Все права на текст принадлежат автору: Данил Аркадьевич Корецкий.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Джекпот для лохаДанил Аркадьевич Корецкий

Данил Корецкий Джекпот для лоха

Глава 1 Мечты и реальность

Он мчался по Английской набережной в открытом красном «Порше» — вдоль ровного ряда пальм, бесконечной череды маленьких уличных ресторанчиков, толп беспечных отдыхающих, мимо знаменитого, выполненного в мавританском стиле отеля «Негреско». Ласковый теплый ветер щекотал щеку длинными волосами сидящей рядом блондинки. Девушка отвернулась, любуясь голубым, в солнечных бликах морем, и он не мог рассмотреть лица — то ли это Памела Андерсон, то ли невероятно похорошевшая Верка Тюрина. Сейчас она повернется, и он все узнает, только пусть стихнет этот противный дребезжащий звук… Но противный звон не стихал, а усиливался, перекрывая ровный гул мощного мотора, и как только он стал сильнее, все исчезло: и Ницца, и «Порше», и блондинка.

Андрей Говоров открыл глаза. В комнате было почти темно, допотопный будильник, захлебываясь, едва не подпрыгивал на своих нелепых ножках. Андрей вздохнул, сел на диване и прихлопнул его, как надоедливое насекомое. Черт, не дал досмотреть такой чудесный сон! Все, как в его любимом фильме — «Великолепный»… Там Бельмондо тоже разрывался между чудесным миром вымысла и убогой реальностью. Интересно, кто же сидел рядом с ним? Но интерес улетучивался вместе с остатками сна. Организм перестраивался на реальность.

Половина восьмого. Говоров встал, подошел к окну, отдернул полосатую штору. Вид из окна был мрачный, осенне-депрессивный. Хмурое, моросящее утро, обшарпанный фасад дома напротив, переполненные мусорные баки. По небу плывут тяжелые дождевые тучи, на разбитом асфальте слоями лежат грязные желтые листья. В такое утро многие вешаются…

Несколько минут он стоял, переступая босыми ногами на холодном полу и ежась. Батареи еще не включили. Кожа покрылась пупырышками. В детстве он всегда радовался красиво падающим желтым листьям, юношей любил песню «Листья желтые над городом кружатся, с тихим шорохом к нам под ноги ложатся…».

Теперь, в неполные тридцать, Андрей искренне ненавидел листопад. Такова участь «дворянина»… Вешаться он пока не собирался, но и выходить из дому совершенно не хотелось. Хотелось забраться обратно под одеяло и проспать до полудня, а потом встать, выбрать в давно не модном книжном шкафу что-нибудь подходящее настроению, снова вернуться в постель, включить бра и лежать, читать в круге теплого света… Но позволить себе делать то, что хочется, могут только очень богатые и могущественные люди. И то не всегда.

Он осмотрелся. Старая мебель, древние, кое-где отклеивающиеся обои, допотопная радиоаппаратура: телевизор «Рекорд 716Д», радиоприемник ВЭФ, проигрыватель «Радиотехника», магнитофон «Весна»… Но все в полном порядке и прекрасно работает — ведь он же классный электроинженер! И книг у него много!

«Я снова поднимаюсь по тревоге, и снова в бой, такой, что пулям тесно!..» — попытался он взбодрить себя давно устаревшей бравурной песней, но особого успеха не добился и прибегнул к другому способу.

«А за работу в выходной — двойная оплата…» — житейская истина оказалась сильней революционной романтики. Валяться в постели расхотелось.

Он прошел в кухню, поставил на плиту синий эмалированный чайник, зашел в крохотный совмещенный санузел. Сидячая ванна с потрескавшейся эмалью, покосившийся унитаз, крашенные тусклой масляной краской стены… Пена для бритья кончилась неделю назад, а новую он так и не купил. Кое-как намылил щеки ядовито-зеленым «Хвойным» мылом и взял в руки одноразовый «Жиллет», которым брился уже неделю. Каждый день. Когда-то давно отец сказал: запомни, сынок, небритый — все равно что грязный. У маленького Андрюши щетина тогда не росла, но слова врезались в память. По крайней мере, ежедневным бритьем отец мог гордиться.

Говоров со скрипом провел в скудной мыльной пене чистую дорожку, расцветившуюся красными полосками порезов. Да, одноразовая — это когда один раз. В зеркале отражалось худощавое лицо без каких-либо изъянов, но и без особых красивостей: высокий лоб, чуть изогнутые брови, широко расставленные серые глаза, ровный прямой нос, крепко сжатые губы, округлый подбородок — не широкий квадратный, выражающий силу характера, но и не узкий острый, отражающий безволие. Короче, самое обычное, ничем не примечательное лицо тридцатилетнего мужчины.

Чайник давно кипел, струя пара била в стоящие пузырем обои. Хорошо бы купить электрический, с автоматическим отключением. Говоров залил кипятком пакет лапши быстрого приготовления и комковатый быстрорастворимый кофе. И то и другое усердно рекламировали по всем телевизионным каналам. Но в лапше не было вкуса, а кофе отдавал запахом горелой изоляции. Впрочем, он привык к такой еде.


Ровно в восемь Говоров вышел из квартиры. В подъезде привычно пахло кошками и плесенью. Скрипящая дверь не закрывалась. На улице было мокро и холодно. Промозглый ветер легко пронизывал плащевую ткань и тонкую подкладку. Говоров поднял воротник и застегнул пуговицу под горлом. Убитый «жигуленок» цвета коррида со спущенными колесами печально смотрел на хозяина парой фар, но тот прошел мимо и направился к автобусной остановке, хотя и подумал, что если поменять стартер, то можно сэкономить на билетах. Впрочем, бензин быстро сожрет эту экономию. И еще подумал, что надо хотя бы поставить машину на кирпичи.

* * *
Проходная «Сельхозмаша» являла классический образец промышленного социалистического зодчества: колонны, «рабочая» лепнина на фасаде — шестеренка, комбайн, колосья и два ордена.

К проходной Андрей подошел в девять утра. В рабочий день приезжал к семи. Пашка Колотунчик говорил, что напрягать человека на пахоту с семи утра — это не что иное, как истязание, совершенное с особым цинизмом, колотунчик, бляха-муха… В субботу, законный выходной, никто с особым цинизмом не напрягал. Главное было прийти и отработать восемь часов.

