Все права на текст принадлежат автору: Нил Мукерджи.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Состояние свободыНил Мукерджи

Нил Мукерджи Состояние свободы

First published as a A State of Freedom by Chatto & Windus, an imprint of Vintage.

Vintage is part of Penguin Random House group of companies

© Никиточкина М. А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Отзывы о книге Нила Мукерджи «Состояние свободы»

«Экстраординарная, трогающая душу, многосоставная… Это чудесная книга, написанная без прикрас. Настоящая находка».

Роуз Тремейн
«Книга „Состояние свободы“– это выдающееся произведение. Утонченная и полная глубокого смысла, написанная с потрясающей чуткостью, она раскрывает всю жестокую несправедливость социального неравенства. Этот роман показывает благородство тех, кто вынужден жить недостойно. Сильная книга, никого не оставляющая равнодушным. Когда я закончила читать ее, то мне захотелось прочесть ее снова».

Сара Уотерс
«Потрясающая книга Нила Мукерджи „Состояние свободы“ – это уникальное, великолепное произведение: книга, которая сочетает в себе как всю полноту описания незабываемых пейзажей, сцен, языка и персонажей, так и яростное, беспощадное разоблачение общества, помешанного на деньгах и власти, деформирующих человеческие души. Самый удивительный и блистательный роман, который я прочитала за последнее время».

Ханья Янагихара
«Поклонники творчества Нила Мукерджи ожидали от него чего-то уникального, и он их не разочаровал. „Состояние свободы“ – дерзкая, яркая и глубокая книга, оставляющая след в сердце. Несентиментальная, но полная сопереживания, безумно реальная, но фантастически сказочная – книга, персонажи которой продолжают жить своей непростой жизнью еще долго после того, как перевернешь последнюю страницу. Просто прекрасная, потрясающая работа».

Карен Джой Фаулер
«Эта книга – настоящий гимн всем нищим. Потрясающий взгляд на бедность и бесчеловечное отношение высших слоев к низшим. Просто шедевр».

Эдмунд Уайт
Кристоферу

В конце концов, мы формируем себя в соответствии с представлениями о собственных возможностях.

В. С. Найпол. «Излучина реки»
Мигранты? Никакие мы не мигранты! Мы призраки, вот мы кто.

Сирийский беженец на австрийской границе.
Август 2015

I

Как и всегда, он стоял и просматривал счет перед оплатой. Это была старая привычка, которая появилась у него благодаря воспитанию отца: пробежаться по счету глазами еще раз, чтобы убедиться, что сумма к оплате не завышена. Однако сейчас он поймал себя на мысли, что он полностью утратил способность складывать числа. Стоя на ресепшн, он попытался собраться с мыслями. Затем достал кошелек, где лежали рупии и доллары США, и попробовал отсчитать нужную сумму – не вышло. Нечто столь фундаментальное для разума, как сложение, ускользало от него. Периферическим зрением он заметил, что неподалеку собралась небольшая толпа и украдкой, как бы невзначай, смотрела на него. Слухи распространяются быстро. Именно в тот момент он не выдержал и заплакал, вспомнив о своем сыне.


Он сомневался, стоит ли брать мальчика с собой в Фатехпур-Сикри сразу после дневной экскурсии по Тадж-Махалу, ведь еще две постройки времен Могольской империи за один день могли быть явно лишними. Однако он прикинул, что дорога займет меньше часа, поэтому можно расценивать такой тур как вполне обычную практику. Еще до сумерек они успеют вернуться в свой отель в Агре, а если лечь пораньше, засыпая под какую-нибудь телевизионную передачу, то следующим утром они, отдохнувшие, поедут в Дели. Эти разумные доводы одержали верх.

Когда об этом узнал молодой водитель взятой в аренду машины, то казалось, что буквально все в нем – и длинные волосы, и золотая цепочка на шее, и золотой браслет, и массивные часы – восприняло эту новость как завуалированный намек, что поездку непременно нужно совершить в рекордно короткое время. Он был в восторге оттого, что ему представилась возможность лихо проехать в Фатехпур-Сикри по пыльной, рыхлой дороге, резко газуя и так же резко ударяя по тормозам.

В пути им встретилась уйма грязных придорожных забегаловок, чайных магазинов и киосков с сигаретами и снеками. У тех, что были покрупнее, имелись названия и вывески. Они были довольно предсказуемыми для этой местности: Акбар[1], Шах-Джахан[2], Шахин-шах[3], Джодха Бай[4], а в заведении Тансен[5] блюда, по заверению хозяев, были «на 100 % ВИГИТАРИАНСКИЕ». Немного ранее был предупреждающий дорожный знак «ЛУТШЕ ПОЗДНО ЧЕМ НИКОГДА». Уже не в первый раз он задумался о том, как так получилось, что в стране, где существует такое бесчисленное множество надписей, так сильно хромает орфография. Взгляд упал на вывеску «Кока-Кола», которая украшала собой небольшой магазинчик, а торговая марка и слоган были написаны на хинди.

– Кока-кола, – сказал мальчик, узнав знакомый всему миру логотип, даже несмотря на то, что надпись была на хинди.

– Мы можем купить себе по одной на обратном пути, – ответил он и стал прикидывать, усмотрит ли водитель в его очередной просьбе сбавить скорость, чтобы мальчика не укачало, намеренное противоречие. Его беспокоили такого рода вещи.

Мальчик казался слегка подавленным, он так и не сделал шаг от узнавания продукта к изъявлению желания его приобрести. Обычно он без устали разговаривал и пытался прочитать заголовки на английском, которые украшали витрины магазинов и рекламные плакаты. Хотя он был рад тому, что сын ведет себя так спокойно, он задумался, не слишком ли обширная историческая программа была задумана для шестилетнего ребенка. Теперь он уловил вежливую терпеливость в спокойствии сына, будто бы мальчик показывал ему, что такой вид туризма ну совершенно не входит в сферу его интересов, однако он готов смиренно покориться воле отца. После недолгих расспросов о Тадж-Махале интерес мальчика заметно поостыл, и его стали интересовать более приземленные вещи: «Пап, а что такое мав-зо-лей?»; «А Мумтаз сейчас захоронена под ним, да?»; «А она могла гулять, двигаться и вообще разговаривать, когда над ней Шах-Джахан все это надстраивал?» Потом вопросы вообще прекратились.

