Все права на текст принадлежат автору: Лео Холлис.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Города вам на пользу. Гений мегаполисаЛео Холлис

Лео Холлис Города вам на пользу. Гений мегаполиса

Leo Hollis

Города вам на пользу: Гений мегаполиса / Лео Холлис

Пер. с англ. — М.: Strelka Press, 2015.



Strelka Press

Институт медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка»


Перевод с английского Максим Коробочкин

Редактор Анна Красникова

Выпускающий редактор Татьяна Григорьева

Корректор Мария Смирнова

Верстка Алексей Тубольцев

Производство Агата Чачко

Дизайн Дарья Яржамбек, Юрий Остроменцкий


This edition published by arrangement with Conville & Walsh Ltd. and Synopsis Literary Agency,

Cities are good for you © Leo Hollis, 2013

© Институт медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка», 2015

* * *

Посвящается Луи и Теадоре


Предисловие к русскому изданию

Впервые я приехал в Москву в сентябре 2013 года по любезному приглашению Института «Стрелка», где прочел лекцию о Джейн Джекобс, работы которой оказали на меня сильное влияние1.

Это была моя первая встреча с городом, который долгие годы занимал мое воображение. Когда я вышел из гостиницы, я думал, что сразу погружусь в многоуровневое пространство городских джунглей. Однако на деле все оказалось по-другому. Площади и улицы Москвы мало напоминали уютные кварталы манхэттенского Гринвич-Виллиджа 1960-х годов, о которых писала Джекобс. Она обратила внимание на глубинные течения в городе и стала выяснять, что мы можем потерять, если будем стараться сделать город более удобным для жизни, более приглаженным. Джекобс рассказывала об отрепетированном «тротуарном балете», который исполнялся около ее дома, взаимодействии людей, у каждого из которых была своя роль, — об этом образе я помню всегда, где бы ни очутился. Но то, что я увидел в центре Москвы, весьма отдаленно напоминало этот балет. Я бродил вдоль Москвы-реки, пробираясь между машинами, припаркованными на набережной. Перейдя одну из крупных улиц, я выяснил, что могу вернуться обратно, только проделав несколько сложных маневров. Город не открывался мне как пешеходу.

Москву захватили автомобили, заполонившие ее основные артерии, они замедляют темп жизни до почти полной остановки. Здесь утеряно многое, что делает город человечным, и те, кто хочет познакомиться с ним, зависят в своих передвижениях от автомобильного трафика. В этом Москва похожа на многие крупные города мира. Но как решить эту проблему? За 9 тысяч лет своей истории города стали местом, где чужие друг другу люди объединяются для достижения самых разных целей; благодаря этому объединению город становится чем-то большим, чем просто сумма своих частей. Именно об этом писала Джейн Джекобс, когда говорила о «балете». В том, что она ежедневно наблюдала на Гудзон-стрит, Джекобс видела гений города: его связи и сети.

За несколько недель до меня в Москву приезжал архитектор Ян Гейл. Впервые он воплотил свои идеи, касающиеся «жизни среди зданий», в родном Копенгагене. В своей книге Гейл вспоминает, как сделал пешеходной часть центрального района города, улицы Строгет, и местные жители решили, что он сошел с ума, поставив под угрозу нормальную жизнь2. Но уже через несколько месяцев проект был признан удачным: район стал популярным, превратившись в значимое общественное пространство — не только города, но и всей страны. Людям нравилось находиться в этом месте.

Тогда Гейл стал изучать, почему переустройство улицы Строгет удалось. Он наблюдал за местными жителями, за тем, как они перемещаются, взаимодействуют друг с другом, что их интересует, и обнаружил несколько точек несомненного притяжения: люди останавливались, чтобы узнать, что показывают в кинотеатре, сидели в кафе и встречались с друзьями, разглядывали витрины и просто общались. И больше всего их интересовали сами люди. Ключ к созданию хорошего общественного пространства— это понимание человеческой потребности быть вместе. Примеров тому множество.

«Наступление обаянием» (Charm Offensive) — исследование, проведенное в 2011 году Фондом Янга, — измерило уровни вежливости в трех разных местах в Великобритании: на рынке в одном из самых бедных районов Лондона, в недавно построенном городе в Кембриджшире и в деревушках в Уилтшире. Исследование позволило выявить, что вежливость — вопрос не благосостояния или гомогенности населения, а близости между людьми. Рынок в лондонском Ист-Энде, несмотря на всю свою разнородность, — место, где все готовы взаимодействовать друг с другом. Торговцы и покупатели общаются там на равных и таким образом создают хорошее публичное пространство.

Все это подтверждает мысль социолога Ричарда Сеннета, которую он повторяет вновь и вновь: чтобы сосуществовать друг с другом, нам нужны подходящие для этого пространства. Потому что, несмотря на наше желание держаться вместе, мы не рождаемся общественными животными, пусть инстинктивно и ощущаем себя таковыми.

Ян Гейл считает, что решение этой проблемы — разумное проектирование: если мы придумаем хорошие публичные пространства, то люди смогут почувствовать общность. В своем исследовании «На пути к лучшему городу для жизни»3, опубликованном осенью 2013 года, Гейл утверждает, что основная проблема Москвы — засилье автомобилей. По его оценкам, машинами занято более 91% Тверской улицы, а по всему городу доля мест, выделенных для частной и общественной жизни, редко превышает 20%. Затем Гейл предлагает способы использовать то хорошее, что уже есть у города, например историческое наследие и зеленые пространства. Среди прочего он говорит о том, как вернуть некоторые части города горожанам, которые не прикованы к автомобильному рулю и не отрезаны от радостей уличной жизни. Гейл предлагает «открыть» людям сокровища Москвы — места, которые уже есть и ждут, чтобы их освоили.

Но одного проектирования недостаточно. Архитектор, манипулируя отдельными объектами и их структурами, не может вылечить болезни города. В городе все имеет отношение к политике — это неизбежно. Именно попытки деполитизировать город — придумать решения, не понимая его разнообразия, — зачастую создают больше проблем, чем устраняют. В книге «Города вам на пользу» я подчеркиваю значение вопросов равенства, доверия и устойчивости в стремлении сделать город подходящим местом для жизни, таким, которое мы все заслуживаем.

Под политикой я подразумеваю повседневную работу мэрии, которая необходима для нормального функционирования города, и в этой книге предлагаю некоторые пути улучшения этой работы. Но я говорю также и о более частной сфере: о политике повседневной жизни.

Несправедливость — не та цена, которую мы должны платить за жизнь в городе. У нас должна быть уверенность, что перемены возможны и что все в наших руках. Вот почему мы должны вернуться к политике повседневной жизни — чтобы найти путь, ведущий нас вперед. Именно повседневную жизнь Джекобс называла духом города, а французский философ Анри Лефевр считал ее почвой для перемен. День за днем мы взаимодействуем с разными людьми: соседями, коллегами, незнакомцами, а также с разными организациями, правительством. Мы должны заново открыть для себя правду: именно эти связи и составляют нашу жизнь, и, следовательно, все, что происходит в городе, имеет отношение к политике. Как замечает Лефевр,

настоящая политика включает в себя знание повседневной жизни и анализ ее потребностей. Повседневная жизнь фундаментально связана со всеми видами деятельности, она охватывает их, включая все различия и конфликты; это связь между ними, наш общий фундамент. Именно в повседневной жизни оформляется сумма связей, которая делает человечество — и каждого отдельного человека — цельным.

Единственный способ научиться быть вместе и жить вместе — это согласие. Но в современном городе об этой простой истине все чаще забывают.

О значении социального урбанизма я вспомнил прошлым летом, когда услышал историю Эрдема Гюндюза, молодого оппозиционера, который вечером в понедельник 17 июня 2013 года пришел на площадь Таксим, снял рюкзак и повернулся лицом к Культурному центру Ататюрка, расположенному на другом конце площади. Там он простоял восемь часов, ничего не говоря и ничего не делая, — просто занимая место. В этот момент он присвоил не только силу этого общественного пространства — которое было предметом спора, — но и свое право быть там, быть горожанином.

Когда мы занимаем общественное пространство, происходит нечто важное. Мы не просто отвоевываем городское пространство для всех, но и становимся настоящими горожанами, гражданами, подобными Эрдему Гюндюзу. Таким образом, идея настоящего социального урбанизма сочетает в себе место, действие и гражданскую позицию. Пространство становится общественным только тогда, когда на него заявлены права.