Андрей вошел в проходную, достал из кармана пропуск — запаянную в пластик карточку с фотографией и электронным чипом. Пропуск нужно было сначала предъявить охраннику в стеклянной коробке, а потом в маленькой серой коробке на стойке. Коробка, в отличие от толстого полусонного охранника, никогда не бывала заспанной или с бодуна и обладала прекрасной «памятью» — она помнила, кто и когда пришел на завод, кто и когда ушел. Но Говоров всегда вовремя приходил и уходил, а в промежутке старательно работал.

Вот и сейчас он добросовестно мел площадь. Тяжелые, намокшие листья прилипали к асфальту. Метла шепелявила, бормотала: ширк-ширк…

Подошел Колотунчик, остановился рядом, обдал перегаром.

— Вкалываешь?

Интересно, он сам понимает, что это дурацкий вопрос?

— Нет, Пал Андреич, это я для души.

— Слышь, Говор, Матвеич сейчас позвонил. Сказал, чтобы мы, значит, языком вылизали всю площадь.

— А чего ее лизать?

— А завтра из Москвы какие-то вивесторы приезжают, или как их там… Во колотунчики какие!

— Ладно. Языком я, конечно, ничего лизать не буду, но вымету начисто.

Паша неодобрительно покрутил головой.

— Гордый ты, Говор… Так нельзя…

— Почему это в нашей замечательной стране нельзя быть гордым?

Колотунчик втянул голову в плечи и огляделся.

— Ты это, намеки свои заканчивай… Гордым можно начальникам быть да богатеям всяким. А простому человеку нельзя. Иначе всю жизнь будет колотунчики получать.

— Это где ж такое написано? — с интересом спросил Говоров. — В Конституции?

Паша досадливо махнул рукой.

— Да ну тебя! Договоришься… Короче, Матвеич велел и завтра выйти. За ночь-то опять насыплет. Не снега, так листьев.

— Ладно, выйдем. За двойную-то ставку чего ж не выйти? Да ты не бойся, я молчу… Встретим твоих «вивесторов» как положено!

Говоров подмигнул Колотунчику и продолжил свое «дворянское» занятие.

* * *
На стационарном посту ГАИ-ГИБДД, перекрывавшем Восточное шоссе на въезде в Тиходонск, было спокойно. Дежурная смена несла службу в обычном режиме. Старший наряда капитан Кузнецов в высокой стеклянной будке меланхолично писал отчет за прошедшие сутки, поглядывая вниз, где младший лейтенант Свиридов и сержант Пяткин потрошили синюю фуру с кабардинскими номерами. Несмотря на многочисленные инструктажи и тренировки, оба не были готовы к нападению: один зачем-то залез в кабину, так что только ноги торчат, второй увлеченно перебирает документы — если черноволосый водила с напарником решат их грохнуть и, забрав оружие, скрыться, то успешно смогут это сделать. Тем более что сержант Воронин забился в сортир, вместо того чтобы с автоматом наизготовку страховать коллег, правильно выбрав безопасную линию огня.

Кузнецов тяжело вздохнул. В новейшие времена контрольные посты ГАИ превратились в средневековые замки на кишащих разбойниками дорогах. И нападают на них, и расстреливают, и сжигают… Если сам не отобьешься, никто тебе не поможет: не успеют. Только сфотографируют да трупы увезут. А эти олухи думают, что с ними такого не случится. Да и вообще они ни о чем не думают, только как бабки с дальнобойщиков содрать! Сейчас бы выдернуть Воронина из сортира, выстроить всех в ряд да надавать по мордасам, чтобы знали, как службу нести. Только сейчас это не модно, сейчас все живут дружно — начальники с подчиненными, ревизоры с проверяемыми, судьи с подсудимыми. Время такое: если бегаешь в стае — то и вой по-волчьи. Значит, надо сидеть и не рыпаться, а то разругаешься со всеми и сам в дураках окажешься. Захочешь быть чистеньким, а выйдет наоборот — сам спалишься и окажешься по уши в говне… Ребята работают, как умеют, на общее благо. А нападать на них дальнобойщики и не думают. Зачем им нападать?

Проверка окончилась, фура поехала дальше. Свиридов и Пяткин удовлетворенно закурили, облокотившись на патрульную «пятерку» в боевой желто-синей раскраске. К ним присоединился, наконец, Воронин, ему тоже дали закурить… Стоят, болтают, смеются. Делать все равно нечего. Движение слабенькое: час пик, когда новые русские, воплотившие в жизнь мечту о загородном доме, разом рванут в свои офисы, наступит через час-полтора. И утром на них все равно ничего не заработаешь, да и вообще смена заканчивается, пора отдыхать. Недалеко от поста дорогу перебежал лось — весна, у них самый гон начинается. Пяткин заорал, заулюлюкал, а Воронин даже автомат вскинул, приложился, будто стрелять собрался. А что, с дурака станется!

Асфальт был мокрым, кое-где виднелись начинающие подсыхать лужи: недавно сошел снег, слабое весеннее солнце только-только приподняло макушку над горизонтом. Пяткин зевнул, чуть не вывихнув челюсть, да так и замер с распахнутым ртом. На фоне бледного солнечного полукруга на пустой трассе показались три темных джипа, которые неслись, как болиды на гонках «Формулы-1». Сон как рукой сняло.

— Кирилл, смотри, — резво повернулся он к Свиридову, — вроде жирные карасики к нам спешат.

Офицер повернул голову и присвистнул.

— Глаза-то разуй. Твои карасики на двадцать кэмэ превышают, а эти под двести идут и ничего не боятся! Так что это скорее щуки! Сбегай к старшому, спроси, проверять их или нет? И скажи, что я бы их тормозить не стал…

Топая по ступенькам тяжелыми ботинками, Пяткин вбежал в стеклянную будочку поста.

— Иван Иванович, гля, как гонят! Чего с ними делать? Свиридов не хочет связываться…

Угловатые черные «Гелендвагены» с наглухо затонированными стеклами, не снижая скорости, уже приближались к посту. Гудел, завихряясь, разрываемый тяжелым металлом воздух, широкие, раскаленные скоростью скаты высушивали асфальт, оставляя на несколько мгновений за собой светлые полосы. Миг — и дерзкие джипы совсем рядом. Если бы старший наряда надумал их остановить, то без автоматного огня это бы сделать не удалось. Правда, можно было поднять шипы системы принудительной остановки «Еж», но эффект был бы тот же самый: лопнувшие скаты и летящие в кювет консервные банки со свежим человеческим мясом.

Кузнецов скривился, как от зубной боли.

— И правильно, что не хочет. Ты на номера посмотри: московские, с нулями, флажками… А внутри, скорей всего, бандюки, по манерам видно! А у тебя автомат где?!

— Так вот, за спиной!

