Александр Коломийцев Эллада

Милет

Улицы города во всякий день полнятся жизнерадостным людом, спозаранку стучат молотки ремесленников, торопятся в школу юные граждане, трудолюбивые рабыни не отходят от ткацких станков, гавани не устают принимать тяжело гружённые купеческие галеры. Годы отсчитывают олимпиады, складываются в столетия, время течёт медленно, и словно ничего не меняется. Как и столетия назад, плещется море, носятся неугомонные ветры, превращая бирюзовую гладь в кипящий котёл. Есть старики, умудрённые жизнью, готовящиеся к последнему плаванию, есть бестолковая молодёжь, мнящая, что она иная. Но нет, всё меняется, ныне Милет не тот, что прежде. Хронос неумолимо отсчитывает мгновенья, хои^[1], дни, годы. Человек рождается, из детства переходит в юность, молодость, зрелость, старость. Подобно человеку, города, государства из бурной молодости переходят в наполненный энергией расцвет, за которым следует затухание. Но в отличие от человеческих метаморфоз, в переменах, изменяющих государство, повинно не безучастное ко всему и неумолимое в своём движении время, а события, обстоятельства, творимые людьми и не всегда понятные самим же людям своими последствиями.

Сорок лет минуло с тех пор, как варвары, обозлённые верховенством милетян в восстании подвластных персидским царям ионийских полисов, ворвались в город и учинили невиданный погром. Мужчины пали на поле брани, прекрасные милетянки подверглись разнузданному насилию. Пылали жилища, рушились храмы, безбрежный эфир наполнился стонами и душераздирающими воплями. Главный порт не спасли стоявшие на страже мраморные львы — краса и гордость Милета, разграбленные склады опустели, рухнула колоннада, от храма Аполлону не осталось камня на камне.

Корабли со всего света, со всей необъятной Ойкумены приязненно и радушно встречала Львиная бухта. С Понта Евксинского, из Абидоса, Кардии, Синопа, Ольвии, Пантикапеи, Мемфиса, Афин, Коринфа, Мегар, Финикии, Крита стремились в гостеприимную гавань купцы. Чем только не полнились портовые склады; всякий товар, и вывозимый, и ввозимый, находил здесь надёжное укрытие. Понтийская пшеница, краски, милетские узорчатые ткани, розовое масло, афинская керамика, слоновая кость, хиосское вино, оружие, выкованное лакедемонскими кузнецами, оливковое масло, без которого немыслима жизнь эллина, — всё было здесь. Но не к добру цвёл и богател Милет. Лакомым куском стали эллинские города для персидских царей. Не устояли против персов эллины, расселившиеся по берегам и островам Эгейского моря, Пропонтиды. Обложил Кир подпавшие под его власть города непомерной данью, лишил воли. Царская алчность не имела пределов, росла и дань. Скудели рынки, портовые склады. Не полноправными гражданами, свободными в своей воле, чувствовали себя эллины, а царскими рабами. Не выбирали архонтов, не сходились на народные собрания, дабы решать по своему разумению государственные дела, ибо хозяйничали в отчинах царские наместники и тираны. Возмутились милетцы, скинули тирана, вновь зашумело народное собрание. Вслед за Милетом поднялась вся Иония, острова малые, Кипр. Полетели царские сатрапы вверх тормашками, как подстреленные вороны с тополей. Но сила силу ломит. Прошлись царские каратели по восставшим городам огнём и мечом.

В дыму пожарищ померкло солнце. Жадные, ненасытные грабители грузили добытые не трудом, но мечом богатства на скрипучие арбы и отправляли в бездонное чрево Персидского царства.

Завидущим глазам и несметной добычи показалось мало. Нечестивец Ксеркс, царевичем поставленный отцом во главе карательного войска, ограбил святая святых — Дидимейон, жилище Аполлона Дидимского. Вслед за караванами с богатой добычей в Персидскую державу потянулись толпы невольников. Слетелись стервятники на поживу. Как скот, перебирали персидские вельможи уцелевших эллинов, выбирая рабов.

Но не смирились сердца свободолюбивых милетян с рабством. У погибших повстанцев остались дети, избегнувшие угона в Персию. Жажда священной мести, дух вольности, любовь к поруганной отчизне питали ненависть, укрепляли непокорность угнетателям. Олимпийцами установлено — от лона матери до могильной ямы или погребального костра жить эллинам свободными, рабство — удел варваров.