Это требует от нас постоянной бдительности, а также нового набора ценностей, которые полностью меняют то, как мы думаем о городе. Эти ценности: доверие, равенство и право всех людей на город. Доверие и равенство неразрывно связаны. Не может быть доверия, когда есть «мы и они», «имущие и неимущие»; доверие — это клей, это то, что объединяет город и позволяет нам становиться более цивилизованными.

Как показывает книга «Города вам на пользу», преимущества жизни в городе распространяются на всех, но часто за них приходится бороться и защищать от постоянных нападок тех, кто считает город исключительно местом обмена, а не местом, которое способно сделать нас хорошими людьми. Доверие разрушается неравенством, потерей сочувствия. С этим мы постоянно сталкиваемся в современном городе, который становится все более жестоким и равнодушным и демонстрирует беспрецедентный уровень неравенства. Чтобы сократить этот опасный разрыв между горожанами, надо понять, как оживить общественные пространства, открыть их силу и вернуть город всем жителям. Если город не принадлежит каждому, значит, от него нет пользы никому.

Эта книга начинается с вопросов: как нам самоорганизоваться, если нет институций, которые бы нас объединяли? Что позволяет нам быть вместе? И, что еще важнее, для кого существует город? Эти вопросы позволяют переосмыслить многое. Стремление к более справедливому городу может влиять на политику, проектирование, общественные предприятия, чиновников и бизнесменов. Эти вопросы существенны для определения границ между частными и общественными пространствами. Они выявляют взаимосвязь между доверием и равенством при создании новых пространств, например жилых районов. Они находятся в центре поиска пространств для воспитания, обучения и творчества. Только демократический подход может создать прочное сообщество, место, где люди заботятся друг о друге.

Чтобы подготовиться к неизвестному будущему, чтобы не только выживать, но и процветать, нужен город.

Лондон, февраль 2015 года

Предисловие

Лифт парка Хай-Лайн плавно поднимает меня вверх, я выхожу и вижу город с новой точки. Когда смотришь на него сверху, пусть даже и с небольшой высоты, захватывает дух — ты вырвался из толпы, вознесся над шумом машин и духотой. Высота меняет Манхэттен: это чувствуется, даже если ты оказался всего в 10 метрах от земли на Западной 14-й улице — в парке Хай-Лайн («Высотная линия»), разбитом над кварталом Митпэкинг-Дистрикт. Двери лифта открываются, и ты, покинув преисподнюю городской повседневности, оказываешься в иной реальности.

Идея создать парк Хай-Лайн возникла в 1999 году у двух местных жителей — Джошуа Дэвида и Роберта Хэммонда: они мечтали благоустроить заброшенную линию надземной железной дороги, проходившую через их квартал в западной части Манхэттена. К тому времени она заросла бурьяном, и окрестные домовладельцы требовали ее снести. Хотя мэр Джулиани к тому времени уже подписал распоряжение о сносе ржавых развалин линии, Дэвид и Хэммонд создали Ассоциацию друзей парка Хай-Лайн. К 2002 году городские власти изменили свою позицию: линию передали муниципалитету и пригласили архитекторов, чтобы превратить ее в оживленную часть городской среды.

Ведущим проектировщиком стала фирма James Corner Field Operations, специализирующаяся на ландшафтной архитектуре: она разработала план устройства парковой аллеи на полуторакилометровом участке старой железной дороги. Работа началась в апреле 2006 года и продолжалась до 9 июня 2009 года, когда для публики открыли первый отрезок, проходящий вдоль берега Гудзона от Гансворт-стрит до Западной 20-й улицы. Второй отрезок — от 20-й улицы через Челси до 30-й улицы — был закончен в июне 2011-го. Планируется также благоустроить третий, последний отрезок линии, который оканчивается возле Центра Джевица и 34-й улицы. С весны 2012 года в парке действует программа поддержки уличного искусства: там регулярно проходят выставки и представления.

Я здесь не один: в парке Хай-Лайн постоянно гуляют люди, он стал одним из самых популярных мест как среди приезжих, так и среди ньюйоркцев. Железная дорога проходит с юга на север, и в обоих направлениях по парку потоком движутся группы людей. Идут они медленнее, чем на улице внизу: здесь фланируют, а не бегут, и это напоминает, что город — не только скорость, работа и стресс, но и многое другое, о чем слишком часто забывают, на что не обращают внимания.

Город такой большой, что предстает перед разными пользователями в разных обличьях. Для экономиста это машина, делающая деньги, для географа — социально-топографическая экосистема, для проектировщика — проблема, которую надо решить рациональным способом, для архитектора — место, где людская плоть встречается с камнем, для иммигранта — надежда найти новый дом и «зацепиться», для банкира — узел в гигантской системе мировых коммерческих рынков, а для паркурщика — полоса препятствий, которую нужно преодолеть. Город слишком сложен, ему невозможно дать одно определение, и, пожалуй, одна из величайших ошибок — воспринимать его как одно качество, поддающееся измерению. Не надо искать единственного объяснения на все случаи жизни или какой-то уникальной функции: город следует рассматривать как систему взаимодействия разных, хотя и вполне определенных элементов.

Именно такие места, как Хай-Лайн, дают нам повод снова подумать о городе и о том, как он может нас радовать. На протяжении всей истории человечества критики пугали нас разрушительной силой города. С того момента, как на планете возник первый город, скептики обвиняют города в разобщении людей. Во время раскопок в Вавилоне археологи обнаружили глиняную табличку — вероятно, первый в истории выпад против урбанизма:

Горожанин, даже знатный, вечно ненасытен.

Его презирают и хулят свои же единоплеменники.

Как ему сравниться силой с тем, кто трудится в поле?1

Издавна считается, что город губит людей и, что еще хуже, человеческие души. Литература пестрит рассказами о том, как его соблазны заставляли низко пасть самых добродетельных путешественников. Данте, описывая свой Ад, подразумевал Флоренцию эпохи Ренессанса. Философ-романтик Жан-Жак Руссо называл город не вместилищем свободы, а бездной, «в которой почти вся нация теряет свои добрые нравы, законы, свое мужество и свободу»2.

Позднее многие согласились с Генри Фордом: «Мы решим проблему города, покинув его. Пусть люди переезжают в деревню, живут в общинах, где человек знает своих соседей... единственное, что можно сделать, — это сойти с пути, который их [города] порождает»3. Форд, конечно, отлично торговал автомобилями, но его высказывания о городе, как и об истории, — просто вздор. То, что человек теряет, оказавшись в городе, расписывают на все лады, а вот о том, что он приобретает, говорят куда меньше.

Присев в парке на скамейку передохнуть, сразу видишь, сколько всего здесь соединяется и переплетается — прямо как цветы на ухоженных клумбах, которые в свою очередь составляют часть изящного узора дорожек. Здесь много что привлекает взгляд, но, пожалуй, самое интересное — это люди, пришедшие сюда. Город — это место, где встречаются незнакомцы, и в такие минуты, как сейчас, невольно приходит в голову мысль, что мегаполис — пожалуй, величайшее из наших достижений.

Оценить гений города нелегко. Так просто не заметить того, что находится прямо перед нами. Нас веками учили, что город — это плохо, что он высасывает из нас человечность, разрушает привычки и традиции, раскалывает семьи, а взамен предлагает лишь беспорядок, грязь и шум. Такое негативное отношение к городу влияет на политику, литературу и архитектуру, и последствия порой бывают катастрофическими.

Сегодня перед нами стоят новые проблемы, более сложные и насущные, чем когда-либо: изменение климата, беспрецедентная по масштабам миграция, истощение природных ресурсов и, как многие считают, упадок гражданских ценностей, объединяющих людей. Если мы не осознаем этих проблем, последствия будут весьма серьезными. Человечество балансирует на грани гибели, а город — это точка опоры, без которой нет будущего. В 2007 году ООН объявила: впервые в истории человечества жители городов составили 50% населения планеты — на тот момент их было 3 303 992 253, сельских жителей — 3 303 866 404. Каждый день первое число возрастает на 180 тысяч человек, и к 2050 году, по прогнозам, в городах будет проживать 75% населения Земли.

Мы — городская порода. Жители развитых стран уже свыклись с этой реальностью, но в других регионах — Африке, Азии, Латинской Америке — эти перемены происходят только сейчас и впервые. Сейчас полным ходом идет очередное Великое переселение народов: по прогнозам, за ближайшие пять лет население Ямусукро (Кот-д’Ивуар) увеличится на 43,8%, а китайского Цзиньцзя-на — на 25,9%. И напротив, население Лондона вырастет всего на 0,7%, а Токио (сейчас это крупнейший город мира) — на 1%. Прямо сейчас, когда я пишу эти строки, 150-200 миллионов китайцев едут из деревни в город — это в 20 раз больше людей, чем живет в Лондоне, и в 6 раз больше, чем в Токио. Современный город — уже не то, к чему мы привыкли, и его опять ждут перемены.