Что это было: пытливый ум, которому требовалось время все уложить по полочкам, или обычная скука? Он пытался заинтересовать сына, рассказывая ему различные истории, которые, как он полагал, должны были раззадорить фантазию мальчика: «Видишь какое ослепительно белое это здание? А ты знаешь, что император Шах-Джахан, который его построил, специально устраивал банкеты на террасе в полнолуние, чтобы все вокруг было белым? Лунный свет, одежда придворных и приглашенных гостей, цветы и еда – все-все было белым, чтобы идеально сочетаться с белым мрамором и белым сиянием полной луны». Мальчик кивал, казалось, что он обдумывает то, что только что услышал, но никак потом эти разговоры не поддерживал.

Это натолкнуло его на мысль, что его сын попросту не был впечатлен всеми этими гробницами, вечной скорбью и возведением мемориалов усопшим. Его сын был американцем и рос уже в совершенно иных условиях. Его же детство проходило в Калькутте, где он сидел на коленях у слуг и теток, а они то и дело рассказывали ему истории о призраках. А когда он чуть-чуть подрос, то и сам читал подобные истории в детских книжках. Поэтому он не всегда понимал, что творится в голове у его сына, когда тот сталкивается с чем-то новым для себя, как, например, с осознанием того, что за обычной, реальной картинкой окружающей действительности, которую можно увидеть невооруженным глазом, стоит не менее яркая и живая история, скрытая от глаз обывателей. В итоге он решил для себя, что вновь обратится к историческим фактам только когда они доедут до Фатехпур-Сикри.

А может все дело в том ужасном инциденте, свидетелями которого они чуть было не стали по приезде в отель? Прямо напротив него строилось многоэтажное здание, и один из строителей, сорвавшись с высоты, разбился насмерть в тот момент, когда их автомобиль подъезжал ко входу в отель. Пока они стояли в образовавшейся пробке, буквально в двадцати метрах от них толпились люди, сбежавшиеся со всех сторон. В воздухе повисло напряжение. Скорость происходящего и странный, трудно поддающийся описанию звук, который раздавался из толпы, так и говорили о том, что случилось что-то нехорошее Это был какой-то напряженный шум, похожий на нечто среднее между жужжанием и нескончаемым бормотанием. Его сын спросил тогда:

– Папа, люди куда-то бегут. Посмотри, что там случилось?

Водитель догадался ответить на хинди.

– Мужчина только что упал со строящейся высотки, маздур[6]. Скончался на месте. Бечара[7].

Он не стал переводить сыну, что сказал водитель и не позволял ему вытягивать шею и смотреть в окно. Пока они продвигались к отелю, сквозь толпу людей он увидел, всего на один короткий момент, пыльный тротуар, забрызганный багровой кровью. Автомобиль продвигался все дальше, дюйм за дюймом, и место происшествия осталось позади них. Он увидел, как сын повернул голову, продолжая смотреть в сторону, где стояла толпа. Действительно ли его сын видел тот клочок земли или просто что-то себе нафантазировал? Задать этот вопрос ему не представлялось возможным. Паника овладевала им все сильнее: видел ли что-нибудь ребенок? Повлияет ли это на его психику? Как ему выяснить это так, чтобы это не оставило отпечаток в сознании мальчика? Весь остаток того вечера он провел в мучительных размышлениях, пока сон не сморил его.

А сейчас, из-за неестественного спокойного поведения сына, переживания снова к нему вернулись. К тому времени как они подъехали к Агрским воротам, выиграв десять минут времени благодаря лихости водителя, мальчик выглядел довольно изможденным. Да и он сам чувствовал, что его обед находится не в желудке, а где-то в области грудной клетки, и готов в любой момент выйти наружу. Водитель усмехнулся: он был явно доволен собой.

Более чем двадцать лет жизни в академической среде Восточного побережья США полностью избавили его от такой индийской привычки, как кричать на людей, находящихся в подчинении, поэтому он просто переборол свое раздражение и рассудил, что лучше отложит разговор с водителем до их отъезда назад, чтобы сейчас не поддаться эмоциям и не перестать контролировать интонации, которые смогут зазвучать в приказном тоне. Поэтому он просто обратился к нему на хинди:

– Мы ненадолго, не более чем на час.

– Хорошо, сэр, – ответил водитель, понимающе кивая. – Я буду здесь.

Он проверил, все ли взял с собой – небольшой рюкзак, бутылка с водой, кошелек, паспорт, путеводитель, телефон, рюкзачок сына, – захлопнул дверь и взял ребенка за руку. Кроткое молчание сына не переставало беспокоить его. Куда подевались привычный восторженный детский лепет и неиссякаемая жизненная энергия?

Он опустился на колени, чтобы их лица были друг напротив друга, и ласково спросил его:

– Ты устал? Хочешь, можем поехать обратно в отель. Нам ведь с тобой не обязательно быть здесь.

Мальчик покачал головой.

– Хочешь купим тебе печенье с апельсиновым кремом? – Он приподнял брови и ухмыльнулся, ведь озвучил столь заманчивое предложение.

Мальчик снова покачал головой.

В этот момент позади него на газон села птица. Это был удод.

– Смотри! – воскликнул он и развернул мальчика так, чтобы ему стало видно птицу.

Мальчик послушно повернулся, но не стал о ней расспрашивать.

– Это удод. Ты такую ни за что не встретишь в Нью-Йорке, – заметил он.

– А это мавзолемей? – спросил мальчик.

– Нет, дорогой. – Он улыбнулся оттого, что ребенок так забавно произнес это слово. – Это не мавзолей. Это дворец. Ты же знаешь что значит дворец, не правда ли? Очень почитаемый и влиятельный король в нем жил. Его звали Акбар. Помнишь, я тебе о нем вчера вечером рассказывал?

– Это Шах-Джахан, который построил большой-пребольшой мраморный дворец для своей жены, а она умерла, и он был очень грустным и плакал все время?

Всякий раз, как его сын начинал говорить, отцовское сердце начинало таять, слыша американский акцент.

– Нет, это не про него. Акбар Великий был его дедушкой. Пойдем-ка, давай посмотрим на дворец. Видишь, он совсем другого цвета. Весь красно-коричневый, даже оранжевый. Он не такой белый, как мы видели до этого.

Они прошли мимо нескольких разрушенных средневековых клуатров, затем мимо полностью отреставрированных трехарочных внутренних ворот, а чуть в отдалении виднелось большое здание с куполом, которое только ожидало реставрации. Зазывалы и спекулянты, как только увидели мужчину с маленьким мальчиком, выходящими из машины, тут же оживились:

– Вам нужен гид, сэр? Он хорошо говорит по-английски. Настоящий знаток истории. Он знает то, чего вы никогда не найдете в книгах.

Вся толпа чуть ли не хором повторяла эти заветные слова.