— А должен быть на груди, готовым к бою! Ты сам-то к бою готов?

— Так не война ведь…

Чух!

Чух!

Чух!

Три пушечных снаряда пронеслись мимо, и звуковая волна заставила дребезжать стекла обзорной кабины. Кузнецов зачем-то надел фуражку и тут же вновь ее снял.

— Пусть лучше их лось какой-нибудь остановит…

Пяткин вернулся к своим коллегам и через несколько минут тормознул обшарпанный «Фольксваген», который на десять километров превысил скорость.


В первом из джипов, промелькнувших, как утренние призраки, мимо поста ГИБДД, водитель повернул голову к сидящему на переднем сиденье крупноголовому мужчине средних лет в неизменном темно-сером костюме, который, казалось, никогда не менялся. Но такое впечатление было обманчивым: Дмитрий Палыч отвечал за внутреннюю безопасность и отличался не только аккуратностью, но и практичностью, поэтому всегда покупал несколько одинаковых костюмов. Так же неизменны были свежая серая рубашка, чёрный галстук, безупречно повязанный узлом «Виндзор», и на ногах классические чёрные «оксфорды» без перфорации и всяких узоров.

— Палыч, видишь, нигде не останавливают! — с улыбкой бросил он. — Я уже заметил — чем наглее гонишь, тем лучше!

— Ты лучше на дорогу смотри, — оборвал водителя Палыч и пригладил волосы. Над висками у него были большие залысины. — Твое дело доставить нас вовремя. А с гаишниками шутить не привыкай без особой нужды. Они, бывает, с омоновцами дежурят — полоснут из автомата, и привет родителям!

Палыч повернулся к трем мускулистым, коротко стриженным парням на заднем сиденьи, похожим, как братья-близнецы. Они были в костюмах, хотя больше привыкли к камуфляжу. Цивильные двойки смотрелись на них, как фраки на гориллах.

— Помнишь, Паша, был такой случай?

Слово «случай» он произнес почему-то с ударением на последнем слоге. Лицо его при этом ничего не выражало.

— Да уж… — Паша на миг утратил невозмутимость, поежился и покрутил головой.

Палыч помедлил, достал черную коробочку рации «Кенвуд»:

— Третий, доложите обстановку.

— Второй, все штатно, — раздался из динамика чуть искаженный голос. — Позади нас чисто. Тут ребята анекдот рассказали — оборжались…

Палыч поморщился:

— Третий, маму твою, не засоряй эфир. Конец связи.

В первом и третьем джипе было тесно: по пять человек в каждом. На ночном тысячекилометровом пути даже приличный объем «Гелендвагенов» не делает такое путешествие комфортным. Все десятеро были похожи друг на друга, причем не родственным сходством — одеждой, прическами, выражением лиц, манерами и еще какими-то неуловимыми взгляду признаками, однозначно указывающими на то, что это питомцы одного инкубатора. Так похожи патроны в магазине готового к бою пистолета. А также «торпеды», «гладиаторы», «бойцы» — то есть пушечное мясо всех силовых конфликтов.

В средней машине было всего два пассажира, вольготно расположившихся сзади на мягких кожаных сиденьях, и вот они-то разительно отличались от остальных. И костюмы на них были подороже, и сидели более ловко, и говорили эти люди по-другому, и словарный запас у них был более богатым.

— Ну, Семен Борисович, считайте, приехали, — заметив промелькнувший указатель «ТИХОДОНСК 10 КМ», нейтрально произнес сидящий справа мужчина лет тридцати пяти, в светлом костюме и полосатом галстуке. Его телосложение выдавало бывшего спортсмена, поддерживающего себя в хорошей форме. Стрижка ежик, серые колючие глаза — он буквально излучал силу и уверенность, с первого взгляда было видно, что этот человек привык идти к цели самым коротким путем.

Однако острый как бритва, но умный и цепкий взгляд белесых глаз демонстрировал, что это отнюдь не простой «солдат» — в отличие от тех, кто мчался в головной и замыкающей машинах.

Так оно и было на самом деле. В свое время Олег Сергеевич Канаев, мастер спорта по самбо, как и многие спортсмены, подался в рэкет, уцелел в диких разборках, дорос до бригадира, затем вовремя смекнул, чем может завершиться такая карьера, и отошел от явного криминала. Создал частную охранную фирму, набрал силы и авторитета в легальном мире, но сохранил уважение и в криминальной сфере.

В данный момент он работал в одном из филиалов московской финансово-промышленной группы «Консорциум», где его должность называлась предельно просто — «директор по развитию». Знающие люди, конечно, хорошо понимали смысл этого эвфемизма.

— Тысячу километров за девять часов… Тяжеловато, — проворчал Храмцов. — Уже не по годам…

Семен Борисович — мужчина совершенно неопределенного возраста: на первый взгляд — сорок, сорок пять, но седая шевелюра, морщинистый лоб и глубокие носогубные складки прибавляли ему еще лет пятнадцать, не меньше. В отличие от Олега Сергеевича он умел прокладывать наиболее оптимальные маршруты и наверняка знал, что такое курвиметр.[1]

— Мне надо самолетом… Или в эсвэ…

Мокрая лента шоссе ложилась под колеса, наматывая на спидометры джипов остаток тысячекилометрового пути. Время ожидания заканчивалось, наступало время действовать, Олег Сергеевич почувствовал выброс адреналина в кровь.

— Насколько я понял, с руководством завода уже разговаривали, — сказал он. — И как впечатление?

Семен Борисович пожал плечами.

— О впечатлениях будем судить по результату. Мы обозначили свой интерес, а периферия всегда заинтересована в инвестициях. Посмотрим… Как там по времени?

Олег Сергеевич посмотрел на свою «Омегу»:

— Все точно по плану.

— Пока по плану, — поправил опытный Храмцов.

За окнами замелькали вросшие в землю домишки социалистической поры и теснящие их богатые коттеджи нового времени. Черные джипы с «крутыми» московскими номерами въезжали на окраину Тиходонска.

* * *
«Сельхозмаш» занимал огромную территорию. Когда-то его выстроили на окраине, но потом он оброс общежитиями, домами, собственной поликлиникой и больницей и даже дал имя новому городскому району. В советские времена он снабжал комбайнами всю страну, давал работу пятидесяти тысячам человек и являлся градообразующим предприятием Тиходонска. Правда, комбайны он делал плохие, но колхозам выбирать не приходилось: во-первых — не из чего, а во-вторых — снабжение шло по разнарядке. Качество машин в разнарядке учитывалось, поэтому при необходимости в трех комбайнах покупали пять — два на запчасти. Завод перевыполнял план, на доске почета висели портреты передовиков производства, партийная и профсоюзная организации без устали вели идейно-воспитательную работу, на общих собраниях трудящиеся правильно выступали и зрело голосовали, кого надо осуждали, клеймили позором, а кого надо — горячо одобряли и всецело поддерживали. Словом, «Сельхозмаш» и его многотысячный коллектив уверенно шли к победе коммунизма.

