Все права на текст принадлежат автору: Луис Альберто Урреа.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Дом падших ангеловЛуис Альберто Урреа

Дом падших ангелов


Джим Харрисон сказал мне написать эту книгу.

Но Синдерелла сказала первой.

Вы оба были правы.

Эта книга – для нее.


Моей племяннице Эмилии Урреа, которая была блестящим примером во время тех событий, что послужили основой романа.

А также Чайо, который танцевал на похоронах.

Хуану Франсиско и всей семье Урреа, показавшим мне, почему такая история возможна.



Должен уйти я одиноким

подобно цветам, что увяли?

И ничего не останется

от моего имени?

Ни следа от моей славы

На этой земле?

Но останутся мои цветы,

И останутся песни мои…



Айокуан Куэцпальцин[1]

Это мое признание в любви.

Рик Элиас


Безумные похороны

Последняя суббота Старшего Ангела

Старший Ангел опоздывал на похороны собственной матери.

Он заметался в постели, сбитые простыни узлом стянули ноги. Поняв, что происходит, он тотчас взмок, струйки пота защекотали тело. Солнце высоко – ослепительно сияет даже сквозь сомкнутые веки. Пылающий розовый мир. Все будут на месте раньше, чем он. Нет. Не в этот раз. Не сегодня. Он силился встать.

Мексиканцы не совершают подобных ошибок, сказал он себе.

Каждое утро с тех пор, как узнал о своем диагнозе, он просыпался с одной мыслью. Она была его будильником. Как может человек, чье время истекло, исправить все, что натворил? Вот и этим утром, пробудившись к своим тревогам, проклятый светом, во всех смыслах проклятый временем, преданный собственным измученным телом, несмотря на исступленно возмущающийся разум, он вздрогнул от ужаса, увидев призрак отца, примостившийся рядом с ним на кровати.

Старик курил одну из его «Пэлл-Мэлл».

– Тяжкий груз на твоих плечах, – сказал отец. – Пора подниматься и приниматься за дело.

Говорил он по-английски. Акцент стал помягче, но все равно «груз» он выговаривал как «хрус».

– Es mierda[2].

Старик обратился в дым, спиралью поднялся к потолку и исчез.

– Следи за языком, – пробормотал Старший Ангел.

Моргнул. Он был живыми часами для всего семейства. Если он спал, все тоже спали. Могли продрыхнуть до полудня. Сын так и вообще до трех. Старший Ангел был слишком слаб, чтобы подскочить и разораться. Он пихнул жену в бок разок-другой, пока та не приподнялась, оглянулась на него через плечо, села в кровати.

– Мы опоздали, Флака[3], – сказал он.

– Нет! – вскрикнула она. – Ay Dios[4].

– Si, – удовлетворенно констатировал он, радуясь, что на этот раз его очередь давать нагоняй.

Она скатилась с кровати и тут же развела панику. Их дочь Минни спала на диване в гостиной, специально осталась на ночь, чтоб не опоздать. Жена заорала, дочь свалилась на кофейный столик.

– Ма, – простонала она. – Ма!

Он прижал кулаки к глазам.

Женщины влетели в комнату, выхватили его из кровати, перенесли в ванную, чтобы он самостоятельно почистил зубы. Жена пригладила расческой жесткий ежик его волос. Пришлось усесться, чтоб помочиться. Женщины отвернулись. Потом запихали его в брюки и белую рубашку и пристроили на краешке кровати.

– Я опаздываю на мамины похороны, – сообщил он мирозданию. – Я никогда не плачу, – возгласил он, глаза сурово блеснули.

– Папа вечно на посту, – фыркнула дочь.

– Es tremendo[5], – отозвалась ее мать.

Никакое психическое напряжение не могло заставить этот мир или его тело двигаться быстрее. Семья? А почему сегодня должно быть иначе? Хаос. В его доме все просыпались разом и начинали бессмысленно топтаться, как пьяные голуби в клетке. Шум, суета, а толку ноль. Время, время, время. Как засовы, задвигающиеся на двери.

Он никогда не опаздывал. До сегодняшнего дня. Он бесконечно воевал с общим семейным упованием на «время по-мексикански». Они сводили его с ума. Если обед назначали на шесть, можно быть уверенным, что раньше девяти он не начнется. И еще заходить в дом будут так, словно пришли слишком рано. Или, хуже того, вытаращатся: «А что такого?» – будто это у него проблемы. Ну, знаете, типа настоящие мексиканцы обедать садятся не раньше десяти вечера.

Que cabron[6]. Утро стекало густой коричневой жижей. Все глуше и глуше. Хотя звуки навязчиво звенели в ушах долгим эхом. Шум раздражал. Глубоко во тьме его плоти выли и причитали кости, белые и жгучие, как молнии.

– Пожалуйста, – взмолился он.

– Папа, – деловито распорядилась дочь, – заправь рубашку.

Рубашка болталась сзади, выбившись из брюк. Но руки туда не дотягивались. Он выпрямился, яростно зыркнул.

– Руки меня не слушаются. Раньше слушались, а сейчас нет. Заправь ты.

Дочери хотелось в ванную, уложить волосы. Но ее мать уже устроила там бардак, разбросав повсюду кисточки, заколки и косметику. Расчески устилали все поверхности, как листья, опавшие с пластикового дерева. Минни осточертела вся эта похоронная хрень. Ей почти сорок, а родители обращаются с ней как с шестнадцатилетней.

– Да, отец, – покорно сказала она.

Что за тон? Разве раньше она говорила таким тоном? Старший Ангел бросил взгляд на часы. На своего врага.

Мама, ты вообще не должна была умирать. Только не сейчас. Ты же знаешь, и без того все плохо. Но мать не отвечала. Чего и следовало ожидать, в этом вся она, подумал Ангел. Бойкот. Она так и не простила ему своих подозрений насчет прошлого, насчет его роли в том пожаре. И в той смерти. Он никому не рассказывал, никогда.

Да, я сделал это, думал он. И слышал, как его череп хрустнул. Он отвернулся, чтобы никто не заметил виноватого выражения на его лице. И я точно знал, что делаю. И был рад это сделать.

Воображение нарисовало мультяшную картинку: пробка из гробов и похоронных процессий. Шутишь? Не смешно, Бог. Он им всем покажет – явится заранее на свои собственные pinche[7] похороны.

– Vamonos![8] – заорал он.

В былые времена дом сотрясался от его крика.

На стене напротив, над зеркалом, висела куцая галерея портретов его предков. Дед Дон Сегундо, в громадном революционном мексиканском сомбреро, – я тебя боялся. Позади него на фото Бабушка, совсем уже выцветшая. Справа от Сегундо мама и папа Старшего Ангела. Папа Антонио – я оплакиваю тебя. Мама Америка – я хороню тебя.

Дочь оставила попытки пролезть мимо матери и наклонилась поправить выбившийся у Ангела хвост рубашки.

– Не лапай меня за nalgas[9], – рыкнул он.

– Слушай, я в курсе! – огрызнулась она. – Лапать тощую задницу собственного папаши – прямо упоение, ага.

Оба натужно рассмеялись, и дочь протиснулась-таки в ванную.

