегодня встретиться. А Ник забыла. Джулиан решил, что она над ним подшутила, и попросил меня узнать, куда она поехала. Я просто помогал ему прояснить ситуацию.

– Но ты разговаривал по телефону вовсе не с Уиллом Апманом, – недоверчиво сказала Нэн. – С чего бы Николь взбрело в голову навещать Уилла Апмана в… – Она посмотрела на кухонные часы, современный стильный хронометр, висевший над стеллажом с обеденными тарелками. Часы показывали двадцать минут двенадцатого, и все они понимали, что вряд ли в столь позднее время уместно наносить визит собственному нанимателю, каковым и являлся адвокат Уилл Апман, в конторе которого Николь проработала последние три месяца. – Она же хотела отдохнуть на природе. Только не говорите мне, что вы считаете, будто она решила отложить отдых ради того, чтобы поболтать с Уиллом Апманом. И почему она вообще не смогла вернуться к назначенному с Джулианом свиданию? На Николь это не похоже. – Нэн прищурила глаза. – Или вы поссорились? – проницательно спросила она.

Теперь затруднительное положение Джулиана усугубляли две причины: необходимость отвечать на этот вопрос второй раз и понимание того, что Николь не сообщила родителям о своем намерении навсегда уехать из Дербишира. Вряд ли она собиралась договариваться о новой летней работе, если планировала жить и работать в Лондоне.

– Честно говоря, мы с ней разговаривали о женитьбе, – решился сказать Джулиан. – Мы обсуждали наше будущее.

Глаза Нэн расширились. Встревоженное выражение ее лица сменилось чем-то похожим на облегчение.

– О женитьбе? Николь приняла твое предложение? Когда же? Я имею в виду, когда это произошло? Она ведь даже не обмолвилась об этом. Ну надо же, какая замечательная новость. Просто великолепно. Боже мой, Джулиан, у меня голова идет кругом. Ты уже сообщил своему батюшке?

Джулиану не хотелось продолжать нагло лгать. Но он не мог позволить себе сказать полную правду и предпочел избрать половинчатое решение.

– Честно говоря, этот вопрос у нас пока на этапе обсуждения. И кстати, именно об этом мы и собирались поговорить сегодня.

Энди Мейден странно взглянул на Джулиана, словно знал, что разговор о женитьбе между ним и Николь столь же невероятен, сколь обсуждение проблем разведения овец. Он сказал:

– Постой-ка. Мне казалось, вы собирались в Шеффилд.

– Так и есть. Но мы хотели поговорить обо всем по дороге.

– Ну, это Николь не могла бы забыть, – заявила Нэн. – Невероятно, чтобы женщина забыла о встрече, назначенной для обсуждения свадьбы. – Она повернулась к мужу. – Уж тебе-то это отлично известно, Энди.

Она замолчала, видимо задержавшись на последней мысли, и это дало Джулиану возможность вспомнить, что Энди так и не ответил на вопрос жены о только что сделанном телефонном звонке. Но тут Нэн сама обо всем догадалась:

– О господи, ты звонил в полицию! Вы предполагаете, что с ней что-то случилось, и вам не хотелось, чтобы я догадалась об этом, да?

Энди и Джулиан промолчали. Такого ответа ей вполне хватило.

– А что я должна была бы думать по прибытии полиции? – запальчиво спросила Нэн. – Или мне полагалось как ни в чем не бывало подавать гостям кофеек?

– Я знал, что ты будешь волноваться, – сказал ее муж. – Но для волнения нет совершенно никаких причин.

– В такой темнотище Николь запросто могла съехать в кювет, повредить себе что-то или попасть еще в какую-нибудь беду, а вы – вы оба – даже не подумали, что нужно сообщить мне об этом, чтобы я не волновалась?

– Да ты уже и так растревожилась. Поэтому мне и не хотелось беспокоить тебя понапрасну. Ведь все это, скорее всего, пустые страхи. Вероятно, ничего особенного не случилось. Мы с Джулианом оба пришли к такому выводу. Через час-другой все окончательно выяснится, Нэнси.

Она попыталась заправить за ухо прядь волос. Однако ее новомодная стрижка, которую она называла «шапочкой» (на макушке волосы были длиннее, а по бокам гораздо короче), не позволяла произвести эту операцию.

– Мы должны отправиться на ее поиски, – решительно заявила Нэн. – Кто-то из нас немедленно должен начать искать ее.

– Много ли от этого будет проку? – возразил Джулиан. – Ведь мы не знаем даже, куда она поехала.

– Но нам известны ее любимые места. Кипарисовая ложбина. Пещера Тора. Пиврилский замок.

Нэн упомянула еще полдюжины других названий, невольно подтвердив правоту последних слов Джулиана: любимые места Николь были разбросаны по всему этому живописному горному району. На севере Скалистый край простирался до Хоумферта, а на юге – до Эшбурна и низин Тиссингтона. Для поисков Николь потребовались бы усилия целой команды.

Энди вытащил из буфета бутылку и три стакана и плеснул в каждый по глотку бренди. Раздав стаканы, он сказал:

– Давайте выпьем немного, чтобы успокоиться.

Нэн обхватила стакан руками, но не выпила.

– С ней что-то случилось.

– Мы ничего не знаем. Потому и обратились в полицию.

Полиция в лице пожилого констебля Прайса прибыла меньше чем через полчаса. Констебль задал всем троим вполне уместные вопросы. Когда уехала Николь? С каким снаряжением? Поехал ли кто-то вместе с ней? В каком она пребывала настроении? Подавленном? Печальном? Встревоженном? Что говорила о своих планах? Оговаривала ли время возвращения? Кто последний разговаривал с ней? Встречалась ли она с кем-то перед отъездом? Не получала ли писем? Телефонных звонков? Не произошло ли недавно какого-то события, побудившего ее к бегству?

Джулиан поддержал Нэн и Энди в их старании внушить констеблю Прайсу всю серьезность того, что Николь не вернулась вовремя в Мейден-холл. Но Прайс, очевидно, решил придерживаться какой-то своей версии событий и с редкостной, выматывающей душу медлительностью и доскональностью продолжал выспрашивать самые незначительные подробности. Он занудно и долго заносил в блокнот подробное описание внешности Николь. Дотошно интересовался тем, чем она занималась в последние две недели, и окончательно застрял на том факте, что утром до отъезда в поход она три раза разговаривала по телефону с какими-то подозрительными личностями, не захотевшими представиться снявшей трубку Нэнси.

– Так значит, вы говорите, один мужчина и две женщины? – в четвертый раз уточнил Прайс.

– Да я не знаю, не знаю! И какое это имеет значение? – раздраженно воскликнула Нэн. – Возможно, оба раза звонила одна и та же женщина. Какая разница? Какое отношение это имеет к поискам Николь?

– И только один мужчина? – еще раз спросил констебль Прайс.

– Отец небесный, сколько же раз мне еще придется…

– Да, один мужчина, – спокойно подтвердил Энди.

Нэн сердито поджала губы и, яростно сверля взглядом голову Прайса, повторила:

– Да, и один мужчина.

– Это вы звонили? – обратился констебль к Джулиану.

– Голос Джулиана я знаю, – ответила Нэн. – Звонил не он.

– А вы хорошо знали эту молодую леди, мистер Бриттон?

– Они собирались пожениться, – опять вмешалась Нэн.

– Мы еще не обручились, – быстро поправил ее Джулиан и мысленно чертыхнулся, почувствовав, что предательское волнение, поднявшись по шее, окрасило маковым цветом его щеки.

– Вы слегка поссорились? – проницательно спросил Прайс. – Может, у вас был какой-то соперник?

«Черт возьми, – мрачно подумал Джулиан. – Почему все спрашивают о какой-то ссоре?» Они с Николь не сказали друг другу ни единого грубого слова. В сущности, просто не успели.

Он в очередной раз отверг предположение о ссоре и сказал, что ему ничего не известно о каком-то сопернике. Абсолютно ничего, для убедительности добавил он.

– Они назначили встречу на сегодня, чтобы обсудить свадебные планы, – заметила Нэн.

– Вот как…

– Скажите честно, знаете ли вы хоть одну женщину, которая по забывчивости пропустила такое обсуждение?

– Итак, вы уверены, что она намеревалась вернуться сегодня к вечеру? – спросил констебль Прайс, задумчиво пробегая взглядом по сделанным в блокноте записям. – Судя по ее дорожным вещам, она запланировала более длительный поход.

– Да я и не волновался особо, пока Джулиан не заехал за ней, чтобы отправиться в Шеффилд, – признался Энди.

– Ах так? – Констебль окинул Джулиана незаслуженно подозрительным взглядом. Потом он резко закрыл свой блокнот. Висевшая у него на плече рация разразилась невразумительным треском. Он потянулся к ней и уменьшил громкость звука. Сунув блокнот в карман, Прайс сказал: – Все понятно. Она ведь и раньше пускалась в бега, и я полагаю, что это очередной такой случай. Надо будет подождать, пока…

– О чем вы говорите? – прервала его Нэн. – Мы сообщаем вам не о сбежавшем подростке. Ради всего святого, ей уже двадцать пять лет. Она стала взрослой и ответственной женщиной. У нее есть хорошая работа, жених, семья. Она и не думала никуда сбегать. Она пропала.

– На данный момент вы, вероятно, правы, – согласился констебль. – Но, учитывая, что она пропадала и прежде – а наш архив подтверждает это, мадам, – трудно сказать, не предприняла ли она очередную попытку бегства. И лишь точно выяснив причину ее отсутствия, мы сможем послать на поиски наших людей.

– Последний раз она сбегала в семнадцать лет, – возразила Нэн. – Мы тогда только что переехали сюда из Лондона. Она скучала здесь в одиночестве. Мы занимались приведением в порядок этого особняка и не могли уделять ей достаточно внимания. Она еще плохо знала эти края и поэтому…

Энди мягко обнял жену за плечи.

– Нэнси…

– Ну не можем же мы сидеть сложа руки!

– В данном случае у нас нет выбора, – непреклонно заявил констебль. – Существует установленный порядок ведения подобных дел. Я принял ваше заявление, и если она не объявится до завтрашнего вечера, то мы вновь займемся этой проблемой.

Нэн развернулась к мужу.

– Сделай же что-нибудь! Позвони сам в штаб горноспасателей…

Джулиан перебил ее:

– Нэн, спасатели не смогут сейчас начать поиски, ведь они даже не представляют, где…

Он махнул рукой в сторону окон, надеясь, что жест будет выразительнее дальнейших слов. Он сам был членом спасательной команды и не раз участвовал в поисках заблудившихся туристов. Но спасатели обычно имели хотя бы общее представление о том, в каком месте пропали люди. А поскольку ни Джулиан, ни родители Николь не могли даже примерно указать, куда отправилась Николь, то оставалось только дожидаться утра, когда полиция сможет запросить поисковый вертолет у военных.

Учитывая отсутствие информации и поздний час (встреча с констеблем затянулась до полуночи), единственное, что можно было бы сейчас предпринять, – это сделать предварительный звонок в штаб ближайшей спасательной станции и попросить дежурного собрать к утру команду добровольцев. Но очевидно, им не удалось убедить констебля в серьезности положения. А горноспасатели реагируют только на вызовы полиции. Полиция же, в лице констебля Прайса, реагировать пока вовсе не собиралась.

Разговор с констеблем оказался пустой тратой времени. По выражению лица Энди Джулиан понял, что тот пришел к такому же заключению. Энди сказал:

– Спасибо, что заехали к нам, констебль, – и, предупреждая протесты Нэнси, быстро добавил: – Мы позвоним вам завтра вечером, если Николь так и не появится.

– Энди!

