Все права на текст принадлежат автору: Марина Павловна Чечнева.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Небо остается нашимМарина Павловна Чечнева

Марина Чечнева Небо остается нашим

От автора

Мои записки не претендуют на исчерпывающий охват событий, хотя я и рассказываю о восемнадцатилетнем периоде жизни и службы в авиации, очень значительном для меня. В те годы судьба подарила мне редкое счастье — узнать замечательных летчиков и летчиц.

Их много, этих людей, разных характеров и судеб, знаменитых и неизвестных, но воспоминания о них одинаково дороги мне. Каждого привела в небо, как и меня, мечта летать. Одновременно со многими из них тридцать шесть лет назад переступила я заветный порог аэроклуба, за которым открывалась безбрежная, влекущая к себе даль.

Всех нас властно звала к себе эта даль. Вместе с товарищами я осваивала тогда азы нашей нелегкой, но прекрасной профессии, делила горести и радости, росла и мужала, прошла по трудным дорогам войны.

Никогда не забуду я этих людей. Им всем — прославленным и неизвестным — посвящаю свой скромный труд.


М. Чечнева

Трагедия на Хорошевском шоссе и мечта о небе

До сегодняшнего дня этот неестественно белый снег стоит перед моими глазами. И еще сохранилось ощущение холода. Жгучего, подбирающегося, кажется, к самому сердцу.

Растерянно стоим мы с ребятами над сугробом. Зимний ветер вьет струйки поземки. Пронзительно резко скрипит снег под ногами прохожих. И на душе тупая опустошенность.

Мальчишка, видевший все своими глазами и невесть откуда знающий все в подробностях, рассказывает:

— Вначале он сделал круг над аэродромом. Снизился. Повел самолет на посадку. Не знаю, что случилось, только вдруг стало тихо: мотор умолк. Машина начала падать прямо на дома. Вот примерно на этот. — Мальчишка показал рукой в варежке на здание, стоявшее неподалеку. — Точно, на этот… Дом бы, конечно, разнесло. Ужас что было бы! И тогда он свалил самолет на крыло. Ударил взрыв. Прямо вот тут, где мы стоим.

Мальчишка ожесточенно размахивал руками…

С момента катастрофы прошло уже два дня, и поле у Хорошевского шоссе (я жила тогда совсем неподалеку) было прибрано. Снег и поземка довершили работу людей. Но мы никак не могли уйти с этого страшного места, и только потом, дома, я почувствовала, что обморозила щеки.

Машинально взглянула на календарь — 17 декабря 1938 года. Значит, случилось это 15-го.

Подробности стали известны позднее. В тот день Валерий Павлович Чкалов поднял в воздух скоростной истребитель И-180. Это был первый полет опытной машины. И случилось непоправимое. Отказал двигатель. Неуправляемая машина начала падать на дома. И тогда Чкалов ценою своей жизни спас сотни людей, которым грозила смертельная опасность…

Нужно ли говорить, кем для нас, тогдашних девчонок и мальчишек, был Чкалов! Кто из нас не помнил его слов: Всю свою жизнь до последнего вздоха отдам делу социализма… Вот в этом и есть мое счастье. Кто из нас, следя за его полетами, восхищавшими мир, не мечтал хоть чуточку, хоть самую малость походить на него — человека, ставшего легендарным при жизни.

С тех пор прошло много немыслимо трудных лет, а горечь той потери ощущается до сих пор. И каждый раз, проходя мимо мемориальной доски, на которой начертано его имя, я вспоминаю заснеженный декабрь 1938 года, нахмуренные лица людей, газеты с портретом великого летчика, обведенным траурной каймой.

Тысячи тысяч юношей и девушек, навсегда связавших себя с авиацией, обязаны Чкалову своей судьбой. Сама его жизнь сделала их выше, красивее, лучше, явилась окрыляющим примером служения Отчизне.

Светлым человеком был Чкалов. И почти все, кто поднялся в небо тридцатых годов после его гибели, шли его путями, жили в той атмосфере подвижничества, которая немыслима была без его полетов.

Так или иначе, но первые мечты о небе у меня и моих сверстников неразрывны с его именем.

С самой ранней юности это имя звало в дорогу…


* * *

— Прочитай нам, Чечнева, «Песню о Буревестнике». Учитель стоит у моей парты. А я начисто забыла текст. Потом вспомнила. Радостно отбарабанила несколько строф.

— Нет, Чечнева, — перебивает учитель. — Так читать нельзя. Это Горький! Пойми — Горький!..

И он продолжает сам. Торжественно, вдохновенно. В классе — тишина.

— «Буря! Скоро грянет буря!..»

Не знаю, как случилось, но я тоже громко выкрикнула:

— «Буря! Скоро грянет буря!..»

Класс взорвался от хохота. Мне стало обидно:

— Чего смеетесь?! Я тоже хочу летать… Хочу, как Чкалов.

Снова хохот.

— Над этим нельзя смеяться, ребята. — Голос учителя стал суровым. — Мечту надо уважать. — Он подошел ко мне: — Хорошая у тебя мечта, Марина! Только очень много нужно сделать, чтобы осуществить ее. Хватит ли сил? Упорства?


* * *

Я занималась тогда в авиамодельном кружке. Даже построила несколько удачных моделей и вместе с другими ребятами участвовала в соревнованиях, организованных Московским Домом пионеров. И конечно, что теперь скрывать, тайно мечтала «быть, как Чкалов».

Семья наша жила на Хорошевском шоссе — вблизи Центрального аэродрома. Здесь никогда не стихал гул моторов, в воздухе мелькали машины, поднимались в небо аэростаты, вспыхивали в синеве белые купола парашютов. Вместе с подружками мы подолгу простаивали у ограды летного поля.

Мне еще не было пятнадцати, когда произошло незабываемое событие — меня приняли в комсомол.

Осенью того же 1937 года я, образно выражаясь, сделала первую попытку оторваться от земли: пошла в районный аэроклуб.

— Рано… — сказали мне. — Ты маленькая. Еще пионерский галстук носишь. Подожди. Подумай.

Зайдя вторично, я обратилась к начальнику аэроклуба.

— Подрастешь, тогда и приходи. Посмотрим, как учишься. С плохими отметками не возьмем.