Жена пулей вылетела оттуда, продолжая на ходу приминать волосы, бретелька комбинации сползла с плеча. Он любил ее ключицы и широкие лямки ее бюстгальтеров. С ума сходил от темных полосок кожи под этими лямками, плечи ее помнили вес молока, что вытянуло ее груди, налило их тяжестью. Багровые полоски на плечах – всегда казалось, что они саднят, но он без устали целовал и вылизывал их, когда они еще занимались любовью. В штанах-то у него вяло, но глаза горят. Комбинация посверкивает в такт ее торопливым движениям, а он пристально наблюдает, как двигаются ее ягодицы под блестящей тканью.

Она вечно называла комбинацию «грация». А он все собирался посмотреть в словаре, так как полагал, что «грация» означает нечто совсем другое, но потом понял, что не хочет ее поправлять. Когда он будет гнить в земле, ему будет не хватать ее словечек. И звуков – как возбуждающе ее чулки делают это шших- шших-шших, когда она бросается в гардеробную, чтобы устроить там такой же кавардак, как в ванной. Даже ее нервное ворчание приятно. Она шумно так втягивает воздух: Сст-ух. Сст-ух. Выскочила из гардеробной, всплескивает руками.

– Ты только посмотри на время, Флако! Взгляни на часы.

– А что, – возмутился он, – я вам всем твержу?

– Ты прав, Флако. Ты всегда прав. Ay Dios.

– И только меня все ждут!

Она тихонько застонала и шшихнула обратно в гардеробную.

Он сидел на краешке кровати, бессильно свисающие ноги касались пола. Кто-нибудь должен помочь ему обуться. Бесит.


* * *

Дети на улице подняли гвалт, затеяв возню с легионом собак; грех шума им всем отпущен – как и грех времени.

Старший Ангел де Ла Крус был знаменит своей пунктуальностью, так что коллеги-американцы прозвали его «немцем». Очень смешно, думал он. Как будто мексиканец не может быть пунктуальным. Как будто Висенте Фокс[10] куда-то опаздывал, cabrones[11]. Он, между прочим, вообще призывал просвещать американцев.

До болезни Ангел первым по утрам приезжал в офис. На совещании, когда другие только входили, он уже сидел за столом. В облаке аромата «Олд Спайс». А частенько успевал расставить пластиковые стаканчики с кофе перед каждым. Не уважение демонстрировал, нет. Давал понять – да чтоб вы все провалились.

Как в рестлинг-шоу Рик Флэр[12] проорал однажды: «Чтобы быть мужиком, вы должны побить мужика!» «Будьте мекси-канцами, – твердил он детям. – Мы не мексика-кашки». Они в ответ ржали. Видели что-то подобное в этом El Mariachi[13] – мол, он вылитый Чич Марин[14], да?

Ему плевать было, где работать, – важно, что у него была работа. Он принес на службу собственную кружку талавера[15]. На ней два слова: EL JEFE[16]. Ага, сотрудники поняли намек. Вроде как латинос сам себя назначил боссом. Но они, конечно же, понятия не имели, что jefe означает еще и «отец» и что он Старший Ангел, не кто-нибудь, а отец и патриарх целого клана. Отец небесный, Творец, мексиканский Один.

И кстати (bi de guey[17]), семейство де Ла Крус жило здесь, когда ваших предков и на свете не было.

Начальство не подозревало, что он – один из множества отцов-основателей, ступивших на эти земли. Его дед, Дон Сегундо, приехал в Калифорнию после мексиканской революции, пересек границу в Соноре на роскошном гнедом жеребце по кличке El Tuerto[18], потому что второй глаз был выбит пулей снайпера. Дед привез раненую жену в Юму, надеясь на помощь хирургов-гринго. Жил в адски жаркой глинобитной лачуге у стены местной тюрьмы, так близко, что слышал вонь и вопли, доносящиеся из казематов. А потом Сегундо угнал фургон и потащил жену в Калифорнию, чтобы записаться солдатом на Первую мировую. Убивать он научился, когда воевал с генералом Уэртой[19], и неплохо научился. И немцев он ненавидел из-за военных советников из Баварии в мерзких островерхих касках, которые учили бойцов Порфирио Диаса[20] стрелять из автоматических ружей по крестьянам-яки.

Отец сотни раз рассказывал ему историю деда.

А когда Соединенные Штаты отказали деду в его просьбе служить, он остался в Лос-Анджелесе. Отцу Старшего Ангела, Антонио, было пять лет.

Его не пускали в общественный бассейн в Восточном Л.-А. из-за чересчур смуглой кожи. Но он выучил английский и полюбил бейсбол. Де Ла Крусы опять стали мексиканцами, когда их выслали на юг с волной Великой депортации в 1932-м, погрузили в товарные вагоны вместе с двумя миллионами метисов и вывезли через границу. В тот период Соединенным Штатам внезапно надоело отлавливать и депортировать китайцев[21].

Который. Сейчас. Час? Когда мы уже выйдем? Перла еще не одета?

Он обхватил руками голову. Вся история его семьи, весь мир, Солнечная система и Галактика вращались вокруг него в странной тишине, и он ощущал пульсацию крови в собственном теле и само время, тиканье часов, отсчитывающих срок его существования на земле.

– Мы уже можем идти? – возопил он. Но не расслышал собственного голоса. – Мы уже готовы? Эй, кто-нибудь?

Но никто его не слушал.

Мы идем, Пап

– Как я выгляжу? – спросил он у Перлы.

– Отлично.

– Бывало и лучше.

– Ты всегда был красавцем.

– Повяжи мне галстук.

– Не вертись.

Конечно, он знал, что братья с сестрами шепчутся за спиной. Старший Ангел хочет быть гринго, сплетничали они на семейных сборищах tijereteando – древнего мексиканского обряда потрошения людей. Он знал, что они думают. Ангел считает, что он лучше нас.

– Я лучше вас.

– Чего? – удивилась Перла.

Он лишь махнул рукой.

Старший Ангел просто хотел кое-что показать американцам. А семья могла смотреть и учиться, если пожелают.

На его запястье красовались часы «Инвикта» с драконом, с увеличительным стеклом на циферблате, как у какого-нибудь пилота бомбардировщика. Напоминание начальству, что он всегда вовремя – по-американски. Минни купила часы в каком-то очередном «магазине на диване». Один из подарков имени ее бессонницы в два часа ночи. Они все неважно спят по ночам.

Сейчас часы болтаются на запястье, как слишком широкий ошейник на собачьей шее. Он смотрел, как Минни побрызгала лаком свою темную шевелюру. Она улыбнулась ему в зеркало.

Моя красавица дочь. У нас отличная, здоровая кровь. Но мне не нравятся мужики, на которых она засматривается.

Он подмигнул ей. Только Старший Ангел умел так мудро подмигивать. Постучал пальцем по «Инвикте».

Ангел знаменит не только своей пунктуальностью; еще он возглавлял вычислительный центр в газовой и электрической компании. Он гордился тем, что компания настолько знаменита, что в 60-е даже существовала рок-группа с таким же названием: «Тихоокеанская газо-электрическая». И был убежден, что сам пел бы значительно лучше, чем они. Только не рок, это же вообще не музыка. Длинные патлы, бархатные штаны в обтяжку и бабские кофты. Разве что Том Джонс ничего. Ese si era todo un hombre[22].