Попрошайки с самыми разными увечьями появились откуда ни возьмись. Они были всех мастей: начиная с простых бедняков, которые просили подаяние, протягивая руку для милостыни и указывая жестом на свои губы, показывая, что голодают, и заканчивая жуткими калеками с ампутированными и перемотанными конечностями. Были даже те, у кого конечности отсутствовали вовсе – полуживые туловища на досках с колесиками. Это зрелище крайности человеческого агонии порождало в нем самые разнообразные чувства – и ужас, и стыд, и отвращение, и жалость, и смущение, – но самое главное, непреодолимое желание как можно скорее оградить своего сына от них, сделать все, чтобы он их больше не видел. Как все эти люди могут быть настолько равнодушными и слепыми? Или они в душе чувствуют то же, что и он? Но, по правде говоря, все дело было в том, что он просто-напросто перестал быть индусом: прожив много лет на Западе, со всей его роскошью и комфортом, он сам превратился в что ни на есть самого настоящего либерала и выходца из стран «первого мира». Сейчас он уже был туристом в своей родной стране. Хотя какая она ему «родная»? Он мысленно поправил сам себя. Подавив в себе желание закрыть глаза ребенка ладонью, он поспешно обратился к нему:

– Сынок, пошли скорее. – Эта просьба была больше похожа на приказ.

В этот момент к ним уже подоспел торговец, у которого было полно всякой всячины: открытки на любой вкус, карты, путеводители, журналы, фотографии, игрушки, пиратские копии популярных брендов, погремушки, закуски, напитки, кондитерские изделия, мишура, куклы, пластиковые фигурки известных исторических сооружений, книги, свистки и флейты… Мило улыбаясь и кивая, он подтолкнул сына, чтобы они пошли дальше.

Но в этот момент ребенок уже с любопытством рассматривал поднос, на котором располагались вырезанные из талькового камня фигурки; заметил плохую реплику Супермена, сделанную в виде надувной игрушки. Мальчик был заинтересован и хотел посмотреть, что там еще есть у продавца.

– Пап, пап, смотри!

– Да, я вижу. Давай пойдем дальше.

Его очень обрадовало то, что дешевые игрушки отвлекли его сына от его дум, и он чуть было не купил ему одну из безделушек.

Небольшого проявления интереса к товарам было более чем достаточно. Уличные торговцы и попрошайки окружили их в плотный круг.

– Бабу[8], моя малышка голодна, она не ела уже четверо суток. Худенькая девочка со спутанными волосами, сидящая на руках у женщины, выглядела как живой труп; у нее даже не было сил, чтобы отпугнуть муху, которая села на ранку в углу рта. – Посмотрите сюда, бабу-сааб[9], вы только посмотрите…

Торговец нажал на кнопку, и игрушка начала приходить в движение, эмитируя звуки, характерные для роботов, а как только она стала двигаться вперед, звуки стали похожи на стрельбу из автомата.

Мужчина приблизился на некомфортно близкое расстояние и с ловкостью карточного шулера раскрыл веером открытки в сепии с рисунками известных индийских построек и храмов. Обнаженная женщина на одной из картинок так быстро появилась и исчезла, что это можно было принять за ловкую работу иллюзиониста. Он был просто шокирован. Неужели этот мужчина не видит, что с ним рядом ребенок? Или ему на это наплевать?

Сады, окружавшие их, были ухожены, согласно индийским традициям и стандартам. Они излучали сияние в бело-золотом свете январского дня, но при более детальном рассмотрении эти пышно растущие канны и бархатцы, ухоженные травяные лужайки не могли спрятать казенную душу этих садов. Всюду проглядывала характерная убогость – кривые бордюры, неровные линии, хаотичная растущая зелень, из-за которой кое-где проглядывала земля; неизбежная бессистемность природы, борющаяся с рукой человека, старающейся все привести в порядок… все это обнажало крайне неумелую попытку навести красоту. Он даже мог почувствовать, нет, даже увидеть, какой это тяжелый труд – не позволить безжалостной жаре Индо-Гангской равнины превратить землю, нынче темную и влажную, в красную пыль.

Купив билеты, они направились ко входу во внутренний двор, в зал публичных аудиенций – Дивани-Ам. Мир преобразился – в лучах зимнего полуденного солнца янтарно-красный песчаник, который был использован для постройки всего архитектурного комплекса в Фатехпур-Сикри, выглядел как высеченный из пламени, в нем было истинное волшебство, которое извлек из породы солнечный свет.

Он посмотрел на своего сына, ожидая увидеть в его выражении лица отпечаток того же восхищения, что испытывал он сам. Однако все, что он смог распо знать на почти непроницаемом лице сына было… чем? Скукой?

Через другой внутренний дворик, ярко пылающий медным светом, можно было подойти к дворцовым зданиям. Он вернулся назад, чтобы взглянуть еще раз на карту, прикрепленную на каменный постамент рядом со входом, но, не увидев отметку «Вы здесь» на карте, он остался в некотором замешательстве.

Роясь в своем рюкзаке в поисках фотоаппарата и путеводителя, он обратился к сыну:

– Подожди немного, никуда не убегай. Мы сейчас пойдем к тем красивым маленьким дворцам, видишь их?

К тому времени как он повесил фотоаппарат на шею и открыл путеводитель на нужной странице, он чувствовал, что еще немного – и мальчик вот-вот сорвется с места и начнет бегать по дворику. Он старался продолжать следить за ним, пока просматривал текст в путеводителе. Вот, он нашел их, это должны быть они – Махал-и-Хаз, частная резиденция Акбара Великого. Он то и дело отрывал взгляд от страниц путеводителя, чтобы осмотреться, а потом снова опускал глаза в поисках необходимой информации – его голова так быстро двигалась, что он стал похож на птичку. Когда он уже полностью убедился, что двухэтажное здание слева от него, которое создавало впечатление некоторой незавершенности, было частной резиденцией Акбара Великого, он взял сына за руку и пошел по направлению ко входу.

Пока он пролистывал путеводитель, он несколько растерялся, что было заметно даже невооруженным глазом. К нему подошел мужчина и начал говорить так, будто это была уже середина их разговора:

– Выемки, которые вы увидите на нижнем этаже, предназначались для книг и документов…

Он повернулся. Луч солнца ударил ему в глаза и ослепил. Но он рассмотрел темное, почти что черное лицо, с резкими чертами, будто бы лисья морда сменяла человеческую или наоборот.

– Если вы направляетесь в его покои, хвабган, то это на верхнем этаже, – все продолжал незнакомец, – там вы увидите решетчатые экраны из резного камня вдоль коридора, который ведет на женскую сторону, в гарем. Они называются джали[10] и были созданы чтобы скрывать женщин от любопытных глаз, когда они ходили в хвабган и обратно.