Промчался год. Теперь я отправилась в аэроклуб, имея рекомендацию районного комитета комсомола. Теперь уже не просила — настаивала. В виде исключения меня зачислили на теоретический курс отделения пилотов.

Поделилась своей радостью с отцом.

— Сына я хотел иметь, да нет его… Одна ты у меня, дочка, а характер, вижу, твердый.

Мама придерживалась другого мнения:

— Не девичье это занятие. Выбирай любое дело по душе, только не летай.

— Это решено, мама. Отступать поздно!

…Сколько было в аэроклубе замечательных людей! Скажем, та же Валерия Хомякова. Впервые я встретилась с ней в конце декабря 1938 года в здании на Мантулинской улице, где размещалась учебная часть аэроклуба. В ту пору она была известным летчиком-инструктором. Помню сияние морозного дня за окошками, длинный коридор, прорезанный солнечными лучами, в которых плясали пылинки. По коридору шла статная молодая женщина. Светлые блики то ложились на ее красивое лицо, то исчезали, и тогда серые глаза женщины становились еще глубже, загадочнее. Обняв за плечи подругу летчицу Ольгу Шахову, Валерия увлеченно разговаривала с ней. Увидев учлетов, Хомякова подошла к нам, познакомилась, стала расспрашивать об учебе. Держалась она просто, по-дружески, и беседа наша сразу стала непринужденной, откровенной.

Для учлетов часто устраивали в аэроклубе встречи с опытными летчиками. После знакомства с Хомяковой мы попросили ее прийти. Она согласилась. В тот вечер мы услышали рассказ о ее жизни.

Валерия родилась в августе 1914 года. Детство провела в Колпино, под Ленинградом. От отца, инженера-химика, унаследовала любовь к химии. Увлекалась литературой. А мечтала… Мечтала о полетах, о небе…

После семилетки закончила техникум, поступила в Московский химико-технологический институт имени Менделеева. Одновременно занималась в аэроклубе.

Вместе с дипломом девушка получила назначение на Дорогомиловский завод. Отработав смену, мчалась в аэроклуб Ленинградского района столицы. Валерия одинаково любила и планер и самолет. Но летчик, кроме всего, должен быть хорошим спортсменом. Помня об этом, девушка ходила на лыжах по заснеженному лесу, каталась на коньках, много играла в волейбол, плавала, тренировалась в прыжках с парашютом. А однажды почувствовала: авиация предъявляет монопольные права на человека. И сделала выбор, стала профессиональным летчиком.

Небесный почерк Хомяковой был захватывающе красив. Зачарованно смотрели мы, как на воздушном параде в День авиации она виртуозно выполняла виражи, бочки, спирали, петли Нестерова. Будучи летчицей высокого класса, она в совершенстве освоила все спортивные самолеты довоенного времени и безукоризненно летала на них.

В августе 1940 года Валерию наградили почетным знаком Осоавиахима. Такой знак отличия в то время имели немногие пилоты.


* * *

Теоретические занятия в клубе с первых дней захватили меня. Не беда, что не высыпалась, что ноги порой подкашивались от усталости. Поколение наше — да не обидятся на меня люди других возрастов — было воистину одержимым и в своей вере, и в своем стремлении всегда находиться на передовой военных и мирных фронтов.

Характеры моих сверстников формировались в годы первых пятилеток, овеянных романтикой и героизмом. Именно тогда страна оделась в леса новостроек. Именно тогда начали расти новые заводы, фабрики, шахты, электростанции, строились железные дороги, клубы, школы, стадионы. На моих глазах Москва-река вскипела первой волной волжской воды. Тридцатые годы были отмечены не только небывалыми трудовыми свершениями. Наши летчики, аэронавты, парашютисты, планеристы утверждали славу Страны Советов как первоклассной авиационной державы. С уст не сходили имена героев-летчиков Чкалова, Байдукова, Белякова, Громова, Каманина, Ляпидевского. Порою нам даже казалось, что мы вместе с летчиками спасали челюскинцев, совершали дальние перелеты, прокладывали первые воздушные трассы над Арктикой.

«Коммунисты штурмуют небо!» — писала об этих годах Ольга Берггольц.

Мы жили напряженно, радостно, трудно. Утро начиналось звонком будильника. И потом — ни одной свободной минуты: школа, аэроклуб, комсомольские дела.

Жизнь властно звала вперед. Страна, наращивая темпы, обгоняла время. Недаром так и назвал Валентин Катаев одну из своих книг — «Время, вперед!».

Кто из нас в юношеские годы, когда человек весь находится во власти высокой романтики, не пробовал собирать в альбом любимые стихи или писать свои? Был такой альбом и у меня, ученицы девятого класса. Я тоже писала стихи. Одно из них даже опубликовали в авиационном журнале «Самолет» в 1939 году:

Я мечтаю быть пилотом
В нашей радостной стране.
Обогнать на самолете
Птицу в синей вышине…
Поэтессы из меня, конечно, не получилось, да я и не стремилась ею стать. Другое было на уме. Я мечтала о времени, когда поведу самолет. И сейчас, оглядывая прошлое и думая о настоящем, я все больше убеждаюсь, что чувство скорости, потребность в ней заложены в каждом из нас. Скорость — одна из форм познания мира, хотя это, может быть, и звучит несколько необычно. Ведь действительность, ее явления познаются не в статике, а в движении, динамике. Чтобы лучше и полнее познать жизнь, нужна скорость во всем: в движении, в работе, в мышлении. И не потому ли человечество так медленно развивалось почти до XX века, что состояние техники не давало тогда возможности получить большую скорость? Первый паровоз, автомобиль, самолет появились на свет не только в силу утилитарных соображений. Наращивая темпы, человек словно бы подгонял течение жизни, и, чем совершеннее становились его знания, тем быстрее стремился он познать неразгаданное. Скорость подняла его над землей, проложила путь в космос. Она — величайшее завоевание человека. Она зовет вперед, открывает новые горизонты. Не потому ли в детстве и юности так хочется скорее свершить задуманное?