У него был доступ к сведениям о каждом жителе Сан-Диего, а также возможность контролировать и поддерживать деятельность всех работников и руководства в сети. Например, Старший Ангел мог проверить, как часто его соседи включают плиты и готовят. Богатые ублюдки в Ла Хойе и Дель Мар пользовались газом меньше, чем сброд с южных окраин или из Баррио Логан. Или чем народ в округе, ближе к границе, – в Ломас Дорадас. Судя по газовому и электрическому счетчикам, его Перла каждый день стряпает по двенадцать часов. Хотя не так давно она открыла для себя «Кентуккийских жареных цыплят» и слегка угомонилась.

Компьютеры – это ерунда. Старший Ангел даже не любил компьютеры. Фишка была в том, что мексиканец занимался тем, что не по зубам богатым американос. Вот и его отец, со своим роялем, косил под Рэя Кониффа[23] и уводил жен прямо из-под носа американцев.

– Я знал все тайны! – выкрикнул он.

– Muy bien![24] – отозвалась жена.

Нормальные люди готовят еду. Каждый день он анализировал суточное потребление. Каждой улицы, если было время. И вот какую теорию сочинил: богатые, должно быть, заказывают доставку еды, или питаются всухомятку, или шляются по ресторанам, где обед стоит как мебельный гарнитур. Мексиканцы любят еду домашнюю, горячую, свежую и чтоб ее было много. Хотя его семейство почему-то недавно подсело на оладьи. Наверное, из-за отца, который называл их «пирожками» по-испански: los jo-kekis, los pan-kekis. Существует легенда, что оладьи были первой американской едой, которую он попробовал. Оладьи и еще китайское рагу, чоп-суи.

Многие коллеги Старшего Ангела, из руководства компании, считали, что мексиканцы способны только мести улицы да чистить сортиры, ну, может, еще носить строительную каску. И он действительно занимался всем этим, прошел через все. Но мексиканец – директор компьютерного центра и системный администратор – это своего рода изгой, отщепенец, он бросает вызов устоявшимся нормам, такая ситуация требует закрытых совещаний, анализирующих последствия тектонических сдвигов.

Старший Ангел прекрасно все понимал. И плевать ему было на позитивную дискриминацию. Он не искал поддержки. Его семья никогда не принимала подачки от государства – ни плавленый сыр по талонам, ни здоровенные федеральные жестянки с арахисовым маслом. Он вообще никогда не видел продуктовых талонов. Он не был жалким крестьянином с соломенной шляпой в дрожащих руках, кланяющимся господину. Он – Эмилиано Сапата. Он никогда не жил на коленях. И в душе был уверен: он доказал отцу, что как сын достоин его. На именном бейдже у него написано HOLA! вместо HELLO!

Ангел тряхнул головой. Потер ладонями лицо. Он что, задремал? Chingado![25]

– Идем, – приказал он. – Все!

– Да, папа.

– Немедленно!


* * *

А в гараже Ланс Капрал Вояка аккуратно пристраивал на голове берет. Он вернулся домой, когда папа серьезно заболел.

Любимый сын, говорил он себе. Покосился на пластмассовый кубок, который вручил ему папа. С надписью ЛАЛО, СЫН № 1! Он все время на него смотрел. Чуть поправил берет, надвинул пониже на глаз. С плаката за спиной грозно глядел Брюс Ли. А над кроватью у него налеплена наклейка для бампера, оставшаяся после очередной попытки реабилитации. ШАГ ЗА ШАГОМ.

Бывший поручитель сделал для него табличку с выжженной по дереву надписью: КРАТКАЯ ФОРМА МОЛИТВЫ О ПРОСВЕТЛЕНИИ – НАХУЙ.

Натворил он дел. Дурных дел. Но он работает над этим. Папа всегда говорил: это вам не «Вестсайдская история». Что бы оно ни значило. Лало одно усвоил: это он не про уличные банды. И не про драки и всяких подонков. Лало отлично все понимал и старался изо всех сил.

C такой короткой стрижкой ему казалось, что он все еще на службе. Хорошее было время. Одернул китель. Образцово. Начальник Службы Безопасности Семьи де Ла Крус.

В такие дни, как сегодня, требуется форма. Мама заботилась, чтобы она всегда была тщательно отглажена. Он берег китель и брюки, форменную рубашку и фуражки – все чистое, с иголочки. Ботинки сияли темным зеркалом. Короткие ряды орденских планок и медалей, пустота на месте «Пурпурного сердца», которое он отдал отцу. Лало по-прежнему слегка прихрамывал, но нога теперь гораздо лучше. У него же есть волшебные таблетки. Он старался по мере сил не думать о них. Поверх всего шрама он сделал китайскую татуировку с драконом. Хвост обвивал колено, скрипевшее, как овсяные хлопья, при ходьбе. Об этом они не разговаривают. Все нормально. У каждого в семье свои тайны. Жалко, что у стариков нет секретов. А может, и есть. У него самого дети – Джио и Майра. И он не собирается рассказывать им всякую хрень.

Лало знал, что у него красивые печальные глаза. Темные, как у отца. Взгляд такой, словно он потерял возлюбленную. Или будто пытается справиться с дикой тоской, и у него не получается, и он замучился притворяться, что жизнь – это пикник в День независимости.

Его прадед был солдатом. А Дед Антонио был крутым копом. Бабушка Америка была та еще штучка, но умудрялась оставаться милой и ласковой, даже когда хлестала по заднице. Она была даже круче Abuelo[26] Антонио. Вообще, ужасно жалко, что сегодня ее приходится хоронить. А уж о том, что придется хоронить папу, Лало боялся даже задуматься.

Папа. Вояка понятия не имел, что еще отец сделал в жизни, кроме как на пару с мамой создал семью. Жизнь. Да ладно – разве это жизнь? Быть отцом – это его собственная маленькая война. Уж Лало знал. Он усмехнулся, скривив краешек рта. Конечно, это была настоящая война – с ним, его братцами и сестрицей. И с мамой.

Чертовы мамаши, устанавливающие закон и порядок своим тапком. La chancla[27]. Любой vato[28] боится chancla. Миллионы разгневанных мексиканских матерей с дико выпученными глазами выколачивают дурь из своих отпрысков, удерживая их одной рукой, а другой лупцуя тапком по заднице и вдобавок кружась, будто в танце, потому как отпрыск норовит улизнуть, но не может вырваться из цепкой материнской хватки. И все это деловито, обстоятельно и с торжественным назиданием, каждое слово сопровождается шлепком по заду: Usted-va-a-aprender-quien-es-la-jefa-aqui![29] И эти «вы» и «сеньор» – лупцуя, мамаши становились подчеркнуто вежливыми. А если бедный злоумышленник вырывался и сбегал, мама запускала ему вслед chancla, как ракету с лазерным наведением, и та втыкалась негоднику точно в затылок.

– Страшнее, чем сержант на строевой подготовке, – сообщил Лало своему отражению.