Эта книга — попытка защитить город от нападок ворчливых скептиков и ретроградов. Я считаю, что город полезен и, возможно, именно он поможет нам выжить. Как я покажу ниже, мы зачастую его неверно оцениваем, и это влияет на то, как мы его проектируем, развиваем и охраняем. Часто те его черты, что больше всего нас смущают, на деле оказываются проявлениями витальности. Распространенное представление о городе как месте, где нет общности, сложности и творчества, уничтожает лучшее, что есть в нашем доме.

Изучив самые свежие идеи и наблюдения, я хочу разработать новую аргументацию в поддержку города, переосмыслить его историю и дать ему новую надежду на будущее. Мы с вами побываем на разных континентах и увидим разные лики города, а также перенесемся в прошлое и поищем его постоянные свойства, чтобы лучше понять настоящее. Я покажу, что у города есть характер, который зачастую игнорируется, что это не рациональное, упорядоченное место, а сложное пространство, больше напоминающее природные системы вроде улья или муравейника.

Этот подход меняет и наше представление о функционировании города. Если город — сложная система, то он обладает определенными характеристиками, которые мы недооцениваем и которые влияют на наше представление о политической структуре сообщества. Это также позволяет нам по-новому оценить город — как построенную среду и пространство для творчества. Влияет ли то, как мы строим, на характер нашего поведения? В состоянии ли мы создавать места, рождающие у нас хорошие идеи? В частности, мы увидим, что формирование общности и вопрос доверия занимают центральное место в концепции счастливого города. И все же, даже когда стоишь в парке Хай-Лайн и смотришь на улицы, лучами расходящиеся во все стороны, необходимо помнить, что город — это вместилище крайностей, неравенства и несправедливости. Это место привлекает сверхбогачей, жаждущих потреблять все лучшее, что способен предложить мегаполис, и нищих, борющихся за само существование. В ближайшие десятилетия быстрее всего по всему миру будут разрастаться трущобы, где царит отчаяние, где нет электричества и воды, где человек зависит от превратностей неформальной экономики. Кроме того, город часто становится центральной темой в спорах о климатических изменениях. Города занимают чуть больше 2% земной поверхности, но потребляют не менее 80% вырабатываемой на планете энергии. Если мы не сможем позаботиться о безопасном развитии городов, они легко могут стать нам не ковчегом, а гробом.


Гуляющие в парке Хай-Лайн


И вот что самое важное: глядя на людей, прогуливающихся по Хай-Лайну, беседующих на скамейках или собирающихся у неглубоких бассейнов, — взрослые скидывают обувь, чтобы погрузить в воду ноги, а дети со смехом плещутся, пока не вымокнут насквозь, — я думаю о том, что город может влиять на нас, каждого в отдельности и всех вместе, и, возможно, даже делать лучше.

Пришло время снова подумать о городе — пока еще не поздно.

Глава 1. ЧТО ТАКОЕ ГОРОД?

Закройте глаза и представьте место, где вы чувствуете себя счастливее всего: оно находится в городе? Мечтая о том, как ваши дети будут расти здоровыми, вы видите деревенскую идиллию и радости жизни у ворот сельской школы? А когда вы возвращаетесь из отпуска в город, кажется ли вам, что раздражающая сутолока и переполненные вагоны в метро по пути на работу уравновешиваются близостью картинных галерей, комфортабельных кинотеатров и продовольственных магазинов с деликатесами? И как насчет того особого ощущения одиночества, когда вы сами по себе бродите по городу? Порой это рождает ощущение свободы, но насколько близко угроза заблудиться, потерять собственное «я»?

Я родился в Лондоне и к десятилетнему возрасту уже самостоятельно ездил на автобусе, изучая город за пределами моего родного района: я понимал, что мегаполис гораздо больше и разнообразнее, чем я могу себе представить. Лондон превосходил все, что я тогда мог вообразить, он стал синонимом самого мира. И позднее, когда подростком я переехал за город, манящее притяжение теперь уже далекой столицы стало еще сильнее. Лишь окончив университет, я вернулся в Лондон навсегда, надеясь найти в нем свой настоящий дом.

Сегодня город — это не только место, где я живу, — это я сам. Лондон теперь — часть моей личности, он вплелся в мою ДНК невидимой третьей спиралью. Сразу после возвращения в Лондон я начал бродить по своему району, стараясь узнать побольше о ближайших к моему новому дому кварталах, а затем уже перешел к дальним вылазкам. Когда ходишь по городу пешком, это не только доставляет особое удовольствие, но и дает возможность понять его в «человеческом» масштабе и темпе. Я проводил выходные, пересекая Лондон с востока на запад, «раскапывая» истории из прошлого: сначала сводил воедино исторические нарративы, связанные с памятниками и чудесами архитектуры, затем отыскивал другие истории, менее известные, позволявшие увидеть вещи по-новому. Наконец, бродя по улицам и кварталам, уже знакомым, но по-прежнему способным раскрываться самыми неожиданными способами, я научился «конструировать» собственные истории.

Прогулки по Лондону навели меня на размышления о людях, которые когда-то здесь жили, и о том, что они оставили после себя. Мегаполис, который я исследовал, — пример величайшего социального эксперимента в истории человечества, люди начали селиться на берегу Темзы почти 2 тысячи лет назад. При этом изучение прошлого заставляло меня обращать внимание на современный город в надежде разобраться в том, как он «работает», в чем состоит его гений. Довольно быстро я понял, что история как таковая не позволяет ответить на этот вопрос, что мне необходимо воспринимать город по-новому, разными способами, выходящими далеко за пределы архивов и библиотек. Кроме того, я понял: пока я исследую город, он меняет меня самого.

Анатомия города — один из самых спорных вопросов современности. Свое определение города предлагали также мыслители, архитекторы, ученые и политики прошлого. По мнению одних, ДНК города следует искать в моменте его сотворения; изучение того, как возникали первые города, позволит выявить важнейшие его характеристики.

Другие считают город материальным образованием, о котором следует судить по его величине, объему и облику. Но возможно, помимо традиционных дефиниций существует подход, лучше отражающий его динамику. Мы наблюдаем величайшую миграцию в истории — в ближайшие десятилетия миллиарды сельских жителей переберутся в города, — мы обладаем техническими средствами, позволяющими собирать и анализировать беспрецедентные массивы данных о городском мире, однако сможем ли мы еще раз изменить свое восприятие мегаполиса?

Возьмем для примера два города, которые во многом можно считать противоположностью друг другу, — испанскую Барселону и техасский Хьюстон. Барселона была основана много веков назад и кардинально преобразилась в последние десятилетия после долгого небрежения; Хьюстон — молодой мегаполис, самая динамичная городская агломерация Америки. Контраст между ними показывает, как трудно определить, что же такое современный город, что гарантирует его успешное развитие, каким образом мы можем познавать, планировать и совершенствовать городскую среду.

В 1970-х годах, после завершения франкистской диктатуры, Барселона оказалась в отчаянном положении: древний центр города находился в запустении, а пригороды хаотично разрастались во всех направлениях. Новый мэр-социалист Паскуаль Марагаль, избранный на этот пост в 1982 году, хотел вернуть ей прежний блеск, но возможностей у него было мало: средневековое «ядро» Барселоны нужно было сохранить, а море на юге и горы на северо-востоке мешали расширять территорию. Нужно было создать из старого города новый, и, когда Барселона получила право принимать Олимпиаду 1992 года, под руководством градостроителя Жоана Бускетса началось ее обновление.

Бускетс считал, что при разработке планов надо не навязывать городу радикально новую концепцию, а акцентировать уже существующие особенности Барселоны — если плотность застройки высока, ее следует еще повысить, а центр — сделать привлекательным для людей. По сути, Барселону вынудили «съежиться», чтобы она стала «живее». Большое внимание уделялось возрождению общественных и культурных пространств города, особенно Рамблас — длинной улицы, протянувшейся сквозь город от Готического квартала до площади Каталонии, построенной в XIX веке. Долгое время эта улица считалась опасной, и люди старались ее избегать, но затем ее благоустроили, превратили в пешеходную зону, установили многочисленные киоски — и она стала излюбленным променадом как местных жителей, так и приезжих. Сегодня Барселона — один из самых интересных городов Европы, а ее возрождение стало для многих других городов образцом коренного изменения судьбы мегаполиса.