Мужчина говорил достаточно быстро, будто заучил текст. Если он собирался продемонстрировать свои навыки гида, чтобы его наняли, то в его манере говорить не было ничего, что бы натолкнуло на эту мысль. Во всяком случае, он вел себя так, как будто вообще не замечал ни его самого, ни его сына.

Солнце слепило его, и он отвернулся. Этим он хотел убить сразу двух зайцев: посмотреть на ребенка, которого он боялся упускать из виду даже на мгновение, и показать незнакомцу, что не нуждается в его помощи. Его тень, попадая на стену здания, окрашивала ее в землисто-розовый цвет и придавала матовость. Красный песчаник в лучах солнца отливал медно-золотым цветом. Когда он оглянулся, чтобы посмотреть, ушел ли так называемый гид, рядом уже никого не было.

Стены в комнатах, расположенных на первом этаже частной резиденции императора, были украшены изображениями цветов и листвы; несмотря на то что они выцвели от времени, они сумели сохранить в себе долю первоначальной живости. Их много раз подкрашивали, пытались реставрировать, но это была грубая работа. Со двора внутреннее убранство смотрелось довольно незамысловато и мрачно. Он задумался о том, почему комнаты были сделаны такими низкими. Какой был рост у людей в шестнадцатом веке? Приходилось ли им нагибаться и сутулиться, когда они находились внутри? Достаточно ли помещение было освещено днем? Почему в нем не было ни дверей, ни окон? Им было что скрывать? И последний, самый главный вопрос: неужели он знал так мало о быте и архитектуре моголов?

Когда они зашли внутрь, впечатление, что комнаты были тесноваты, рассеялось само собой, но то, что они были темными, точнее, могли быть темными, осталось. Может, с его зрением что-то произошло или это все из-за того, что они только что зашли с ярко освещенной улицы? Он моргнул несколько раз. Казалось, что помещение сначала стало у́же, потом шире, затем опять у́же, будто он оказался внутри пульсирующего желудка огромного монстра. В павильоне наверху, где находились покои Акбара Великого, стены покрывали выцветшие фрески, растрескавшиеся от времени и отслоившиеся от стен. На некоторые фрагменты был нанесен тонкий слой какого-то вещества, по-видимому защитного покрытия, которое придавало эффект молочной дымки. Над дверным проемом повисло крылатое существо, держащее на руках младенца. Оно было высечено из камня и смотрело на них сверху вниз. Казалось, что статуя была собрана из крупных одноцветных кусочков, похожих на перхоть. Его сердце начало бешено стучать.

– Пап, смотри, это же ангел! – воскликнул ребенок.

Он зажмурился и, крепко сжав руку сына, замотал головой, будто стараясь избавиться от галлюцинации, а потом открыл глаза. Ангел смотрел пристально, с легкой улыбкой, читающейся в чуть приподнятых уголках его глаз, будто бы персидский скульптор изобразил ангела на четверть китайцем. Он снова зажмурился; перед ним мелькнул образ гида-лиса, окруженного парящими в воздухе конфетти.

Снаружи, во дворике, достаточно просторном для роли центральной площади, на которой собираются сторонники революции, стояли группы посетителей в ярких одеждах. Заостренные бутоны красных канн горели ярким пламенем. Квадратная каменная платформа, огражденная джали, находилась в центре прямоугольного бассейна и возвышалась над ним. Сам бассейн был наполнен стоячей водой, которую водоросли окрасили в зеленый цвет. Четыре узкие дорожки, делящие пополам каждую из четырех сторон, вели прямо к платформе. Предельная точность, с которой моголы воспроизвели четырехугольную форму, просто поразила его; он стал быстро перелистывать страницы своего путеводителя в поисках информации об этом бассейне, который назывался Ануп Талао.

– Папа, а давай мы пойдем к центру? Там есть дорожки, – предложил мальчик.

– Не думаю, что нам разрешат это сделать, – сказал он и затем попытался отвлечь сына фактами, которые только что прочитал сам. – Представляешь, тут сказано, что в былые времена в центре платформы сидели музыканты и давали концерты для императора и его придворных.

После нескольких секунд воцарившегося молчания он спросил:

– Неужели тебе не интересно? – И как только он произнес это, тут же ощутил, как же отчаянно он пытается заинтересовать мальчика.

– А почему не разрешат?

– Ну… – он задумался на пару секунд, – потому что если бы туда можно было ходить, то там была бы толпа туристов, которые бегали бы по дорожкам туда-сюда, позировали, фотографировались… но ничего такого нет, видишь?

Снаружи было куда лучше. Темнота странным образом раздражала его. Туризм – это занятие безжалостное, испытывающее на прочность. Безусловно, они проделали этот путь не просто для того, чтобы стоять под солнцем и смотреть на красивые здания снаружи, когда можно побывать внутри них, обращая внимание на детали, заходя в каждую комнату, в каждый дворец, вычитывая исторические справки из путеводителя, еще раз окидывая достопримечательности взглядом, вооружившись уже новыми знаниями.

Каждый этаж странного, но от этого не менее прекрасного пятиэтажного Панч Махала был меньше предыдущего по размеру. Все это великолепие венчалось небольшой беседкой с куполом, водруженной на вершину; восемьдесят четыре, пятьдесят шесть, двадцать, двенадцать и четыре – столько колонн находилось на каждом уровне, если считать снизу вверх. В путеводителе было указано, что арки между колоннами выполняют функцию стен, чему он был очень рад, так как они позволяли свету и легкому ветерку беспрепятственно проникать внутрь.

Когда он снова очутился снаружи, то заметил на земле квадратные плиты, образующие крест, а в центре креста – каменный постамент. Он показал их сыну.

– Видишь эти плиты, выложенные на четыре стороны так, что они похожи на большой знак плюса? – спросил он, слегка притопывая ногой и указывая пальцем в их сторону. – Вот здесь, здесь и здесь…тебе видно?

Мальчик кивнул.

– Тогда покажи-ка мне знак плюса.

Ребенок стал прыгать с плитки на плитку и повторять слова отца:

– Здесь… и вот здесь… и вот еще одна…

– Отлично. Ты знаешь для чего они?

– На этой плитке есть буква «Х», и вот на этой тоже, – произнеся эти слова, он тут же прыгнул на нее.

– Да, ты прав. Но знаешь ли ты, почему эти плиты так лежат здесь?

Мальчик покачал головой и стал с нетерпением ожидать ответа.