А тем временем мелкие бузотеры оккупировали двор и дом. Вопли, визги, перепалки, беготня со сдувшимся футбольным мячом. Девчонки такие же шумные, как пухлые пацаны. Прямо долбаный курятник, но папа любит всех своих внуков, и внучатых племянников, и соседскую ребятню, и всяких беспризорников, которые сжирают все подряд и все вокруг ломают. Перекрывая их нескончаемый кошачий концерт, донесся крик отца:

– Лало!

– Иду, пап!

– Быстрей, mijo![30]

– Уже иду!

Иногда Лало казалось, что здесь все орут на всех, как будто глухие или не понимают по-английски. Ну, насчет мамы, конечно, есть вопросы. Но она уж точно понимает больше, чем признается.

– Лало!

– Иду!

Он отсалютовал в ту сторону, откуда доносился голос Старшего Ангела. Еще раз глянул на себя в зеркало, в последний раз одернул китель, прикрывая гражданское нутро. К лодыжке у него пристегнут серебристый автоматический 22-й – вылитый наркодилер. Делай что должен, честно, не лукавь. «Готов», – сказал он себе и вышел на задний двор, где курила сестрица.

– Минни, глянь-ка, – он повернулся, – я сделал прическу.

– Стильненько, – согласилась она. – И попка- орех.

– Очень остроумно, ага, «Оранжевый – хит сезона»[31]. Думай, с кем разговариваешь.

– Ой, ладно. – Она воткнула окурок в горшок с геранью. – Меня ни разу не арестовывали, ничего такого.

– Правда? Ну ты одна такая.

Она снова закурила, медленно затянулась, внимательно посмотрела на кончик сигареты, изящно стряхнула пепел безымянным пальцем, искоса поглядывая на брата.

– Знаешь, а ведь большую часть людей не сажают в тюрьму.

– С какой луны ты свалилась?

Минни пыхнула дымом ему в лицо.

– Ты слишком много куришь, – буркнул он.

– Сказал наркоша…

– Чего? – возмутился он. – Будешь и дальше шлепать своими надутыми губищами, детка, увидишь, что случится.

Сестра насмешливо ухмыльнулась.

– Ненавижу, когда ты так на меня смотришь, Мышка.

– Да неужто?

– Я в порядке, ясно?

– Ясно. – Она выпустила дым колечками.

– Слушай, – не унимался он, – я чист. Честно.

– Ты уверен?

– У меня нет проблем. Только если слегка расслабиться. У меня есть на то причины. – Он похлопал себя по бедру, но попытки вызвать сочувствие на сестру больше не действовали.

Держа сигарету на отлете, она кивнула:

– Ага, а у кого их нет? – Прищурилась. – А на прошлой неделе ты спер мою машину.

– Я, по крайней мере, не Браулио.

– Мы говорим не о Браулио.

– Ну да, ну да. – Но Лало отлично понимал, что если хочешь сменить тему, достаточно просто упомянуть имя погибшего брата.

И они стояли молча, исчерпав обвинения и издевки. Им нечего было добавить. И оба просто смотрели себе под ноги.

– Нам пора, – нарушил молчание Лало.

– Папа, – ответила она.

– Да. Старый добрый папа. Ему нужна помощь.

– Чем мы и занимаемся.

– Да провались оно.

И они вошли в дом.


* * *

– Я никогда не болел. Я никогда не опаздывал. Я вечно откладывал отпуск.

– Молодец, Флако. – Жена похлопала его по плечу.

– И ради чего.

– Не знаю.

– Это не вопрос, Флака. Это утверждение.

– Ага.

– Или вопрос самому себе.

– Eres muy filosofico[32], – заметила она.

Минни опять возилась в ванной, взбивала волосы в прическу и брызгала лаком. И зачем она так надралась вчера? Голова гудит. Старший Ангел все понимает. Видит по глазам.

– Мне плевать на работу, – продолжал он. – Какая это была глупость, Флака. Жаль, что мы не съездили в Гранд-Каньон.

– Молодец.

Перла с трудом защелкивала застежки пояса для чулок. А он наблюдал за ней. Кто в наше время еще носит пояс для чулок? Пристегивает к нему капроновые чулки? У него была такая эротическая фантазия – юбка слегка приподнимается и пальцы тянут прозрачную ткань чулок вверх к бедру.

В юности он опускался на колени у ног взрослых женщин, которые натягивали чулки, сидя на стуле. Раздвинув ноги. «Не тронь! Только смотри». Их подарок ему. Теплый запах детской присыпки и женской секреции. Его торопливые взгляды украдкой на мелькающие белые латексные холмики между бедер. Их ловкие пальцы, прихватывающие капрон застежкой. «Только посмотреть», – командовали женщины, по его румянцу понимая, какую страсть они выпускают на волю.

Сейчас никто такого не делает, кроме его Флаки.

– Мне нравятся твои ноги, – сказал он.

Жена изумленно уставилась на него.

– У нас нет на это времени, – попеняла она.

– Кто это сказал?

– Ты.

Можно подумать, он на что-то способен.

– Ладно. Пора идти, – согласился он. – Но мне все равно нравится смотреть. Люблю твои бедра.

– Si, mi amor[33].

– Аппетитные.

– Travieso[34]. – Она назвала его тем очаровательным старым мексиканским словом. Приподняла юбку и продемонстрировала себя.

– Твой улей полон меда.

– Cochino![35] – возмутилась она. Но юбку и не подумала опустить.

– Мама! – раздался из ванной сердитый голос Минни. – Прекратите!

Отец с матерью улыбнулись друг другу.

– А как, по-твоему, мы тебя сделали? – крикнул он в ответ.

– TMI![36] – Она выскочила из ванной, заткнув уши пальцами, и пулей пронеслась через спальню. – Ла-ла-ла-ла!

Родители расхохотались. Он жестом попросил жену сосредоточиться на деле. Из головы вдруг вылете-ли все слова. А ведь он самостоятельно выучил английский по словарю. Соревновался с отцом, бросившим семью, кто выучит больше странных, оригинальных, очень американских слов. Его отец – некогда монументальный образец мужественности, а потом маленький, седой, со слезящимися глазами, обаятельный и брутальный, как прежде, но какой-то съежившийся. Некоторое время он занимал вторую спальню в доме Старшего Ангела – так Старший Ангел поднимался в патриархи. Никто подобного и вообразить не мог. Не мексиканец и не гринго.

Невозможно понять, как язык пересоздает семью. Его собственные дети не желали учить испанский, в то время как сам он все отдал, чтобы выучить английский. Двое мужчин за кухонным столом, с сигаретами, кофе и потрепанными словарями. Они ловили новые слова и пришпиливали их, как бабочек всевозможных окрасок. Aardvark, bramble, challenge, defiance. Один объявляет слово: incompatible. А другой должен найти значение быстрее чем за три минуты. Пять очков за слово. Счет ведется на картотечных карточках три на пять дюймов. В конце каждого месяца на кону блок «Пэлл-Мэлл». Если объявляющий произносит слово неразборчиво и с акцентом, теряет три очка. И вот так, из глаголов и существительных, они выстроили свой мост в Калифорнию.