Много горя принесли мидяне прекрасной Элладе, даже афинский Акрополь дважды опалил огонь пожарищ, святилище Двенадцати богов подверглось святотатству и разграблению. Ни один полис, ни одно селение не избегли беды, стон и плач стояли по всей эллинской земле, лишь хитроумная Спарта убереглась за Истмом от нашествия. Изворотливая герусия^[2] отправила на верную смерть доблестного басилея^[3], вопреки договору отдав под его начало малую горсть гоплитов. Та бесстрашная тысяча смертью своей спасла честь Лакедемона, наполнив память потомков почтением к мужеству предков.

Вопияла от ужаса и боли попираемая башмаком поработителей эллинская земля, горные потоки окрашивались в красный цвет, поля тучнели, орошённые кровью. Не уставая благодарить олимпийцев за почётную смерть, достойные славы, отважные эллины — и зрелые мужи, и безбородые юноши — умирали за отчие гнездовья, могилы предков, святилища богов. Стенали женщины, чьей нежной плотью насыщались грубые, похотливые варвары. Пузатые корабли грузились добычей, невольниками. Живые не успевали хоронить погибших, ибо гибли сами. Несчастные, неприкаянные души не погребённых воинов, павших в битве и отринутых Хароном, в тоске бродили по лесам и ущельям, пугая живых.

Но обломил зубы варварский дракон о доблесть эллинов. Сама Афина Паллада укрепила дух афинян после жестоких поражений и повела победоносно на несметные полчища прожорливой саранчи. Все полисы слали свои отряды в объединённое ополчение, даже Спарта принуждена была выставить войско. Дождался и Милет своего часа, часа искупления и священного мщения. У мыса Микале ионийские корабли примкнули к триерам собратьев-эллинов. Не щадя живота своего, бились милетяне с персами в море. Одни пали в сече, другие всю жизнь носили на теле отметины, свидетельства доблести, ни один не опозорил родителей, не увильнул от битвы. После разгрома флота преследовали ненавистных варваров на горных тропах и дорогах, без жалости и пощады отнимая жизнь у святотатцев, убийц и насильников.

Так уж сложилась история, но не проходило года, чтобы не звенели мечи, не лилась кровь в бесконечных междоусобицах, стычках с сопредельными племенами и народами, но персидское нашествие раскололо время надвое, на «до» и «после».

Обрела Иония долгожданную свободу. Противу самодовольной, заносчивой Спарты, по примеру гордых, братолюбивых Афин, установили милетяне у себя народовластие, завещанное бесстрашным героем Аристогором, вождём утопленного в крови восстания.

Много воды излилось из клепсидры. На месте разрушенных домишек, теснившихся на кривых, бестолковых уличках, стараниями прозорливого Гипподама поднялись правильные кварталы домов, разделённых прямыми улицами, своими очертаниями поражавших чужеземцев. Отстраивались храмы, агора, рынки, театр. Театральная бухта превратилась в главный порт. Новые портовые склады наполнялись всевозможными товарами, которыми купцы торговали на местных рынках, возили в соседние города. Вновь Элладу и весь просвещённый мир удивляли узорчатые милетские ткани, которые не всякому горожанину были по карману, сосуды наполнялись розовым маслом, составлявшим славу Милета. Но главные купеческие пути сместились, былое величие не возвращалось, как и дидимский оракул, перенесённый святотатцем Ксерксом в далёкую Бактру.

Милетский купец

Боги ветров, словно сговорившись, позволили милетянам без помех восславить Аполлона Дидимского. На следующий же день Борей и Евр устроили состязание. Едва стихал северный ветер, гнавший потоки студёного воздуха, налетал восточный, гнул деревья, дико хохотал. Море кипело, словно гигантский котёл. Волны вздымались, обрушивались на берег, борей срывал гребни, швырял колючие брызги на городские стены, скалы, прибрежный песок. Полнотелые галеры, взобравшись осенью на деревянные козлы, боязливо поглядывали на беснующееся море.

Анаксимандр приходил в порт, подолгу смотрел на неспокойные воды, вступал в обстоятельные разговоры с мореходами, те качали головой.

Из-за бесконечных войн, развязанных Дарием и продолженных его самонадеянным сыном Ксерксом, азийские красавицы обходились без розового масла. Истлели кости Дария, и Ксеркс со своими несбыточными фантазиями переселился в царство, где потуги на мировое владычество выглядят мальчишьими кривляньями. Персидская держава, укрощённая победоносными эллинами, огрызаясь, втягивала щупальца. Но не отправлялись из Милета вглубь материка купеческие караваны, Гермес избрал иные пути. Тем не менее, Анаксимандр не мог пожаловаться на судьбу. В общем-то, дела его шли не так уж плохо, правда, и до процветания было далеко, одним словом, дела шли ни шатко, ни валко. Как без извести невозможно построить дом, возвести храм, так и без розового масла невозможно создать тонкий аромат благовоний. После разгрома персов эллинские города отстраивались и богатели. Жёны, дочери, любовницы состоятельных граждан изощрялись в капризах, требовали от своих мужчин узорчатых тканей, расписной и серебряной посуды, золотых украшений, и, конечно же, румян и благовоний. Война ушла с земли Эллады, на смену десятилетию лишений пришёл блистательный век. Боязливые девочки вместе с перепуганными матерями прятавшиеся, спасавшиеся бегством от полудиких варваров, превратились в роскошных женщин. И от Пантикапея до Сиракуз и Навкратиса роскошные женщины желали блистать. Товар Анаксимандра имел повышенный спрос.

