Все права на текст принадлежат автору: .
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Александропулос М


Издательство «Прогресс» выпускает на иностранных языках книги серии «Свидетельства об СССР», которые адресованы иностранному читателю.

Авторы — зарубежные журналисты, писатели, общественные и политические деятели — рассказывают об увиденном в нашей стране, о своих встречах с советскими людьми, о различных сторонах жизни общества развитого социализма.

Книги этой серии в переводе на русский язык в несколько сокращенном виде предлагаются вниманию советского читателя.

Сокращения сделаны в основном за счет приводимых авторами общих сведений об СССР, фактических данных по истории, политике, экономике, культуре, которые, несомненно, интересны для зарубежного читателя, но хорошо известны каждому советскому человеку.

Читатель с интересом прочтет о личных, непосредственных впечатлениях иностранных авторов о Советском Союзе, о том, какой они видят и как воспринимают советскую действительность.



СВИДЕТЕЛЬСТВА ОБ СССР

ЗАРУБЕЖНЫЕ АВТОРЫ О СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ

ΜΗΤΣΟΣ ΑΛΕΞΑΝΔΡΟΠΟΥΛΟΣ

ΟΙ ΑΡΜΕΝΗΔΕΣ

ταξίδι στη χώοα-τους και στην ιστοςία-τους

Перевод с греческого

Общая редакция Ю. А. Сучкова

Перевод с греческого Н. М. Подземской

Научная редакция и послесловие доктора исторических наук С. В. Хармандаряна

Посвящается дочери Оленьке.

Еще Мовсес Хоренский, этот армянский Геродот, писал в V веке о своем народе:

«Хотя народ мы небольшой, весьма малочисленный, слабый и неоднократно попадали под гнет чужеземного властелина, однако и наша страна гордится подвигами героев, достойных того, чтобы их внесли в летописи».

С тех пор прошло тысяча пятьсот лет. В течение этих столетий на долю армян выпали еще более суровые испытания. Армения постоянно подвергалась нашествиям завоевателей и опустошению. Но этот одаренный народ выстоял. Несмотря на все невзгоды, армяне создали свою высокую культуру, сохранили национальный колорит, наконец, обрели свою социалистическую государственность в составе многонационального Советского Союза.

Я совершил несколько путешествий в Советскую Армению, соприкоснулся с древней историей и сегодняшним днем армянского народа, узнал много волнующего, интересного. И все, что я увидел и узнал там, побудило меня на этот труд, ставший для меня душевной радостью и потребностью. Надеюсь, что моя книга расширит пределы наших знаний и любви к некогда столь близкой исторически, а ныне территориально отдаленной от нас, греков, Армении.

Мицос Александропулос

Часть I. ПАМЯТЬ

Наапет

Современная Армения — маленькая страна. По площади она равна четвертой или пятой части нашей небольшой Греции, она, скажем, такая, как Пелопоннес. Первое впечатление, что попал ты в страну однообразную и обычную. Но затем в простых логических посылках начинаешь подозревать множество загадок. А загадок там действительно много, и для нас, греков, они представляют особый интерес. Нетрудно убедиться, что и армянские писатели не раз задавались вопросом, каково же подлинное лицо их родины. Свою прекрасную книгу об Армении Наапет заканчивает словами о том, какого труда стоило ему понять свою страну, кропотливо изучая жизнеописания великих армян, древние кладбища, разбросанные по всему свету от Сингапура до Америки, изучая дома и улицы, высокие горы и тесные долины современной Армении. Всюду искал он и ничего не нашел, а на многих пройденных дорогах растерял и то, что имел. Со времен Ноя из этих загадок рождалась прекрасная поэзия, существующая и поныне. И замечательная историография. Эти загадки мы должны рассмотреть повнимательней. И не забывать о том, что армянский патриот боготворит свою национальную культуру — неотъемлемую часть духовной жизни на протяжении веков, — и особенно язык и письменность, подчас остававшиеся у него единственной духовной связью с родиной. Приехав в современную Армению, стоишь, смотришь, как с вершины горы, на которую только что взобрался, и понимаешь, что это еще не вершина, — вершин много, они впереди.

— Что вы, греки, о нас знаете? — спросил у меня в первый день знакомства Наапет. — Боюсь, очень мало. У меня есть основание утверждать это. Да и я мою страну знаю недостаточно. Боюсь, вы остались при том, что слышали когда-то от армян из Дургути и старой Коккиньи. Прибавь к этому Карапета, которого играл Спаридис, если помнишь его, и дешевые семейные журналы, изредка попадавшие к нам в дом в Дургути, Коккинье, Эритрее… Теперь не многие из тех, кого я спрашиваю, помнят Дургути и прочее. А жаль… И Коккинья, где я родился, уже не та. Вспоминаю я о Скисто, где мы играли детьми, об Аспра-Спитья[1]. Их уже нет. Но греки армян не забыли. Вы тогда называли нас иначе, но как, пожалуй, ни к чему сейчас уж вспоминать. Впрочем, и своих, приплывших к вам на тех же пароходах, что и мы, разве не называли вы турецким племенем?…