Экзамены по английскому, а потом дешевые книжки в мягкой обложке, купленные в винном магазине. Его любимое присловье на языке гринго, которое он редко употреблял дома, by golly, ей-богу. Из книжек про Джеймса Бонда он узнал, что неутомимый любовник зовется swordsman, рубака. Из приключенческих романов Джона Уитлатча – что мужчина, женатый на проститутке, называется easy rider, беспечный ездок. В 1960-е американцы, заказывая коктейль, говорили бармену easy ice, поменьше льда, и это было всем понятно и гарантировало чуть больше спиртного в стакане. Старший Ангел хранил в голове целый банк данных американских тайных заклятий и заклинаний. Hard-on, стояк. Johnny Law, полицейский. What can I do for you?[37]

С чего вдруг он стал думать о работе? О былом? Все прошло. Все кончено. Он никогда больше не вернется на работу. «Этот миг, – любил говорить отец, – уже стал прошлым. Как только ты его осознал, он миновал. Очень печально, сынок. Но он ушел навсегда».

Muy filosofico.


* * *

Минни стояла в темной гостиной и слушала, как Лало шпыняет детей в патио. Мама и папа такие распутные. Она хихикнула, но тут же поморщилась – как это вульгарно и непристойно. Улей. Мед. Пошлятина. В своем преклонном возрасте изображает Принца. Но получается у него обаятельно. Она потерла глаза, стараясь не размазать макияж. С ней никто не разговаривал так сексуально. Никто не говорил милых глупостей про ее тело.

Может, когда ты родила трех мальчишек, твое время ушло.

– А ну, тихо! – рявкнула она на детей.

Дикое похмелье. И эта смерть, похороны. Вся ответственность на ней. Она волокла это на себе все выходные. Лало? Бесполезен. Мама? Убита горем. Вчера вечером пришли в гости подружки, подбодрить ее. И все такие: «Mija[38], эти выходные – отстой, жуть!» И намешали файербол и мичеладу[39]. Никогда она столько не смеялась. Смутно помнит, что писала сообщения дяде, Младшему Ангелу.

С чего вдруг? У них странные отношения. Потерла лоб. Насколько же серьезно она облажалась? Схватила телефон проверить вчерашние сообщения.

В 2:00: «Господи, Tio[40], я в полном отрубе!»

Думала, он спит или еще что. Но он ответил: «Я тоже. Похороны».

Каким-то образом она добралась сюда поздно ночью. Будем надеяться, не села пьяная за руль. Наверное, кто-то из ребят с работы подбросил. Ей казалось, что все выскальзывает из рук.

Минни надела самое кружевное лиловое белье – на случай, если заглянет ее мужчина. Это было вроде молитвы.


* * *

Старший Ангел и Перла продолжали смотреть друг на друга, так много всего еще предстоит сказать, но Минни неожиданно вернулась, и опустилась на колени перед отцом, и натянула туфли ему на ноги. Он похлопал дочь по голове. Туфли жали. Больно, черт побери. Извини, Бог.

– Аккуратнее, Минни! – проворчал он. – Если бы Браулио был жив, он бы показал, как надо правильно! – поддел он ее.

Браулио. Старший брат. Умер и покоится в могиле уже почти десять лет. Сын, благодаря своему отсутствию вознесшийся до положения святого в семье. Бедный папочка. Два старших мальчика – его величайшие неудачи. Их имена предпочитали не упоминать. И вот теперь у него был Лало – так, для забавы. Славный парнишка вроде бы. Черт, как же голова гудит.

Минни только коротко глянула на Старшего Ангела.

– Я все равно тебя люблю, папа.

Ланс Капрал Вояка вошел в комнату.

– Вы чё, еще не готовы? Ну, пап. Чё за затык?


* * *

Лало согнал в кучу малявок со всего дома. Группа наружного наблюдения.

– Эй, недоумки! Слушай сюда! – Дети торопливо построились, замерли в ожидании. – Большой Папа Главнокомандующий на подходе! Еще раз: Большой Папа Главнокомандующий едет!

– Роджер! – завопил толстяк в кухне.

– Занять позиции.

Малышня рассыпалась по дому, с серьезным видом устраиваясь в якобы важных наблюдательных пунктах. Дядя Лало, Нянька № 1.

Девчонка из гостиной крикнула, докладывая:

– Все чисто!

– Имейте в виду: обнаружены снайперы – следите за тылом и флангами!

– Роджер!

Старший Ангел тяжело осел в своем инвалидном кресле, понурив голову.

– Господи Иисусе, Лало, – пробормотал он, коснувшись «Пурпурного сердца» сына, приколотого на чахлой старческой груди.

– Просто игра, пап.

– Здесь нет ничего забавного, mijo.

– Всегда есть что-то забавное, пап, – возразил Лало Вояка. И весело проорал: – Не подкачайте, недоумки!

Следом за ними на желтеющий лоскуток газона вышли Минни и Перла, с сумочками и складными ходунками. Затолкали Старшего Ангела в минивэн. Отцу-прародителю больше не позволяли садиться за руль, да и все равно ноги его не дотягивались до педалей. Он устроился на заднем сиденье, ерзал там, раскачивался, подобно маятнику, всем своим поруганным телом, будто его тревога могла заставить машину ехать быстрее. Инерция воли, стремящейся превозмочь, побороть все приливы и отливы и достичь дальнего берега.

Дейв, лучший друг Старшего Ангела, говорил ему: «Где-то вдали лежит другой берег. Все мы – как маленькие озерца. И от всплеска в самой середине расходятся идеальные круги». – «Дейв, – отвечал он, – о чем ты, черт возьми, толкуешь?» – «О жизни, pendejo[41], – о тебе. Рябь, она сначала сильная, а после стихает, пока добегает до берега. А потом возвращается обратно. Почти незаметная. Но все равно она есть, и она влияет на все, а ты посередке прикидываешь, многое ли завершил».

Старший Ангел покачал головой. Чертов Дейв.

– Прибавь газу, pues![42] – велел он.

– Есть, папа.

Прежде Старший Ангел проревел бы свой приказ, а нынче голос его напоминает мявканье котика, требующего, чтобы ему в мисочку налили сливок.

На антенне трепыхался маленький американский флаг. Лало за рулем, а Перла на штурманском месте, кудахчет, как положено старой мексиканской мамаше: «Ay Dios. Dios mio. Por Dios»[43]. Бог, вконец измотанный докучливыми обращениями истово верующих. Отчасти доказывает, что он, пожалуй, глух.

А может, Перла думает, что Бог не говорит по-испански. А вот она покаянно перекрестилась. Diosito lindo[44]. Очень разумно польстить Богу. Ему приятно слышать, какой он миленок.

Минни сидела в третьем ряду, поглаживая Старшего Ангела сзади по плечу. Сложенное инвалидное кресло побрякивало, стукаясь о ходунки, отмечая каждый удар по тормозам в мертвой пробке.

Старший Ангел с досадой стукнул по сиденью:

– Надо же, именно сегодня.