– Это такая игра, как лудо или шахматы. Называется пачиси. Вместо того, чтобы пользоваться маленькой доской и играть за ней, они сделали большую, навсегда увековечив ее во внутреннем дворике.

Его сын молча смотрел перед собой, будто переваривал полученную информацию.

– А ты знаешь почему она такая большая? Я имею в виду, почему она настолько больше, чем поле в шахматах или лудо?

Втайне он надеялся, что сын не будет спрашивать, что такое лудо. Хотя, конечно, с чего вдруг настольная игра, которая скрасила не один вечер во времена его детства в Калькутте, стала бы что-то значить для американского мальчика? Извечная больная тема о разном культурном прошлом с сыном снова возникла у него в голове, но на этот раз он воспринял ее не так болезненно, как обычно. Он без труда отогнал скверные мысли и стал зачитывать цитату из книги XIX века, приведенную в путеводителе: «В пачиси играл сам император Акбар Великий. Внутренний дворик являлся полем и был разделен на белые и красные квадраты, а большая плита, поднятая на четыре фута над землей, символизировала центр поля. Игроками были Акбар Великий и его придворные, а шестнадцать юных наложниц из гарема, облаченные в цвета своей команды, служили живыми игральными фишками и передвигались по полю вслед за броском игральных костей. Императору так нравилась игра именно в увеличенном масштабе, что он приказал соорудить поля для пачиси в каждом из своих дворцов…»

Опять он заметил у сына отсутствующий взгляд. Чтобы пробудить в нем интерес, он объяснил правила игры еще раз, более простыми словами, то и дело показывая на квадратные плиты и каменный постамент. На мгновение лицо мальчика оживилось. Он стал перепрыгивать с одной плитки на другую, затем еще на одну и, напрыгавшись, сел на одну из них, скрестил ноги и лукаво спросил его:

– Я похож на фишку в игре?

– Да, ты вполне бы подошел для этой роли, – смеясь ответил он.

– А что произойдет, когда ты бросишь кубик? Мне отрубят голову? Прям одним ударом?

Не успел он и рта раскрыть, чтобы ответить, как за его спиной раздался громкий голос:

– Немедленно уберите ребенка оттуда!

Он обернулся. Это был мужчина с лицом, похожим на морду лисы. Его глаза блестели. Усы выглядели так, будто принадлежали животному, а не человеку.

– Вы что, не знаете, что это плохая примета? Ребенку нельзя сидеть на этих плитах! Вы вообще знаете, что здесь произошло? Что, не слышали эту историю?

Он был настолько раздражен этим грозным тоном, что начал возмущаться в ответ:

– Покажите мне хотя бы один знак, запрещающий детям здесь сидеть. Это часть внутреннего двора, всем разрешено здесь ходить. И вообще, кто вы такой?

– Оглянитесь, вы видите здесь хотя бы одного ребенка?

Непроизвольно он осмотрелся вокруг: справа от него был необычайно симметричный Диван-и-Хас, позади, словно шкатулка с драгоценностями, расположился Дворец турецкого султана, и во всем огромном дворике, где стояли все эти здания, не было видно ни одного ребенка. Все эти туристы в ярких одеждах, которых он видел раньше, куда-то исчезли. Было видно всего пару человек, которые стояли в арках дворцов или в коридорах с колоннами, но во внутреннем дворике не было никого, детей уж точно не было. Не веря собственным глазам, он обернулся еще раз вокруг себя, чтобы убедиться в том, что никто не ускользнул от его взгляда. Нет, никаких детей не было. Мужчина тоже куда-то исчез. Вдруг у него появилось странное чувство, как будто внутри него образовался какой-то вакуум, но затем это ощущение быстро прошло.

– Т-ты видел… мм… мужчину, который только что тут стоял? Куда он делся?

Мальчик покачал головой.

– Но… но ты же видел, что он говорил со мной? Он почти что кричал на нас.

– Говорил с тобой? Чего-о?

А, ну конечно, он же говорил на хинди, мальчик просто не понял ни слова.

– Но… но… – начал было он, как вдруг внутри него возникло чувство пустоты и бессмысленности происходящего, которое словно выбило у него почву из-под ног, а его самого сделало невесомым.

Он протянул руку сыну и почувствовал в своей руке теплую детскую ладошку и маленькие пальчики. У него появилось желание никогда их не выпускать и в то же время сжать их до хруста, настолько мощной была эта волна любви и ужаса, угрожавшая сбить его с ног. Он схватил мальчика и побежал с ним во Дворец турецкого султана, но даже не увидел, какую работу проделали мастера: каждый миллиметр дворца был покрыт мелкой резьбой, изображающей сады, деревья, листья, цветы, птиц и животных, геометрические фигуры и абстрактные рисунки. В другое время он бы подробнейшим образом их все рассмотрел, но сейчас его внимание было рассеяно, мысли витали где-то далеко и все, что он видел, – это безжизненную работу ремесленников, выполненную с помощью специальных инструментов. На одной из нижних панелей головы птиц, сидевших на ветках райского сада, были частично разрушены. Зверь, крадущийся чуть ниже, также лишился морды и из-за этого был больше похож на обезглавленного человечка. Такие ассоциации натолкнули его на мысли о ритуальных жертвоприношениях. Он испытал чувство отвращения. Изуродованная временем резьба стала похожа на картины Босха с его вымышленными тварями, созданными больным воображением художника. Если бы резьба сохранилась в первоначальном виде, то она, безусловно, была бы прекрасной. Тусклый свет помещения снова начал играть с его восприятием. Цвета и очертания предметов стали размытыми и начали трансформироваться. Это можно было сравнить с плывущим по небу облаком, что сначала напоминает верблюда, который курит трубку, а потом постепенно приобретает силуэт ребенка, везущего в коляске слоненка. Однако в его случае не было никакого внешнего воздействия, которое объяснило бы трансформацию одной фигуры в другую.

Он заставил себя прочесть несколько строк из путеводителя, но не смог уловить их смысл, будто они были просто набором слов.

– Тебе нравится то, что ты видишь? – спросил он у сына. – Можешь сказать мне, кто здесь изображен? – У него не получалось говорить бодрым голосом, как он ни старался.

Мальчик покачал головой.

– Ладно, давай с тобой посмотрим что-нибудь другое.

По правде говоря, никакая красота не могла бы заставить его остаться в сумраке этих интерьеров.