Он обнял жену и привлек к себе. Констебль, сопровождаемый напряженным молчанием, вышел из кухни, сел в свою патрульную машину, включил зажигание и мигнул передними фарами. Тогда Энди заговорил, обращаясь не к жене, а к Джулиану:

– Она любила устраивать ночевки в Белогорье, Джулиан. В приемной есть карты. Будь добр, принеси их сюда. Давайте вместе прикинем варианты ее маршрутов.

Глава 2

В начале восьмого утра Джулиан опять появился в Мейден-холле. Он облазал вдоль и поперек все окрестности, начиная от леса Консалл и кончая горами Олпорт. С фонарем и громкоговорителем в руках он обследовал все возможные места стоянок. С трудом продрался по усыпанной листьями лесной тропе от Уэттонмилла и забрался на крутые скалы к пещере Тора. Обшарил берега реки Манифолд, осветил лучом света округу деревушки Топ-Клауд. Прошел на юг по берегу реки Дав до средневекового поместья в Норбери. От деревни Олтон направился по дороге на Стаффордшир. Проехал по всем известным ему проселочным дорогам, которые предпочитала Николь. Время от времени Джулиан останавливался и выкрикивал в громкоговоритель ее имя. За восемь часов поисков, намеренно обозначая свое появление в каждом месте, он перебудил всех овец, фермеров и туристов. Сознавая в глубине души, что у него нет ни малейшего шанса найти ее, он, по крайней мере, хоть что-то делал, а не сидел дома в мучительном ожидании звонка. К концу своих поисков он почувствовал тревожную опустошенность. Выматывающее ночное бдение наградило Джулиана воспаленными глазами, исцарапанными ногами и одеревеневшей спиной.

А еще он очень проголодался. Если бы предложили, наверное, съел бы целую баранью ногу. Это казалось ему странным, ведь вчера вечером, взвинченный до предела предстоящим разговором, он совсем не хотел есть и едва притронулся к ужину. Саманта даже слегка рассердилась, видя, как он вяло ковыряет вилкой изысканно приготовленного ею палтуса в миндальном соусе. Отсутствие аппетита у кузена она восприняла как личную обиду еще и потому, что Джули не хотел есть из-за предстоявшего вечером свидания известно с кем, а поскольку пищевые пристрастия его отца лежали в иной области, то Саманта поджала губы и молча убрала со стола.

Джулиан подумал, что сейчас с удовольствием подзаправился бы одним из ее традиционно обильных завтраков. Но в данной ситуации… В общем, теперь казалось неуместным думать о еде, не говоря уже о том, чтобы попросить о ней, хотя постояльцы Мейден-холла в течение получаса с жадностью уплетали весь предложенный им на завтрак ассортимент, начиная с кукурузных хлопьев и кончая копченой рыбой.

Однако даже в данных обстоятельствах ему не пришлось беспокоиться о благопристойности. Войдя в кухню Мейден-холла, он увидел, что перед Нэн Мейден стоит нетронутая тарелка омлета с грибами и сосисками. Заметив Джулиана, она тут же предложила ему подкрепиться:

– Они хотят, чтобы я поела, но мне кусок в горло не лезет. Пожалуйста, спаси меня. Я думаю, что тебе-то как раз необходимо подкрепиться.

«Они», а именно первая смена кухонного персонала – две кухарки, нанятые по соседству в Гриндлфорде, – готовили завтраки по утрам, когда кулинарные изыски Кристиана Луи казались ненужными и даже излишними.

Нэн собрала на поднос кофейные принадлежности: кофейник, кружки, молочник и сахарницу.

– Бери омлет с собой, Джулиан, – предложила она, приглашая его последовать за ней в столовую.

Занятым оказался только один столик. Нэн приветливо кивнула паре, расположившейся в выходящем в сад эркере, вежливо поинтересовалась, хорошо ли им спалось и каковы их планы на день, а потом присоединилась к Джулиану, который предпочел устроиться за столиком в конце зала, возле кухонной двери.

Нэн никогда не пользовалась косметикой, но сегодня утром ей не помешали бы кое-какие женские ухищрения. Ее запавшие глаза были обведены синеватыми кругами. Лицо выглядело бы мертвенно-бледным, если бы солнце слегка не расцветило его веснушками за время редких прогулок на горном велосипеде. От губ, уже давно утративших яркий оттенок юности, протянулись к носу легкие усталые складки. Ночью она, вероятно, не сомкнула глаз.

Однако она переоделась, видимо понимая, что владелице Мейден-холла едва ли пристало встречать утром обитателей пансиона в наряде, который был на ней за ужином прошлым вечером. Поэтому платье для коктейлей сменили узкие брючки со штрипками и строгая английская блузка.

Нэн налила две чашки кофе и взглянула на Джулиана, с аппетитом уплетавшего грибной омлет.

– Расскажи мне о ваших свадебных планах, – попросила она. – Я больше не могу терзаться мыслями о всяких несчастьях.

Ее глаза невольно затуманились слезами, но женщина сдержала их. Оценив ее самообладание, Джулиан также постарался взять себя в руки.

– А где Энди?

– Еще не вернулся. – Она так крепко сжала руками кофейную кружку, что ее пальцы, как обычно с обкусанными до мяса ногтями, совсем побелели. – Джулиан, пожалуйста, поделись со мной вашими планами. Прошу тебя, расскажи мне все.

– Да все будет в порядке, – сказал Джулиан. Меньше всего ему сейчас хотелось сочинять некую традиционную историю о том, как они с Николь влюбились друг в друга и, осознав всю силу этой любви, решили соединить свои жизни. Сейчас он даже думать об этом не мог. – Она бывалый турист и легко справится с любыми неожиданностями.

– Я все понимаю. Но не могу больше думать о том, почему она не вернулась домой. Поэтому расскажи мне о вашей помолвке. Как ты сделал ей предложение? Что она ответила? Какую свадьбу вы хотите устроить? И когда?

Джулиан внутренне содрогнулся, видя, какое неверное направление приняли мысли Нэнси. В любом случае ее вопросы выводили на темы, о которых ему не хотелось думать. Они вынуждали его размышлять о несбыточных надеждах либо продвигаться по пути обмана.

Он предпочел поговорить о том, что точно известно им обоим.

– Николь ведь бродила по здешним тропам с тех пор, как вы переехали сюда из Лондона. Даже если она получила какую-то травму, то прекрасно знает, что нужно делать до прибытия подмоги. – Он подцепил вилкой кусок грибного омлета. – Удачно, что мы с ней договорились о встрече. Иначе нам и в голову бы не пришло начинать искать ее.

Нэн отвернулась в сторону, но в ее глазах по-прежнему блестели слезы. Она опустила голову.

– Будем надеяться на лучшее, – продолжал Джулиан. – У нее есть все необходимое. И она не из тех людей, кто поддается панике в случае опасности. Мы все знаем об этом.

– А вдруг она упала или заблудилась в одной из пещер? Джулиан, такое ведь бывает. Ты и сам знаешь. Даже с самыми опытными туристами порой случаются несчастья.

– Нет никаких причин думать о несчастных случаях. Я облазал с южной стороны все окрестности Белогорья. Конечно, за одну ночь не проверишь весь Скалистый край. Нам даже неизвестно, куда ей взбрело в голову направиться. Может, она поехала в сторону Черногорья.

Он не стал упоминать о том, с какими кошмарными сложностями сталкивались поисковые команды, когда кто-то пропадал в ущельях Черногорья. Было бы немилосердно выводить Нэнси из состояния ее и без того хрупкого спокойствия. К тому же она сама представляла себе, что такое Черногорье, и не нуждалась в напоминании о том, что в отличие от Белогорья с его сетью удобных и доступных дорог склоны черного северного массива можно одолеть только на лошадях, пешком или с помощью вертолета. Для нахождения заблудившихся или получивших там травмы туристов, как правило, требовалось привлекать ищеек.

– Значит, она все-таки согласилась выйти за тебя замуж, – задумчиво уточнила Нэн, словно забыв на мгновение о Джулиане и убеждая в чем-то саму себя. – Она же согласилась выйти за тебя замуж, правда, Джулиан?

Бедняжка, видимо, так жаждала погрузиться в мир иллюзий, что Джулиану вдруг очень захотелось оказать ей эту услугу.

– Мы пока не достигли полного взаимопонимания, и я не стал бы с полной уверенностью говорить о дне свадьбе. Вчера вечером мы собирались окончательно решить этот вопрос.

Подняв кружку двумя руками, Нэн сделала глоток кофе.

– А она… обрадовалась твоему предложению? Я спрашиваю только потому, что у нее вроде бы созрели… В общем, мне показалось, что у нее созрели какие-то странные планы, хотя я не уверена…

Джулиан аккуратно воткнул вилку в гриб.

– Планы?

– Мне так показалось… Да, вроде бы.

Он внимательно посмотрел на Нэн. Она также взглянула на него. Он первым отвел глаза, но решительно сказал:

– Насколько мне известно, Нэн, Николь ничего особенного не планировала.

Дверь из кухни слегка приоткрылась. В щель заглянула одна из гриндлфордских кухарок.

– Миссис Мейден, мистер Бриттон, – произнесла она почти шепотом и призывно мотнула головой в сторону кухни.

Ее движение явно подразумевало: «Вам нужно срочно зайти сюда».

Там стоял Энди, опираясь руками на один из кухонных столов, опустив голову и вперив взгляд в столешницу. Услышав голос жены, он обернулся к ней. Его печальное лицо, оттененное встопорщившимися усами и бородой, вытянулось от усталости, седые волосы тоже разлохматились, как будто от сильного ветра, хотя утро выдалось тихим. Он посмотрел на жену и быстро отвел глаза. Джулиан приготовился услышать самое худшее.

– Ее машина стоит в районе Колдер-мур, – сообщил им Энди.

Нэн прижала к груди сжатые в кулаки руки и воскликнула:

– Благодарю тебя, Господи!

Энди по-прежнему не смотрел на нее. Выражение его лица показывало, что радость жены несколько преждевременна. Он понимал то, что понял и Джулиан и о чем могла бы догадаться сама Нэн, если бы прикинула возможные последствия того, что «сааб» Николь обнаружен именно в этом месте. Район Колдер-мур включал в себя обширные земли. Эти пустоши начинались от шоссе, тянувшегося от Блэкуэлла до Брога, и простирались на запад бесконечной чередой поросших вереском и утесником лугов и холмов. Там встречались гроты, многочисленные каменные пирамиды, руины римских крепостей и могильники, восходящие к эпохе палеолита и железного века, а также скалистые выходы крупнозернистого песчаника и известняковые пещеры и ущелья, жертвами которых уже не раз становились беспечные туристы, искатели острых ощущений. Джулиан догадался, что Энди думал как раз об этом, вперив взгляд в кухонный стол после завершения своих ночных поисков Николь. Но Энди думал не только об этом. На самом деле он узнал кое-что еще. И это стало особенно заметно после того, как он, напряженно выпрямившись, начал постукивать костяшками пальцев одной руки по ладони другой.

Джулиан не выдержал.

– Энди, ради бога, расскажи нам все.

Взгляд Энди застыл на жене.

– Машина не просто стояла на обочине дороги, как вы могли подумать.

– Тогда где же…

– Она скрывалась за придорожной стеной возле Спарроупита.

– Но это же нормально, – нервно сказала Нэн. – Если она пошла дальше пешком, намереваясь поставить на ночь палатку, то, естественно, ей не хотелось бросать «сааб» прямо на дороге. Кому-то ведь могло взбрести в голову ограбить или угнать ее машину.

– Верно, – ответил Энди. – Но машина стояла там не одна. – Он искоса взглянул на Джулиана, словно хотел за что-то извиниться. – Рядом стоял мотоцикл.

– Может, кто-то еще выехал прогуляться, – предположил Джулиан.

– В такое время? – Энди с сомнением покачал головой. – Он был мокрым от ночной росы. Так же как и ее машина. Значит, их поставили там одновременно.

– То есть Николь отправилась на ночевку не одна? – воскликнула Нэн. – Она встретилась там с кем-то?