Две главные его заповеди детям, незыблемые: не опаздывать и не оправдываться. И вот он сам опаздывает и пачками выдает оправдания. Хоронит мать накануне собственного дня рождения. Его последнего дня рождения, но этого никто не знает. Он в приказном порядке собрал всю рассеявшуюся по свету семью. Это должна быть вечеринка, которую никто не забудет.

– Ты хорошая девочка, – словно задним числом вспомнив, сказал он. И погладил руку Минни.

Посмотрел на свои гигантские часы. Пришлось прищуриться. Глаза еще работают. Хорошо. Он всегда гордился своим зрением. Согласился оставить в покое время, пускай идет. Но надевать очки не собирался. Всему есть предел.

– Прикрути радио! – рявкнул он.

– Радио не работает, пап, – сказал сын.

– Тогда включи его!

Лало подчинился.

– А теперь прикрути!

Все сидящие в машине подчинялись его капризам, но небо, и часы, и pinche трафик, кажется, плевать хотели на его указания. На эстакаде парнишка, стоя лицом к югу, держал плакат «СТРОЙТЕ СТЕНУ».

– Моя мать, – проговорил Старший Ангел, – ожидала от меня большего.

Он все время должен был ей что-то доказывать. И сотни раз подводил ее. Не мог стерпеть, что оправдывает ее подозрения: никуда не годный. И близко ничего общего с отцом. И разумеется, она так никогда не простила ему женитьбу на Перле. «Та senora», называла она ее. Имея в виду, что Перла – подержанный товар. Женщина с опытом.

– Ты делаешь все, что можешь, папочка, – утешила Минни.

– Если это все, что я могу, убейте меня прямо здесь, немедленно.

– Ay Dios! – взмолилась жена.

Молитва перед дождем

Откуда все эти машины?

Мать умерла на прошлой неделе, но празднование дня рождения объявили гораздо раньше. Намного раньше – по крайней мере, в свете урезанных планов на будущее самого Старшего Ангела. Неделя – это много, если ты бежишь наперегонки со стрелками «Инвикты».

Народ собирался отовсюду: Бейкерсфилд, Л.-А., Вегас. Младший Ангел, его младший брат, ехал из самого Сиэтла. Люди бронировали отели. Отпрашивались с работы. Профессиональные игроки и студенты колледжа, бывшие заключенные и мамаши-домохозяйки, жизнерадостные юнцы и печальные стариканы, и pinches gringos, и вообще все имеющиеся в наличии родственники.

Тесновато будет.

В результате он рисковал навлечь на себя всеобщий гнев и негодование из-за того, что маму кремировали. Не было времени на большие католические похороны в большой католической церкви. Да и какую церковь они могли выбрать для церемонии? Половина семьи подалась в мормоны, а кое-кто из родни вообще НЛО-поклонники и ждут второго пришествия аннунаков, когда планета Икс вернется на земную орбиту. Или вовсе ни во что не верят. Лало, наверное, атеист. Или солнцепоклонник. Старший сын Сезара, брата Старшего Ангела, кажется, считает себя викингом. У Старшего Ангела не было времени вникать в такие подробности.

Он совершил гораздо более рискованный шаг, назначив похороны матери на неделю позже положенного, чтобы на следующий день отпраздновать свой день рождения. Скорбь вечна. Так что все в порядке.

А никому, похоже, и дела нет – довольны, что он все устроил. Вот в чем была его роль. Они не хотели нести ответственность, потому что Большая Мать все равно нашла бы изъяны в любых похоронах, организованных родней. А Старший Ангел человек надежный. Чего проще – получай от него инструкции и следуй им. Так что они безропотно согласовали церемонию похорон с программой праздничной вечеринки и вздохнули с облегчением, потому что не пришлось брать дополнительных отгулов для повторной поездки. Да и денег у них на это не было. Пара выходных устраивала всех.

Опять пробки? Куда они все прутся?

Старший Ангел закрыл глаза ладонями, лишь бы не видеть черноты, заливающей тыльные стороны запястий. Кисти рук тоже покрыты черными пятнами. На ноги он никогда не смотрел, боясь того, что может увидеть.

Полуденное солнце прожгло прорехи в облаках, обугливая ползучие красные изломы по их краям и обстреливая город вспышками желтого света. Как занавес из золотой сетки, колышущийся на ветру. Старший Ангел прикинул в уме, на каком расстоянии от Гавайев сейчас солнце; он видел углы и градусы, вытравленные на голубом фоне над пылающими облаками. Небеса – это светокопия.

После Ла-Паса мать отдалилась. Нянчилась с другими детьми, даже с его единокровным братом, Младшим Ангелом, а он ведь ей не был сыном. Считала его очаровательным, чего Старший Ангел так никогда и не смог полностью принять.

Он наблюдал за небом. Копил свидетельства того, что Оттуда поступают сигналы. Какие угодно. Браулио? Мать? Кто-нибудь? Дождь был неплохим знаком. С дождем он знал, что делать. В дожде много смыслов. Радуга еще лучше.

В детстве мать рассказала, что радуга – это мост, по которому ангелы сходят с небес. По-испански она называется arcoiris. Насколько же красивее, чем по-английски, как и слова «бабочка», «колибри» или «маргаритка». Приятное чувство: вперед, испанский! Подсолнух, girasol, вспомнил он.



girasol

mariposa

colibri

margarita



Однако радуги не видно.

– Молодец, мама, – сказал он. – Что умерла первой.

– Ay, Flaco, – отозвалась жена. – Ты же знаешь, она не смогла бы видеть, как сын умирает раньше нее.

– А кто тут собирается умирать, Перла? – возмутился он. – Мне некогда умирать.

Он часто так говорил. Но, впрочем, говорил он и «я готов умереть», и столь же часто.

Он покаялся в этом своему духовнику. Почти сразу, как доктор Нагель сообщила, что струя крови в моче означает, что конец близок. В этот момент он странным образом успокоился, посмотрел на доктора и подумал: Ее зовут Мерседес Джой Нагель, и жаль, что я не купил «мерседес», а то бы порадовался[45]. Рентген показал гроздья смерти по всей брюшной полости и два темных узла в легких. Он сидел в том кабинете, маленький и одинокий, смущая врача самым героическим выражением лица, которое сумел изобразить.

«Сколько осталось?»

Пожатие плечами, постукивание пальцами.

«Недолго. Несколько недель».

«Можно леденец?»

Она открыла стеклянную банку. Он любил вишневые.

Он позвонил священнику и исповедался по телефону, а Перле потом сказал, что болтал с приятелем про бейсбол.

– Пап, – сказал сын, – не буду врать. Бабуля поступила так нарочно. Сделала то, что должна была. Точняк, без шуток.

– С нее сталось бы, – проворчал Старший Ангел.

– Радуга, папа! – закричала дочка.

Старший Ангел посмотрел, куда показывала Минни, и наконец улыбнулся. Молодчина, Бог.


* * *

Младший Ангел приземлился.

Младший братишка, объявил он сам себе, дома!

Единокровный брат Старшего Ангела думал, что опоздает. В его-то солидные годы все они считают его ребенком, как, впрочем, и он сам. Самый старый двадцативосьмилетний на Земле, в этом возрасте он умудрился застыть на следующие двадцать лет.