Хьюстон, напротив, развивается, разрастаясь вширь во всех направлениях; за последние десять лет более миллиона человек нашли себе новый дом на 5 тысячах квадратных километров пригородов. Это пример миграции в «солнечный пояс», меняющей облик Америки: исхода представителей среднего класса с севера на теплый юг. По прогнозам ученых, число тех, кто переберется в Хьюстон между 2000 и 2030 годами, составит до 80% всех переселенцев в Америке за это время, в результате чего население города увеличится вдвое — с 2,1 до 5 миллионов. Почему же так много людей хотят там жить?

Согласно расчетам гарвардского экономиста Эда Глезера, среднестатистическая семья среднего класса зарабатывает в Хьюстоне меньше, чем на Манхэттене или в Сан-Франциско, но качество жизни в этом городе намного выше: жилье стоит дешевле, налоги ниже, образование и инфраструктура хорошо развиты, и ежедневные поездки между домом и работой не так утомительны. В результате, как это ни покажется удивительным, техасцы на 58% состоятельнее, чем ньюйоркцы, и живут они в тихих пригородах с небольшим уровнем преступности, спокойной атмосферой и стабильным климатом. Что здесь может не понравиться? Для многих вышеописанное — формула идеальных условий жизни. Поэтому, несмотря на общий экономический спад, рост Хьюстона будет продолжаться.

История Барселоны и Хьюстона заставляет задуматься о развитии городов в целом: разрастутся ли мегаполисы настолько, что утратят центр, будут ли они расширяться до бесконечности, стирая границы между городом и пригородами, «ядром» и поселениями-спутниками? Барселона развивается вокруг центра и немало от этого выиграла: она — город для людей, в котором много общественных пространств, привлекающих самых разных посетителей. Но как долго она сможет существовать при нынешнем уровне плотности населения? Неизбежен ли ее рост и что станет с обществом в результате этих изменений?

Чтобы ответить на эти вопросы, нужно вернуться к самому началу. Почему люди вообще решили собраться в одном месте? Об истории городов мы знаем довольно много: в конце концов, ведь именно тут были изобретены письменность и счет. Размеры разных городов описывались уже в «Эпосе о Гильгамеше» и Библии — например, указывалось, что Иисус Навин за семь дней семь раз обошел вокруг Иерихона с ковчегом Завета. Но куда меньше известно о происхождении первых городов.

Сотворение города зачастую окутано мифами. Согласно библейской традиции город придумал братоубийца Каин, а потому, как пишет Блаженный Августин в труде «О граде Божьем», град земной навеки обречен на проклятие братоубийства. Мифы окружают и возникновение других городов: Рим был основан Ромулом, убившим своего брата Рема (здесь слышатся отзвуки библейской версии), Лондон — Брутом, потомком троянца Энея, которого послала в Британию богиня Диана.

Даже в наше время сила мифов о сотворении по-прежнему велика. В 2003 году была предпринята попытка через суд оспорить тот факт, что Калькутту (двумя годами ранее переименованную в Колкату) основали британцы: истец требовал установить, был ли этот индийский порт построен Ост-Индской компанией или, как считал он сам, возник гораздо раньше, о чем свидетельствовали находки археологов в расположенном неподалеку Чандракетугархе.

Но на самом деле в основании городов чаще всего лежит житейский прагматизм. Почти все города мира возникали не по воле королей-основателей или капризных богов, а благодаря географическим и прочим обстоятельствам — они строились либо как оплоты против врагов, либо возникали на перекрестках торговых путей, и в обоих случаях — поблизости от ресурсов, необходимых для существования. Рим был защищен самой природой — семью холмами; Лондон — основан в самой восточной точке русла Темзы, где римляне, пришедшие с южного побережья, могли переправиться через реку. Париж, Лагос и Мехико возникли на островах, защищенных со всех сторон водой; столица Сана, Дамаск и Сиань (один из четырех древнекитайских городов), несмотря на негостеприимные окрестности, стали важными перевалочными пунктами на процветающих караванных путях. «Мифы о сотворении» замалчивают и другую истину: первый город возник в результате внезапного, «шокового» исторического явления — первой урбанистической революции.

Самым древним из ныне существующих городов считается Дамаск: его история началась во 2-м тысячелетии до н. э. Его основал Уц, сын Арама, в городе жили арамейцы и ассирийцы, он был завоеван Александром Македонским, затем римлянами, халифатом династии Омейядов, монголами и египетскими мамелюками, потом вошел в состав Османской империи и наконец в 1918 году был «освобожден» Лоуренсом Аравийским. Сегодня город вновь оказался на грани краха — или нового этапа развития. Но еще за тысячу лет до основания Дамаска Урук, расположенный в пустыне Южного Ирака — первый город в истории, родина Гильгамеша, — был обнесен стенами, защищавшими территорию 6 квадратных километров, и в этих стенах жили 50 тысяч человек. Сейчас от этих некогда мощных укреплений остались лишь руины, засыпанные песком. Но как появились эти первые поселения — не из мифов же?


Развалины Урука — все, что осталось от первого города


Ярче всего город характеризуют взаимоотношения с сельской местностью. Их противопоставляют с древности — со времен первых сетований в «Эпосе о Гильгамеше». Нас учили, что город, словно паразит, вырос, поглотив более мелкие поселения — хутор превратился в деревню, затем в городок, затем в большой город. Создается впечатление, что город, как пиявка, сосет кровь из озер и рек, лесов и полей, истощая страну. Впрочем, первым такую версию высказал не шумерский летописец и не античный философ, а экономист Адам Смит, живший в XVШ веке. С тех пор его мнение мало кто пытался оспаривать.

Но что, если — вопреки Смиту — именно город создал сельскую местность? По имеющимся сведениям, натуральное крестьянское хозяйство существовало еще 9 тысяч лет назад, задолго до появления первых городов — Урука, Иерихона, Цзи (Пекина), Чатал-Хююка в Анатолии, Тель-Брака в Сирии, Мохенджо-Даро на территории современного Пакистана и Теотиуакана в Мексике, — но это не объясняет причин их возникновения. Наши представления о поэтапном, медленном превращении малых поселений в города необходимо пересмотреть, поскольку рождение города было отнюдь не постепенным. Первые города возникли не на основе сельской местности, а вопреки ей.


Чатал-Хююк, Турция. В 7500-х годах до н. э. этот город в Месопотамии (территория современной Турции) населяли тысячи людей. Историки полагают, что Чатал-Хююк является одним из первых человеческих поселений городского типа, однако культура людей, его населявших, не похожа ни на что, к чему мы привыкли. Прежде всего, город построен в виде сотов, где дома разделены стенами, а двери сделаны в крышах. Люди ходили по этим улицам-крышам, а чтобы попасть в жилые помещения, спускались вниз по лестницам. Дверные проемы часто были отмечены бычьими рогами, а умерших членов семьи хоронили в полу в каждом доме. Что произошло с народом, жившим в этом городе, и его культурой, неизвестно. Их архитектурный стиль, кажется, был уникальным, хотя археологи нашли много статуэток богини плодородия, напоминающих подобные предметы культа, найденные в других городах этого региона. Так что вполне вероятно, что, когда город был заброшен, его культура нашла отражение у других народов месопотамского региона.


Тел(л)ь-Брак, в древности Нагар — археологическое городище на территории сирийской провинции Эль-Хасеке (Аль-Хасака) в верховьях реки Хабур, одно из крупнейших городищ древней северной Месопотамии. Высота холма составляет около 40 м, длина около 1 км, а площадь около 130 гектаров. Здесь существовало поселение в эпохи позднего неолита, шумерского государства, Аккадской империи и до конца бронзового века.


Мохенджо-Даро возник около 2600 года до н. э. и был покинут приблизительно девятьсот лет спустя. Предполагается, что во времена расцвета город являлся административным центром цивилизации долины Инда (известна также как Хараппская цивилизация) и одним из наиболее развитых городов Южной Азии.


Теотиуакан (аст. Teōtīhuacān — место, где родились боги, или город богов) — заброшенный город, расположенный в 50 километрах к северо-востоку от города Мехико в муниципалитете Сан-Хуан-Теотиуакан. Современные исследователи считают, что площадь этого древнего поселения составляла 26-28 кв. км, а население — около 200 тыс. человек. Это один из самых старых и крупных городов западного полушария, его точный возраст неизвестен.