– Или кто-то проследил за ней, – тихо добавил Джулиан.

– Я звоню в полицию, – сказал Энди. – Теперь им понадобится помощь спасателей.


После смерти кого-то из своих подопечных Фиби Нейл обычно искала утешения в пеших прогулках. Как правило, она отправлялась бродить одна. Одиночество ее не страшило – она давно привыкла к нему за свою долгую жизнь. Сочетание одиночества и единения с природой давало ей определенное умиротворение. В лесах и лугах никакие рукотворные творения не мешали ей общаться с Великим Создателем. И поэтому именно там она могла легче связать конечность жизни с божественным произволением, осознавая, что тело человека всего лишь сосуд, выданный ему на время земных испытаний, предшествующих вхождению его души в мир духа для следующей фазы развития.

Впрочем, в нынешний четверг обстоятельства сложились несколько иначе. Да, вчера вечером действительно умер ее пациент. И Фиби Нейл, как обычно, отправилась на природу в поисках утешения. Но на сей раз она была не одна. Компанию ей составил игривый пес с сомнительной родословной, осиротевший питомец того молодого человека, чья жизнь в этом мире только что безвременно оборвалась.

Она сама посоветовала Стивену Файбруку обзавестись собакой для компании на этот последний год его жизни. И когда стало ясно, что кончина Стивена стремительно приближается, она подумала, что облегчит ему тяжесть ухода, если успокоит его относительно судьбы собаки.

– Стиви, когда придет время, я с радостью позабочусь о Бенбау, – сказала она ему однажды утром, обмывая исхудавшее тело больного и втирая целительную мазь в сморщенные конечности. – Не беспокойся за него. Ладно?

«Теперь ты можешь спокойно встретить смерть», – подразумевали ее слова. Она давно не произносила в присутствии Стивена Файбрука слово «смерть», но лишь потому, что с тех пор, как окончательно определился его роковой диагноз, это слово неизменно сопровождало его несчастную жизнь. Жизнь, состоявшую из бесконечных лечебных процедур и приемов многочисленных лекарств, из усилий дожить до открытия новых средств исцеления, хотя при всем этом он отлично видел, как неуклонно снижается вес его тела, как выпадают волосы, а расцветившие кожу кровоподтеки постепенно превращаются в незаживающие язвы. Стивен не нуждался в формальном знакомстве с той мрачной гостьей, что уже поселилась в его доме.

Вчера днем Бенбау понял, что его хозяин умирает. И час за часом пес тихо лежал рядом с ним, поднимая голову, только когда умирающий шевелился. Его морда покоилась на руке хозяина, пока он не покинул этот мир. На самом деле Бенбау узнал о кончине Стивена даже раньше Фиби. Пес встал, заскулил, взвыл разок и умолк. Он отошел от кровати и тихо свернулся в своей корзине, откуда его потом и забрала Фиби.

Сейчас пес стоял на задних лапах и оживленно помахивал пушистым хвостом. Запарковав машину на стоянке возле каменной стены, Фиби погладила его по голове. Он радостно тявкнул. Фиби улыбнулась.

– Да-да, приятель. Прогулка смоет наши печали, подобно очищающему дождю.

Она вылезла из машины. Бенбау последовал за ней, быстро выпрыгнув из «воксхолла», и тут же принялся обнюхивать все вокруг, опустив нос к песчаной почве, точно хотел собрать им всю пыль, как пылесосом. Он притащил Фиби к низкой дорожной стене и, старательно обследуя ее, дошел в итоге до перелаза, за которым начинались вересковые пустоши. Легко перепрыгнув через него, Бенбау остановился и энергично встряхнулся всем телом. Он навострил уши и настороженно поднял голову. Издав заливистый лай, он попытался сообщить Фиби, что ему хотелось бы пробежаться самостоятельно, а не тащиться вместе с ней на поводке.

– Пока нельзя, дружок, – сказала ему Фиби. – Сначала давай осмотримся и выясним, кто тут гуляет кроме нас.

Свойственные ей осторожность и заботливость делали ее прекрасной сиделкой, когда требовался уход за прикованными к постели людьми, доживающими последние дни, особенно за теми, кто нуждался в усиленном внимании и опеке. Однако если речь шла о детях или о том, чтобы завести собаку, Фиби интуитивно ощущала, что из-за ее врожденного стремления опекать всех и каждого животное может вырасти боязливым, а ребенок – непослушным. Потому-то у нее и не было детей, хотя жизнь предоставляла ей такие возможности, и до сих пор ей не приходилось держать собак.

– Я надеюсь, что так для тебя лучше, Бенбау, – сказала она дворняге.

Пес поднял косматую голову и, взглянув на нее из-под падающей на глаза буроватой челки, вновь потянул поводок вперед, к долине, поросшей вереском, который лиловой шалью укрывал спину земли.

Если бы в этих местах были только вересковые пустоши, то Фиби, не задумываясь, сразу же спустила бы Бенбау с поводка, предоставив ему полную свободу. Но этот нескончаемый с виду лиловый ковер вводил в заблуждение лишь непосвященных. На пути то и дело попадались старые известняковые каменоломни, куда запросто могла свалиться неосторожная собака, а пещеры и шахты свинцовых рудников манили любое животное, точно песня сирен, и Фиби, не желая выуживать оттуда убежавшего пса, понимала, что только поводок спасет его от этого искушения. Но она собиралась дать Бенбау свободно побегать в одной из многочисленных березовых рощиц, что разнообразили пейзаж пустошей, вздымая пушистые кроны на фоне неба, и потому, крепко держа поводок, она решительно направилась на северо-запад, где в основном и находились эти лесистые островки.

Утро выдалось прекрасное, хотя пока они не встретили других любителей ранних прогулок. Солнце едва-едва поднялось над восточным небосклоном, и тень Фиби вытянулась перед ней так далеко, словно хотела догнать кобальтовую высь, украшенную стайкой белоснежных, похожих на спящих лебедей облачков. Легкого ветерка как раз хватило на то, чтобы прижать к бокам ее водонепроницаемую куртку да разметать с глаз растрепанную челку Бенбау. Порывы ветра не доносили никаких ощутимых запахов. А единственный неблагозвучный шум производили блеющие овцы да каркающие где-то вдали вороны.

Бенбау упорно что-то вынюхивал, старательно обследуя носом тропу и обрамлявшие ее вересковые склоны. Он был хорошим спутником, как обнаружила Фиби на третий день прогулок, начавшихся после того, как Стивен уже не мог встать с постели. И поскольку пес никуда особенно не рвался и его не приходилось то и дело окорачивать или звать за собой, то их прогулка дала ей возможность помолиться.

Фиби молилась не о душе Стивена Файбрука. Она понимала, что он упокоился с миром и вовсе не нуждается во вмешательстве – даже божественном – в этот неизбежный процесс. Ее молитва затрагивала области более тонких материй. Ей хотелось понять, почему ниспослана на землю некая кара, убивающая лучших, умнейших и зачастую именно тех, кто мог принести много пользы окружающим людям. Она постоянно сталкивалась со смертью молодых, ни в чем не повинных людей, со смертью детей, чей грех состоял лишь в том, что они родились от пораженных болезнями матерей, и со смертью самих этих обреченных матерей и давно пыталась понять, какое умозаключение надлежит сделать из всех этих несчастий.

Если Бенбау отклонялся на какую-то боковую тропу, то она охотно следовала за ним. Таким образом они углубились в холмы, неспешно гуляя по разветвляющимся тропам. Фиби не боялась заблудиться. Она знала, что они начали прогулку к юго-востоку от известняковой скалы, прозванной Троном Агриколы[11].

Там находились развалины древней римской крепости и открытый ветрам наблюдательный пункт, очень похожий на огромный стул, установленный на краю этих пустошей. Он сильно возвышался над долинами пастбищ, деревень и заброшенных мельниц, и вряд ли кому-то удалось бы заблудиться, видя его перед глазами.

Они гуляли уже около часа, когда Бенбау вдруг насторожил уши и его поведение резко изменилось. Перестав оживленно вертеться, он застыл в напряженной позе на вытянутых задних лапах. Замер даже его вертлявый пушистый хвост. Пес начал тихо поскуливать.

Фиби глянула вперед: они как раз подходили к той самой березовой роще, где она хотела позволить собаке порезвиться на воле.

– Батюшки, – пробормотала она. – Неужели ты такой сообразительный, Бенни?

Ее очень удивила и даже тронула способность этой дворняги читать ее мысли. Она ведь мысленно пообещала себе, что спустит его с поводка, как только они войдут в эту рощу. И вот роща перед ними. Бенбау догадался о ее намерениях, и ему не терпелось получить свободу.

– Грешно было бы осуждать тебя, – сказала Фиби и присела рядом с псом, чтобы отстегнуть поводок.

Она обмотала плетеный кожаный ремешок вокруг руки и с кряхтением выпрямилась, а пес стрелой унесся в сторону деревьев.

Фиби спокойно последовала за ним, с улыбкой поглядывая, как мелькает в траве его упругое маленькое тело. Во время бега его конечности напоминали пружины, и он отталкивался от земли сразу четырьмя лапами, словно собирался взлететь. Обежав большой столбообразный камень из грубо обтесанного известняка, высившийся на краю рощи, он исчез в березняке.

От этого столба тропинка вела к Девяти Сестрам – неолитической земляной насыпи, окруженной девятью стоящими каменными глыбами разной высоты. Установленные здесь за три с половиной тысячи лет до Рождества Христова, эти мегалиты ограничивали место проведения языческих обрядов древних людей. В доисторические времена этот каменный круг стоял посреди леса на специально расчищенной от дубовых и ольховых деревьев поляне. Но сейчас он скрывался из виду за густым березняком – современным вторжением в поросшую низким кустарником местность.

Фиби остановилась и окинула взглядом окрестности. Солнце, поднявшееся с восточной стороны неба, свободной от клубившихся на западе облаков, беспрепятственно изливало свои лучи в проемы между деревьями. Их белую, как крылья чаек, кору украшали поперечные прожилки кофейного оттенка. Кружевная легкая зелень крон трепетала под утренним ветром, а сами березы словно защищали древний каменный круг от посторонних взглядов случайных туристов. Косые лучи солнца озаряли стоящий перед рощей сторожевой столб. Светотени так причудливо легли на его природные выступы и трещины, что издали казалось, будто на камне высечено лицо сурового хранителя невообразимо древних таинств.

Разглядывая этот камень, Фиби вдруг почувствовала безотчетный холодок внутреннего страха. Несмотря на гулявший по холмам ветер, здесь стояла полная тишина. Ее не прерывали ни собачий лай, ни блеяние случайно забредшей в рощу овцы, ни гомон гуляющих по тропам туристов. Какая-то странная, мертвая тишина, подумала Фиби. Внезапно ей показалось, что за ней кто-то следит, и она оглянулась, охваченная тревогой.

Фиби считала себя реалисткой, а не мечтательницей и фантазеркой, ожидающей встреч с привидениями или вампирами на темной дорожке. Тем не менее ей вдруг стало так страшно, что захотелось побыстрее покинуть это место, и она позвала собаку. Но отклика так и не дождалась.

– Бенбау! – крикнула она громче. – Ко мне, дружок! Скорее!

Ничего. Тишина даже углубилась. Затихли малейшие движения воздуха. И Фиби почувствовала, как зашевелились волосы у нее на затылке.

Непонятно почему, ей совершенно не хотелось входить в эту рощу. Раньше она не раз прогуливалась мимо Девяти Сестер. Однажды, в один из теплых весенних дней, даже устроила на священной поляне пикник. Но сегодня утром в этом месте было что-то особенное…

Раздался заливистый лай Бенбау, и вдруг черной тучей в небо поднялось множество ворон. На мгновение они совершенно закрыли солнечный свет. Отбрасываемая ими тень взлетела над Фиби, точно огромный кулак. Женщина вздрогнула, отчетливо ощутив это как какое-то ужасное знамение, подобное тому, что явил Господь Каину перед уходом из Эдема в восточные земли.