Годы моей учебы шли своим чередом, а обстановка в мире между тем накалялась. По Европе в хаосе погромов, в зареве костров гремели фашистские песни, реяли флаги со свастикой. Все умное, честное, что дала миру Германия, искало спасения вне пределов своей родины. Люди с затаенным страхом ждали развязки. И только рабочий класс, руководимый коммунистами, осмелился преградить путь нацистам. Истекая кровью, героически сражалась Испания. Голоса Хосе Диаса и пламенной Пасионарии звучали над континентами, призывая всех, кому дорог мир, в ряды защитников республики.

Война стояла на пороге. Все мы, особенно те, кто был причастен к армии и авиации, чувствовали, понимали это…

С ожесточением осваивали мы основы авиационного дела.

На вступительной лекции начальник учебно-летного отдела аэроклуба Александр Иванович Мартынов знакомил курсантов с программой. Здесь, на его лекции, я впервые услышала малопонятные, но желанные слова: самолетовождение, теория полета, аэронавигация, метеорология, от которых пахло небом, простором, вышиной.

С первой встречи Мартынов понравился нам, и это впечатление сохранилось на всю жизнь. Вместе со своими многочисленными воспитанниками он пошел защищать Родину от фашизма. И здесь, на фронте, Александр Иванович находил время, чтобы по-дружески следить за успехами своих подопечных, писать им отеческие письма. Мне он писал тоже.

Мы часто встречаемся и по сей день…

Время летело незаметно. После сдачи экзаменов по теоретической подготовке началась наземная практика. Меня зачислили в звено Анатолия Сергеевича Мацнева, в группу инструктора Михаила Павловича Дужнова.

Комсомолец Михаил Дужнов был ненамного старше своих питомцев. Высокий, стройный, подтянутый, беззаветно преданный своему делу, он во всем являлся для нас образцом.

С именем Дужнова у меня связаны особые воспоминания. Может, я и не стала бы летчицей, не повстречай его. Решительный, смелый, умеющий вовремя поддержать товарища, он очень помог мне тогда.

В аэроклубе занималось немало девушек, однако отношение к ним многих инструкторов было, мягко выражаясь, не восторженным. Инструкторы неохотно брали в свои группы женщин. Это и понятно. Женщины только начали приходить в авиацию. Не каждый верил, что мы сможем здесь работать наравне с мужчинами. Пример известных летчиц ни в чем не убеждал скептиков.

«Не женское дело авиация», — твердили они, всячески отговаривая девушек от поступления в аэроклуб.

Первой поддержала нас Валерия Хомякова. Она упорно выступала за обучение девушек летному делу, говорила о необходимости привлечения женщин в авиацию, о том, что именно в нашей социалистической стране не на словах, а на деле женщина должна иметь возможность раскрыть свои дарования. Жизнь подтвердила правоту Хомяковой. В тяжкие годы испытаний женщины-авиаторы доказали, что Родина не напрасно оказывала им доверие.

С первых своих шагов в авиации я постоянно ощущала дружескую руку Леры Хомяковой, ее поддержку и заботу, знала, что в любом затруднительном случае она посоветует и поможет. Когда я начала заниматься в аэроклубе, мне едва исполнилось шестнадцать. Столько же было моей подружке Гале Турабелидзе. Нас приняли в виде исключения, и обе очень боялись, что весной нас из-за возраста не допустят к летной практике. Мы с Галкой, конечно, бросились к Хомяковой. Она поняла с полуслова и обещала поддержать.

Позднее я убедилась, что наши страхи были беспочвенными. Однажды командир звена Анатолий Сергеевич Мацнев сказал мне:

— Я знаю немало хороших летчиц нашего аэроклуба — Валерию Хомякову, Ольгу Шахову, Марию Кузнецову. Они не уступают нам, мужчинам, в мастерстве вождения самолета. И все же… не женское это дело. Так вот…

И стал упорно убеждать меня, чтобы выбрала другую профессию. Услышь я эти слова от ограниченного человека, наверное, не обратила бы внимания. Но он, Анатолий Сергеевич, был не только опытным мастером и хорошим командиром. Он был умным, разносторонне образованным человеком. К его мнению я, естественно, не могла не прислушаться. И признаюсь: в душу закралось сомнение. Что, если он прав и я понапрасну трачу время и силы?

Как-то, не выдержав, поделилась своими мыслями с Дужновым. Выслушав меня, он ненадолго задумался и уверенно сказал:

— Успокойся, Марина. Все новое не сразу укладывается в голове человека. Нужно время. А Анатолия Сергеевича мы постараемся переубедить.

Может, это случайность, но Мацнев больше не заводил со мной разговора на эту тему…

День, от которого отсчитывают жизнь

К аэродрому с одной стороны подступали наполненные птичьим щебетом леса. С другой — ромашковые луга с красными россыпями клевера. Это был очаровательный в своей неброской красоте кусочек среднерусской земли.

Летное поле нашего аэроклуба находилось в деревне Набережной по Северной железной дороге. В весеннее и летнее время мы ездили туда на электричке. От станции Соколовской до аэродрома шли пешком через речку Клязьму и деревню Набережную. Докладывали о прибытии, переодевались и отправлялись на старт.

Когда начинались каникулы в институтах и школах, мы на все лето перебирались в лагеря. Заводская молодежь приезжала на полеты после работы.

Жизнь на аэродроме начиналась с восходом солнца и утихала, когда солнце уходило за горизонт. Работы было невпроворот, но мы не хныкали, мы успели полюбить небо.

Перед полетами помогали технику Васе Никитину подготовить самолет, а к вечеру вместе с ним мыли, чистили, заправляли, привязывали к штопорам, зачехляли машины и лишь после этого уходили в палатки, чтобы помыться и привести себя в порядок. Чуть позднее инструктор проводил разбор полетов, анализировал работу каждого курсанта, ставил задачи на следующий день.

После этого можно было идти на ужин. Потом — кино, встречи с опытными летчиками, лекции, дискуссии. А утром снова полеты.

Раз в неделю нас отпускали домой. Если увольнение совпадало с воскресеньем, я с отцом отправлялась в город. Он очень любил Ленинские горы, и мы часто бывали там. Москва открывалась тогда с птичьего полета. Вдали виднелся Кремль, солнце золотило его купола, а улицы разбегались вразлет, как лучи…

С большой неохотой я расставалась с отцом. Мне всегда было интересно и радостно с ним…


* * *

Первое время инструкторы «разыгрывали» для нас весь полет на земле. Учили правильно садиться в кабину, последовательно действовать при «взлете». Задания с каждым разом усложнялись.