Похороны Матриарха пропустить невозможно. Он ни при каких обстоятельствах не собирался опаздывать. Она ему не мать – ему частенько напоминали об этом, тонко намекая. Для семьи он вроде примечания, детали, с которой всем приходится мириться, когда он изволит появляться. Сын американки, заклейменной в семейных легендах как шлюха-гринга, которая увела их Патриарха, Дона Антонио. Их возмутила даже смерть его матери-американки. Посмела пролезть к их отцу в загробную жизнь, прежде чем Мама Америка смогла отправиться в мир иной, чтобы отбить его и вырвать из американских когтей.

Младшему Ангелу не хотелось жить в Калифорнии, земле скорби. И не нравилось создавать брешь в тысячемильной буферной зоне между собой и своими корнями. Но страх прогневать Старшего Ангела гнал его вперед сильнее, чем нежелание тянуло назад. Отчаянным усилием воли он заставил самолет из Сиэтла лететь быстрее. Умопомрачительная монументальная живопись, созданная солнечным светом, отражающимся от прибрежных утесов, и разливающаяся по поверхности океана – от огненно-красного к синему, потом зеленому, потом лиловому, – зачаровывала его. А затем стремительное снижение к Сан-Диего, ощущение, что самолет пробирается к взлетной полосе, маневрируя между зданиями… и он дома.

До него дошло, что еще нет восьми утра и контора проката машин закрыта. Почувствовал себя идиотом. Но на душе полегчало. Похороны не пропустил. Не будет болезненных взглядов со сдержанной укоризной от Старшего Брата. Он живет по графику Старшего Ангела – всегда заранее.

Бывало, когда выпьют, Старший Ангел называл их братские отношения «Альфа и Омега». Младший Ангел считал, что текила старшему на пользу. Освобождает от самопровозглашенной святости. Первый и последний, выходит? Младший Ангел провел лингвистический анализ мета-месседжа этого текста, вполне достаточный, чтобы получить докторскую степень по онтологии межнациональных гностических сиблингов. Он улыбнулся, ну почти.

Старший Ангел, кажется поднабравшись, воображал, что они нечто вроде команды борцов. Он объявлял: «На ринг вызывается, вес двести фунтов, сам неизвестно откуда, – Омега!» Смущенные дамы и дети аплодируют, а Младший Ангел воздевает руки.

В глубине души Младшему Ангелу было приятно слушать такие вещи. Он чувствовал, что его замечают. Никто больше не обращал внимания на его взросление. Черт, да остальные его вообще в упор не видели. Отец постарался, чтобы они держались подальше от родни.

Но Старший Ангел видел. Он был самым старшим, и к тому времени у него уже была собственная машина и работа. Он приезжал в гости в их убогий дом в Клермонте[46], к ужасу американской мамы Младшего Ангела. Но она все же готовила для гостя пирог с курицей и изо всех сил старалась поддерживать разговор. К тому времени она уже выяснила, что Дон Антонио частенько является домой с женскими трусами в кармане пиджака. Она порвала с ним, но деваться ей было некуда. Мать улыбалась мальчикам, хотя и измучилась вся, и вечно нервничала. И даже побаивалась Старшего Ангела, с его огромными темными сияющими глазами. Она знала, что он ненавидит ее.

Старший Ангел был в курсе, как проходят субботы его младшего братишки: с утра мультики, римейк «Трех балбесов», потом плотный пацанский завтрак – холодные спагетти или сэндвичи с фасолью – под шоколадное молоко и комиксы. Или журнал «Знаменитые киномонстры». От монстров он фанател. В той семье, что досталась ему, такого не одобряли. Дон Антонио неохотно покупал ему иногда журнал в лавке, но потом долго еще изводил колкостями. Младшему Ангелу было плевать, все его мысли занимали Кинг-Конг и Рептиликус, Человек-волк и Кинг Гидора. Журналы с монстрами приводили мать Младшего Ангела в еще большее отчаяние, чем комиксы с Суперменом и журнал Mad[47].

А после ланча – «Дикая природа» по NBC. А потом – рестлинг. Старший Ангел участвовал в этом ритуале раза три, но запомнил навсегда. Истовое упрямство своего маленького брата, настаивавшего, чтобы все происходило именно в такой последовательности, без перебоев. Потешные рестлеры всех оттенков от белого до черного катались по рингу: Класси Фредди Бласси, Педро Моралес, Разрушитель, Бобо Бразильеро. Младший Ангел как будто считал их всех своими приятелями.

В три часа на Десятом канале появлялась Муна Лиза – сериал «Театр научной фантастики». Она прохаживалась в дешевых декорациях, изображавших Луну, обряженная в обтягивающие платья в стиле Мортиши Аддамс. Старшего Ангела она заводила. А Младший, похоже, не обращал внимания на ее прелести. У него дыхание перехватывало от «Они!» и «Мозг с планеты Ароус»[48].

Младший Ангел стал для Старшего исследовательским проектом. Он никогда прежде не видел со стороны собственного одиночества. Много лет спустя Младший Ангел наконец понял это, когда брат выкрикивал свои шутливые вызовы на ринг.

Они даже перебрасывались словечками, подхваченными у Дика Лейна с Лос-Анджелесского канала, сквозь помехи и белый шум комнатной антенны. «Тпру, Нелли!» – восклицал Лейн, когда Разрушитель загонял Бласси в угол ринга и тот, рухнув на колени, молил о пощаде.

И порой, когда Старший Ангел вызывал его, Младший откликался: «Тпру, Нелли!»

А семья недоуменно таращилась.


* * *

В прокатной конторе «Доллар» нашлась всего одна машина, «форд краун виктория». Черный. В своих фантазиях Младший Ангел представлял себя за рулем чего-нибудь более эффектного. Кабриолет «мустанг GT500», к примеру. Или «додж челленджер». Что-нибудь не меньше 700 лошадиных сил. У малыша дела в порядке. Чистый дьявол.

Сначала он взбеленился и не захотел брать эту ископаемую полицейскую тачку, машину для стариканов, приглашающих своих партнеров по гольфу на бранч в Ла Хойе. Но в итоге решил, что будет даже забавно, и согласился. В багажнике поместилось бы с десяток баулов. Когда он забросил туда свой чемоданчик, тот словно робко съежился в углу. Сумка-мессенджер отправилась на заднее сиденье, а сам он устроился впереди. Профессор Младший Ангел, с портфелем, набитым записными книжками и стихами Уильяма Стаффорда. И плевать на десять статей, ждущих правки.

Пришла пора валить на юг. Настало уже время поразмышлять, выработать стратегию. Доктор Слишком Много Думаю вернулся.

Порой, когда Старший Ангел бывал в одном из своих настроений, он называл Младшего не по имени. «Американец». Какого черта. Это что, оскорбление? Но было в этом нечто неуловимо обидное. Особенно от республиканца. Ну, он предпочитал считать Старшего Ангела республиканцем. Тогда почему не сказать просто «Либерал»? Из-за этого произошла их единственная драка. Один раз. До разбитых в кровь губ.

Какое это имеет отношение к сегодняшнему дню?