Археологические данные о первых городах хараппской цивилизации в долине Инда на территории Пакистана, как и находки в Уруке и других древних поселениях Месопотамии, говорят о том, что в 3-м тысячелетии до н. э. здесь произошла революция. Менее чем за 300 лет сельское общество превратилось в городское государство. Археологи судят об этом судьбоносном сдвиге по внезапному появлению письменности, системы мер и весов; налицо и признаки систематического городского планирования: канав, стоков, улиц; также появился особый тип керамики, что говорит о специализации квалифицированного труда и возникновении товарного рынка, не ограниченного базовыми потребностями.

С этого момента — первой урбанистической революции — города стали существовать в новом качестве. Они возникли благодаря торговле, и здесь же, для ее развития, стало совершенствоваться сельское хозяйство: например, ирригация и селекция растений. Чтобы предсказывать смену времен года и поддерживать торговые сообщества, появилась астрономия. Именно городские изобретения привели к образованию излишков сельскохозяйственной продукции, позволявших кормить тех, кто не работает на земле. Городские технологии настолько изменили натуральное хозяйство, что работники смогли уйти с полей и заняться иными промыслами. «Главным изобретением, или явлением, эпохи неолита было не сельское хозяйство, при всей его важности, — отмечает урбанист Джейн Джекобс. — Им стала устойчивая, взаимозависимая, творческая городская экономика, благодаря которой возникло множество новых видов труда, включая и сельскохозяйственный»1.

Отличительным признаком города также были стены, служившие средством защиты и торговым барьером, а также в некоторых случаях определявшие гражданство, когда «своими» признавались лишь те, кто родился в их пределах. В эпоху Возрождения в Италии стены городов-государств были тщательно обдуманными и грозными сооружениями, демонстрировавшими как военную мощь, так и коммерческое процветание общины. Фрагменты старых стен и сегодня можно увидеть во многих крупных городах мира — и в Париже, и в Марракеше, и в Пекине. В других местах — там, где стены были полностью снесены, например в Лондоне и Флоренции, — очертанию прежних границ города следует схема дорог.

Наряду с превращением стен в отличительный признак города происходило разделение пространств внутри него. Города всегда были тем местом, где незнакомые друг с другом люди встречаются для торговли, поэтому понадобились склады, чтобы хранить товары. В город не только свозили зерно, скот и драгоценности, здесь еще и располагалось множество мастерских, где простые предметы — миска, рог или шкура — превращались в товар. Таким образом, город стал тем местом, где люди, изготавливающие что-то своими руками (а не обрабатывающие землю), могли обеспечивать себя торговлей, обменивая товары на еду.

Но жизнь в городе никогда этим не ограничивалась. Первые города были средоточием не только торговли и ремесел, но еще идей и знаний. У каждого квартала создавалась репутация благодаря умениям ремесленников, и со временем некоторые из них прославились своим мастерством — от гончарного дела до искусной резьбы. Именно в первых городах была создана письменность — сначала она использовалась для отчетности, фиксации прав собственности и сделок, затем для описания ночного неба, поиска судеб в очертаниях созвездий. А позднее были записаны и истории, породившие мифы о происхождении первых поселений.

Итак, город возник в результате революции, изменившей характер общежития и самоорганизации людей. Но как выглядело это новое социальное устройство?

Подлинная сущность города не поддается простому объяснению. Кое-что о его возникновении рассказывают исторические источники, но вопрос о том, каким образом многочисленные элементы города объединились и какие динамические характеристики отличают его от всего остального, остается открытым. Каждый, кому приходилось читать рассказ Марко Поло о великой столице Хубилай-хана Ханбалыке (Пекине), ощущает элегантность и величие имперского города, впечатляющий масштаб его улиц и силу знати, жившей за дворцовыми стенами:

А величиной этот город вот какой: он квадратный, в округе двадцать четыре мили; все четыре стороны равны; обнесен он земляным валом, в вышину шагов двадцать, а в толщину внизу шагов десять; наверху стена не так толста, как внизу... Стена зубчатая, белая; в ней двенадцать ворот, и у каждых ворот по большому и красивому дворцу; на каждой стороне по трое ворот и по пяти дворцов, потому что тут в каждом углу еще по дворцу. В дворцах большие покои, куда складывается оружие городской стражи.

Улицы в городе, скажу вам, широкие, прямые. Из конца в конец все видно, из одних ворот в другие. Много там прекрасных дворцов, отличных гостиниц, и много славных домов. Все участки земли, на которых стоят дома, имеют форму четырехугольника с прямыми линиями; на участках расположены большие, просторные дворцы с дворами и садами приличествующих размеров. Каждый квадратный участок окружен ухоженными улицами. Таким образом, весь город состоит из квадратов, как шахматная доска2.

Сравните это с тем, как описала Гринвич-Виллидж Джейн Джекобс:

На хорошем городском тротуаре этот балет всегда неодинаков от места к месту, и на каждом данном участке он непременно изобилует импровизациями... Вот мистер Хэлперт отпирает замок, которым ручная тележка прачечной была прикована к двери подвала; вот зять Джо Корначча складывает пустые ящики у магазина кулинарии; вот парикмахер выносит на тротуар свое складное кресло; вот мистер Голдстейн располагает в необходимом порядке мотки проволоки, давая тем самым знать, что магазин скобяных изделий открыт; вот жена управляющего многоквартирным домом усаживает своего упитанного трехлетнего малыша с игрушечной мандолиной на крылечке.

Когда я возвращаюсь домой с работы, балет достигает крещендо. Это время роликовых коньков, ходуль, трехколесных велосипедов, игр в укрытии, которое дает крыльцо, в крышечки от бутылок и в пластмассовых ковбоев... Большей частью ночью звучит веселая скороговорка — остаточные обрывки вечеринок; а часа в три утра может раздаться пение, очень даже неплохое, кстати.

Всегда, разумеется, что-нибудь да происходит, балет никогда не останавливается совсем, но общее впечатление от спектакля мирное, общий его темп довольно-таки неторопливый. Те, кто хорошо знает такие оживленные городские улицы, поймут меня3.

Мы видим два совершенно разных представления о городе. Марко Поло описывает пространство величественных улиц и дворцов, здесь город — это его материальная форма. Джейн Джекобс и словом не обмолвилась о «ткани» городского ландшафта, для нее он — только декорации к спектаклю жизни горожан. Где же искать подлинный город: в его ткани или в людской суматохе? Наверное, нам нужно найти то, что объясняло бы динамику городского опыта.

Веками суету называли чуть ли не самой главной проблемой города. Философам, градостроителям и политикам большой город, с давних пор считающийся порождением человеческого разума, представлялся логично устроенной, упорядоченной, просчитанной системой. Подобно тому, как создатели классической политэкономии рассматривали людей как рационально мыслящих, примитивных участников рынка, специалисты по городскому планированию надеялись, что прямые улицы и регулирование в области строительства создадут функциональные районы, породят счастливых и «простых в обращении» горожан. Пора, однако, переосмыслить эти базовые предположения. Мы не так беспристрастны, линейны, эгоистичны и предсказуемы, какими предстаем в этих расчетах, и то же самое можно сказать о тех местах, где мы живем.


Гудзон-стрит


Городская улица — это сложная сущность, которая всегда находится в развитии. Дать определение этому понятию непросто, но, когда мы ее видим, мы понимаем, что это именно она. Незавидный результат одной из недавних попыток определить это явление выглядит так: сложная система — «это система, состоящая из сложных систем»4. Эта идея улицы как сложности имеет необычное происхождение: она родилась в годы Второй мировой войны в американских научных лабораториях, где ради победы над нацистской Германией собралось немало выдающихся умов. Это неожиданное междисциплинарное взаимодействие оказало влияние на наши представления о мире: в частности, из сочетания электронных вычислений, криптографии и ракетных технологий родилась наука нового типа.

В 1948 году в American Scientist появилась статья Уоррена Уивера, главы Фонда Рокфеллера — одной из ведущих спонсорских организаций США, — где автор высоко оценил наработки военных лет и попытался продемонстрировать, что эти совместные усилия и развитие компьютерных технологий могут дать ответ на новые вопросы, которые прежде оставались без внимания.