Совладав со страхом, она вошла в рощу. Бенбау больше не подавал голоса и не откликался на ее призывы. Встревожившись, Фиби быстро зашагала по затененной березами тропе, оставив позади известнякового стража.

Деревья в роще росли довольно густо, но туристы, много лет постоянно навещавшие это место, успели проложить хорошо утоптанную дорожку. Местами травянистый покров был вытоптан до голой земли. Но по сторонам от нее среди густого верескового подшерстка зеленели пятна черничных кустиков и лиловели запоздалые цветы диких орхидей, насыщая воздух своеобразным кошачьим запахом. Именно там, среди деревьев, Фиби пыталась отыскать умчавшегося к древним камням Бенбау. Царившая вокруг тишина казалась безмолвным, но на редкость выразительным пророчеством.

Подойдя ближе к мегалитам, Фиби наконец снова услышала собаку. Тихое повизгивание перемежалось жалобным воем и даже рычанием. Похоже, пса что-то испугало. Забеспокоившись, что Бенбау столкнулся с каким-нибудь недобрым к собаке туристом, Фиби поспешила на этот звук и, выйдя из-за деревьев, вступила в круг.

У основания одного из стоячих камней она сразу увидела ярко-синий холмик. На этот самый холмик как раз и лаял Бенбау, отступив от него на безопасное расстояние. Шерсть на собачьем загривке поднялась, а уши прижались к голове.

– Что там такое? – спросила Фиби, перекрикивая его лай. – Что ты нашел, дружок?

Она вытерла вспотевшие от волнения ладони, окинула взглядом поляну и получила ясный ответ на свой вопрос. Пес обнаружил какую-то совершенно разоренную стоянку. Середину ограниченного камнями круга устилали белые перья, повсюду в беспорядке валялись вещи, брошенные какими-то пустоголовыми туристами, начиная с палатки и котелка и кончая открытым рюкзаком, все содержимое которого было раскидано по земле.

Осторожно обходя оставленные на поляне вещи, Фиби подошла к собаке. Ей хотелось взять Бенбау на поводок и поскорее убраться из этого места.

– Бенбау, иди ко мне, – сказала она.

Но он лишь завизжал с новой силой. Ей еще не приходилось слышать от него такого визгливого лая. Она поняла, что его почему-то сильно беспокоит синий холмик, источник тех самых белых перьев, что усыпали поляну, как крылышки убитых бабочек.

Холмик этот при ближайшем рассмотрении оказался спальным мешком. Перья высыпались из разреза в нейлоновом чехле, откуда вылетела очередная порция пушистой начинки, когда Фиби коснулась его носком ботинка. На самом деле почти все содержимое мешка уже валялось на поляне. Остатки его напоминали порванный парус. А полностью расстегнутый мешок покрывал нечто такое, что ужасно испугало песика.

У Фиби задрожали колени, но она заставила себя подойти и приподнять край мешка. Бенбау попятился, предоставляя ей возможность ясно и быстро оценить тот кошмар, что скрывался под тканью спального мешка.

Кровавый кошмар. Фиби еще не приходилось видеть столько крови. Кровь уже успела потерять ярко-красный оттенок – очевидно, со времени трагедии прошло много часов. Но Фиби не нужно было приглядываться к цвету, чтобы понять увиденное.

– О господи…

У нее закружилась голова.

Фиби не раз видела смерть в самых разных обличьях, но ни одно из них не было настолько ужасным. У ее ног в позе эмбриона лежал молодой мужчина, одетый с головы до ног во все черное, и до такой же черноты обуглилась одна сторона его лица. Черными были и его волосы, собранные на затылке в конский хвост. Черная козлиная бородка. Почерневшие ногти на пальцах. На одном пальце темнело черное кольцо из оникса, а мочку уха украшала черная серьга. Это траурное однообразие кроме синего покрова оживлял лишь кровавый пурпур, и он был повсюду: кровь пропитала землю и одежду, вытекая из ран на его груди.

Фиби уронила край спального мешка и отошла от трупа. Ее бросало то в жар, то в холод. Она испугалась, что может потерять сознание, и быстро отругала себя за недостаток мужества. Слабо позвав собаку, она не услышала собственного голоса, заглушаемого громким лаем. Ей стало ясно, что Бенбау все это время продолжал безостановочно лаять. Но восприятие четырех органов ее чувств было приглушено шоком, до предела обострившим ее пятое чувство – зрение.

Она сгребла собаку в охапку и заковыляла прочь от этого ужаса.


Ко времени прибытия полиции день изменился до неузнаваемости. Капризы местной погоды превратили утро, рожденное лучезарным и синеоким, в серую облачную зрелость дня. Туман, обволакивающий далекую вершину Киндер-Скаута, расползался с северо-запада по всем вересковым холмам и долинам. Когда бакстонские полицейские начали обследовать место преступления, на их спины уже навалилась призрачная мгла, словно древние духи, спустившись с небес, решили оплакать место, оскверненное ужасным преступлением.

Перед тем как присоединиться к следственной группе, детектив-инспектор Питер Ханкен переговорил с женщиной, обнаружившей тело. Она сидела на заднем сиденье полицейской патрульной машины, держа на коленях странного пса. Ханкен, в общем-то, очень дружелюбно относился к собакам: у него самого жила дома парочка ирландских сеттеров, которые составляли предмет его особой гордости и радости наряду с тремя его детьми. Но эта жалкая, всклокоченная и грязная дворняга с рыжими слезящимися глазами выглядела как вероятный кандидат на собачью живодерню. И несло от нее, как от забытого на солнце ведра с кухонными отбросами.

Отсутствие самого солнца, кстати, еще больше испортило настроение Ханкена. Уныние обступало его со всех сторон, и не только в виде предгрозового неба и седеющих волос сидящей в машине женщины, но и в виде мрачной перспективы загубленных выходных, учитывая, что радужной лодке семейных планов явно суждено разбиться о профессиональные рифы расследования этого убийства.

Опираясь на капот машины, он взглянул на Патрицию Стюарт – дежурного полицейского констебля с миловидным округлым личиком и не менее округлыми аппетитными формами, давно служившими объектом мечтаний полудюжины молодых констеблей.

– Имя? – коротко бросил он.

Стюарт предоставила всю информацию в своей обычной профессиональной манере:

– Фиби Нейл. Патронажная сестра. Из Шеффилда.

– Какого черта ее принесло сюда?

– Вчера вечером умер ее подопечный. Она сильно расстроилась. И привела его собаку сюда на прогулку. По ее мнению, прогулки приносят успокоение душе.

На своем полицейском веку Ханкен видел множество смертей. И, судя по его опыту, никакие средства не могли принести душевное успокоение. Он хлопнул ладонью по крыше машины и открыл дверцу.

– Ладно, надо приниматься за работу, – вздохнув, сказал он сотруднице и залез в машину.

Пес напрягся в руках женщины, удерживающих его на коленях. Она быстро утихомирила его и сказала:

– Он дружелюбный. Если бы вы позволили ему обнюхать вашу руку… – и, когда Ханкен последовал ее совету, добавила: – Ну вот, теперь все в порядке.

Инспектор подробно расспросил ее обо всем, стараясь не обращать внимания на исходящее от пса амбре. Убедившись в том, что женщина не видела здесь ни одной живой души, кроме стаи ворон, улетевших подобно алчным мародерам, он спросил:

– Вы ничего там не трогали? – и прищурился, увидев, как зарделось ее лицо.

– Я знаю, как следует вести себя в подобных случаях. Мы все смотрим полицейские истории по телевизору. Но вы понимаете, кто же знал, что под этим покрывалом окажется тело… хотя это было вовсе не покрывало. Тело закрыли растерзанным спальным мешком. И повсюду валялось столько мусора, что я подумала о…

– Какого мусора? – нетерпеливо прервал ее Ханкен.

– Ну, бумажки всякие. Туристские пожитки. И куча белых перьев. Все вещи были разнесены в клочья и разбросаны по поляне.

Женщина выдавила жалкую улыбку, явно стараясь угодить строгому полицейскому.

– Так вы совсем ничего не трогали? – уточнил Ханкен.

Ну конечно она ничего не трогала. За исключением спального мешка. Но под ним ведь скрывалось тело. И как она только что сказала…

Верно, верно, верно, подумал Ханкен. Она казалась реальным воплощением добропорядочной тетушки Эдны[12]. Очевидно, ей впервые довелось столкнуться с таким возбуждающим зрелищем, и она стремилась продлить свои переживания.

– И когда я увидела это… его… – Почувствовав, что Ханкен не склонен доверять показаниям слезливых женщин, она поморгала, словно боялась уронить непрошеную слезу. – Видите ли, я верю в Бога, в высшую цель, стоящую за всем происходящим. Но когда кто-то умирает подобным образом, то это испытывает мою веру. О, какое суровое испытание!

Она низко опустила голову, и пес, извернувшись, лизнул ее в нос.

Ханкен поинтересовался, не нужна ли ей помощь и согласна ли она, чтобы кто-то из полицейских отвез ее домой. Он предупредил ее, что позже у них, вероятно, появятся к ней новые вопросы. Она не должна покидать страну, а если соберется уехать из Шеффилда, то должна будет сообщить полиции, где ее можно найти в случае надобности. Он не думал, что у него появится необходимость еще раз допрашивать ее, но некоторые служебные обязанности выполнялись им чисто механически.

Место преступления находилось довольно далеко от шоссейных дорог, и добраться туда можно было только пешком, на горном велосипеде либо на вертолете. Рассмотрев эти возможности, Ханкен позвонил кое-кому из своих должников в штабе горноспасателей и сумел заполучить на время вертолет ВВС, который только что закончил поиск парочки туристов, заблудившихся в Черногорье. Вертолет уже ждал его, и инспектор немедленно направился к Девяти Сестрам.

Туман был не густым, хотя и чертовски влажным, и при подлете к роще Ханкен разглядел даже вспышки полицейского фотоаппарата, фиксирующего детали места преступления. К юго-востоку от каменного круга за деревьями собралась небольшая группа людей. Судебный патологоанатом и судебный биолог, полицейские в форменной одежде, эксперты-криминалисты, экипированные наборами инструментов, – все они дожидались окончания работы фотографа. И кроме того, все дожидались прибытия Ханкена.

Инспектор попросил пилота перед приземлением зависнуть ненадолго над рощицей. С двухсот пятидесяти футов над землей – достаточное расстояние, чтобы не испортить улики, – он разглядел что-то вроде палаточного лагеря на поляне, ограниченной древними камнями. Купол маленькой синей палатки возвышался на фоне обращенного к северу мегалита, а в центре гигантским глазным зрачком чернел костровой круг. На земле поблескивало серебристое запасное покрывало, рядом с ним желтел яркий квадрат надувного сиденья. Вокруг черного рюкзака с красной отделкой валялись какие-то вещи и упавшая набок походная горелка. С высоты место преступления выглядело не так уж плохо. Но расстояние приглушает детали, создавая обманчивое впечатление, будто не произошло ничего страшного.

Вертолет посадил его на землю в пятидесяти ярдах к юго-востоку от каменного круга. Пригнувшись, Ханкен пробежал под его лопастями и присоединился к своей наземной команде, как раз когда полицейский фотограф вышел из-за деревьев со словами:

– Жуткое дело.

– Понятно, – сказал Ханкен. – Подождите пока здесь, – велел он следственной бригаде и, хлопнув ладонью по известняковому стражу при входе в рощу, один отправился по тропе, вьющейся между деревьями, листва которых тут же начала сбрасывать ему на спину сгустившиеся водяные капли тумана.