Но вдруг все чудовищным образом изменилось. Великий и могучий Советский Союз в одночасье развалился, всемогущая партия — «ум, честь и совесть эпохи» — оказалась колоссом на глиняных ногах и сама по себе рухнула, все планы лопнули, а директивы растаяли в пьянящем воздухе демократии и плюрализма. И сразу же «Сельхозмаш» умер. Главный конвейер остановился, треть работников сократили, половина оставшихся разбрелась кто куда…

«Красный директор» Малышев умел работать по плану, госзаказу и директивным указаниям обкома КПСС, но в бурном море рыночной экономики был обречен на быстрый и бесславный конец. Если бы власть не отпустила вожжи и не отдала страну на поток и разграбление, так бы и произошло.

Но на грабительскую приватизацию завода ума хватило и у Малышева, и у его окружения. А что хитрого в том, чтобы напечатать ничего не стоящие бумажки, назвать их акциями, взять себе большую часть и на основе этой явно мошеннической комбинации чужое объявить своим? После этого пути коллектива и руководства резко разошлись. Если раньше Малышев в месяц зарабатывал 320 старых, полновесных советских рублей, рабочий сборочного цеха — 280, а вечный российский эквивалент жизненных ценностей — бутылка водки стоила 2 рубля 87 копеек, то теперь, когда цены взбесились, бутылка жизненного эликсира стоила две тысячи, а зарплата рабочего составляла 65 тысяч, но не выплачивалась (нет денег), генеральный директор откусывал по полмиллиона, а то и миллиону новых, обесценившихся рублей, да плюс страшно запрещенные раньше тяжеловесные доллары. Завод хирел и нищал, его акции обесценивались, долг в бюджет рос так же, как долг по выдаче заработной платы. Отопление и электричество отключили, в холодных корпусах облупливалась штукатурка и трескались стены, станки ржавели.

А в административном корпусе все было по-другому: здесь царило благополучие, достаток и европейская атрибутика процветания. В российском, разумеется, понимании. Кабинет директора — просторный, светлый, с кондишеном, кожаной мебелью, баром, аквариумом, плазменной панелью, увлажнителем воздуха и прочими прибамбасами, говорящими… нет, прямо-таки орущими о достатке, обеспеченности и стабильности. Здесь и отопление работало, и электричество не отключали, и вода шла бесперебойно. К модернизированной служебной «Волге» генерального добавился «Мерседес», пусть и не новый, да и коммерческий директор прикупил «Форд»… Некоторые несознательные смутьяны связывали это с продажами оборудования и сдачей конторских помещений под офисы коммерческих фирм за черную наличку, которая якобы оседает в карманах директора и его прихвостней. Сам Малышев это категорически отрицал, называя клеветой, громогласно провозглашал, что завод возрождается, и сулил коллективу сытую и сладкую жизнь в самом ближайшем будущем.

Сейчас и директор, и прихвостни ожидали гостей, от которых это самое сладкое будущее и зависело. Хотя, честно говоря, сладость они собирались в первую очередь использовать для себя, но ведь это обычное дело…

— Васильич, хватит, скоро москвичи заявятся, — поморщился Вайс, главный инженер возрождающегося «Сельхозмаша». За глаза его звали Иоганн, проводя параллель с разведчиком из известного советского фильма.[2]

— Андрей Германович, вы же знаете, я всегда в форме, — хмуро ответил коммерческий директор Фёдоров, наливая в широкий стакан «Джонни Уокер». На среднем и безымянном пальцах виднелись грубые рубцы. Он вырос на Богатяновке и имел бурную молодость: состоял на учете в милиции и даже отсидел за грабеж по малолетке… Потом вытравил криминальные факты из биографии и свел марганцем наколки, но следы остались: и шрамы на руках, и периодически выныривающие из лихого прошлого дружки, и несколько облагороженная блатная кликуха — напористый Ураган вместо откровенно блатного Уркагана.

Однако подчистить биографию, избавиться от татуировок и убрать одну букву в прозвище гораздо проще, чем изменить личность. В душе он так и остался Уркаганом. Уже будучи главным инженером, крепко подрался в ресторане, но сумел погасить скандал, и дело не получило официального продолжения. Потом на заводе ударил в споре мастера ОТК. Потерпевший оказался дядькой упертым, сказал: «Я этого так не оставлю, до самой Москвы дойду!» Времена были тогда суровые, не чета нынешним, впереди замаячило уголовное дело, исключение из партии, короче, гражданская смерть… Но Ураган считался ценным специалистом и «нужным человеком», да и привлечение его к ответственности сулило неприятности руководству, поэтому дело опять замяли. От упрямца откупились ордером на квартиру в новом заводском доме — в те годы от такого предложения нельзя было отказаться.

С тех пор с Фёдоровым предпочитали не спорить. Но ответственность момента не оставляла Вайсу выбора.

— Какая может быть форма? С утра цивилизованные люди вообще не пьют! — отрезал он.

Фёдоров развел руками.

— Вчера на юбилее был у Васецова, перебрал маленько. Да и от вискаря никто еще ума не терял, это не водка. Тут культура потребления другая…

— Знаю я твою культуру потребления! Надо на два пальца от дна наливать, а ты на два пальца до края не доливаешь.

— Не волнуйтесь, это я нервы успокаиваю… У меня ни в одном глазу!

И в самом деле, выпившим он не выглядел. Разве что снял пиджак, распустил узел галстука и расстегнул ворот сорочки — недопустимая вольность в кабинете генерального.

— А вы ведь тоже нервничаете, — добавил он.

Вайс посмотрел на свои руки и как будто только сейчас заметил, что в очередной раз протирает очки белоснежным платком. Он поморщился, водрузил очки на нос, спрятал платок. И недовольно отвернулся к окну с тройным стеклопакетом, в серую утреннюю хмарь. Скрипнула кожа приставного кресла, в котором обычно сидели посетители.