До сих пор, отметил он, ученые сосредоточивали внимание на двух разновидностях исследований: решении «простых» проблем с минимальным количеством переменных (например, взаимодействие Луны с Землей, скатывание мраморных шариков по склону или эластичность рессоры) и проблем «дезорганизованной сложности», содержащих так много переменных, что рассчитать поведение отдельных элементов просто невозможно (прогнозирование траектории молекул воды в реке, организация работы телефонного коммутатора или сведение баланса страховой компании). Существует, однако, и третья категория проблем: они связаны с «организованной сложностью». Уивер дал краткую характеристику этой новой научной сферы:

Почему осинник двухлетний раскрывается именно по вечерам? Почему соленая вода не утоляет жажду? <...> От чего зависят цены на пшеницу? <...> Как разумно и эффективно стабилизировать валюту? До какой степени можно доверяться свободному взаимодействию таких экономических сил, как спрос и предложение? <...> Как объяснить модель поведения организованной группы людей, например профсоюза, объединения промышленников или расового меньшинства? Несомненно, здесь задействовано множество факторов, но столь же очевидно, что в данном случае необходимо нечто большее, чем математические расчеты средних величин5.

Только такой изобретательный (и увлеченный) человек, как Уоррен, мог выработать иной взгляд на жизнь, и его статья определила новый путь поиска закономерностей и порядка в кажущемся хаосе. Поставив вопрос, можно ли найти связь между вирусами, генами, колебаниями цен на пшеницу и поведением групп людей, Уоррен дал на него такой ответ: «Все это вопросы, в которых необходимо одновременно учитывать значительное число факторов, связанных друг с другом в органичное целое. Согласно предлагаемой нами терминологии, они представляют собой проблемы организованной сложности»6. Как позднее Джекобс, наблюдавшая за улицами Манхэттена, Уивер предположил: под внешней хаотичностью можно обнаружить невидимый порядок или принцип и, чтобы превратить эти странные ритмы в формулы, нужна наука нового типа. Ученым следует изучать не отдельные элементы, а связи между ними, их взаимоотношения и взаимодействие. Он предположил, что мир состоит из систем, групп взаимосвязанных единиц, оказывающих друг на друга мощное воздействие. Таким образом, задачей «теории сложности» должно быть выявление первоначальных форм системы и расчет особой динамики, которая их меняет.

Работы Уивера стали образчиком для науки о самоорганизующихся системах; со временем эти идеи открыли новые направления исследований в биологии, технике, физике, кибернетике и химии. Ориентируясь на его труды, Е.О.Уилсон провел новаторское исследование жизни муравейников и создал социобиологическую концепцию «сверхорганизма». Теория сложности сыграла важнейшую роль в разработке метода коммутации пакетов, лежащего в основе интернета. Она же легла в основу модели ценообразования опционов Блэка-Шоулза, которая в 1990-х годах привела фонд Long Term Capital Management на вершину финансового успеха, а затем, в 2000 году, к банкротству; и «гипотезы Геи» Джеймса Лавлока, согласно которой Земля представляет собой самоорганизующуюся структуру. Она применялась даже для анализа прочности социальных связей и в качестве интересного нового инструмента для «картографии» мозга.

Джейн Джекобс одной из первых взглянула на город с точки зрения сложности. Она не была ни ученым, ни архитектором, ни проектировщиком, ни чиновником, но ее мысли о функционировании города, почти интуитивная вера в сложность «организма» улиц оказали большое влияние на нынешнее развитие городов. В своей самой известной работе — «Смерть и жизнь больших американских городов» — она выступает со словом в защиту сложных пространств: «Под кажущимся беспорядком старого города там, где он функционирует успешно, скрывается восхитительный порядок, обеспечивающий уличную безопасность и свободу горожан. Это сложный порядок... Этот порядок целиком состоит из движения и изменения, и хотя это жизнь, а не искусство, хочется все же назвать его одной из форм городского искусства. Напрашивается сравнение с танцем»7.

Этот танец Джекобс назвала «балетом Гудзон-стрит», по имени того места, где она жила в Гринвич-Виллидже. Противореча традиционному взгляду на город как на пространство грандиозных бульваров и упорядоченных пространств, Джекобс считает геномом мегаполиса хаотичный уличный пейзаж. Город — это собрание сложных пространств, а не рациональных элементов. Этот причудливый уличный ландшафт — пожалуй, самое важное, и сейчас почти забытое, определение того, что представляет собой город, и именно здесь, во взаимодействии таких разных людей, живущих обычной жизнью и занимающихся своими делами в своем квартале, кроется гений мегаполиса. Если бы градостроители и архитекторы уделяли больше внимания необычным способам реализации сложности и больше думали о жизни улицы, а не видели в ней лишь пустое пространство между зданиями, наши города были бы совершенно иной — и, возможно, еще более приятной средой обитания.

Но проблема со сложностью заключается в ее непредсказуемости: подобно живому организму она развивается неожиданными путями. Итак, если бы мы поместили город в лабораторию, как бы он выглядел? У голландского архитектора Рема Колхаса есть много радикальных мыслей о городе. Работая преподавателем архитектуры и дизайна в Высшей школе дизайна Гарвардского университета, Колхас вместе с коллегами выдвинул идею программируемого города — Римской операционной системы (Roman Operating System, сокращенно ROS). Как отмечает Уивер в одной из своих первых работ, сложная система начинается с удивительно простого набора элементов, поэтому Колхас разбирает город на базовые компоненты, «стандартные части, размещенные на матрице»8. В основе этих частей лежат «строительные блоки» Рима — древнего города, первоначально возникшего на берегах Тибра, но затем его модель была распространена на все уголки империи, и поныне ей следуют многие западные мегаполисы.

Колхас надеется добраться до главных составляющих города: того, что необходимо ему для процветания. Но еще больше он хочет показать, как в результате взаимодействия эти элементы претерпевают самые неожиданные изменения. Как и в любой сложной системе, мы можем выявить первичные компоненты, но не в состоянии предугадать, что произойдет, когда они соединятся. Таким образом, элементы города — от арок, храмов и акведуков до принципов шахматной планировки и римского градостроения — развиваются и перемешиваются в городском пространстве. Когда город полностью запрограммирован, отмечает Колхас, остается нажать кнопку «пуск» и наблюдать, как он растет.

Из таких простых частей быстро рождается сложный город. По мере того как отдельные части начинают взаимодействовать, интегрироваться, согласовываться и преобразовываться, возникают новые гибридные пространства, меняется форма и характеристики мест. В каких-то кварталах неожиданно воцаряется порядок, какие-то сообщества живут на грани хаоса. Подобно улью, термитнику или цветку со множеством лепестков город порождает собственную сложность — сложность связей, взаимодействий и сетей. Город — это организм, у него есть свои особые силы, и со временем целое становится мощнее, чем совокупность частей. Сложный город нельзя охарактеризовать только как сумму его частей.

Поэтому судить о городе только по его физической «ткани» было бы ошибкой: гений мегаполиса заключен не в ней. Город — это то место, где встречаются незнакомцы, и из взаимодействия возникает сложность: мы постоянно создаем связи, перемещаемся, отправляемся на работу по утрам, завязываем дружбу, проводим деловые совещания, стоим в очередях, забираем детей из школы и везем их в спортивную секцию, вечером пользуемся теми удовольствиями, что предлагает нам городская жизнь, а в это время другие убирают наши рабочие помещения, моют кофейную чашку, что вы оставили на столе, водят поезда метро, на которых вы возвращаетесь домой. Эти связи важны: они формируют городскую сеть, служат базовыми импульсами энергии в городском обмене веществ. По мере роста города усиливается и интенсивность этих связей.

Однако не все связи одинаковы. Базовые для каждого — это семейные узы и крепкая дружба. По данным специалиста в области эволюционной психологии Робина Данбара, у большинства людей имеется «сеть» из примерно 150 контактов. Но если посмотреть на списки «френдов» среднестатистического пользователя фейсбука, мы увидим куда более многочисленную группу, где есть знакомые, коллеги по работе, друзья друзей. Есть и еще одна группа людей, которых мы редко вспоминаем в «реальной жизни», — те, с кем мы когда-то вместе учились и работали, но потом утратили связь: бывший партнер лучшего друга вашего партнера, агент по сбыту, с которым вы видитесь раз в год на конференции, однокашник по университету, только что пригласивший вас в друзья на LinkedIn.

Эти спорадические контакты называются «слабыми звеньями»: на них первым обратил внимание американский социолог Марк Грановеттер. В своем новаторском исследовании он проанализировал возможности слабых связей при устройстве на работу и пришел к выводу, что рекомендацию или направление мы с большей вероятностью получим от шапочного знакомого, чем от близкого друга. «Слабые звенья», предположил он, обеспечивают контакт с более широким кругом людей и мест, чем регулярное общение и совместная работа. Грановеттер утверждает: «Люди, имеющие немного „слабых звеньев“, лишены информации из отдаленных уголков социальной системы и обречены на ограниченный спектр новостей и мнений близких друзей. Эта депривация не только изолирует их от самых свежих идей и веяний, но и может поставить в невыгодное положение на рынке труда»9.