Непосредственно перед Девятью Сестрами Ханкен остановился и обвел пристальным взглядом место преступления. Вблизи стало понятно, что палатка рассчитана на одного человека, как, впрочем, и все пожитки, разбросанные по поляне: один спальник, один рюкзак, одно запасное покрывало, одно надувное сиденье. Добавились и незамеченные им с воздуха детали. Раскрытый планшет с наполовину разорванными картами. Возле опустошенного рюкзака валялась смятая плащ-палатка. На обугленных поленьях кострища темнел маленький туристский ботинок, а рядом на траве лежал второй, почти разорванный. Все было облеплено множеством намокших белых перьев.

Войдя наконец в круг, Ханкен занялся обычным предварительным осмотром места преступления: останавливаясь над каждым достойным внимания предметом, он пытался дать логические объяснения его виду и местонахождению. Он знал, что большинство детективов сразу направляются к жертве. Но по его мнению, вид трупа – явления смерти, вызванной человеческой жестокостью, – производил настолько травматическое воздействие, что убивал не только чувства, но и разум, лишая человека способности увидеть реальную картину происшедшего. Поэтому Ханкен спокойно переходил от одной вещи к другой, рассматривая их, но ничего не трогая. Точно так же он предварительно осмотрел палатку, рюкзак, сиденье, планшет и все остальные вещи – от носков до мыла, – разбросанные на поляне. Дольше всего он размышлял над фланелевой рубашкой и ботинками. Вволю наглядевшись на все эти предметы, он направился к телу.

За всю свою практику он редко видел таких ужасных мертвецов. Убитым оказался молодой парень лет девятнадцати или двадцати, не больше. Тощий, почти как скелет, с тонкими запястьями, изящными ушными раковинами и восковой бледностью смерти. Хотя одна сторона его лица сильно обгорела, Ханкен отметил нос правильной формы и красиво очерченный рот, да и общий вид у парня был каким-то женственным, от чего он, похоже, пытался избавиться, отрастив жиденькую черную бороденку. Он буквально истек кровью из-за многочисленных ран, скрываемых лишь легкой черной футболкой, – и никакой куртки или свитера поблизости. Черные джинсы изрядно посерели в самых изношенных местах: по швам, на коленях и на заднице. А вот размер обуви у него был на редкость большим, и добротные массивные ботинки, судя по виду, произвела фирма «Док Мартенс».

Под этими ботинками, наполовину скрытыми сейчас спальным мешком, который осторожно откинул фотограф, чтобы зафиксировать на пленку положение тела, лежало несколько листков бумаги, испачканных кровью и подмоченных влагой осаждающегося тумана. Присев на корточки, Ханкен внимательно изучил их, разделяя кончиком вытащенного из кармана карандаша. Эти листки, как он заметил, напоминали традиционные анонимные письма: кривоватые ряды букв и целых слов, тщательно отобранных и вырезанных из газет и журналов. Тематически они были одинаковы: в них содержались угрозы смерти, хотя предполагаемые ее обстоятельства варьировались.

Ханкен перевел взгляд с этих писем на скорчившегося на земле парня. Он размышлял, можно ли сделать вывод, что их адресат встретил свой конец в соответствии с упомянутыми в анонимках угрозами. Такое заключение могло бы показаться приемлемым, если бы интерьер окруженной мегалитами поляны не поведал совершенно иную историю.

Широкими шагами Ханкен проследовал обратно по тропе между березами.

– Приступайте к осмотру окрестностей, – отрывисто приказал он следственной группе. – Мы ищем второе тело.

Глава 3

Барбара Хейверс, сотрудник Нью-Скотленд-Ярда, поднялась на лифте на тринадцатый этаж корпуса «Тауэр». Там находилась обширная библиотека лондонской полиции, и она знала, что в этом зале, среди множества справочников и пухлых папок следственных отчетов, никто ее не потревожит. А в данный момент она особенно нуждалась в таком спокойном месте. Ей требовалось побыть в одиночестве, чтобы прийти в себя.

Помимо того что эта библиотека вмещала множество томов, которые и сосчитать-то было невозможно, не то что прочитать, из ее окон открывалась великолепная панорама Лондона. На востоке за неоготическими башнями и шпилями зданий Вестминстера виднелись более современные постройки южного берега Темзы. На север простирался лондонский деловой центр, над которым доминировал на фоне неба купол собора Святого Павла. А как раз сегодня ослепительные лучи жаркого летнего солнца сменились наконец более приглушенным и тонким осенним сиянием, придающим особую четкость и красоту всему, чего касается этот матовый свет.

Стоя у библиотечных окон на тринадцатом этаже, Барбара подумала, что если ей удастся сосредоточиться на опознавании всех раскинувшихся внизу зданий, то, возможно, она успокоится и забудет унижение, через которое только что прошла.

После трех месяцев вынужденного отпуска в этот знаменательный четверг в половине восьмого утра в ее доме раздался долгожданный телефонный звонок. Ей передали тонко замаскированный под просьбу приказ. Не соблаговолит ли сержант уголовной полиции Барбара Хейверс подойти к десяти часам утра в кабинет старшего суперинтенданта сэра Дэвида Хильера? Голос звучал безупречно вежливо и невероятно осторожно, даже намеком не выдав осведомленности его владельца о том, чем вызвано такое приглашение.

Барбара, однако, почти не сомневалась в назначении этой встречи. Последние двенадцать недель она провела в вынужденном отпуске в связи с поступившей на нее жалобой, и поскольку прокуратура отклонила выдвинутые против нее обвинения, то ее делом начал заниматься отдел внутренних расследований столичной полиции. Были вызваны очевидцы ее противозаконного поведения. Эти очевидцы предоставили подписанные показания. В качестве места и орудия должностного преступления доскональному изучению и оценке подверглись большой катер с мощным мотором, полицейский карабин и полуавтоматический пистолет «глок». И печальная участь Барбары, по идее, уже давно должна была так или иначе решиться.

Поэтому телефонный звонок, прервавший ее и без того беспокойный сон, не застал ее врасплох. В конце концов, она уже с начала лета знала, что два аспекта ее неправомерного служебного поведения стали объектом расследования. Перед лицом обвинений в агрессивных действиях и попытке убийства в сочетании с дисциплинарным обвинением, включающим оскорбление вышестоящего по званию и неподчинение его приказу, любой полицейский, имеющий хоть каплю здравого смысла, в ожидании неминуемого краха уже начал бы приводить в порядок свои дела и подыскивать новое место работы. Но Барбара служила в полиции почти полтора десятилетия, эта служба стала смыслом ее жизни, и Барбара не представляла, как будет жить без нее. Находясь в своем вынужденном отпуске, она успокаивала себя тем, что каждый очередной день, прошедший без объявления об увольнении, увеличивает вероятность того, что она выберется из трясины этого расследования целой и невредимой. Но это, конечно, был не тот случай, и более реалистичный офицер мог бы догадаться, что ждет его в кабинете старшего суперинтенданта.

Барбара тщательно оделась, предпочтя своим обычным свободным брюкам юбку и жакет. В вопросах одежды она оставалась безнадежным профаном, поэтому выбранная ею цветовая гамма совершенно ей не шла, а ожерелье из искусственного жемчуга было нелепым штрихом, который лишь подчеркивал полноту шеи. Но по крайней мере, она не поленилась начистить туфли. Правда, вылезая из своей старушки «мини» в подземном гараже Ярда, Барбара зацепилась ногой за шероховатый край металлической двери, и в результате на колготках поползла предательская петля.

Впрочем, идеальные колготки, приличное украшение и более подходящий цвет костюма вряд ли смогли бы отменить неизбежное. Едва войдя в шикарный кабинет старшего суперинтенданта Хильера, подтверждающий всеми своими четырьмя окнами, каких олимпийских вершин достиг его обитатель, Барбара сразу увидела вывешенный на стене приказ.

И все-таки она не ожидала, что это наказание обернется таким унижением. Разумеется, старший суперинтендант Хильер всегда был ревностным служакой, но до сих пор Барбаре не приходилось испытывать на себе его карающую длань. Он, по-видимому, решил, что строгого разноса недостаточно для выражения неудовольствия ее возмутительным поведением. Недостаточно было и гневных обличений типа «подрыв репутации всей столичной полиции», «дискредитация беспорочной службы тысяч достойных офицеров», «постыдное клеймо неподчинения, неслыханное за всю историю существования полиции», занесенных в личное дело Барбары, дабы ее будущие начальники знали, с кем им придется иметь дело. В дополнение ко всему этому старший суперинтендант Хильер счел необходимым лично прокомментировать деятельность, которая привела к отстранению Барбары от работы. И, понимая, что без свидетелей он может отчитать сержанта Хейверс, не стесняясь в выражениях, Хильер включил в свою речь рискованные выпады и инсинуации такого рода, какие иной подчиненный офицер – в менее угрожающем положении – мог бы расценить как выход за рамки, отделяющие профессиональное от личного. Но Хильер был отнюдь не дурак. Он прекрасно осознавал, что поскольку наказание не подразумевает увольнение, то Барбара будет вести себя благоразумно и безропотно скушает все его пилюли.

Естественно, ей было очень неприятно слышать из его уст такие выражения, как «тупоголовая дрянь» или «мешок с дерьмом». И она не могла притворяться, что ее не задели прозвучавшие в отвратительном монологе Хильера унизительные оценки ее внешности, сексуальных предпочтений и возможностей как женщины.

Да, она была ошеломлена. И теперь, стоя у окна библиотеки и обозревая здания, высившиеся между Нью-Скотленд-Ярдом и Вестминстером, Барбара изо всех сил старалась унять дрожь в руках и коленях. От пережитого потрясения ее подташнивало, и она судорожно хватала ртом воздух, точно утопающий.

Ее могла бы успокоить сигарета, но, войдя в благословенную безопасность библиотеки, она оказалась в одном из многочисленных запретных для курения помещений Нью-Скотленд-Ярда. В другое время Барбара наплевала бы на все запреты и выкурила сигаретку, но сейчас она не могла себе это позволить.

«Еще одно нарушение приказа, и с вами будет покончено!» – выкрикнул в заключение Хильер, и его цветущая физиономия приобрела кирпично-малиновый оттенок, точно совпавший с цветом галстука, дополняющего его ультрамодный, сшитый на заказ костюм.

Почему с ней уже не покончено – это оставалось загадкой для Барбары, учитывая, насколько враждебно настроен к ней Хильер. Слушая его пламенную речь, она готовилась к неизбежному увольнению, однако ее ожидания не оправдались. Ее отругали, смешали с дерьмом и очернили. Но заключительный выстрел словесной пальбы Хильера не убил ее наповал. Было ясно как божий день, что самому-то Хильеру очень хотелось не только всячески оскорбить ее, но и уволить. И то, что он не смог это сделать, подсказало ей, что на ее сторону встал какой-то влиятельный человек.

Барбаре хотелось быть благодарной. На самом деле она понимала, что даже обязана быть благодарной. Но в тот момент единственным владевшим ею чувством было колоссальное ощущение предательства, порожденное тем, что старшие офицеры, дисциплинарный суд и расследующий жалобы отдел не сумели понять ее правоту. Собрав все факты, думала она, любой здравомыслящий человек мог бы понять, что для спасения жизни ей не оставалось ничего другого, кроме как воспользоваться подвернувшимся под руку оружием. Тем не менее вышестоящие органы усмотрели в ее действиях совсем иные мотивы. За исключением того человека, который встал на ее защиту. И она практически не сомневалась насчет того, кто этот человек.

Когда у Барбары начались неприятности, ее давний напарник, детектив-инспектор Томас Линли, проводил свой медовый месяц на острове Корфу. Вернувшись домой с молодой женой после десятидневного отдыха, он обнаружил, что Барбара отстранена от дел и начато расследование ее недостойного поведения. Пребывая в естественном недоумении, он в тот же вечер примчался к ней через весь город, чтобы услышать объяснения от самой Барбары. Хотя их предварительный разговор прошел не так гладко, как ей хотелось бы, в глубине души Барбара понимала, что инспектор Линли не останется безучастным и не позволит свершиться несправедливости, если у него будет хоть малейшая возможность предотвратить ее.