Гендиректор же «Сельхозмаша» Малышев махнул из-за своего необъятного стола ладошкой на обоих, призывая к молчанию, и вновь склонился над аппаратом селекторной связи:

— Нет, Элла Владимировна, вы должны не хуже меня понимать, что, когда принималось решение о перепрофилировании нашего завода, мы брали на себя четкие и конкретные обязательства перед нашими японскими партнерами. Да, да, вы правильно понимаете. Так вот, эти обязательства должны соблюдаться неукоснительно! И сроки тоже! Так что ваши отговорки и оправдания меня не трогают. Дальше. Сборочный, вы на связи? — Малышев перещелкнул тумблер на селекторе.

— Да, Юрий Сергеевич, — раздался голос, — я вас слушаю.

— Значит, так, у меня сегодня день занят, завтра обсудим твой вопрос. Запомни только: я лично прослежу за установкой этого конвейера. Чтобы все по технологии, все по чертежам. Это не наша техника, там системы контроля, винт кувалдой не забьешь! Ну и хорошо, что понял. Все, совещание заканчиваем…

— Верочка, принеси нам кофе, — напоследок сказал он секретарше и, раздраженно ткнув пальцем в кнопку, выключил селектор.

Откинулся на мягчайшую кожу высокого кресла. Устало потер переносицу.

— Да, автомобили выпускать — это тебе не комбайны клепать, — сказал он в пространство между Фёдоровым и Вайсом. — Особенно в условиях конкуренции… Тут вначале надо огромные деньги вложить. А где их взять? Вот москвичи обещают, только я в благотворительность не верю. Посмотрим, как все обернется…

— Как нам надо, так и обернется, — сказал Фёдоров. — Что нам эти москвичи? Мы тоже не пальцем деланные!

Малышев посмотрел на него и повысил голос:

— Может, хватит уже вискарь глушить?! Или тебе проценты с контракта получать надоело? Хочешь в свой старый кабинет вернуться?

— Спасибо, Верочка, — тут же изменив тон, сказал он секретарше, которая принесла кофейник, три чашки, сахарницу и сливки на подносе.

Верочка кивнула и по ковровой дорожке двинулась к дверям, покачивая бедрами.

Фёдоров машинально провожал взглядом ее аккуратную, твердую попку, облитые блестящим нейлоном ноги и в который раз думал: дерет ее Малышев или нет?..

— С ними надо быть осторожными, — сказал Вайс, глядя на гуппи и прочих вуалехвосток, лениво перебирающих плавниками в аквариуме. Вот у кого проблем никаких. Лишь бы воду не забывали менять да жрачку давали регулярно…

— В Норильске тоже инвестировали, инвестировали, а потом прибрали весь комбинат к рукам! А старого директора застрелили, вместе с коммерческим!

— Типун тебе на язык, — сказал Фёдоров. — Через пятнадцать минут узнаем, чем они дышат…

— Да, узнаем… — Малышев снова наклонился к селектору. — Вера, убери тут, пожалуйста.

Вновь нарисовалась секретарша, невозмутимая, как айсберг, убрала стакан Фёдорова и кофе — Малышев и Вайс так и не дотронулись до своих чашек.

— Ты смотри там, как только приедут, сообщи мне сразу.

— Хорошо, Юрий Сергеевич, я предупредила охрану, — Вера осторожно закрыла обитую кожей дверь.

— А ты галстук затяни и пиджак надень! — рявкнул Малышев на Фёдорова. У генерального тоже выделился адреналин.

Фёдоров неохотно поправил галстук, надел пиджак.

До приезда москвичей оставались считаные минуты. Они тянулись медленно.

Вайс в очередной раз поднялся с кресла, прошелся по кабинету туда-сюда, подошел к окну, вцепился в подоконник. Главный инженер явно нервничал. Фёдоров поглядывал на него с ухмылкой…

— Едут! — напряженным тоном сказал Иоганн.

Ему было видно, как распахнулись ворота и на площадь выкатились три черных «Гелендвагена». Они сделали круг, обогнув комбайн на пьедестале и дворника в оранжевом жилете и с метлой, остановились напротив главного входа в заводоуправление…

* * *
«Дворянин» Говоров мел двор. Когда на территорию завода въехали три черных джипа, Андрей догадался, что это и есть те самые московские «вивесторы», из-за которых ему выпала халтура. Три огромных сверкающих автомобиля на широких колесах обогнули площадь по часовой стрелке. На первый взгляд они выглядели несколько угловато, но в этой угловатости был свой особый шарм, этакая самоуверенность чопорного британца, которому совершенно наплевать, что о нем подумают другие. И подобно тому, как на нагрудном кармане блейзера английского аристократа вышита эмблема его клуба — символ принадлежности к высшим кругам общества, на радиаторе каждого «Гелендвагена» сияла трехлучевая звезда — знак высшей автомобильной касты.

Наглухо затонированные машины плавно прокатились мимо Говорова и остановились у дверей заводоуправления. Он и представить не мог, какую роль сыграют приехавшие «вивесторы» в его судьбе.

* * *
В кабинет влетела Верочка, возбужденно выдохнула:

— С проходной позвонили: заехали!

— Проснулась! Без тебя знаем, — отмахнулся Малышев.

Через несколько минут в огромный директорский кабинет вошли трое солидных мужчин.

— Храмцов Семен Борисович! — представился первый, самый старший, и все поняли, что он и будет вести переговоры.

— Олег Сергеевич! — назвался второй, помоложе. И внушительно добавил: — Директор по развитию.

— Палыч! — буркнул третий и тут же поправился: — Дмитрий Палыч…

Фёдоров задержал на нем внимательный, опознающий взгляд.

После знакомства, рукопожатий и уверений, что всем все очень приятно, тиходонцы и москвичи сели за стол переговоров. Были произнесены все положенные дежурные фразы, после чего Малышев сказал:

— Давно вас ждем, коллеги. Чем же вы нас обрадуете?

Директор говорил «коллеги», но обращался к Семену Борисовичу — чувствовал в нем главного. Семен Борисович посмотрел на Олега Сергеевича и сказал:

— Наш директор по развитию сейчас все объяснит.

«Директор по развитию» больше походил на серьезного бандита. Но сейчас вместо того, чтобы вытащить пистолет, он только кивнул, потом раскрыл ноутбук, окинул сельхозмашевских внимательным взглядом и абсолютно невыразительным голосом произнес:

— В сентябре группа наших экспертов тщательно изучила положение дел на заводе. Собранные материалы были подвергнуты комплексному анализу. Выводы, господа, таковы: инвестиции в открытое акционерное общество «Сельхозмаш» следует признать… не представляющими интереса.