И вот начались ознакомительные полеты. Впервые поднявшись в воздух, я так разволновалась, что просмотрела и разбег машины, и ее отрыв от земли. Опомнилась, когда под крылом уже замелькали красные крыши деревни, разбросанной у реки. Меня охватило какое-то блаженное оцепенение. Забыв наставления, я подняла руку над козырьком кабины. Тугая струя от винта отшвырнула руку назад, ударила о край кабины. Я испуганно взглянула на инструктора: заметил ли он все это. Наверное, Дужнов сам испытал когда-то нечто подобное. Улыбнувшись, он положил У-2 в крутой разворот, да так, что у меня дух захватило.

Так начались учебные полеты и курс летной подготовки. Вначале осваивали простейшие упражнения, отшлифовывали полет по кругу — взлет, разворот, построение маршрута, посадку. Летали с инструктором. Он находился в задней кабине и через дублированное управление исправлял ошибки ученика. Со временем ошибок становилось все меньше.

Убедившись, что я «кое-чему», как он выразился, научилась, Дужнов разрешил мне самостоятельный вылет. Это было в августе 1939 года.

Первый самостоятельный! У кого не замирало сердце при одном этом слове! Когда Михаил Павлович после очередного задания подошел ко мне и сказал, чтобы готовилась к первой пробе сил, я не сразу поняла его.

— Одна полетишь, ясно? — повторил он.


* * *

Аэродром просыпался рано. Обычно на выходной все уезжали в Москву. Старшина группы Николай Гусев предупредил, чтобы на этот раз мы ночевали в лагере. Было известно — инструктор наметил несколько человек для самостоятельных вылетов. Но кого? Каждый втайне надеялся, что выбор падет на него. Воскресенье я провела как во сне. Все думала о завтрашнем дне, мысленно представляла себе, как Дужнов произнесет мое имя, проводит до самолета, на обшивке которого еще дрожат капли утренней росы, как взмахнет флажком стартер, давая разрешение на взлет…

Нет! Лучше об этом не думать.

Утро в день полетов выдалось на редкость тихое, ласковое. Я проснулась задолго до подъема, вышла из палатки. На лугу под солнцем сверкала обильная роса, предвестница теплого, сухого дня. Над гладью реки стлались космы тумана, а в просветах между ними на другом берегу мелкими волнами колыхалась рожь. Мне показалось, что слышится легкий зеленый звон…

Со стороны деревни доносились невнятные голоса, тянуло горьковатым дымом. На реке гулко шлепал по мокрому белью валек. Над землей вставал новый день.

Я представила, как сегодня ворвусь в прохладную гладь небес, взбудоражу ее ревом мотора и оттуда, с высоты, буду глядеть на землю, по которой хожу, которая взрастила меня и за которую я, если понадобится, не задумываясь, отдам жизнь. Отдам вот за это самое чудное мгновение, за это утро, за его свежесть, за тихий перезвон зеленой ржи и пение жаворонка, за все то, что вмещается в одно короткое, но емкое слово — Родина.

В первый полет Дужнов, захватив техника, ушел сам… Мы знали, он хочет опробовать машину и убедиться в се исправности. Делалось это для того, чтобы курсант с первого самостоятельного вылета навсегда поверил в машину.

Приземлившись, инструктор зарулил У-2 на старт и с минуту основательно «погонял» мотор. Потом вылез из кабины, не спеша подошел к нам, медленно обвел нас глазами, словно испытывая наше терпение и выдержку.

— Что ж, друзья, — сказал наконец Михаил Павлович, — сегодня у нас по плану самостоятельные вылеты. С кого начнем?

Дужнов помедлил, наши глаза встретились.

— Чечнева, в самолет!

Привычно, но не так быстро, как во время учебных занятий, я влезла в кабину, пристегнула ремни. Самолет на линии предварительного старта. Дужнов уже доложил командиру звена Мацневу о моей готовности к вылету.

— Перед самостоятельным полетом два круга с вами сделает командир звена, — поясняет Михаил Павлович. — Летать, как со мной… Спокойнее, Чечнева. Все будет в порядке.

Я киваю.

Легко сказать — спокойнее. При взлете я, конечно, волнуюсь, и лишь в воздухе постепенно ко мне возвращается уверенность. Все пока идет как надо. Главное теперь — четко и грамотно, как учили, выполнить все элементы полета. Мацнев в свое время уговаривал меня бросить авиацию. Осрамиться перед ним я просто не имею права…

Выполнив два полета, с замиранием сердца жду замечаний Мацнева. Он покидает машину и жестом показывает, чтобы на инструкторское место положили мешок с песком для сохранения центра тяжести. Дужнов улыбается, одобрительно кивает мне. Он сам выпускает меня в воздух, идет, держась за нижнюю плоскость. Потом протягивает руку вперед. Старт дан.

Увеличивая обороты, ревет мотор, У-2 набирает скорость и отрывается от земли. За спиной никого, я одна. Только я и верный мой друг — самолет, заслуженный ветеран, поднявший на своем веку в воздух не одну сотню ребят и девчат.

Я улыбаюсь и мысленно прошу: «Не подведи, дружище!» В ответ мерно рокочет мотор, и послушная моей воле машина ложится в разворот.

Два круга — это четырнадцать минут. Заруливаю машину на старт, а сама время от времени поглядываю туда, где стоят командиры и начальники.

Как они оценивают полет? Дужнов машет рукой и показывает большой палец. С плеч словно свалилась огромная тяжесть. Выключаю мотор, подбегаю к инструктору и срывающимся голосом докладываю о выполнении задания…

В последующие дни отрабатываем элементы полета по кругу, тренируемся в пилотажной зоне. Иногда со мной летает Дужнов. Мелкий вираж, спираль, змейка, штопор, боевой разворот — все усваивалось постепенно.

Говорят, страсть к небу — самая высокая страсть. Наверное, так оно и есть. Человек, однажды испытавший счастье самостоятельного полета, никогда не изменит своей мечте. Если, конечно, в душе он — летчик.