Вероятно, он торчит сейчас в своем кабинете, ожидая известий о ее встрече с Хильером. И, придя в себя после этой самой встречи, она сразу же зайдет повидать его.

Кто-то вошел в тихий зал библиотеки. Женский голос сказал:

– Да говорю же тебе, Боб, что он родился в Глазго. Я отлично помню это дело, потому что долго разбиралась с ним, а потом мы составляли отчеты о текущих событиях.

Боб ответил:

– Полнейшая чушь. Он родился в Эдинбурге.

– Нет, в Глазго, – настаивала женщина. – И я предоставлю тебе доказательства.

Предоставление доказательств подразумевало поиск библиотечных материалов. А это значило, что уединение Барбары закончилось.

Покинув библиотеку, она медленно пошла вниз по лестнице, выигрывая дополнительное время, чтобы успокоиться и обдумать слова благодарности инспектору Линли за его помощь. Она не представляла, как ему это удалось. Они с Хильером враждовали почти постоянно, поэтому он должен был обратиться за поддержкой к тому, кто стоял выше Хильера. А подобные действия, насколько она знала, могли дорого обойтись его профессиональной гордости. Такой человек, как Линли, не привык выступать в роли просителя. И необходимость смиренно просить о чем-то у начальства, откровенно завидовавшего его аристократическому происхождению, могла стать для него мучительным испытанием.

Барбара нашла инспектора Линли в его кабинете в корпусе «Виктория». Он разговаривал по телефону, развернувшись на стуле спиной к двери. Его голос звучал довольно игриво:

– Дорогая, если уж тетушка Августа объявила, что считает нужным навестить нас, то я не представляю, как нам удастся избежать ее визита. Это все равно что противостоять тайфуну… Гм, да. Но мы должны постараться удержать ее от перестановки мебели, если еще и матушка надумает приехать вместе с ней. – Он помолчал, слушая ответную реплику, потом рассмеялся каким-то словам, произнесенным в трубку его женой, и добавил: – Понятно. Все хорошо. Мы заблаговременно объявим, что гардеробные закрыты для посещения… Спасибо, Хелен… Да. У нее же добрые намерения.

Он положил трубку, повернул стул к столу и тут заметил в дверях Барбару.

– Хейверс, – произнес он удивленно. – Привет. Что это вы здесь делаете сегодня утром?

– Я разговаривала с Хильером, – сказала она, входя в кабинет.

– И?..

– Выговор с занесением в личное дело и четверть часа монолога, который я предпочла бы поскорее забыть. Вспомните о склонности Хильера доводить любое дело до абсурда, и вы будете иметь отличное представление о том, какую он разыграл сцену. Наш Дейв – отъявленный скандалист.

– Сочувствую, – сказал Линли. – И это все? Нравоучительный монолог и выговор в личное дело?

– Нет, не все. Меня понизили до констебля с функциями детектива.

– А-а… – Линли положил руку на магнитный держатель для скрепок, стоящий перед ним на столе. Нервно поглаживая пальцами закругленные концы скрепок, он, очевидно, собирался с мыслями. – Могло быть хуже, – произнес он. – Гораздо хуже, Барбара. Все могло закончиться увольнением.

– Конечно. Да-да. Я понимаю. – Барбара постаралась придать своему голосу оттенок искренности. – Что ж, Хильеру удалось поразвлечься. Можно не сомневаться, он еще повторит отдельные перлы своей речуги за обедом с нашими начальниками. Где-то посреди его монолога мне захотелось попросить его заткнуться, но я придержала язык. Вы могли бы гордиться мной.

Линли откатился на стуле от стола и, подойдя к окну, уставился на маячивший за ним корпус «Виктория». Барбара заметила, что на его скулах напряглись желваки. Она уже собиралась разразиться потоком благодарностей – нехарактерная для Линли сдержанность наводила на мысль о той огромной цене, которую он заплатил, выступив в ее поддержку, – но тут он заговорил сам и сразу затронул больную тему:

– Барбара, вы хоть понимаете, какие усилия пришлось предпринять, чтобы предотвратить ваше увольнение? Сколько было встреч, телефонных звонков, соглашений и компромиссов?

– Наверное, много. Именно поэтому я и хотела сказать…

– И все ради того, чтобы предотвратить наказание, вполне заслуженное вами, по мнению половины сотрудников Скотленд-Ярда.

Барбара неловко переступила с ноги на ногу.

– Сэр, я понимаю, как вам трудно было вступиться за меня. Я знаю, что без вашего заступничества меня бы просто вышвырнули на улицу. И я заглянула к вам лишь для того, чтобы сказать, как я благодарна вам за то, что вы правильно поняли мои действия. Еще хочу сказать, что вы ничуть не пожалеете, что вступились за меня. Я не дам вам повода. Впрочем, как и никому другому. В дальнейшем я буду вести себя благопристойно.

– По-моему, вы заблуждаетесь, – сказал Линли, вновь поворачиваясь к ней.

Барбара непонимающе заморгала.

– Я… Почему?

– Я не выступал в вашу защиту, Барбара.

К его чести, сделав такое признание, он не отвел от нее глаз. Вспоминая позже их разговор, Барбара неохотно позавидовала его мужеству. Карие глаза Линли, такие добрые и такие необычные, если принять во внимание его белокурые волосы, прямо и открыто смотрели на нее.

Барбара нахмурилась, пытаясь осмыслить его слова.

– Но вы… вы же знаете все факты. Я рассказала вам, как все произошло. И вы прочли отчет. Я подумала… Вы же сами только что упомянули о встречах и звонках…

– Они не имеют ко мне отношения. По совести говоря, я не могу позволить вам думать, что тут есть моя заслуга.

Выходит, она ошиблась. Слишком поспешила с выводами. Зря она думала, что он встанет на ее сторону только потому, что они давно работают вместе. Она сказала:

– Значит, вы на их стороне?

– Кого вы имеете в виду?

– Половину сотрудников Ярда, считающих, что меня наказали за дело. Я спрашиваю только потому, что хочу выяснить, каковы теперь будут наши отношения. Если, конечно, мы еще собираемся работать вместе. – От волнения она начала захлебываться словами и, взяв себя в руки, произнесла более спокойно: – Так как же, сэр? Вы на их стороне? На стороне той половины?

Вернувшись к столу, Линли опустился на стул. Он внимательно посмотрел на Барбару, и она с легкостью прочла на его лице выражение некоторого сожаления. Непонятно только, к чему оно относилось. И это непонимание испугало ее. Ведь он был ее напарником. Или уже нет? Она повторила:

– Так как же, сэр?

– Даже не знаю, на чьей я стороне.

Барбаре показалось, что из нее вдруг выкачали весь воздух и ее съежившаяся телесная оболочка рухнула на пол кабинета.

Линли, должно быть, почувствовал ее настроение, поскольку добавил более сердечным тоном:

– Я всесторонне изучил вашу ситуацию. Целое лето, Барбара, я обдумывал это дело.

– Это не входит в ваши обязанности, – вяло произнесла она. – Ваше дело расследовать убийства, а не заниматься… моими проблемами.

– Я знаю. Но мне хотелось понять. И я до сих пор хочу понять. Мне думалось, что если я сам разберусь во всем, то сумею взглянуть на ситуацию вашими глазами.

– Но вам так и не удалось. – Барбара постаралась не выдать своего отчаяния. – Вы не поняли, что на карту была поставлена жизнь. Не поняли, что я не могла позволить утопить восьмилетнего ребенка.

– Дело не в этом, – сказал ей Линли. – Все это я понимал и понимаю сейчас. А не могу я уразуметь то, как вы посмели превысить свои полномочия и нарушить приказ ради…

– И не я одна, – перебила его Барбара. – Она и ее подчиненные тоже превысили свои полномочия. В обязанности полиции Эссекса не входит патрулирование вод Северного моря. А именно там все и произошло. И вам это известно. Именно в море.

– Конечно известно. Я все знаю. Поверьте мне, я все отлично знаю. Знаю, что вы преследовали подозреваемого, а этот подозреваемый сбросил ребенка с лодки. Знаю, какой приказ был отдан вам после этого и как вы отреагировали, услышав его.

– Я не могла просто бросить ей спасательный пояс, инспектор. Он бы не долетел до нее, и она утонула бы.

– Барбара, пожалуйста, выслушайте меня. Вы не имели ни прав, ни обязанностей принимать решения или делать выводы. Порядок подчиненности в нашем ведомстве очень важен. Оспаривая приказы, мы можем дойти до полного хаоса. Но хуже всего, что вы угрожали старшему офицеру оружием…

– Наверное, теперь вы боитесь, что следующим будете вы, – с горечью произнесла она.

Линли не ответил на ее слова. Они словно повисли в воздухе между ними, и Барбара тут же захотела взять их обратно, понимая, насколько несправедливо ее предположение.

– Я сожалею… – хрипло сказала она, чувствуя, что эта хрипота в голосе была худшим предательством, чем все, что она когда-либо делала.

– Знаю, – откликнулся он. – Знаю, что вы сожалеете. И мне тоже жаль.

– Детектив-инспектор Линли?

Этот тихий призыв раздался со стороны двери. Линли и Барбара обернулись на голос. На пороге кабинета стояла секретарша их суперинтенданта, Доротея Харриман. Элегантная во всем, от прекрасно уложенных светло-медовых волос до строгого костюма в тонкую светлую полоску, она могла бы стать законодательницей моды. И, как обычно в присутствии Доротеи, Барбара тут же почувствовала себя кошмарным пугалом.

– В чем дело, Ди? – спросил Линли вошедшую молодую женщину.

– Суперинтендант Уэбберли просил вас зайти, как только вы освободитесь, – ответила Харриман. – Ему позвонили из управления. Что-то случилось.

Бросив взгляд на Барбару, она кивнула ей и удалилась.

Барбара замерла в ожидании. Ее сердце вдруг мучительно забилось. Приглашение к Уэбберли не могло прийти в более неподходящее время.

«Что-то случилось» – так Харриман условно обозначала то, что наклевывается новое дело. И в прошлом после таких вызовов к Уэбберли инспектор зачастую приглашал сержанта Хейверс участвовать вместе с ним в расследовании порученного дела.

Барбара ничего не сказала. Она просто выжидающе смотрела на Линли, отлично понимая, что в следующие несколько мгновений определится его точка зрения на их дальнейшее сотрудничество.

Из застеленного линолеумом коридора доносились отзвуки голосов. В комнатах отдела звенели телефоны. Начались утренние совещания. За дверью кабинета жизнь шла своим чередом, но здесь, в его стенах, Барбаре казалось, что они с Линли перенеслись в какое-то другое измерение, в котором определится все ее будущее, а не только профессиональные связи.

Наконец он встал из-за стола.

– Я должен узнать, что понадобилось Уэбберли.

Барбара отметила, что он употребил личное местоимение единственного числа, ясно обозначая свои намерения. Но все-таки она спросила:

– Буду ли я… – и внезапно обнаружила, что не может закончить вопрос, так как не готова услышать ответ. Поэтому она спросила по-другому: – Сэр, а чем бы вы посоветовали заняться мне?

Он размышлял об этом, отвернувшись от нее и устремив пристальный взгляд на висевшую у двери фотографию, на которой был запечатлен смеющийся парень с крикетной битой в руке и большой дыркой на испачканных травой брюках. Барбара знала, почему Линли держит эту фотографию у себя в кабинете: она служила ежедневным напоминанием об этом человеке и о том, что стало с ним по вине Линли после пьяной вечеринки, закончившейся автокатастрофой. Большинство людей предпочли бы выкинуть из головы неприятные воспоминания. Но инспектор Томас Линли волею судьбы не относился к большинству.