Товар свой Анаксимандр сбывал и пантикапейским, и афинским купцам, ходил в море и сам, но недалеко, в Галикарнас и Эфес. Чудовищный кошмар, пережитый в раннем детстве, что-то надломил в ещё не сложившемся, не окрепшем душевном складе ребёнка. Ничто не проходит бесследно. Уже будучи взрослым человеком, став преуспевающим купцом, Анаксимандр ощущал как хрупок и не защищён мир, в котором он жил. Бывая в отлучке, испытывал постоянное беспокойство, усиливающееся с каждым днём и приводящее в нервозное состояние — уехал из цветущего, благоденствующего дома, а вернётся на пепелище, к растерзанным телам близких. Персы давно подписали Кимонов мир и отказались от притязаний на малоазийские эллинские города, но алчные захватчики соблюдают договоры, лишь пока не имеют сил их нарушить. Страхами своими Анаксимандр ни с кем не делился, он и для себя-то не выражал их словами, лишь ощущал. Друзья, не ведая истинной причины склонности Анаксимандра к домоседству, добродушно прозвали его лежебокой. Морские дали, между тем, манили, и весной Анаксимандр мучился раздвоенностью. Время шло, господство персов и на суше, и на море съёживалось, зашевелился Египет, царям стало не до малоазийского побережья. Зов странствий победил страхи. У него, семейного и положительного мужчины, была мечта, и мечта с каждым восходом Плеяд звучала в душе всё призывней и неукротимей. Подобно тому, как в жаркой безводной пустыне прохладный оазис манит к себе измождённого путника, Анаксимандра, сына Исолоха, призывали обильные Афины. Там, в столице могущественного Делосского союза, средоточии военно-морской силы, торговли, искусств, кипела жизнь, задавая тон союзникам. Туда стекались торговые люди со всей Эллады и Ойкумены, да и сами афинские жители потребляли всё более и более товаров. Пользуясь возрастающим спросом, за свой товар на афинском рынке можно получить настоящую цену. Но не только барыши призывали милетского купца отправиться в путь.

Деньги не являлись для Анаксимандра всепоглощающей самоцелью самоцелью, ради достижения которой скупец не замечает радостей жизни, истощает силы и чахнет над сундуками с драхмами и минами. Без употребления, деньги, что морской песок, ни светят, ни греют. Семья, как могла, помогала тратить доходы, впрочем, такое положение вещей сам купец находил вполне естественным. И жена Клеобулина знала толк в нарядах и украшениях, в дочери, благоуханном цветочке, малышке Мирсине, сам души не чаял. И на учение сыновей, Ферамена и Ликамба, денег купец не жалел. Да и сам радости жизни вкушал во всём их многообразии, ибо относился Анаксимандр, сын Исолоха, к славному племени жизнелюбов, а среди друзей и знакомых слыл хлебосольным хозяином. Стены его комнаты украшали полки с многочисленными папирусами. Друзья восторгались щедростью обедов и увеселениями симпосиумов^[4]. Особое увлечение составляли беседы с милетским мудрецом Левкиппом. Дополнением к философским беседам являлись вечера прелестнейшей Клеи, кои Анаксимандр старался не пропускать. Только обольстительная Клея могла так исполнять напевы Анакреонта, Ивика, Сапфо. Самые именитые граждане, не исключая погружённых в государственные дела архонтов и мудрого Левкиппа, не чурались посещать дом у Южного рынка, где жила гетера, и вести здесь учёные и литературные беседы. Возможно, в этом доме, пристанище муз, досужих разговоров, во время лёгких бесед обо всём и вся, подготавливалась почва для государственных решений. Милетский мудрец не только познавал мир, но и размышлял о жизни соплеменников, государственном устройстве и делах. Причём в делах, почтенным гражданам, за спиной которых теснились тени предков, чередой скрывающихся в стародавних временах, Левкипп отводил отнюдь не главенствующее место. Всякий милетянин, в душе которого благоговейный трепет перед служителями богов и родовитыми старейшинами сменился духом вольности, дорожил суждениями Левкиппа.