В зале стало очень тихо, а потом «красный директор», который начинал тридцать лет назад токарем, одновременно учился на вечернем в техникуме и жил в пьяной общаге, а через пять лет выбился в мастера и получил восьмиметровую комнату в малосемейке, а потом стал… В общем, генеральный директор «Сельхозмаша» Юрий Сергеевич Малышев сплюнул на пол и, соблюдая все правила хорошего тона и этикет деловых переговоров, произнес:

— Так какого фуя вы сюда ехали? На фиг комедию ломать, совещания устраивать? Сказали бы по телефону — идите на фер с вашими инвестициями!

Храмцов невозмутимо поправил узел галстука:

— Вы абсолютно правы, Юрий Сергеевич. Для того, чтобы сказать вам о выводах наших экспертов, необязательно было ехать из Москвы в Тиходонск. Тем не менее мы здесь.

Руководитель московской делегации сделал паузу.

— Мы хотим сделать вам серьезное деловое предложение.

— Это какое же? — спросил Малышев напряженно.

— Весьма выгодное для вас. Мы предлагаем вам продать завод.

— Продать? — повторил Малышев. — Завод?

— Именно. «Консорциум» готов приобрести «Сельхозмаш».

Директор поднял брови. Главный инженер побледнел. Лицо коммерческого директора, напротив, — побагровело.

Храмцов сказал:

— Мы прилетели, чтобы обсудить условия.

— Ус-ло-ви-я? — медленно, по блатному растягивая слоги, произнес коммерческий директор Фёдоров, точнее, сидящий в его оболочке Уркаган.

Надо сказать, что приехавший директор по развитию сразу почувствовал в нем своего, и директора новой эпохи обменялись многозначительными взглядами распознавания.

— А с чего ты взял, что мы собираемся с тобой что-то обсуждать? — Уркаган перестал сдерживаться и изо всей силы ударил кулаком по столу. Ручки выскочили из мраморной подставки и разлетелись по полу.

Семен Борисович поморщился:

— Зачем так? Это же бизнес. Бизнес, и ничего личного. Вы ведь даже не выслушали наши пред…

— Вон! — рявкнул Уркаган. — Пошли на хер!

Храмцов пожал плечами, кивнул своим спутникам. Олег Сергеевич закрыл ноутбук, спрятал в кейс. Сторожко глядя по сторонам, поднялся Палыч. Он явно ожидал неприятностей. Собственно, именно в этом и состояла его работа. Ожидать неприятностей и предотвращать их.

Фёдоров вскочил из-за стола, опережая гостей, подбежал к двери, резко распахнул, так что она стукнулась о стену. Испуганно вскинулась секретарша в приемной.

— Вон отсюда! — рявкнул он еще раз.

Трое солидных мужчин вышли из кабинета.

— Грубо и неинтеллигентно, — сказал Семен Борисович.

— Лохи периферийные, — не очень понижая голос, бросил в пространство Палыч.

Фёдоров крикнул им вслед:

— От мертвого осла уши вы получите, а не завод!

«Гости» уходили, и эхо катилось по пустому коридору.

* * *
Андрей увидел, как из дверей заводоуправления вышли «вивесторы». Удивился — что-то быстро они закончили переговоры. На втором этаже распахнулась створка окна. Оттуда высунулся коммерческий директор Фёдоров и закричал:

— От члена ушки! Понял, бля?

Андрей подумал, что главный инженер, кажется, нетрезв. Один из москвичей обернулся и поднял голову. Он широко улыбнулся Фёдорову. Окно на втором этаже затворилось.

Мягко, почти неслышно хлопнули дверцы, «Гелендвагены» двинулись в сторону ворот. На этот раз они огибали площадь против часовой.

Когда колонна москвичей отъехала от завода, Семен Борисович достал из кейса мобильный телефон, не спеша вытащил антенну. В середине девяностых это была редкость, пользовались мобилами только успешные, богатые люди, как они себя называли — элита.

— Шефу? — спросил Олег Сергеевич, хотя это и так было ясно.

Семен Борисович кивнул. Он быстро пробежался по кнопкам «Нокии». Кнопки отзывались мелодичным звуком. С антенны телефона сорвался сигнал. Спустя секунду в тысяче километров от Тиходонска, в кабинете председателя совета учредителей закрытого акционерного общества «Консорциум» Василия Петровича Лебедева раздался телефонный звонок. Василий Петрович просматривал проект бюджета, который ему передал один из прикормленных депутатов. Это очень важный документ, и получить его мог только властный и могущественный человек. Зная бюджет, можно определить выгодные вложения капитала, выхватить перспективные заказы, спланировать верные откаты и жирные распилы…

Телефон продолжал звонить. Поверх очков Лебедев посмотрел на столик, на котором стояли три стационарных аппарата с гербами Российской Федерации — и два мобильных. Разрывался тот, который предназначался только для связи с узким кругом руководящих сотрудников. Лебедев протянул руку, взял трубку. Дисплей высветил номер абонента.

— Слушаю тебя, Семен, — сказал Лебедев.

— Они отказались, — ответила труба. Голос Семена звучал так чисто, как будто он находился за стеной.

— Отказались? — удивился Лебедев. В практике работы «Консорциума» отказы, разумеется, бывали. Но редко. Крайне редко. Авторитет «Консорциума» был настолько велик, что любое предложение, исходящее от него, расценивалось как «предложение, от которого нельзя отказаться».

— Отказались, Василий Петрович, — повторила трубка. Лебедев снял очки, бросил их на бумаги. Встал, по ковру дошел до огромного — от пола до потолка — окна. С двенадцатого этажа пирамиды «Консорциума» открывался вид на Москву-реку. В столице было солнечно, река блестела, и даже сильно тонированное стекло не могло погасить этот блеск.

— Отказались, говоришь… А почему?

— Думаю, не понимают.

— А ты пытался объяснить?

— Это было невозможно. Обстановка там сложилась неконструктивная.

— Что значит «сложилась»? Обстановку создают. Если она сложилась, значит, ты недоработал! Надо всегда дорабатывать, Семен… Оседай там, обживайся, решай вопрос на месте!

Не дожидаясь ответа, Лебедев отключился. Несколько секунд стоял молча, глядя на живописный пейзаж. По Москве-реке плыл прогулочный теплоходик, в небе над столицей скользили легкие завитки облаков, после недавнего дождя воздух был чистый, прозрачный, хорошо просматривался умытый мегаполис с выделяющимися зданиями сталинских высоток. Хорошо! Но любоваться некогда — у Василия Петровича полно работы. Помимо текущих дел в ежедневнике были намечены три серьезные встречи, в том числе с вице-премьером. Да еще интервью французскому телеканалу…

— Вот ведь загогулина какая, понимаешь, — явно пародируя кого-то, сказал Василий Петрович и вернулся к столу.