– Я думаю, что вам, Барбара, пока лучше всего залечь на дно. Пусть пыль осядет. Люди должны выпустить пар. А потом они все забудут.

«Но вы не сможете забыть?» – мысленно спросила она, а вслух лишь уныло сказала:

– Да, сэр.

– Я понимаю, что это трудно для вас, – сказал он, и его голос стал таким сердечным, что ей захотелось зареветь. – Однако в данный момент я не готов дать вам другой ответ. Мне и самому хотелось бы найти его.

И вновь она смогла выдавить из себя всего несколько слов:

– Да, сэр. Я понимаю, сэр.


– Понизили до детектива-констебля, – сказал Линли, войдя к суперинтенданту Малькольму Уэбберли. – И это только благодаря вам, сэр?

Уэбберли, удобно устроившись за письменным столом, дымил сигарой. К счастью, он плотно закрывал дверь кабинета, оберегая остальных офицеров, секретарей и служащих от дыма, производимого этой вредоносной трубочкой свернутых табачных листьев. Однако такая мера не защищала входящих к нему посетителей, вынужденных дышать едким дымом. Линли старался не делать глубоких вдохов. Привычно пошевелив губами и языком, Уэбберли переместил сигару в другой уголок рта. Это перемещение послужило своеобразным ответом на вопрос инспектора.

– Не хотите объяснить мне почему? – спросил Линли. – Прежде вы никогда не заступались за офицеров, уж мне ли этого не знать! Но почему-то решили выступить адвокатом в данном случае, хотя он явно не стоил вашего особого внимания. И какую цену вы заплатили за ее спасение?

– У нас у всех есть должники, – отозвался суперинтендант. – Я обратился к некоторым из них. Да, Хейверс совершила проступок, но сердцем она приняла верное решение.

Линли нахмурился. С тех самых пор, как он узнал о позорном проступке Барбары, он все время пытался настроиться на такое же заключение, но оказался неспособным на подобный подвиг. Всякий раз, как он старался мысленно оправдать ее, в памяти всплывали факты ее виновности. Причем большинство этих фактов он собрал лично, съездив в Эссекс и переговорив с главной участницей событий. Представляя картину во всей ее полноте, он не понимал, как – а тем более почему – Уэбберли мог оправдывать решение Барбары Хейверс взять на прицел старшего офицера Эмили Барлоу. Если не принимать во внимание его дружеские отношения с Хейверс и даже если забыть об основных принципах субординации, все равно Линли не мог не задавать себе вопрос: до какой же степени анархии они могут докатиться, не наказав должным образом сотрудника полиции, совершившего такой вопиющий проступок?

– Но стрелять в офицера… И вообще хвататься за оружие, когда у нее не было на это полномочий…

Уэбберли вздохнул.

– Подобные вещи, Томми, не бывают чисто белыми или чисто черными. Хотелось бы, чтобы все было предельно ясно, но это невозможно. Попавший в эту историю ребенок…

– Барлоу приказала бросить ей спасательный пояс.

– Верно. Но умела ли девочка плавать? И кроме того… – Продолжая говорить, Уэбберли вытащил сигару изо рта и задумчиво уставился на ее кончик. – Эта девочка – чей-то единственный ребенок. Очевидно, Хейверс это знала.

А Линли знал, как много это обстоятельство значит для самого суперинтенданта Уэбберли, для которого его единственная дочь Миранда была смыслом жизни.

– Теперь Барбара Хейверс – ваша должница, – заметил Линли.

– Надеюсь, она с лихвой отплатит мне.

Уэбберли кивнул на желтый блокнот, лежащий перед ним на столе. Взглянув на открытый лист блокнота, Линли увидел написанные черным фломастером строчки и узнал неразборчивый почерк суперинтенданта.

– Ты помнишь Эндрю Мейдена? – спросил Уэбберли.

Услышав этот вопрос, вернее, имя, Линли сел на стул, стоящий возле стола.

– Энди? Конечно. Как же можно забыть его.

– Я так и думал.

– Да уж, ведь это я провалил одну из операций Особого отдела. Это был настоящий кошмар.

Особый отдел включал в себя оперативно-следственную группу, самый тайный и закрытый коллектив офицеров столичной полиции. Он отвечал за ведение переговоров с заложниками, защиту свидетелей, организацию информантов и проведение особо секретных операций. Линли однажды довелось поработать в рамках такой операции. Но в свои двадцать шесть лет он не обладал ни хладнокровием, ни профессиональными навыками, ни способностью сыграть нужную роль, забыв о собственной личности.

– Месяцы подготовки пошли псу под хвост, – вспомнил он. – Я думал, что Энди распнет меня.

Однако Энди Мейден так не поступил. Он не был сторонником крутых мер. Этот офицер Особого отдела умел сводить к минимуму потери, и именно так он и сделал, никого не обвиняя в провале, но приостановив ход дела. Он мгновенно отозвал своих людей, занятых в тайной операции, и, проведя несколько месяцев в ожидании очередного удобного случая для их внедрения, сам подключился к ним и устроил все так, чтобы вопиющий faux pas[13] какого-нибудь новичка типа Линли не разрушил плоды их трудов.

Энди Мейден получил прозвище Домино благодаря своему умению играть любые роли, от наемного убийцы до американского спонсора Ирландской республиканской армии. Его основной сферой деятельности стали в конечном итоге операции по борьбе с наркотиками, но, прежде чем прийти к этому, он внес свой вклад также и в дела, связанные с заказными убийствами и организованной преступностью.

– Время от времени я захаживал к нему на четвертый этаж, – сообщил Линли Уэбберли. – Но потерял его след, когда он уволился из столичной полиции. Когда же это было? Лет десять назад?

– Чуть больше девяти.

Уэбберли рассказал, что Мейден рано вышел в отставку и переехал с семьей в Дербишир. Он приобрел в Скалистом крае старый охотничий дом и вложил все свои накопления и энергию в его восстановление. Теперь там действует загородный отель, так называемый Мейден-холл. Отличное местечко для туристов, отпускников, горных велосипедистов и вообще для любителей вечерних прогулок и кулинарных изысков.

Уэбберли заглянул в свой желтый блокнот.

– Энди Мейден вернул на путь истинный больше оболтусов, чем кто-либо за всю историю существования Особого отдела, Томми.

– Вы меня не удивили, сэр.

– Понятно. В общем, он просит нашей помощи, и мы должны помочь ему.

– А что случилось?

– Убили его дочь. Ей было двадцать пять лет, и какой-то мерзавец прикончил ее в дикой местности под названием Колдер-мур.

– О господи, какой кошмар! Печально слышать о таких вещах.

– Там обнаружили и второй труп – какого-то парня, – и никто не знает, откуда, черт побери, он там взялся. При нем не нашли никаких документов. Николь, дочь Мейдена, отправилась туда в поход, она захватила с собой палатку и все, что нужно на случай дождя, тумана, солнца, – в общем, была готова к любым капризам погоды. А вот у найденного на лагерной стоянке парня не оказалось вовсе никаких вещей.

– Известно, как они умерли?

– Ни слова об этом. – И когда Линли удивленно поднял брови, Уэбберли добавил: – Такие уж приемчики сложились в нашем Особом отделе. Ты можешь припомнить хотя бы один раз, когда эти шельмецы охотно и быстро предоставляли информацию?

Линли не удалось припомнить, и Уэбберли продолжил:

– Я знаю только, что это дело ведет отдел уголовного розыска Бакстона. Но Энди просит дополнительной помощи, и мы предоставим ее. В частности, он просил прислать тебя.

– Меня?

– Вот именно. Возможно, ты и потерял его след за эти годы, но он, похоже, постоянно следил за твоими успехами. – Пыхнув сигарой, Уэбберли зажал ее в уголке рта и опять заглянул в свои записи. – Патологоанатом из Министерства внутренних дел уже отправился туда с официальным ученым визитом, захватив скальпель и диктофон. Теперь он иногда берется и за вскрытия. Тебе предстоит действовать на участке одного парня, Питера Ханкена. Ему известно, что Энди работал у нас, но это все, что он знает. – Уэбберли вынул сигару изо рта и, заканчивая разговор, глядел на нее, а не на Линли. – Томми, я не стану кривить душой. Дело может оказаться весьма сложным. Учитывая, что Мейден попросил прислать конкретно тебя… – Уэбберли сделал паузу. – В общем, не зевай по сторонам и действуй с оглядкой.

Линли кивнул. Ситуация была из ряда вон выходящей. Он не помнил случая, чтобы родственнику жертвы преступления разрешали выбрать детектива для расследования. И то, что Энди Мейдену позволили сделать это, говорило о таких сферах влияния, которые с легкостью могли вмешаться в любое расследование, значительно осложнив работу Линли.

Справиться с таким делом в одиночку было невозможно, и Линли знал, что Уэбберли не ждет от него этого. Но он догадывался, кого суперинтендант собирается назначить ему в напарники, чтобы дать этому человеку еще один шанс. Линли заговорил, намереваясь расстроить эти планы. Барбара Хейверс была еще не готова. Да и он сам тоже, если уж на то пошло.

– Посоветуйте, кого из сотрудников я могу взять в помощники, – сказал он Уэбберли. – Поскольку Энди служил раньше в Особом отделе, нам нужен человек, мастерски владеющий разными уловками.

Суперинтендант пристально посмотрел на него. Прошло пятнадцать долгих секунд, прежде чем он нарушил молчание:

– Кому, как не тебе, лучше знать, Томми, с кем ты сработаешься.

– Спасибо, сэр, – сказал Линли.

Барбара Хейверс зашла в столовую на пятом этаже, взяла порцию овощного супа и, устроившись за столом, попыталась утолить голод, почти физически ощущая у себя на спине рекламный щит с надписью «Пария». Она сидела в гордом одиночестве. Любой кивок со стороны сотрудников казался ей сейчас молчаливым выражением презрения. И хотя она пыталась поддерживать ущемленное самолюбие внутренним монологом, убеждая себя, что никто, вероятно, пока даже не знает о ее понижении в звании, позорном наказании и разладе с напарником, но во всех происходящих вокруг разговорах, особенно приправленных легкомысленным смехом, ей слышались язвительные шуточки на ее счет.

Съесть суп она так и не смогла и решила покинуть пределы Ярда. Поскольку некоторые рассматривали ее поведение как форму заразной болезни, Барбара решила, что «уход домой вследствие недомогания» будет считаться вполне приемлемым объяснением, и, расписавшись в журнале, направилась к своей старушке «мини». Одна половина ее существа расценивала ее действия как смесь паранойи и глупости. Другая половина бесконечно прокручивала ее последний разговор с Линли и обдумывала во всех подробностях, что она скажет после того, как узнает о результатах его встречи с Уэбберли.

В таком раздвоенном умонастроении Барбара вдруг осознала, что едет по Миллбанк, то есть совершенно в другую сторону от собственного дома. Она проехала Гроувенор-роуд и Баттерсийскую гидроэлектростанцию на автопилоте, продолжая мысленно разносить в пух и прах поведение инспектора Линли. Барбара с горечью думала о том, как легко он отказался от нее и какой идиоткой она была все это время, считая, что он на ее стороне.

Очевидно, ему было недостаточно того, что она понижена в звании, обругана и оскорблена человеком, к которому они оба давно питали отвращение. Похоже, Линли и сам искал возможность как-то наказать ее. По мнению Барбары, он был трижды не прав, примкнув к обвинительной стороне. И она срочно нуждалась в союзнике, который согласился бы с ее точкой зрения.

Мчась по набережным Темзы в неплотном дневном потоке транспорта, она отлично представляла, где можно найти такого союзника. Он жил в Челси, и до его дома ей оставалось проехать чуть больше мили.