Жизнь, насыщенная радостями бытия, требовала денег. И папирусы, средоточие благозвучных строк и дерзновенных, неуёмных мыслей, стоили недёшево, и девы, танцами доводившие кровь до кипения, плясали не только за спасибо. Поэтому, хотя розовое масло пользовалось спросом, и торговля шла широко, особо крупных накоплений у Анаксимандра не водилось.

Закупить на все имеющиеся деньги розовое масло, даже взять в долг, продать в Афинах, и на вырученные средства набрать краснофигурные, чернолаковые амфоры, серебряные гидрии, коринфскую бронзу, оливковое масло. В Афинах много товаров, отсутствующих здесь, в Ионии, и потому сулящих выгоду. Плаванье представлялось выгодным предприятием, так мнилось Анаксимандру. Не давала покоя мысль, он уже достиг зенита жизни, не за горами старость, а до сих пор не видел Афин, не пришлось бы потом сожалеть об упущенном времени.

Прибыль, которую Анаксимандр предполагал получить, являлась внешней, материальной причиной плаванья в Афины. Причиной, которую он мог поведать друзьям, но существовала и внутренняя, нематериальная, о которой ему, солидному купцу, говорить представлялось не совсем ловко.

Приближался один из основных аттических праздников — Великие Дионисии, во время которых всякий образованный эллин стремился попасть в театр Диониса, расположенный на склоне афинского Акрополя. Кроме знаменитого Эсхила, в афинском театре объявился новый талантливый поэт — Софокл. Строфы софокловских трагедий пересекли Эгейское море и достигли ионийских берегов. Анаксимандр страстно хотел увидеть постановку трагедий. Это и было второй, если не главной целью плаванья. Сроки уходили, и он не мог ждать, когда буйные ветры окончательно уймутся, и плаванье станет вполне безопасным.

Близился к концу анфестерион^[5]. Небо очистилось от хмари, море успокоилось, ночью среди ярких звёзд заблистали шестеро Плеяд, и даже седьмая, скромница Меропа стыдливо открылась зоркому взгляду. В гавани запылали костры, пронзительно запахло странствиями — кипящей смолой. Анаксимандр ударил по рукам со шкипером Каллисфеном.

Афины

Большинство пассажиров собрались в носовой части палубы. Диомедонт, спутник по плаванью, своими назойливыми советами сидевший уже в печёнках, помогая себе жестами, не уставал просвещать соотечественника, указывая на приближающиеся и уже хорошо различимые гавани — торговую Кантар и две военных — Зею и Мунихий. Объяснения сопровождал обязательными советами:

— Смотри, в Мунихий или Зею не сунься, шибко ты любознательный. Афиняне в этом отношении народ нервный, вмиг соглядатаем признают, либо спартиатским, либо персидским, оправдывайся потом. — Советовал и насчёт торговли, хотя эта тема в пути обсуждалась на десять ладов: — В Афины не торопись. Разгрузишься, в портовом рынке образцы представь, оптовики, как осы на мёд, слетятся.

Анаксимандр жадно вглядывался в надвигающийся берег, не спорил, согласно кивал головой. Предостережение насчёт военных гаваней намотал на ус, а по поводу торговли имел собственные мысли.

Причалившую к пристани галеру встречала толпа крикливых носильщиков, наперебой предлагавших услуги. Первыми на установленные матросами сходни ступили эпомилеты эмпория^[6] для осмотра товаров, назначения и взимания пошлины. Взимание определённой Афинским государством мзды на ввозимые товары сопровождалось галдежом, биением кулаками в грудь, отчаянным размахиванием руками. Анаксимандр вёл себя степенно, и, возможно, этим понравился охранителям афинских интересов. Во всяком случае, поспорив некоторое время, купец и эпомилет пришли к взаимному согласию. Последний даже указал имена торговцев, которым стоило сбыть масло, полученные сведения купца заинтересовали, кормить от своих трудов шакалов-перекупщиков не хотелось. Получив требуемый клочок папируса, позволяющий вести торговлю в Афинском государстве, Анаксимандр кликнул носильщиков.

Диомедонт оказался намного проворнее своего любознательного сотоварища по плаванью. Когда Анаксимандр устроил товар на складе, торговец тканями, раскладывал образцы на прилавке. Возле уже присматривались три оптовика. Идти в Афины Диомедонт наотрез отказался, и Анаксимандра пытался отговорить. Пока доплетёмся до города, с рынка разойдутся и продавцы и покупатели. А время дорого, до Великих Дионисий осталось три дня, надо торопиться.

— Попытаю счастье здесь, — заключил, ревниво поглядывая на покупателей, рассматривавших ткани. — Уж если не получу настоящую цену, пойду на агору.

Купцы пожелали друг другу удачи, пожали руки и расстались, захваченные собственными заботами. ...