Часто считается, что приезжих в городе ожидает безразличие и пренебрежение: город отторгает чужаков. Поэты — от Вордсворта до Бодлера — писали об ощущении зыбкости в городской среде, одиночества в толпе. В доказательство негостеприимности города часто приводят истории о покойниках, долго лежавших в собственных квартирах, потому что соседи были с ними незнакомы. Кроме того, жизнь в городе настолько динамична и изменчива, что наладить серьезные отношения с теми, кто вас окружает, почти невозможно. И все же, хотя, вероятно, город действительно становится все более «раздробленным» пространством, где мы теряем традиционные связи с семьей и обществом, им на смену не приходят ужины один на один с лентой фейсбука в маленькой квартирке-студии. Да, сегодня все больше людей живут одни — в Нью-Йорке до трети населения, — но оказаться в одиночестве в городе трудно.

Благодаря своей сложности город дает больше возможностей для установления контактов, чем любая другая среда. В 1938 году чикагский социолог Луис Вирт опубликовал классическую работу под названием «Урбанизм как образ жизни», в основу которой легли данные о евреях-иммигрантах, недавно прибывших в город. Он утверждал, что городская жизнь угрожает национальной культуре, подрывает традиционные связи и заменяет их «безличными, поверхностными, преходящими и отрывочными [контактами]. Сдержанность, равнодушие и пресыщенность, которые горожане проявляют в отношениях с людьми, можно, таким образом, рассматривать как способ оградить себя от личных притязаний и ожиданий других». Но именно эти «безличные, поверхностные, преходящие» отношения придают городу уникальность и значение. Именно изобилие слабых связей влечет людей в город, поскольку интенсивность неформальных контактов делает его таким особенным, — и эти самые слабые связи спаивают мегаполис воедино. В своей книге «Одиночество» психолог Джон Качиоппо высказывает предположение, что мы запрограммированы для коллективной жизни и ощущение одиночества — не естественное состояние человека, а сигнал тревоги, требующий от нас расширить круг контактов, чтобы повысить шансы на выживание.

По мере того как вокруг нас разрастается мегаполис, нам приходится соответственно адаптировать наши связи и контакты, искать новые, полезные для всех способы общежития.


Город построен на «слабых звеньях»: эти контакты между людьми для него — как электрический ток. В результате город в целом становится сильнее, чем сумма его частей, и этот странный феномен — который в теории сложности называется «становлением» — придает сложному городу уникальную динамику. Кроме того, именно он подпитывает энергией балет на Гудзон-стрит и становится сырьем, из которого, несмотря на напряженность городской жизни, формируются доверие и общность. Эта энергия обладает странной силой, которая затем впитывается обратно в городскую ткань, и на ней стоит остановиться поподробнее.

Джефри Уэст не похож на обычного физика-теоретика. Окончив Кембридж, он перебрался в США, где основал группу по физике высоких энергий в Национальной лаборатории в Лос-Аламосе. Именно тогда он заинтересовался проблемой метаболизма: связью между размерами, обликом животного и количеством энергии, необходимым ему для жизни.

В своей работе Уэст отталкивался от открытий швейцарского биолога Макса Клайбера, который в 1930-х годах изучал соотношение между весом, размером и потреблением энергии у различных животных, от мыши и кошки до слона и даже кита. Результаты оказались неожиданными: выявилась прямопропорциональная связь между размером существа и его энергопотреблением. Кроме того, выяснилось, что большинство животных умирает, когда сердце сделает 1-2 миллиарда ударов, при этом крупные животные живут дольше: пульс курицы 300 ударов в минуту, а слона — только 30. Клайбер обнаружил прямую связь между размером и продолжительностью жизни. В своих исследованиях Уэст уточнил сформулированные Клайбером закономерности и попытался прояснить их механизм.


Диаграмма Клайбера, показывающая связь между размером и метаболизмом


В 2005 году Уэст стал президентом Института Санта-Фе, Мекки всех специалистов по теории сложности. Институт был создан в 1980-х годах для изучения связей между физикой, математикой, компьютерной наукой и эволюционной биологией (охват дисциплин в институте настолько широк, что там имеет кабинет даже писатель Кормак Маккарти). На этом посту Уэст сосредоточил внимание ученых на природе города — наверное, величайшего из всех самоорганизующихся организмов; за урбанистические исследования его включили в почетный список «100 самых влиятельных людей в мире» по версии журнала Time.

Уэст изучил динамику развития городов по мере увеличения их размеров: как менялся их облик и характер, как при росте плотности населения усиливалась интенсивность взаимодействия людей. Позднее в одном интервью он признал: «Мы проводим все это время, думая о городах с точки зрения их местных особенностей, ресторанов, музеев и климата... Но у меня было ощущение, что здесь есть нечто большее, что характер каждого города формируется и набором скрытых закономерностей»10.

Он намеревался выявить правила, определяющие сложность города. У Уэста уже сложилось определенное понимание природы самоорганизующихся систем, но он развил его, рассматривая город как органическое целое, подобное улью, муравейнику или даже слону. Он собрал максимально возможный объем данных — о площади американских городских центров с населением больше 50 тысяч человек, статистику о ВВП крупных городов, уровне преступности, денежных суммах, получаемых от каждой АЗС во всех 52 штатах США, патентах и налоговых поступлениях, — а затем соединил их вместе, стараясь выявить глубинный порядок, определяющий функционирование города. Исследование не только охватывало американские города, но и включало в себя данные Национального статистического управления КНР, Евростата, даже цифры о площади дорожного покрытия в Германии. В совокупности эти сведения составили одну из самых обширных баз данных, которые только можно себе представить. Выводы Уэста оказались весьма интересными.

В своей «единой гипотезе городской жизни» Уэст предположил, что все города одинаковы и живут по одним правилам. То есть, хотя у каждого своя история и характер, сходства между ними больше, чем различий. Также, подобно тому как метаболизм мыши некоторым образом соотносится с метаболизмом кита, главной детерминантой города является его размер. В двух словах это выглядит так: назовите Уэсту численность населения любого города и он скажет вам его основные характеристики. «С помощью этих законов я могу точно спрогнозировать количество преступлений против личности или общую площадь дорог в японском городе с населением 200 тысяч человек. Я ничего не знаю об этом городе, ни его истории, ни даже где он находится, но я могу рассказать о нем все»11.

Но, хотя метаболизм города можно оценить подобно метаболизму слона, между городами и животными имеется существенное различие. Клайберовский закон энергопотребления работает по сублинейному правилу четверти, то есть уровень основного обмена увеличивается не на такую же величину, что и вес. Так, если вес животного возрастает вдвое, уровень метаболизма увеличивается только на 75%. Развитие городов, напротив, следует суперлинейному закону, в соответствии с которым при увеличении размера города на 100% эффективность его функционирования и уровень энергопотребления повышаются больше чем вдвое. Полученные Уэстом результаты можно наблюдать повсюду: чем больше город, тем выше среднедушевой доход. Кроме того, в таком городе будет больше возможностей для творчества и производства; увеличение любой социально-экономической активности ведет к росту производительности труда, диверсификации экономической и социальной деятельности12. Таким образом, города становятся городами благодаря своей повышенной сложности.

Как отметил Уэст в интервью New York Times в 2010 году, он подводит научную основу под интуитивную догадку Джейн Джекобс: «Лучший комплимент для меня — когда люди подходят и говорят: „Вы сделали то, что сделала бы Джейн Джекобс, если бы была математиком“... Имеющиеся данные четко показывают то, до чего она дошла своим умом, — когда люди собираются вместе, их продуктивность намного возрастает»13. Джекобс изучала то, что видит, и наблюдала жизнь собственной улицы, а суперлинейный закон Уэста показывает, что эта сложность возникает всякий раз, когда люди собираются вместе.

Город XXI века не будет рациональным и упорядоченным, скорее жизнь городов во всем мире будет сравнима с хаотичной жизнью сотен тысяч недавних переселенцев, ищущих себе жилье. Это будет динамичная среда, постоянно преобразующаяся, самостоятельно открывающая основополагающие законы собственной деятельности. Пожалуй, только «единая гипотеза городской жизни» Уэста сможет сохранить актуальность перед лицом социально-экономических и политических потрясений ближайших десятилетий. Эта перспектива одновременно манит и тревожит. И все же есть веские основания надеяться на лучшее. Эта надежда связана с восприятием города не как определенного места, а как общности людей, которые вместе живут, работают, развлекаются и выстраивают друг с другом отношения.