Буйные краски раскинувшихся зеленых лужаек и высаженных кустиков бегонии отражали свет так ярко, что ослепляли. От густых зарослей цветов рябило в глазах, и могло показаться, что они дрожали под его взглядом. Буквально схватив сына в охапку, он побежал к маленькому, симметричному зданию и остановился в его тени. В путеводителе было сказано, что это Дворец Мариам. Цвет дворца наталкивал на мысль, что, должно быть, в давние времена его пропитали кровью. Под каменным навесом располагались вентиляционные люки (он решил, что это именно люки, ведь не могли же быть окна такими маленькими), они были похожи на прищуренные глаза, и со стороны это выглядело так, будто здание бдительно наблюдает за всем, что творится вокруг. Внезапно он поймал себя на мысли, что все стены, камни, купола, весь внутренний дворик являются единым организмом, который сейчас наблюдал за ним и его сыном.

Был кое-кто еще: ангел над дверным проемом. Заметить его можно было только случайно. Краски выцвели от времени – его специально покрыли защитным лаком, но он, по всей видимости, был выбран неправильно и только усилил эффект старения. Создавалось впечатление, будто ты смотришь в портал, соединявший тебя с временами глубокой древности.

Он крепко держал сына за руку, и они шли до машины так быстро, как позволяли физические возможности шестилетнего мальчика. Бо́льшую часть дворцового комплекса они не посетили, но он уже видел достаточно. Сама атмосфера этого места была гнетущей, будто обычные законы физики там не действовали. Он предвидел то, что сейчас может произойти, и оно не заставило себя ждать. Из одного из зданий вышел человек-лис и встал в углу под куполообразным навесом. Его было так хорошо видно, будто он был очень близко и между ними не было того огромного расстояния, которое существовало между противоположными сторонами площади. Затем этот мужчина скрылся в темном интерьере здания. Это было почти невозможно, но он ощущал, что точно знает, что произойдет дальше, даже почему визуально так сильно сократилось расстояние. То место, где стоял незнакомец, называлось Павильоном астролога; он странным образом знал и это, хотя они не ходили в ту часть дворика. Инстинкты подсказывали ему, что, когда они поспешили уйти, место стало преследовать их и наблюдать за ними.

Ожидая машину, он взглянул на небо: оно выглядело как огромный холст, залитый красной и оранжевой краской; небо было таким вовсе не из-за солнца, а потому что отражало ярко пылающий красный песчаник, который, казалось, горел, не затухая.


На обратном пути им встретилась огромная процессия мужчин, которые громко кричали и медленно шли по проезжей части; все дорожное движение намертво встало. Как только протестующие стали приближаться, пассажиры машин стали закрывать окна до упора. Вероятнее всего, это был предвыборный митинг, хотя он не мог точно сказать – все плакаты были на урду, которого он не знал. Прочитать слоганы и понять смысл доносившихся до него слов он не мог, будто находился в чужой стране. Мальчик прижался носом к окну – он никогда не видел ничего подобного.

– Нам остается только ждать, пока они не пройдут? – спросил он у водителя.

Бессмысленный вопрос. Водитель только пожал плечами.

Время в этой стране протекало совсем иначе, чем в остальном мире. Оно представляло собой своеобразное течение, которое было способно унести его в те времена, когда он был ребенком и рос в Калькутте; но сейчас у него не получалось влиться в этот поток: он стал туристом в своей родной стране.

Процессия казалась бесконечной. Внезапно она остановилась, и лишь спустя сорок минут водитель заметил:

– Кажется, они пошли.

Таксист впередистоящей машины решил выехать на узкий газон слева. Трава на нем была вытоптана, и, кроме пыли, там ничего не осталось, но он давал надежду на то, что такси удастся выбраться на главную дорогу, на которой движение было куда свободнее. Как заведенные, машины, одна за одной, стали выруливать к этому обходному пути. Водитель их машины молниеносно сориентировался: он успел встать на нужный путь до того, как образовался сильный затор. Перед ним все равно было несколько машин, поэтому они часто останавливались, потом опять трогались, затем снова остановились: движение по грунтовой дороге отчасти напоминало бег по полосе препятствий. Вскоре они совсем встали. Далеко позади них митинг был в самом разгаре, и они были рады, что уехали оттуда: не хотелось оказаться в эпицентре чего-то непредсказуемого и опасного.

Должно быть, он задремал. Следующее, что он помнил, – тень, наполняющая салон их автомобиля, и еле слышимый стук в окно, рядом с мальчиком. Внутрь заглядывал медведь, стоящий на задних лапах, и его морда почти прижалась к стеклу. Слои тумана окутали воздух и меняли свою форму от дыхания зверя. Землисто-серая шкура животного напоминала огромную пыльную подушку, в которой копошились насекомые и виднелись кусочки соломы и травы. Шерсть выглядела густой и жесткой, как колючки у ежа. Он заслонял собой человека, который протянул руку к стеклу и стал стучать по нему своими черными ногтями. Мальчик стал прижиматься все ближе к отцу, пытаясь залезть к нему на колени, но никак не мог отвести взгляд от того, что происходило. Мужчина за окном выглядел пугающе знакомым, у него было вытянутое лицо с резкими чертами, придающими ему вид грызуна, с подвижными усами. Он же точно видит сон? Они все еще стояли в пробке, а терракотовый вечерний свет превращался в пепельные сумерки, но этот… мужчина в окне… Он чувствовал, что вращение земли тянуло его за собой, будто он был маленьким шариком, закрученным в рулетке. Оно проносило его мимо одних и тех же повторяющихся событий, которые были похожи одно на другое.

Заметив, что отец и сын смотрят, не отрывая глаз, хозяин медведя снова постучал по стеклу и протянул пустую миску вперед, прося подаяние. Неестественный блеск и наросты на его глазах свидетельствовали, что болезнь вскоре одержит верх. Пассажиры такси словно оцепенели и не могли даже помотать головой в знак отказа. По сигналу своего хозяина медведь поднял лапу и вытянул ее как попрошайка. Цепь, которая была продета между двумя его пальцами, зазвенела. Стала заметна шляпка гвоздя, проходившего сквозь его лапу, – или это была мозоль? Кончики когтей походили на разжатые скобы темно-серого цвета. Его лапа с легкостью могла разбить стекло, проникнуть внутрь и разорвать ребенка на куски. Он попытался попросить водителя отпугнуть медведя, но смог только пошевелить губами, не издав ни звука. Он попробовал снова.

– Извините, вы не могли бы попросить их уйти? – произнес он скрипучим голосом. Он оцепенел и даже не мог поднять руку, чтобы жестом отогнать попрошайку.

Водитель опустил стекло и рявкнул:

– Эй, проваливайте!