В машине было просторно и мягко. Как будто сидишь за рулем целого дома 1979 года выпуска. Пахнет сигаретным дымом – напомнило об отце. Младший Ангел развернулся и вырвался на шоссе I-5, как облачко, гонимое штормом. Время в запасе еще есть, и он решил предпринять небольшую вылазку к северу. Много лет здесь не бывал, но родной город не забудешь. Даже если кажется, что приезжаешь домой только на похороны.

Он мог бы повернуть налево и двинуться по Клермонт-драйв в свой старый район. Полюбоваться своим опаленным солнцем домом на одной из тематически-индейских улиц над Мишн-Бэй. Авеню Могикан. Он знал, что маминых джунглей из суккулентов и бамбука, герани и денежного дерева больше нет. Сад обратился в прах задолго до засухи. И двор перед домом, и задний двор – голая земля Сан-Диего, на подъездной дорожке болтается грязный японский пикап, на газоне – «ски-ду»[49]. Над гаражной дверью торчит помятое баскетбольное кольцо. Тут живут люди, с которыми он никогда не встречался.

Его старая «готическая» любовь, Люсия, по-прежнему живет на авеню Апачей. Уже бабушка. Он почти ощутил аромат сандала, исходивший от ее бедер.


* * *

Семья еще не успела одеть Старшего Ангела, а Младший Ангел уже несся по развязке в Мидуэй, чтобы заскочить в «Тауэр Рекордз»[50]. Хотел послушать Боуи. С Зигги Стардастом всегда на душе легче. В «краун вик» есть CD-проигрыватель. Не своди с меня своих электрических глаз, детка. Они с Люсией каждый раз плакали под эту песню, а потом занимались любовью. А сейчас и Боуи умер.

Даже если «Тауэр» еще закрыт, он готов поболтаться в ожидании на парковке. Но не смог найти магазин.

Проехал мимо Спортивной Арены. Детьми они называли ее Противной Аромой. Развернулся на 180 градусов и покатил обратно. Но так и не разглядел «Тауэр». Медленно ехал вдоль квартала. Вокруг сигналили, но он не обращал внимания. «Тауэр» исчез. На его месте красовалось какое-то веселенькое дерьмо.

Ангел вернулся на автостраду, но нет – он не позволит разочарованию взять верх. Станцию «91Х» на радиоприемнике найти не удалось. Тогда он направился на юг к Вашингтон-стрит и прибавил скорости, спускаясь по склону к Хиллкрест[51]. «Офф зэ рекорд»[52] поможет унять его зуд. Черт, точно – там же лучшая в городе коллекция CD.

Но он тоже исчез.

Словно кто-то вломился в его воспоминания и снес целые кварталы невидимым бульдозером. Ангел свернул на пустую парковку, у которой когда-то стоял «Клуб Рип Ван Винкль». Теперь на этом месте «Такос Альберто».

Он заглушил двигатель и просто смотрел. Отец когда-то играл здесь на рояле, за чаевые. Хипстеры называли заведение «Рипс Рум». В музыкальный салон вела лестница в несколько ступеней, покрытых ковром, в красноватом освещении. Здесь пахло сигаретами, алкоголем, духами и «Аква Вельва»[53]. В памяти всплывали яркие сочные картинки: засахаренные вишни, ванильная кола, Пэтси Клайн из музыкального автомата, когда папа не брякал по клавишам «Красные розы для Голубой дамы». Официантки, разносившие коктейли, с губами цвета коктейльных вишен, и окутывавшие их ароматные облака «Уайт Шоулдерс» и мускусного масла, и то, как они проводили ноготками по отцовской спине, проходя мимо. Он бывал там почти каждую пятницу и субботу.



Бродя после полуночи

Я раскололся на кусочки

Сумасшедший



Младший Ангел не понимал, о чем все эти песенки. Но прекрасно понимал, что означают красные ногти, игриво пробегающие по папиной спине. Дон Антонио, с его тщательно напомаженными волосами и щегольскими усиками в стиле Педро Инфанте[54], использовал обаяние Младшего Ангела, чтобы подцепить официантку, или чужую жену, или скучающую пенсионерку, жаждущую ночи страсти. Он учил Малыша мастерству пробуждать в женщине осознание ее уникальности. «Если с тобой женщина будет чувствовать себя произведением искусства, сможешь заниматься с ней любовью каждую ночь». Угу, пап. Точно. Усвоил.

Папа подарил ему порнографические салфетки с рисунками грудастых и тупых девиц-фермерш, резвящихся в амбарах с коммивояжерами. С чего бы это парни заявились в амбар в костюмах и при шляпах, думал он. И спичечные коробки с секретом, с грязными хохмами внутри. Типа легендарных спичек «Рипс Рум» с Крошкой Бобби на коробке, теребящим у себя между ног пухлыми пальцами. Когда Младший Ангел раскрыл коробочку, оттуда торчком поднялась одна- единственная спичка с красной головкой, упакованная в миниатюрную розовую пластиковую трубочку, и счастливый Крошка Бобби стоял с простертыми в восторге ручонками.

Младший Ангел учился тогда в пятом классе.



Любовь синего цвета

Коварство

Девушка из Ипанемы



Размалеванные тетки любили его. Он был для них вроде маленькой любимой собачонки. Тискали его, пока он, пристроившись на табуретке, листал комиксы с Бэтменом, и их пышные, крепкие в бюстгальтерах груди мяли его щеки, и он вдыхал жаркий запах их подмышек. И старался скрыть от них своего Крошку Бобби.

Бокал из-под бренди, полный пятерок и долларовых бумажек, посверкивал на рояле. Гуляки отправляли коктейли пианисту непрерывным потоком, но по соглашению с барменом отцу приносили исключительно имбирный эль со льдом. А кто мог бы сыграть хоть пару тактов после пятнадцати «манхэттенов»? Не говоря уж о том, чтобы сесть потом за руль. А стоимость невыпитого отец после делил с барменом.

Никто не подозревал, что это его ночная смена. А дни напролет отец драил сортиры за гуляками. Менял освежители в писсуарах. Вытряхивал мусор из металлических урн в женских туалетах. Вечером же, в элегантном кремовом смокинге, он играл своего Рики Рикардо[55] для пьяных американцев. Прилизанные черные волосы, сигареты и никакого обручального кольца.

Таким Младший Ангел помнил своего отца.

Он сидел на пустой парковке, пялился на ларек с тако и жалел, что не научился курить. Воспоминания. Забавы неудачника. Ему есть куда податься. Слишком много путешествий во времени, а еще и десяти утра нет.

– Да пошло оно, – пробормотал Ангел и вырулил с парковки.

Он вновь ехал на юг и млел – сбоку поблескивает морская синева, величественная дуга моста Коронадо впереди, иссушенные холмы по другую сторону автострады и суперджеты, гигантскими мотыльками падающие в сторону аэропорта. А еще дальше на юг вечная и неизменная их общая мать, холмистая Тихуана.

Никто туда не возвращается. Даже навестить могилы отцов.


* * * ...


Все права на текст принадлежат автору: Луис Альберто Урреа.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.

Дом падших ангеловЛуис Альберто Урреа