Глава 2. ВНУТРИ УЛЬЯ

Сложность балансирует на грани хаоса, и города бывают опасными и непредсказуемыми. Достаточно вспомнить о странном ощущении, возникающем в гуще толпы, — будто человек теряет свое «я», перестает быть хозяином положения, оказывается беззащитным перед окружающими его потоками людей и их эмоциями. На протяжении всей истории человечества существует страх индивидуума перед толпой (в английском языке слово «толпа», mob, появилось в 1680-х годах для обозначения mobile vulgaris — безликой кишащей массы, готовой взбунтоваться в любой момент). С тех пор одни писатели твердили о безумии толпы, а другие пытались доказать, что она может быть очень мудрой. Как показывает Элиас Канетти в своей книге «Масса и власть», правители всегда относились к толпе с подозрением и страхом: ее пытались контролировать, рассеивать, приводить к повиновению любыми средствами. Это ощущение зыбкости мы испытали на себе в августе 2011 года, когда в Лондоне вспыхнули уличные беспорядки. Начались они так же, как множество предыдущих бунтов в Британии, США, Франции и других странах: с гибели молодого человека от рук представителей власти.

4 августа 2011 года в Тоттенхэме на севере Лондона полицейские застрелили 29-летнего чернокожего Марка Даггана. Следующие три дня по городу ползли слухи: он первым выстрелил в блюстителей закона; пуля пробила ему грудь навылет и попала в рацию полицейского, стоявшего сзади; у него за голенищем был спрятан пистолет; это было не оружие, а муляж; нет, пистолет был настоящий, но Дагган прятал его не за голенищем, а под пассажирским сиденьем автомобиля. О том, что убитый был женат, что у него осталось четверо детей; что его дядя был бандитом и наркоторговцем в Манчестере. Что за Дагганом следили, потому что подозревали его в подготовке убийства из мести, и что он вел себя подозрительно. Однако никто из чиновников не счел нужным сообщить членам семьи Даггана, как погиб их сын, муж и отец, и 6 августа они возглавили мирную демонстрацию у полицейского участка Тоттенхэма, надеясь получить ответы на свои вопросы. Протестующие спокойно простояли весь день перед участком, ожидая, что кто-нибудь из представителей власти объяснит им, что случилось. Кадры бунта, начавшегося вечером и бушевавшего еще трое суток, были растиражированы по всему миру1.

На следующий день, в воскресенье, 7 августа, призывы к волнениям начали распространяться посредством бесплатных СМС в системе BlackBerry, через фейсбук и другие мобильные коммуникационные платформы. Как только стемнело, в Тоттенхэме, а также Брикстоне, Айлингтоне и даже в центре города, на Оксфорд-стрит, произошли вспышки насилия. В ночь на понедельник был сожжен дотла мебельный магазин в Кройдоне; круглосуточная служба новостей ВВС снимала происходящее с вертолета. Говорили о бандах, врывавшихся в рестораны и отбиравших у посетителей драгоценности и кольца. На веб-камеру было заснято ограбление одного туриста, причем возникало впечатление, что первоначально нападавшие подошли к нему, чтобы узнать, все ли с ним в порядке. Распространялись ужасные кадры, на которых толпы грабителей взламывали решетки на витринах магазинов и врывались внутрь.

После беспорядков 2011 года на все лады обсуждались жадность и бесстыдство молодежи, проблемы социального отчуждения и безработицы, бесправия и доверия, но почти не говорилось о роли самого Лондона в этих событиях, об уникальности функционирования города, о том, что случается, когда этот механизм дает сбой. В этом случае — и отнюдь не впервые — город обратил экстремальное насилие против себя самого, сложная система самоликвидировалась. Мэр и политики, обычные системы контроля, не смогли справиться с ситуацией. Но может быть, нам стоит задаться вопросом, почему подобное происходит так редко? Если город — такое вместилище хаоса и беззакония, как мы предполагаем, отчего такие бунты не возникают сплошь и рядом?


Давайте представим улей. Человека всегда сравнивали с пчелой: со времен Античности философы и политики использовали причудливо организованную жизнь улья как метафору нашего общества, говорили о схожести метаболизма города и улья. В «Георгиках» Вергилия — элегической поэме о сельской жизни — улей выступает как модель демократии: там все принадлежит государству и государство заботится обо всех2. Но как это государство было организовано? Вергилий видел в этой «коммуне» иерархию — ею правила мужская особь, которую выбирали остальные и которую можно было сместить, если она не справлялась с обязанностями. На нижних ступенях социальной пирамиды каждая пчела была торговцем и честным трудом приносила пользу не только себе, но и всем.

В последующие столетия образ «трудового» улья всплывал всякий раз, когда требовалось объяснить сложность взаимодействия между людьми. Впрочем, это многозначная метафора: для Сенеки пчела была символом монархии. В период феодализма труженица-пчела обозначала крепостного или виллана, не имеющего права оспаривать или пытаться улучшить свое положение в обществе. Английское слово «пчела» (bee) происходит от голландского «король», поэтому у Шекспира в «Генрихе V» пчелиный рой снова предстает моделью стабильного общества, где всякий знает свое место и доволен им3.

А что же в эпоху революций — остался улей символом королевства или превратился в образ содружества-республики? Считались рабочие рабами или партнерами по труду? И как выглядел образ лидера? «Царством амазонок или женщин»4 улей стали называть лишь с прорывом в области научного знания, удачно совпавшим с правлением английской королевы Елизаветы I. «Городской метафорой», воплощением мегаполиса улей стал к началу XVIII столетия, когда по всему миру происходило быстрое разрастание городов, подпитывавшее развитие многообразного потребительского рынка, глобализацию торговли и создававшее предпосылки для промышленной революции. В результате из символа жесткой, упорядоченной иерархии он превратился в модель хаотичной ярмарки эгоизма, предприимчивости и погони за прибылью. Этот образ подытожил Бернард де Мандевиль в своей сатирической поэме «Басня о пчелах», изданной в 1714 году. Он изобразил город как рой, где всеми пчелами движут эгоистические интересы. Более того, он высказал предположение, что без греховной жажды наживы улей просто рухнет. Лондон того времени был крупнейшим городом мира, столицей формирующейся колониальной империи, протянувшейся от кварталов Калькутты до тростниковых плантаций Ямайки, где банковское дело было развито куда сильнее, чем у любого из его европейских соперников. Бродя по городу, разглядывая его улицы, Мандевиль рисовал картину, вполне знакомую и нам сегодня, — образ современной столицы со всеми ее противоречиями, опасностями и парадоксами, и в то же время прославлял сложность: «Каждая часть улья была исполнена пороков, но в целом он являлся раем»5. Город был рассадником тягчайших грехов, но их совокупность парадоксальным образом порождала добродетель. Что же спасало город — торговля? Может быть, возможности, которые дает бизнес, управляли обществом и успокаивали его? Мандевиль рисует картину города, которому не нужны мэры, политики или стражи порядка: сам рынок невидимо формирует из эгоистичных частей добродетельное целое.

Совсем иной образ рисует современный французский уличный художник JR, который с помощью больших черно-белых фотограффити заставляет людей задуматься о своем месте в обществе. Карьера JR, в 2011 году получившего премию фонда TED, началась, когда он нашел в парижском метро фотокамеру и стал расклеивать по всему городу огромные фотопортреты своих знакомых из banlieues — запущенных пригородов французской столицы. Эту выставку, в качестве холста использующую «самую большую галерею в мире» — городские улицы, он назвал «Портретом поколения». Потом JR реализовал проект в Израиле, разместив большие портреты израильтян и палестинцев на только что построенной бетонной стене на границе с автономией. В 2008 году он приступил к осуществлению серии проектов под названием «Женщины — герои» в Бразилии, Кении, Индии и Камбодже. В Рио-де-Жанейро, в старейшей фавеле города — Морру-да-Провиденсия JR сделал множество женских портретов, а затем прикрепил увеличенные изображения их глаз к фасадам домов этого трущобного района, создав странный образ — будто сама фавела смотрит на остальной город. По мысли художника, этот проект должен был напомнить о главной роли женщин в обществе и одновременно служить наглядной демонстрацией того, что саму уличную жизнь нельзя игнорировать. ...



Все права на текст принадлежат автору: Лео Холлис.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Города вам на пользу. Гений мегаполисаЛео Холлис