Много писалось о призвании и мужестве авиаторов. Никто не станет спорить, что эта профессия немыслима без подвижничества и риска. Но нужно быть бесконечно влюбленным в небо, чтобы, пройдя через неудачи и потери, искренне сказать, как Антуан де Сент-Экзюпери: «Ни о чем не жалею. Я играл — и проиграл. Такое у меня ремесло. А все же я дышал вольным ветром, ветром безбрежных просторов».

Он употребил это кажущееся в чем-то приниженным слово «ремесло». Но он мог бы сказать и «ремесло поэта». Все дело в том, в чьих устах звучит это слово.

Марина Раскова заметила однажды: «Наше ремесло не хуже и не лучше любого другого — ремесла сталевара, каменщика, сеятеля. Только мы не можем жить без неба, и в этом, наверное, мы неизлечимо больны».

Видимо, так тоскуют по синеве птицы, и я понимаю Михаила Водопьянова, человека, так много сделавшего для Арктики, когда он в грустную минуту написал на фотокарточке одному моему знакомому: «Как жаль, что не могу уже летать в Арктику». Он больше не водил самолеты в этот холодный край. И улыбка у него на фотокарточке немножко виноватая, словно он извиняется перед далекими зимовщиками, перед капитанами, идущими Карским морем, перед друзьями, перед радистами завьюженной Чукотки.

Совершив первый самостоятельный полет, я уже не мыслила свою жизнь без неба, без поющего на высоте ветра и стремительно летящих облаков…

Когда Николая Каманина совсем недавно спросили: «Какое самое яркое событие в вашей комсомольской биографии, ваше самое значительное дело в комсомоле?» — он ответил: «День, когда я впервые сам повел самолет. Как, по-вашему, это — событие? Было это в июле 1928 года. А в двадцать пять лет мне довелось участвовать в челюскинской эпопее».

Летчик никогда не забудет свой первый самостоятельный полет. С этого начинается его биография.


* * *

Видимо, не все у меня получалось хорошо. Дужнов однажды сказал:

— Летную программу до сих пор вы выполняли успешно. А вот с глубокими виражами что-то не клеится.

Я и сама чувствовала, что эта фигура пилотажа давалась мне с трудом, иначе говоря, не вытанцовывалась. То нарушался заданный угол крена, то терялась высота и возрастала скорость. После разбора полета я вновь садилась с Дужновым в самолет и повторяла на земле все элементы маневра. Михаил Павлович ровным, спокойным голосом объяснял, в каком положении должен быть относительно горизонта нос машины и козырек кабины, когда самолет выводится из глубокого виража. И приказывал подняться в воздух.

Понемногу росли уверенность, мастерство.

…Наступала осень 1939 года. Пожелтела трава, первый багрянец тронул соседний лес, поплыли в воздухе серебряные нити паутины, стали холоднее ночи, ярче заблестели звезды в густом черном небе. Кончилось лето, завершилась и моя учеба в аэроклубе. Выпускные экзамены я сдала с отличными оценками. Взволнованные, счастливые, замерли мы в строю, слушая приказ о присвоении звания пилота.

Но к радости примешивалась и грусть. Распадалась наша замечательная семья. Виктор Любвин, Виталий Грачев, Николай Гусев, Владимир Чалов, Николай Косов и многие другие ребята уезжали в истребительные школы. Мне тоже хотелось с ними. Думалось, что в Осоавиахиме делать больше нечего и только военное училище сможет открыть дорогу в большую авиацию. Но девушек в военные училища не принимали. Я ходила словно потерянная, не знала, как быть дальше.

— Ну чего ты, Маринка, раскисла? — бросил мне как-то Дужнов. — И в Осоавиахиме тебе дороги не закрыты. Учись дальше, повышай мастерство. У тебя все впереди…

Выпускной вечер проходил в здании Ленинградского райкома партии, райкома комсомола и райисполкома на Миусской площади, А через неделю меня вызвал к себе командир отряда Иван Иванович Щербаков, впоследствии полковник, Герой Советского Союза. Учлеты глубоко уважали и любили его за непревзойденное мастерство и чуткость к людям и всячески старались подражать ему.

Щербаков еще раз поздравил меня с окончанием аэроклуба и объявил решение командования: меня и мою подругу Галю Турабелидзе направляли в Херсонскую авиационную школу Осоавиахима, готовившую летчиков-инструкторов и штурманов для работы в аэроклубах страны.

В Херсоне меня ждала большая неприятность: мандатная комиссия не пропустила меня по возрасту — мне еще не было восемнадцати.

Вернулась в Москву, помчалась в аэроклуб Ленинградского района. Снова со мной говорили Дужнов и Щербаков. По их совету я осталась в аэроклубе и через год одновременно с аттестатом зрелости получила диплом летчика-инструктора. Однако в тот момент будущее было для меня абсолютно неясным.

Дом на улице Горького

Я все-таки стала летчицей. Что помогло мне в этом? Собственное упорство? Но бывали минуты, когда я сомневалась в своих силах. Настойчивость? Ее тоже хватало далеко не всегда.

И чем больше думаю, пытаясь ответить самой себе, чем тщательней перебираю мысленно те далекие месяцы и годы, тем упорнее подсказывает память одно имя — Раскова.

А рядом с ним два других — Гризодубова и Осипенко. Не будь этих трех чудесных женщин, не скоро бы, пожалуй, отошли в прошлое некоторые поговорки насчет курицы и бабьего ума, не скоро бы исчезли ухмылочки с лиц закоренелых скептиков, считавших, что женщина и авиация — понятия несовместимые.


* * *

Мы сидели с Лидой Максаковой на подоконнике и говорили о самом сокровенном. Я жаловалась подруге на судьбу.

— Обидно, Лида… Кончила пилотское отделение, а что толку? На Хасан не попала. К Халхин-Голу не успела… Другие воюют, а ты учись и учись. Кажется, этому не будет конца.

— Будет конец, Маринка. Найдется и для тебя интересное дело. Теперь, после полетов Гризодубовой и Расковой, все пойдет легче. Девчат в авиацию с каждым днем приходит все больше. Все мечтают о небе.

— Это верно… Узнать бы, что делает сейчас Раскова.