Мужчина не обратил на него никакого внимания и не двинулся с места. По очередной команде медведь мотнул головой и оскалился. Обнажились его клыки и десны ярко-розового цвета, который переходил в коричнево-красный, с фиолетовым отливом. Из пасти сочилась слюна, бросающая белые отблески на желтые зубы и влажную плоть. Животное стало дрожать так, будто у него была лихорадка. Мальчик вскрикнул.

– Почему он стоит на месте?! Сейчас же отгоните его!

На этот раз водитель был более настойчив и требователен. Пробка впереди потихоньку стала рассасываться. Как только машина тронулась с места, те жуткие глаза с наростами остались позади, но еще долго следили за автомобилем, цепляясь за него будто тугой веревкой; темнота и увеличивающееся расстояние разорвало эту незримую нить.


Мальчик кашлял всю ночь и не давал ему уснуть. Время от времени он кричал во сне так громко, что приходилось включать прикроватную лампу, вставать с кровати, подходить к постели сына, чтобы посмотреть, что случилось, будить и успокаивать его. Ближе к утру ребенок проснулся и стал издавать звуки, похожие на вой, плача так, как он плакал, будучи младенцем. Он никак не мог понять, сын все еще спит или уже проснулся и находится в реальном мире; что это, колики или какая-то другая болезнь, симптомы которой были настолько острые, что заставляли малыша так кричать. Вопросы остались без ответа.

Нужно ли ему позвонить на ресепшн и вызвать врача? Какова вероятность, что в таком отеле будет врач? Лоб и шея мальчика не были горячими.

– Что с тобой? Скажи мне, что с тобой? – Он просил снова и снова, с одной стороны, будучи в гневе, а с другой – осознавая всю свою беспомощность.

– Мне страшно, я боюсь, – все, что смог объяснить мальчик.

Ему стало немного легче от того, что он услышал.

– Страшно? Чего ты боишься? Тебе совершенно нечего бояться. Я здесь, рядом с тобой. Давай я лягу к тебе и обниму. Все сразу станет хорошо.

Но ребенку не стало лучше. Он заметил, что малыш смотрит на что-то, что находится у него за плечом, на что-то, при виде чего он стал кричать еще громче.

Он обернулся. Ничего такого не могло быть видно из окон отеля, ведь номер находился на шестнадцатом этаже. Темное стекло отражало лишь его лицо, пытливо всматривающееся в отражение; сына, лежавшего на кровати с открытым ртом, перекошенным от ужаса и боли; смятое и скрученное постельное белье; а снаружи – ничего, кроме темноты. Когда он перевел взгляд и стал всматриваться в пейзаж за окном, то ему удалось разобрать тускло освещенную территорию отеля и очертания строящегося небоскреба на другой стороне дороги. На самых высоких этажах он увидел строительные леса. Интересно, они до сих пор пользовались веревкой из бамбукового и кокосового волокна, как в его детстве, или же перешли на более надежные современные материалы? Ветер шевелил то ли ткань из мешковины, то ли полиэтиленовую пленку – было непонятно, что использовали строители. Он задумался: для чего ее вообще там закрепляют? Может, для дополнительной безопасности? Хотя она точно никак ее не обеспечивает, судя по тому ужасному инциденту, который произошел вчера.

К раннему утру, когда уже занимался рассвет, он был настолько вымотан, что отключился, обнимая мальчика одной рукой. Солнечный свет разбудил его: он забыл закрыть шторы перед сном. Рядом с ним лежал его сын. Он был мертв.

II

Нужно признаться, что пока я не решил это написать, то нечасто думал о ней. Первым моим воспоминанием стал один летний июльский вечер. Накануне ночью лил такой сильный дождь, какой наверняка частенько бывал миллионы лет назад – скажем, в эпоху плейстоцена или триаса. При такой погоде я всегда вспоминал мое беззаботное детство – маленький, я лежу на кровати, слушаю шум непрекращающихся потоков воды и представляю, что они льются с низкого, красноватого неба времен доисторической эры: огромные капли падают на непривычную нам зелень, на пугающих существ, на таящие опасность пейзажи, – этот проливной дождь был больше похож на потоп, чем на обычный ливень. Я даже вспомнил, что нам рассказывали в школе на уроках религии: как поднялись подземные ручьи, разверзлись врата рая и начался сильнейший ливень, продолжавшийся сорок дней и сорок ночей.

На следующее утро темные дождевые облака покрывали большую часть неба, но дождь уже шел не так сильно и время от времени совсем прекращался. В Бомбее из гостиной в квартире моих родителей, которая располагалась на первом этаже многоэтажного дома можно было без труда увидеть море. Оно находилось буквально в нескольких метрах от оркестровой беседки на набережной в районе Бандра, где во времена британской колонизации каждый вечер звучала живая музыка. Сейчас между домом и морем проходила дорога, которую разделял надвое небольшой треугольный участок зеленого газона, где в центре стояли две массивные серебряные статуи, изображающие большие кубы, прямоугольники и прямые линии: творение в стиле кубического примитивизма установили по решению одного из членов муни ципалитета. На пьедестале была написана известная цитата:

Время

Течет слишком медленно для тех, кто ждет

Слишком быстро для тех, кто боится

Долго тянется для тех, кто скорбит

Как миг пролетает для тех, кто веселится

А для тех, кто любит,

Время – вечность[11].

На приморскую набережную длиной в милю, где была не только оркестровая беседка, но и множество скамеек с высаженными рядом мангровыми деревьями, по вечерам стекались влюбленные парочки.

Аравийское море, которое большую часть года напоминало тихое озеро, во время муссонов покрывалось волнами и изредка штормило, но тем утром оно было куда агрессивнее, чем обычно. Белые волны разбивались одна за другой о черные прибрежные скалы. Казалось, что море так разлилось, что еще чуть-чуть – и перельется через каменную стену и затопит всю набережную. Облака на горизонте были чернильного цвета. Вдалеке я разглядел красный корпус рыболовецкого судна. С берега оно выглядело как бумажный кораблик, который вот-вот распадется на части в пучине диких темно-серых волн, которые кидали его из стороны в сторону.

В десять утра у меня была назначена встреча на острове Колаба, а это означало, что мне нужно выехать пораньше, чтобы не попасть в жуткую пробку. В то время еще не был построен морской мост Бандра-Ворли, поэтому, чтобы преодолеть расстояние в двадцать километров, могло потребоваться два часа, так частенько и происходило. Буквально через пару лет между Осушенными территориями островов (так их называли) открыли мост, и все удивлялись, как его так быстро сумели построить, ведь изначально в море были вбиты только несколько свай – и проект обещали закончить лишь спустя несколько десятилетий. Интересно, насколько сильное давление оказал Всемирный банк на проржавевший механизм из коррумпированных политиков, чиновников и строительных компаний, чтобы они начали работать быстрее?