Для него неудача в Тиходонске была временной информацией. Следующая должна содержать отчет о достижении цели. И он продолжил заниматься делами, за которыми стояли огромные деньги, ресурсы, человеческие жизни. И смерти…


— Ну, что он сказал? — спросил Олег Сергеевич.

Семен Борисович крякнул.

— Что сказал, что сказал… А что он мог сказать? Что мы облажались и должны исправлять ситуацию!

— Любят у нас начальники крайних находить! — скривился Олег. И добавил: — У меня уже кишки марш играют. Эти долбачи даже не угостили гостей…

— Может, это и к лучшему. Знаешь, чем такие угощения заканчиваются? Моргом! Сейчас поедем, пообедаем, а пацаны пусть посмотрят офисы. Переночуем в гостинице, а потом надо снять жилье поприличней — чую, мы тут надолго зависнем…

* * *
В двадцати пяти километрах от Тиходонска, в теплично-огородном Халтыре, населенном трудолюбивыми армянами, новые кооперативные времена мгновенно освободили сдерживаемую и наказуемую аскетичными советскими законами, но буйно кипящую в душах восточных людей частную инициативу. Вначале жители выставили к дороге мангалы и принялись жарить и продавать проезжающим автомобилистам шашлыки и чебуреки, потом поставили столики и навесы, потом возвели стены… В результате вдоль шоссе выстроились десятки кафе, закусочных, чебуречных и ресторанчиков. Теперь сюда уже специально приезжали любители кавказской кухни, которую к тому же отличали вполне доступные цены.

Сегодня в двухэтажном частном кафе «Медея» было непривычно многолюдно — банкет: встреча выпускников Тиходонского политехнического. Такие мероприятия проводят обычно летом, ну, как собрались, так собрались. Гостей было около шестидесяти человек: большинство пришли пешком или приехали на автобусе, на мокрой стоянке стояло двенадцать «Жигулей» и неновых иномарок, только Ванька Вельветов прикатил на огромном джипе с водителем.

На дверях «Медеи» висела старая табличка с забытым словом «Спецобслуживание». Сейчас таких табличек уже не существует: в солидное заведение и без них абы кого не пустят — фейсконтроль, дресс-код и все такое. Впрочем, в Халтыре всего этого не водилось. А вывеска осталась от прошлой жизни: раньше здесь была столовая: фикусы в кадках, большие цветные фотографии цветов и сельских пейзажей да картина неизвестного и явно непризнанного гения — на берегу реки пасутся кони, ноги которых имеют почему-то по два сустава. Меню тоже было без выкрутасов: пара салатов, включая неизбежный оливье, три супа и пять горячих блюд, из которых в наличии имелось реально всегда два, а то и одно…

Теперь все изменилось. Под стационарным навесом во дворе в землю был вкопан тандыр,[3] в котором на вертикально висящих шампурах запекались крупные картофелины, перемежающиеся с овощами и небольшими кусочками жирного мяса. Сок овощей и жир, стекающий с мяса, пропитывал клубни. Недорого, сытно и очень вкусно. Пить — а на водку, естественно, денег не пожалели, — можно было не закусывая, уже под один исходящий из тандыра почти осязаемый запах.

А у входа стоял инженер-электрик Лешка Плугин. Прикинут он был по последней моде девяностых: малиновый пиджак с золотыми пуговицами, отглаженные брюки, блестящие новым блеском башмаки, тонкий аромат настоящего французского одеколона. Он рано растолстел, но выглядел жизнерадостно и мог служить ходячей рекламой простой здоровой пищи: старых добрых куриных котлет, свиных отбивных и макарон по-флотски — этот набор ежедневно и готовила столовская кухня. Десять лет назад Лешка вместе со всеми закончил Политех и вряд ли имел бы столь преуспевающий вид, если бы не женился на Ануш Хачалаевой — дочке бывшей заведующей этой самой столовки, которая ее успешно приватизировала, став из простого наемного работника — собственником, хотя и мелким. Бизнес она передала молодым, а они довели уже затрапезную столовку до ума.

Сейчас Лешка Плугин стоял в дверях, как и подобает радушному хозяину. Именно он с Сергеем Шереметом и придумал собрать их курс: как-никак десять лет со дня выпуска! Серега — самый талантливый выпускник: сразу после окончания поступил в аспирантуру, два года спустя защитил кандидатскую, а сейчас торговал секонд-хендом в арендованном подвальном магазинчике и считал, что ему здорово повезло. Дела шли неплохо, он съездил с женой на две недели в Турцию и даже собирался выкупить свой подвал. Сергей и занимался оргвопросами: обзванивал всех, зазывал, уговаривал, стыдил, прельщал минимальными затратами и вкусной едой, говорил высокие слова о студенческом братстве и нерушимой дружбе молодых лет.

В результате на банкет приехало даже больше народу, чем ожидалось.

— Поднимайтесь наверх, ребята, там и стол, и бар, и аперитив, — Леша широко улыбался, оценивая каждого приходящего.

Компания собиралась разномастная, даже чересчур. Леша уже научился распознавать хорошую одежду и обувь. «Въехал в тему», как снисходительно сказала Ануш. Сперва-то он даже не слушал, когда жена с тещей обсуждали, кто во что одет, потом понял, насколько это важно, и теперь знал имена престижных модельеров наизусть.

Сейчас это пригодилось. Запахи одеколонов, покрой одежды, лейблы — все это характеризовало положение бывших однокашников на крутой и кривой лестнице жизненного успеха. Были и другие признаки внешнего благополучия: Вельветов, например, кроме джипа и водилы, продемонстрировал молодую длинноногую блондинку, одетую как манекенщица. Да и манеры у них были соответствующими. Леша даже смутился и скованно поклонился обоим, как швейцар кланяется высоким гостям.

С другими сокурсниками он чувствовал себя проще, хотя тоже делал выводы: у Маринки Алиевой надетая раньше сезона норковая шуба и новенькие сапожки «Дольче Габбана», а у Андрея Говорова стоптанные башмаки, вытертый пиджак еще студенческих лет с — убиться веником! — институтским ромбиком на лацкане! Он всегда был с причудами, таким и остался.

Вообще-то людям свойственно держаться своего круга. Поэтому разношерстные компании состоят обычно или из родственников, или из бывших одноклассников. Что ж, это как раз такой случай, и Лешка вел себя избирательно, или, как принято говорить в определенных кругах, «гибко». С некоторыми мужчинами он обнимался по-братски, а их дамам целовал ручки. С другими тоже обнимался, но не так горячо, словно экономил время, и ручки спутницам только пожимал.