— Готовится к новым полетам. А почему тебя волнует этот вопрос?

— Скажу, только пусть это будет строго между нами… Я хочу стать летчиком-истребителем… Решила просить Марину Михайловну помочь мне.

— По-моему, это несерьезный разговор. Женщин в военные школы не принимают. Ты ведь прекрасно знаешь это.

— Знаю. Раньше не принимали. Но в жизни все меняется. Раньше женщины и героических перелетов не совершали! Будь что будет — я все же рискну.

Несколько дней после этого разговора я с тоской поглядывала на телефонный аппарат. И однажды решилась. Набрала нужный номер.

— Марина Михайловна! Вас беспокоит Марина Чечнева, ученица аэроклуба. Я бы хотела…

— Пожалуйста, приезжайте.

Раскова продиктовала свой адрес и объяснила, как быстрее и проще до нее добраться.

Марина Михайловна жила на улице Горького, в доме, где ныне находится магазин подарков. Там и сейчас живет ее дочь Татьяна.

Как шальная, выскочила я из телефонной будки и помчалась по названному адресу.

Стоял декабрь, было очень морозно, но я не чувствовала холода. Я вообще мало на что реагировала в тот момент. Мелькали в радужном сиянии огней улицы, слышался перезвон трамваев, гудки автомашин, скрипел под ногами снег, шли по тротуарам прохожие. А мне было не до этого. В ушах звучал голос Расковой, а перед глазами стояло знакомое по портретам и кинохронике ее обаятельное, улыбающееся лицо.

Раскова встретила меня просто, радушно. Внимательно выслушала мою путаную, торопливую, не очень складную речь. И только иногда в едва заметной улыбке подрагивали ее губы. Никаких серьезных доводов в пользу своего решения я тогда, конечно, не привела, но Раскову, должно быть, тронула моя искренность.

— Марина Михайловна! — горячо закончила я свою исповедь. — Ну помогите мне стать истребителем! Клянусь, я не подведу вас!

Она помолчала немного.

— Выслушайте меня и не огорчайтесь. Чувство скорости знакомо каждому летчику, и перед ним трудно устоять. Человек всегда стремится к большему. И это хорошо. Кто ничего не хочет, остановился, тот рано или поздно становится балластом… Помочь я, к сожалению, не могу. Правила приема в военные школы нельзя нарушать. К тому же вы глубоко заблуждаетесь, считая, что добиться больших успехов сможете только в военной авиации. Ведь вы хотите летать не только быстро, но и хорошо?

— Конечно.

— А научиться хорошо летать можно и в аэроклубе. Сейчас ваше место в Осоавиахиме. — Марина Михайловна помолчала, видимо что-то обдумывая, и добавила: — Обстановка в мире очень сложная. Фашисты наглеют с каждым днем. Нам нужно укреплять оборону. Авиации требуется много летных кадров. Вы учитесь на летчика-инструктора. Дело это очень важное. Старайтесь как можно лучше готовить курсантов для военных училищ. Осоавиахиму вы пока нужнее, чем армии. Поверьте мне.

Что я могла возразить? Раскова была абсолютно права. Но мне от этого не стало легче. Я почувствовала, что рушатся все мои мечты, и не смогла скрыть своего разочарования.

— Ну-ну, выше голову, истребитель! Кто очень хочет чего-нибудь, тот обязательно своего добьется! — Раскова ласково посмотрела в глаза. — Желаю успеха, Марина. — Она крепко пожала мне руку, проводила до прихожей.

На всю жизнь осталась память об этой встрече, осталась любовь к этой необыкновенной, обаятельной женщине с грустными, проницательными глазами.


* * *

Шел 1939 год.

Это был счастливый для меня год. Счастливый потому, что я была молода, потому, что познала небо, потому, что рядом со мной на свете жил такой человек, как Марина Раскова, а значит, можно было надеяться еще раз, пускай нескоро, встретить ее. И я действительно через некоторое время увидела Марину Михайловну.

Было это летом 1940 года. Я шла по улице Горького, когда внезапно поток пешеходов хлынул на мостовую. Люди окружили остановившуюся открытую легковую машину. В машине сидела, смущенно улыбаясь, Раскова.

Я смотрела на нее во все глаза и думала: «Какая она простая, доступная, близкая, как здорово, когда человек, увенчанный славой, остается самим собой!»

Я назубок знала биографию Марины Михайловны. Знала, что она москвичка, что отец ее музыкант, что и она сама с ранних лет проявляла способности к музыке. Знала, что еще в детстве Раскова пережила трагедию: ее отца сбил на улице мотоциклист. Знала, что она училась в консерватории. Позже я прочитала в ее дневнике:

Профессор Страхов — добрейший человек. Музыка стала моим любимым занятием. Я уже хорошо пишу музыкальный диктант, пою сольфеджио, изучаю гармонию, занимаюсь ритмикой. Нужно сказать, что музыка есть неизбежная принадлежность моего сердца. Когда мое сердце сжато неприветливым и официальным отношением ко мне, то и музыка была сведена до минимума… Но когда мое сердце пригрето лаской, то и музыка в нем появлялась все больше и больше и наконец заняла одно из первых мест. Петр Николаевич со мной ласков, ободряет меня, всегда сочувствует мне, часто ласково гладит меня по голове или треплет по плечу, и я ожила.

Окружающие и близкие прочили Марине Михайловне карьеру певицы или пианистки. Могла она также стать биологом, химиком, педагогом… Эти области знаний серьезно интересовали ее. А стала Марина Михайловна Раскова летчицей.

В нашей стране не было в то время такой девушки, которая не просиживала бы ночи напролет над «Записками штурмана» Расковой.

По газетам мы все следили за полетом Гризодубовой, Осипенко, Расковой. Но одно дело — сухая, сжатая газетная информация и совсем другое — рассказ участницы перелета. Кстати, я по сей день прекрасно помню, как это было.

«Сегодня экипаж в составе трех летчиц — Валентины Степановны Гризодубовой, Полины Денисовны Осипенко, Марины Михайловны Расковой — на самолете «Родина» начал беспосадочный перелет Москва — Дальний Восток», — услышали мы по радио утром 24 сентября 1938 года.