Сильный ливень, прошедший ночью, затопил и размыл дороги, а значит, перспектива долгой изнурительной поездки на остров была неизбежна. Я вышел из дома чуть позже восьми. Встретил водителя отца, Амита, у которого обычно рабочий день начинался позже, но, видимо, в то утро его попросили приехать раньше. Когда я доехал до залива Махим, снова полил сильный дождь. Хотя дворники, не переставая, бегали по стеклу туда-сюда, я едва мог разобрать, что впереди, а повернув голову в сторону пассажирского окна, я уже ничего не мог разглядеть за плотным потоком воды. Казалось, сейчас затопит весь мир. Примерно через двадцать минут ливень потихоньку стал слабеть, я снова обрел способность видеть сквозь льющиеся потоки воды, и мир вокруг стал напоминать картину художника-импрессиониста. В месте, где всегда приходилось постоять в пробке, рядом с мечетью Хаджи Али, я увидел, что длинная дорожка, соединяющая ее с сушей, была затоплена водой, и казалось, что мечеть, окутанная легкой дымкой, парила в воздухе, избавившись от уз, соединявших ее с берегом. Обычно вдоль этой дорожки сидели попрошайки, искалеченные и больные люди, мимо которых неиссякаемым потоком проходили верующие, идущие то в мечеть, то обратно. Я был настолько очарован видом сказочного замка, в который она превратилась, что даже перестал замечать окружающую меня действительность, полную человеческих страданий и просьб о помощи. Когда на светофоре загорелся зеленый, мальчики, продававшие даже в такую погоду подделки известных брендов, книги с различными практическими советами и глянцевые журналы, тут же исчезли, а машина тронулась с места, оставляя волшебный вид далеко позади.

В тот же вечер, где-то около шести часов, мы с папой сидели и спорили, стоит ли нам пропустить перед ужином стаканчик-другой виски с содовой, как в дверь раздался звонок.

– Кто бы это мог быть? – раздался мамин голос. – Для Рену рановато…

Рену была нашим поваром.

Я поднялся, чтобы открыть дверь. Рену стояла на пороге. Даже не стояла, а еле держалась за дверной косяк, чтобы не упасть, стоя на носочках. Ее лицо казалось настолько сухим, будто всю его влагу впитали глаза, красные от слез. Волосы, которые она обычно тщательно собирала в пучок на затылке, были растрепаны и торчали в разные стороны.

– Вы в порядке? – спросил я и затем повернул голову, чтобы сказать маме, уже подходившей к дверям. – Это наша тетушка.

Почему-то я никак не мог заставить себя называть ее по имени, да еще и добавляя к имени индийское ди, что означало «сестрица», или маши, «тетушка», хотя оба варианта считались вполне нормальными и привычными.

– Я всю ночь не сомкнула глаз, – начала Рену. – Полицейские приехали на фургонах и приказали освободить наши дома. Уровень воды в море поднимался из-за дождя, и они предложили нам эвакуироваться, думали, что наши джопри[12] затопит водой. – Она еле могла стоять на ногах. – Я не спала ни минуты. Они разогнали нас около десяти, приказали возвращаться к полуночи, но затем снова приехали в два часа ночи и выгнали нас. Мне пришлось работать весь день после бессонной ночи…у меня уже просто слипаются глаза. Я подумала, что, придя к вам пораньше, я бы что-нибудь быстренько приготовила и потом… я… я бы смогла…

Меня глубоко тронуло ее чувство долга и ответственности.

– Ничего не надо делать. Идите сейчас же домой, вам не нужно сегодня готовить. Отправляйтесь домой и отсыпайтесь.

Мама добавила:

– Да, Рену, не беспокойтесь сегодня о готовке и идите домой.

Рену стояла в нерешительности. Даже в состоянии крайнего изнеможения она считала, что должна отказаться от того, что так легко ей дается. В ее представлении это было чем-то неправильным и ненормальным, что хозяева дома встали на сторону служанки, сами предложили то, о чем она боялась попросить. И все же я смог разглядеть в выражении ее лица облегчение, которое было сильнее профессионального долга.

Поэтому, прежде чем она успела сделать слабую попытку отказаться от столь заманчивого предложения – не потому, что она была неискренней, просто у нее уже не было сил на это, – я опередил ее, сказав:

– Тихо, ни слова больше. Мы с вами увидимся завтра утром, а пока вам нужно выспаться. Идите.

Она была не из тех людей, которые любят улыбаться или выражать другие положительные эмоции, но сейчас без труда можно было увидеть, как проступала благодарность на этом измученном лице, будто на фотобумаге под воздействием химической реакции проявлялся негатив кадра.

– Куда вы все пошли, когда вас попросили покинуть дома? – поинтересовался я.

– Мы сидели на дороге, вот там. – Она показала рукой куда-то на запад.

– Вы сидели в беседке на набережной, что почти напротив нашего дома?

– Да, там.

– Но ведь лил дождь…

Она несколько раз кивнула, что означало, что, несмотря на все трудности, она героически справилась с тяжелым положением.

– Послушайте, если такое снова произойдет, что вас выгонят из собственного дома, то вы, не задумываясь, приходите сюда и звоните в дверь. Я предупрежу охрану, что вы можете приходить хоть посреди ночи, и они вас пустят. Можете зайти и лечь спать здесь, в гостиной.

– Или на кухне. Вы можете поспать на кухне, – подхватила мама.

Мне очень захотелось повернуться и посмотреть на маму, но я сдержался. Это был старый спор между нами, и по ее словам я понял, что он в любой момент может разгореться вновь.

Вместо этого я продолжил смотреть на тетушку и подчеркнул:

– В гостиной намного просторнее. Приходите и спите здесь, если вам понадобится.

Это прозвучало слишком настойчиво.

Она помахала нам рукой дважды на прощание – когда только собиралась уходить и спустившись с лестницы вниз.

– Ача, ача[13], посмотрим, но думаю, что в этом не будет необходимости, говорят, что сегодня уже не будет сильного дождя.

Она еле заметно улыбнулась.

Мне хотелось еще о многом ее расспросить: как располагался квартал трущоб, скольких людей подняли из их постелей и заставили стоять под проливным дождем всю ночь напролет под предлогом защиты от наводнения, насколько близко находились трущобы к морю… но она уже ушла.

* * *
Первый раз я встретил тетушку в прошлом году, в один из моих привычных январских визитов в Бомбей. ...



Все права на текст принадлежат автору: Нил Мукерджи.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Состояние свободыНил Мукерджи