— Поднимайтесь наверх, ребята, у меня уже все готово.

«Медея» внутри освещалась откровенно кустарно сработанными а-ля факела настенными светильниками. Грубой каменной кладкой и открытым очагом под вытяжкой в углу зал напоминал жилище горца. Ароматы дымка, специй, солений, свежей зелени, только что испечённых лепёшек, жаренного на огне мяса просто приказывали как можно быстрее приступить к трапезе.

Длинный стол, составленный из пяти-шести обычных, был накрыт пёстрой бумажной скатертью в весёлый цветочек и делил по диагонали небольшой уютный зал на два треугольника. Сумятица выбора соседей при рассаживании быстро улеглась, чокнулись за встречу рюмки с холодной водкой, застучали по тарелкам вилки и ножи.

Все шло как обычно: ели, пили, говорили тосты: за преподавателей (которых не догадались позвать и теперь сокрушались по этому поводу), за дружбу, за молодые годы. Постепенно все оттаяли, невидимые барьеры размылись, напряжение спало.

— А помните, как Юрка Цуранов шпаргалки скотчем приклеивал?

Стол взорвался смехом. Сам Юрка снисходительно улыбается: мол, было дело под Полтавой… Он ни одной сессии вовремя не сдал, вечно в «хвостах», ни разу стипендию в руках не держал. Но Юрка в дорогом костюме, с таким увесистым перстнем на пальце, что подумать жутко — сколько же эта дурацкая гайка стоит.

— А когда Алинка Гусева формулы на бедре написала, а Сан Саныч заметил, полез в горячке под юбку, потом опомнился, покраснел как рак и поставил ей четверку?

— Да Алинке и пятерку поставить можно было!

И снова все смеются, и она громче всех — девочка-куколка, белокурая Барби, чуть-чуть полнее в груди и бедрах, чем требовал евростандарт, но с тонкой талией, с изящными руками. Вокруг нее вечно суетились однокурсники. Училась Алинка так, что о ней легенды слагали. Ни у кого не хватило бы духу поставить ей заслуженную двойку. Мало того, говорили, что она могла после экзамена продать прямо в аудитории уже ненужный учебник обалдевшему преподавателю за три рубля. Или дать ему совершенно бесплатно. Мало ли что говорят… И сейчас она в порядке — дорогая одежда, свежий маникюр, гладкое ухоженное личико, блестящие волосы.

— Слышь, Говор, а чего ты «поплавок» нацепил?

Смех смолк, все смотрят с недоумением, ждут, что он ответит. А он и не знает, что отвечать. Действительно, зачем? Как тут объяснишь, если кому-то непонятно? Пять лет они стремились к этому заветному знаку, он как бы объединяет всех здесь собравшихся, к тому же он как прикрутил его на выпускном вечере, так и не снимал. Пиджак-то в шкафу провисел все десять лет.

— Я это… Так просто…

Однокурсники переглянулись, и во всех взглядах читалось одно и то же: «Как был лохом, так и остался!» И тут же переключили свое внимание на более интересные сюжеты.

— А помните, как Сурков на экзамен пьяным пришел?

Снова смеются однокашники, а Витька Сурков тоже смеется и поясняет:

— Кислов бутылку браги принес, а она вроде слабая, только потом ноги не идут.

Эта история всем известна уже десять лет, но веселит, как новая, а Кислов добавляет:

— Мы из складного стакана пили, а Витька говорит: что там за осадок? А это окурок размокший!

Стол весело хохочет. А Говоров слабо улыбается и думает, как надо было ответить про этот злосчастный значок, чтобы все посмеялись и не считали его лохом…

— Ладно, — строго говорит Серега Шеремет, он был курсовым старостой. — А кто чем занимается?

— Я — собой! — хохочет Алина, демонстрируя ослепительно белые зубы. — То салон, то солярий, то клубы… Некогда по сторонам посмотреть!

— Я дома сижу, веду хозяйство, — под требовательным взглядом старосты негромко говорит сидящая рядом Маринка Медведева. Она выглядит, как Алинкина мама: постаревшая, грузная, с темным тяжелым лицом и тусклым взглядом.

— А чего тогда ты на базаре мясо продавала? — развязно спрашивает Валерка Конь.

Маринка краснеет.

— Это меня соседка попросила. Ей привезли из деревни, а она заболела. Могло испортиться.

Ей явно неловко. И Виталику Егорову неловко — он вкалывает в строительной шарашке и иногда подбрасывает Говорову халтуру по электрике, Игнатьев трудится в шиномонтаже… А Валерка Конь с гордостью рассказал, что организовал фирму «челноков»: одни женщины привозили из Турции и Китая огромные сумки с дешевым ширпотребом, другие продавали их на местном вещевом рынке, а он снимал сливки.

— И деньги идут, и бабы при мне, — хохотал Конь, и смех его был похож на конское ржанье. — Как в рекламе: два удовольствия в одном флаконе!

Вдруг он перестал ржать и озабоченно свел брови.

— Кстати, а где Забор? Болтали, он теперь в Москве, владеет крупной фирмой…

— А я другое слышал, — солидным баритоном произнес Ванька Вельветов, и все стали внимательно его слушать. — Закрыли его. За рэкет.

— Вот оно как… Наверное, сначала фирма, а потом посадили, — кисло сказал Конь. — Так всегда бывает…

— Стоп, стоп, стоп! — Лешка Плугин хлопнул в ладоши. — Не туда поехали! Мы зачем собрались? Веселиться да о хорошем рассказывать. Вот Валюша, краса наша, чем занимается?

— В основном шопингом, — с достоинством сообщила Валька Шальнева.

Миниатюрная подтянутая фигурка, слегка раскосые зелёные глаза с искринками и медно-рыжие волосы производили впечатление на мужиков. Скорее всего, именно говорящая фамилия и яркая внешность избавили Валюху от каких-либо сомнений в выборе жизненного пути. Она настолько успешно влилась в рынок со своим природным товаром, что совершенно не жалела о смене профессии. По слухам, сейчас она жила на широкую ногу где-то в Подмосковье, не особо часто «светясь» в городе своей молодости и даря радость общения бывшему тиходонскому водочному королю, перебазировавшемуся теперь в столицу. Судя по цветущему виду и качеству прикида, так оно и было.

— В Милане обычно. Там самая высокая мода! ...



Все права на текст принадлежат автору: Данил Аркадьевич Корецкий.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Джекпот для лохаДанил Аркадьевич Корецкий