Экипажу «Родины» предстояло побить международный женский рекорд дальности беспосадочного полета по прямой. И этот рекорд был побит.

Летчицы выполнили задание партии и правительства. Выполнили, несмотря на тяжелейшие метеорологические условия, которые сопровождали «Родину» на протяжении всего полета.

Вся страна восхищалась отвагой, хладнокровием и высоким летным мастерством, которые проявили в труднейших условиях Гризодубова, Осипенко, Раскова. Они доказали всему миру, на какие подвиги способны советские летчицы, и первые среди женщин были удостоены звания Героя Советского Союза.

Солнечным осенним днем вся Москва двинулась к Комсомольской площади встречать героинь-летчиц, ехавших с Дальнего Востока специальным поездом.

Возбужденная и радостная, я тоже стояла в толпе.


* * *

— Значит, была у Расковой? — окружили меня подруги, услышав, как я с гордостью объявила о встрече с Мариной Михайловной.

— Была.

— Долго говорили? Какая она?

— Очень простая. И говорили долго.

— О чем?

— О жизни, о том, что я мечтаю стать военным летчиком…

— Ну а она?

— Советует совершенствоваться в Осоавиахиме.

— Легко сказать! Для известной летчицы все просто…

— Эх, девчонки… Знали бы вы, какую нелегкую жизнь она прожила! В консерватории училась, химиком была, на заводе работала. Вышла замуж, появилась дочка Танюшка. Пришлось бросить работу. Потом стала чертежницей в аэронавигационной лаборатории… — Все это я выпалила одним духом. — А слышали, у кого она работала? У Белякова! У того самого, что с Чкаловым!..

И вдруг запнулась, не дай бог подумают, что я зазналась из-за такого знакомства!

Но молчать мне не дали.

— Рассказывай дальше, раз уж начала! И я продолжала.

Марину Михайловну заинтересовали штурманские расчеты. Вскоре она стала выполнять их быстро и точно. Начальник лаборатории Александр Васильевич Беляков поверил, что из Расковой получится прекрасный штурман, и помог ей изучить новую профессию.

Потом была учеба на заочном отделении Ленинградского авиационного института. А потом настал день, когда Беляков взял Марину Михайловну в первый полет…

Раскова стала штурманом. Кроме того, она стала еще и преподавателем Военно-воздушной академии имени профессора Н. Е. Жуковского. Позже была участницей ряда перелетов, установила несколько рекордов, много раз была участницей воздушных парадов над Красной площадью.

— Остальное, девочки, вам известно…


* * *

Я и многие мои сверстники с благодарностью вспоминаем Осоавиахим.

…У меня имеется небольшая коллекция значков. Их выпускали разные общественные организации — либо как свои эмблемы, либо в честь какого-то знаменательного события. Есть среди значков такие, к которым меня тянет постоянно и неудержимо. Я люблю не только рассматривать их, но и держать в руках. Это оборонные значки. Они особенно дороги мне, многое в моей жизни связано с ними.

Вот старый-престарый значок. Меня, должно быть, еще не было на свете, когда его носили. Это красная звезда с перекрещенными на ней двумя авиационными пропеллерами, в обе стороны от которой в широком размахе распростерлись два серебряных крыла. Под звездой на синей ленте четыре золотые буквы — ОДВФ.

Это значок первого в нашей стране Общества друзей воздушного флота. На добровольные взносы трудящихся это общество, созданное в 1923 году, построило первые советские авиаэскадрильи: «Ленин», «Ультиматум», «Наш ответ Чемберлену», «Ответ папе Римскому». За один только 1925 год ОДВФ передало Красному воздушному флоту 140 военных самолетов, построило 26 аэродромов с ангарами.

А рядом с этим значком приютился совсем простенький, отштампованный из белого металла. На нем маленький биплан с надписью «Авиахим», под которым указано: «Перелеты 1926 г.». Этот значок выпущен в память грандиозных по тем временам перелетов по маршруту Москва — Пекин на самолетах советской конструкции Р-1, снабженных первыми советскими моторами М-5.

Авиахим — это уже другое оборонное общество, созданное в 1925 году в результате слияния ОДВФ и Доброхима. У меня нет значка Доброхима и не знаю, существовал ли такой. Зато значок Авиахима, вот он — серп и молот, а на них авиационный пропеллер и химический баллон. Внизу на синей ленточке надпись: «Авиахим».

23 января 1927 года в нашей стране было создано Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству — Осоавиахим.

Кто забудет, как начинали мы штурм неба на плохоньких планерах и допотопных «летающих этажерках», собранных своими руками в мастерских Осоавиахима! А потом, когда Родина дала в руки юным совершенные машины, в первые полеты уходили ребята и девчата с комсомольскими билетами в нагрудных карманах комбинезонов. Они чувствовали, что им предстоят жестокие бои с злейшим врагом человечества — фашизмом. Именно поэтому перечеркивали небо над планетой трассы В. Чкалова и М. Громова, М. Водопьянова и И. Мазурука, В. Гризодубовой и М. Расковой. Поэтому мы, вчерашние мальчишки и девчонки, штурмовали аэроклубы и учебные заведения, овладевали оборонными специальностями.

Нас звала в небо не жажда славы. В воздухе пахло грозой. Чтобы достойно встретить ее, мы хотели иметь могучие крылья и стальную волю. И когда пошел на таран Виктор Талалихин, когда бросил свою пылающую машину на колонну фашистов Николай Гастелло — они не думали о бессмертии. Так им велело сердце! Всенародная слава, которой овеяны имена А. Покрышкина, И. Кожедуба, Б. Сафонова, явилась отнюдь не даром судьбы. Истоки ее лежат в их комсомольской юности, в их гражданском мужестве, в их партийной и комсомольской убежденности.

Обращение IX съезда ВЛКСМ «Комсомолец, на самолет!» прозвучало для молодежи не только как приказ, но и как голос совести.

Тысячи комсомольцев пришли в аэроклубы Осоавиахима, авиационные части, училища, на авиационные заводы. Те, кто стоял днем у фрезерных и токарных станков, вечерами и в выходные дни спешили на аэродром. Значок Осоавиахима виделся нам тогда как заветный пропуск в нашу летную и человеческую мечту.