Саймон Сент-Джеймс был старинным другом Линли, его однокашником по Итону. К его услугам в качестве опытного судебно-медицинского эксперта регулярно прибегали адвокаты и прокуроры для выяснения тех или иных обстоятельств преступлений, больше полагаясь на научные доказательства, чем на показания очевидцев. В отличие от Линли Сент-Джеймс был человеком благоразумным и рассудительным. Он обладал способностью оценивать ситуацию объективно, непредубежденно и бесстрастно, отбрасывая в сторону личные чувства при разборе любого дела. Вот с кем Барбаре нужно было поговорить. Уж он-то сумеет растолковать, чем вызвана такая позиция Линли.

Поглощенная беспокойной мыслительной деятельностью, Барбара не учла того, что Сент-Джеймс может быть не один в своем доме, расположенном в Челси, на Чейни-роу. Однако тот факт, что его жена тоже находилась дома – работала в темной комнате наверху, рядом с его лабораторией, – не делал ситуацию и вполовину такой деликатной, как присутствие постоянной ассистентки Сент-Джеймса. И, поднимаясь по лестнице за Джозефом Коттером, тестем, домоправителем, поваром и главным доверенным лицом хозяина, Барбара не знала, что эта ассистентка как раз торчит в лаборатории.

Коттер сказал:

– Все трое еще трудятся, но пора бы им уже прерваться на ланч, и леди Хелен больше всех порадуется этому. Она не любит нарушать режим питания. И замужество не изменило ее привычек.

Барбара нерешительно остановилась на лестничной клетке второго этажа.

– Хелен тоже здесь?

– О да, – подтвердил Коттер и с улыбкой добавил: – Приятно осознавать, что некоторые вещи остаются неизменными.

– Проклятье, – пробурчала Барбара себе под нос.

Все дело было в том, что Хелен, графиня Ашертон, имевшая и собственный титул, была также женой Томаса Линли, который являлся второй половиной уравнения Ашертонов – законным графом Ашертоном со всеми полагающимися ему регалиями (хотя он не придавал этому особого значения). Барбара совсем не ожидала, что Сент-Джеймс и Дебора встретят ее, пребывающую в боевом запале, в компании с женой того, кто спровоцировал этот боевой запал. Она поняла, что ей лучше уйти.

Но не успела она придумать причину для поспешного отступления, как на площадке верхнего этажа появилась Хелен и, остановившись на пороге лаборатории, со смехом сказала через плечо:

– Ладно уж, так и быть. Я принесу новый рулон. Но если бы ты нашел время ознакомиться с техникой нынешнего десятилетия и заменил этот агрегат на нечто более современное, то нам вообще не понадобилась бы бумага для факса. Иногда бывает полезно вспоминать об окружающей реальности, Саймон.

Она начала спускаться по лестнице и тут же заметила стоявшую ниже этажом Барбару. Лицо Хелен осветилось улыбкой. Это было очаровательное лицо, не красивое в традиционном смысле, но спокойное и лучезарное, обрамленное ниспадающими каштановыми волосами.

– Господи, какая приятная неожиданность! Саймон, Дебора, у нас гостья, и теперь-то уж вам точно придется спуститься к ланчу. Как дела, Барбара? Почему вы так давно не заглядывали к нам?

Встреча стала неизбежной. Барбара кивком поблагодарила Коттера, который громогласно объявил, в основном для обитателей лаборатории:

– Тогда я поставлю на стол еще один прибор, – и начал спускаться обратно.

Поднявшись по лестнице, Барбара пожала протянутую Хелен руку. Рукопожатие сменилось обменом легкими поцелуями в щеку, и сердечная теплота приветствия сказала Барбаре, что Линли еще не успел сообщить жене о том, что случилось сегодня в Скотленд-Ярде.

– Потрясающая своевременность! – воскликнула Хелен. – Благодаря вашему приходу мне не придется сейчас таскаться по Кингс-роуд в поисках бумаги для факса. Я умираю от голода, но вы же знаете Саймона. Зачем прерывать работу ради такой мелочи, как еда, если можно поишачить пару лишних часов? Саймон, оторвись от микроскопа, будь любезен. Здесь есть кое-кто поинтереснее, чем соскобы с ногтей.

Барбара прошла за Хелен в лабораторию, где Сент-Джеймс скрупулезно оценивал улики, составлял отчеты и документы, а также собирал материалы для лекций в Королевском научном колледже, куда его недавно зачислили штатным лектором. Сегодня же он выступал в роли эксперта, поскольку, сгорбившись на стуле за одним из рабочих столов, выуживал из распечатанного конверта подлежащие экспертизе улики. Вышеупомянутые соскобы с ногтей, подумала Барбара.

Сент-Джеймс был не слишком привлекательным мужчиной. Тот смеющийся игрок в крикет, запечатленный на фотографии, давно превратился в инвалида с ногой, скованной протезом, затрудняющим его движения. Несомненным украшением его внешности служили волосы – он всегда носил их слишком длинными, испытывая глубочайшее равнодушие к веяниям моды, – и глаза, то серые, то голубые в зависимости от одежды, которая, впрочем, не поддавалась описанию. Когда Барбара вошла в лабораторию, Сент-Джеймс оторвался от микроскопа. Улыбка смягчила угловатые черты его лица.

– Привет, Барбара.

Он поднялся со стула и направился к Барбаре, крикнув по пути жене, что их навестила Хейверс. В дальнем конце лаборатории тут же распахнулась дверь. Жена Сент-Джеймса, одетая в обрезанные голубые джинсы и оливковую футболку, появилась на фоне ряда увеличенных фотографий, которые сушились на веревке, протянутой по всей длине темной комнаты, и роняли на застеленный резиновым покрытием пол водяные капли.

Барбара отметила, что Дебора выглядит прекрасно. Вернувшись к занятиям любимым искусством после угрюмого оплакивания череды выкидышей, омрачивших ее брачную жизнь, она, очевидно, находилась в полном согласии с собой. Приятно, что хоть кого-то жизнь вновь начала радовать.

Барбара сказала:

– Всем привет. Я случайно оказалась в вашем районе и… – Взглянув на запястье, она обнаружила, что в утренней спешке, собираясь в Ярд на встречу с Хильером, забыла надеть часы. Она опустила руку. – Честно говоря, я не думала о времени. Не знала, что уже время ланча. Извините.

– Но мы как раз собирались сделать перерыв, чтобы перекусить, – успокоил ее Сент-Джеймс. – Вы можете составить нам компанию.

Хелен рассмеялась.

– «Как раз собирались»? Какая вопиющая казуистика! Последние полтора часа я умоляла о глотке сока, но так и не дождалась понимания.

Дебора рассеянно посмотрела на нее.

– А что, разве уже пора, Хелен?

– Ты такая же ненормальная, как Саймон, – сухо ответила Хелен.

– Так вы составите нам компанию? – уточнил Саймон, обращаясь к Барбаре.

– Я только что перекусила, – сказала она. – В Ярде.

Все ее слушатели поняли важность последней фразы. Барбара заметила это по сдержанной настороженности, отразившейся на их лицах.

– Значит, неизвестность закончилась, – констатировала Дебора, переливая химические реактивы из ванночек в большие пластиковые бутыли, вытащенные с полки под фотоувеличителем. – Вот почему вы заглянули к нам. Что случилось? Нет, пока ничего не объясняйте. Что-то мне подсказывает, что это лучше сделать за бокалом вина. Спускайтесь-ка все вниз. А я приберу тут немного и минут через десять присоединюсь к вам.

«Вниз» означало в кабинет Саймона, и именно туда он сопроводил Барбару и Хелен, хотя Барбара предпочла бы, чтобы прибраться в лаборатории осталась Хелен, а не Дебора. Она уже подумывала отвергнуть предположение о том, что ее визит как-то связан с делами в Ярде, но поняла, что голос наверняка выдаст ее. Сейчас ему решительно не хватало бодрости.

Возле окна, выходящего на Чейни-роу, стоял старинный сервировочный столик на колесиках. Пока Сент-Джеймс наливал им всем херес, Барбара успела рассмотреть большую часть той стены, где Дебора обычно устраивала постоянно обновляющиеся выставки своих фоторабот. К тому, что она сделала за последние девять месяцев, прибавилась новая серия снимков – максимально увеличенные полароидные портреты, сделанные в таких местах, как «Ковент-Гарден», «Линкольнз-инн», церковь Святого Ботульфа и рынок «Спитлфилдз».

Барбара взяла предложенный ей херес и, чтобы оттянуть время, кивнула на фотографии.

– Дебора собирается выставлять их?

– В декабре.

Сент-Джеймс передал рюмку Хелен. Она сбросила туфли и села в одно из стоящих возле камина кожаных кресел, поджав под себя стройные ножки. Барбара заметила, что Хелен не сводит с нее пристального взгляда. Она читала людские лица, как книги.

– Итак, что произошло? – спросил Сент-Джеймс, когда Барбара отошла к окну и уставилась на узкую улочку.

Вид из окна вряд ли заслуживал ее внимания: одинокое дерево, запаркованные машины да ряд домов, два из которых скрывались за строительными лесами. Барбаре вдруг стало жаль, что она не выбрала деятельность такого рода. Учитывая большой спрос на строительные услуги, начиная от реконструкции и реставрации зданий и кончая мытьем окон и сооружением лесов, ей была бы обеспечена постоянная работа, спокойная, безопасная и исключительно прибыльная.

– Барбара! – повторил Сент-Джеймс. – Так вы узнали что-нибудь в Ярде нынче утром?

Она отвернулась от окна.

– Выговор с занесением в личное дело и понижение в звании.

Сент-Джеймс нахмурился.

– Значит, вы возвращаетесь в патрульные?

Это уже случалось с ней однажды, в какой-то другой жизни. Барбара сказала:

– Не совсем так, – и приступила к объяснениям, опуская отвратительные подробности монолога Хильера и вообще не упоминая о Линли.

Хелен сделала это за нее.

– А Томми уже знает? Вы виделись с ним, Барбара?

«Вот мы и дошли до сути», – мрачно подумала Барбара.

– В общем… Да, инспектор в курсе.

Легкая вертикальная складка пролегла между бровей Хелен. Она поставила рюмку на столик рядом с креслом.

– Мне почему-то кажется, что произошло что-то плохое.

Барбару удивил ее собственный отклик на мягкое сочувствие в голосе Хелен. К горлу подступил комок. Именно так она могла бы отреагировать сегодня утром в кабинете Линли, когда, вернувшись от Уэбберли, он объявил, что уезжает на задание. Могла бы, если бы не была так потрясена, что потеряла дар речи. Ее ошеломило вовсе не то, что Линли получил какое-то задание, а то, кого он выбрал себе в напарники, обойдя ее вниманием. «Барбара, так будет лучше всего», – сказал он, доставая из стола документы. А она, проглотив все возможные возражения, пристально смотрела на него, осознавая, что до сих пор, видимо, абсолютно не понимала этого человека.

– Похоже, его не удовлетворили результаты служебного расследования, – заключила Барбара свой рассказ. – Всего лишь понижение в звании. По-моему, он считает, что я слишком легко отделалась.

– Мне очень жаль, – сказала Хелен. – Должно быть, у вас сейчас такое чувство, будто вы потеряли лучшего друга.

Искренность ее сожаления обожгла слезами глаза Барбары. Меньше всего она ожидала найти сочувствие у Хелен. Это так тронуло ее, что она помимо воли продолжила сбивчивые пояснения:

– Просто его выбор пал… то есть он предпочел заменить меня на… – Она захлебнулась словами, и ее вновь захлестнула мучительная обида. – Такое ощущение, словно мне дали пощечину.

Разумеется, Линли всего лишь выбрал себе в напарники одного из свободных на данный момент полицейских. А то, что сам его выбор способен уязвить Барбару, его абсолютно не волновало. ...



Все права на текст принадлежат автору: Элизабет Джордж.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Преследование праведного грешникаЭлизабет Джордж