В 1935 году в стране действовало 122 аэроклуба. В авиацию шли по комсомольским путевкам, и именно на плечи комсомольских призывов легла основная тяжесть воздушных боев надвигавшейся войны. А до нее были еще Испания, Хасан, Халхин-Гол. И уже в этих боях коммунисты и комсомольцы доказали свою верность интернациональному долгу, мужество, воинское мастерство.

Только в 1940 году аэроклубы Осоавиахима подготовили несколько десятков тысяч летчиков, авиамехаников в других специалистов для Военно-Воздушных Сил. Это им предстояло помериться силами с асами Геринга и Рихтгофена. И весь мир знает, чем кончилась эта невиданная в истории воздушная битва.

В тесном содружестве с Ленинским комсомолом Осоавиахим проделал в предвоенные годы немалую работу, способствовавшую подготовке народа к отражению фашистской агрессии. В небывалом патриотическом порыве устремились комсомольцы и молодежь в части действующей армии, в партизанские отряды и истребительные батальоны. Большинство ребят отлично владели оружием.

Только во втором полугодии 1941 года Осоавиахим с честью выполнил задание по подготовке в аэроклубах 25 тысяч летчиков и направил в воздушно-десантные войска 114 тысяч юношей, получивших парашютную подготовку. Сотни тысяч членов общества пришли в армию, имея специальность пулеметчиков, минометчиков, водителей автомашин, летчиков, парашютистов, и бесстрашно дрались на фронтах. 273 члена общества были удостоены звания Героя Советского Союза, десятки тысяч человек награждены орденами и медалями.

Разве не следует вспомнить добрым словом оборонное общество, столько сделавшее для страны…


* * *

Незадолго до войны начала определяться и моя судьба. Закончив 144-ю школу Ленинградского района Москвы, я осталась в ней по решению райкома комсомола старшей пионервожатой. Работая, стала одновременно готовиться в авиационный институт. А все свободное время по-прежнему проводила на аэродроме. Уже одно это обстоятельство вызывало восторг у моих подопечных.

Я была просто счастлива, узнав, что многие ребята из нашей школы твердо решили связать свою жизнь с авиацией. И желание их осуществилось. Николай Малинин и Петр Арбатский стали летчиками, Борис Ермолович и Сергей Солдатов — авиационными инженерами…

Сколько бы ни минуло лет, какие бы счастливые и радостные события ни произошли в жизни, всегда с нежностью и волнением вспоминаешь комсомольскую юность. Она — как первая любовь. И даже больше. Она — твоя судьба, и твои крылатые мечты, и все лучшее, что есть в твоей душе.

Какая наиболее характерная черта отличала комсомольцев моего поколения? Если говорить о главном, то это, пожалуй, подвижничество. У нас была своя романтика. Но в ней, как тонко заметил когда-то поэт Михаил Светлов, было больше обязанностей, чем прав. Таково было время. И не случайно мы считали счастливыми тех, кому довелось драться у Хасана и Халхин-Гола, кто воевал в небе Испании, пробивал первые трассы метро, кто, как Чкалов или Гризодубова, первыми прокладывали невидимые трассы в небе. Палатки Магнитки и Комсомольска-на-Амуре будоражили наше воображение не меньше, чем сегодняшнюю молодежь будоражат полети космонавтов.

Да, таким было наше поколение. И это о нас сказал позднее поэт Василий Федоров в замечательной поэме «Седьмое небо»:

Летел
Через года тридцатые
Стремительный моторный век.
И захотела стать крылатою
Страна саней,
Страна телег.
Слова
«По-чкаловски»,
«По-громовски»
Уже слетали с наших губ,
Когда с путевкою райкомовской
Явились мы в аэроклуб.
Нас выстукали,
Нас измерили,
Нас подержали на весах.
Пять наших чувств врачи проверили —
На смелость,
Выдержку
И страх…
До сих пор помню заявление одной из моих сверстниц в аэроклуб: «Отказать мне вы не имеете права. Всю свою жизнь я готовилась к тому, чтобы стать летчицей. И, даже если вы мне откажете, я все равно ею стану». Той, которая всю жизнь «готовилась стать летчицей» было всего шестнадцать. Стала она потом, в сорок первом, не летчицей, а санитаркой. И погибла под Минском. Но разве можно сказать, что эта девушка изменила своей мечте? Разве жизнь ее не была крылатой?!

А таких заявлений были тогда тысячи.

Хмурое утро

Вглядываясь в те далекие теперь годы, я словно сквозь дымку вижу нежаркое июньское утро и двух человек с чемоданчиком на Ленинградском шоссе. В мужчине есть что-то цыганское. У него живые глаза, густые черные волосы, быстрые движения, звучный голос. Рядом с ним девушка, почти девочка, тоже черная, как галка, с большими темными глазами.

— Папа, идем скорей, — торопит девушка.

— Не спеши, дочка. Успеем, — успокаивает мужчина, но все же прибавляет шаг. — А главное, не забудь: как только прилетишь, дай телеграмму.

— Хорошо, папа.

— Смотри, Маринка! Я тут совсем изведусь один. Ты хоть и летчица теперь, а для меня — все равно ребенок…

Надо ли пояснять, что там на шоссе находилась я с отцом и что было это накануне войны? Отец провожал меня на отдых в Крым по путевке ЦК ВЛКСМ.

Вскоре мы добрались до ворот Центрального аэродрома и, предъявив билет, вышли на летное поле. Транспортный самолет показался мне громадиной. Я с любопытством обошла машину. Все в ней поражало меня. Привыкнув к маленькому учебному самолету У-2, на котором летала сама и обучала полетам других, сейчас рядом с огромной транспортной машиной я чувствовала себя маленькой и беспомощной.

Простившись с отцом, я заняла свое место в салоне…

Из жаркого Симферополя автобус должен был отвезти нас в санаторий «Красновка» в Ялте. Это был санаторий ЦК ВЛКСМ, куда направляли на отдых комсомольцев, премированных за отличную работу.

Через несколько часов предстояла встреча с морем. Я читала морские рассказы Станюковича, подолгу простаивала у картин Айвазовского, но никогда мне не приходилось видеть моря. ...



Все права на текст принадлежат автору: Марина Павловна Чечнева.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Небо остается нашимМарина Павловна Чечнева