Мы беседовали в самом центре Еревана, в узком подковообразном зале гостиницы «Армения». Жаркая летняя ночь, двенадцать часов. На нашем столике на проволочном древке колыхался греческий флажок. Он не мог не колыхаться: Наапет весь вечер заказывал оркестру и двум певцам то одну, то другую песню. Один из певцов был сыном армянина, вернувшегося на родину с Кипра. Потом метрдотель, родом из Салоник, умный симпатичный мужчина лет пятидесяти, очень услужливый, в белом жилете и с галстуком бабочкой, распорядился, и нам принесли бутылку «Ани», одной из лучших марок коньяка.

— Ани, так ведь именовалась одна из древних столиц Армении во времена войн с Халифатом?

— Возраст этого коньяка несколько меньше, — усмехнулся метрдотель…

Греческую речь теперь часто можно услышать в Ереване. Бросишь слово, как спичку, и разом займется весь зал.

— Не думай, я на вас не в обиде, — продолжал Наапет. — У нас нет оснований обижаться. Я восхищаюсь Грецией, люблю ее и полон благодарности к ней. В этой стране я родился и во всех моих книгах упоминаю об этом. И то, что родился я в Греции, помогло мне лучше узнать свою родину, понять ее раны и гордость; как и у вас, у нас множество ран и великая гордость…

«Наапет» по-армянски означает «первейший». Это старейшина и патриарх рода. Если слышишь армянский суффикс «пет», значит, имеешь дело с выдающейся личностью: варпет — большой, старший мастер, варжапет — учитель, вардапет — ученый-священнослужитель. Святой Месроп, создавший армянскую письменность, и все ученые мужи из монастырей и древних университетов были вардапетами. А главнокомандующий, великий предводитель армянского войска, был спарапетом. Азарапет — одно из высших должностных лиц при дворе армянских царей, как бы министр почты. Да и карапет, как мы знаем, — предводитель каравана. Все это я усвоил еще в первый вечер, когда знающие греческий язык армяне собрались послушать, о чем будет говорить за столом Наапет.

— Страдания наши были неописуемы, а историю представь себе как путь среди бесчисленных опасностей. Армения всегда оказывалась в окружении хищников сильнее ее. То они договаривались между собой и делили нашу страну на части, то ее целиком подминал под себя сильнейший. Посмотри, как расположена наша страна: позади Кавказ, с другой стороны Арарат. Чихни два этих великана — камня на камне не останется. Мы знаем немало таких катастроф…

И в самом деле, Закавказье, где находится современная Армения, — это волна лавы, скатившаяся с бурного хребта Большого Кавказа на склоны, обращенные к Ирану и Малой Азии. На пути она столкнулась с потоками лавы, бежавшими с гор напротив, и среди этих циклопических страстей сгустилась, окаменела…

Закавказье — это три небольшие республики: Грузия, Азербайджан и Армения. Последняя — самая маленькая, самая гористая.

С тех давних времен, как окаменела лава, ассирийцы успели породить вавилонцев и вместе они — мидийцев и персов. Затем здесь были Александр Великий, Селевкиды, римляне, византийцы, воители Понтийского царства, арабы, монголы и турки — сначала сельджуки, потом османиды. И снова персы — потоки лавы истории разрезали страну и делили заново. Поэтому так легко заблудиться в армянской истории и в этих горах. Даже Ной, говорят, отыскал Арарат с большим трудом; прежде чем пристать к нему, он пытался приютиться на других вершинах, но горы, едва он приближался к ним, кричали:

— Ошибаешься, не туда правишь! Плыви дальше, к нашему старшему брату Масису[2]. Он один не будет затоплен.

Воистину, это счастье: найти свою гору, найти человека, который умело проведет тебя в пути, хорошего проводника. В знаниях Наапету не откажешь, как и в страстном желании и удивительном даре в немногих образных словах оживлять разные картины. Он и сам как хорошая книга.

Многое услышал и узнал я от Наапета. Я не делал подробных заметок. Набрасывал лишь несколько слов в своей записной книжке. Армянские названия и еще кое-что.

Теперь извлекаю их оттуда.


Однажды, очутившись в горах, мы заночевали в старом караван-сарае. Уже сгустились сумерки, шел дождь, переходивший в град. Там, на большой высоте, я впервые увидел странную игру красок и света.

К высоте тут привыкаешь, как промокший под дождем — к ливню. Стоит ступить на армянскую землю, и ты уже в горах. Передвижение означает выше и ниже, поднимаешься и спускаешься, как по лестнице дома. Сто, триста метров — прыжок блохи. Из столицы, расположенной на высоте тысячи метров над уровнем моря, выезжаешь на час прогуляться и попадаешь на озеро Севан. Стало быть, ты преодолел еще тысячу метров.

На такой высоте и оказались мы с Наапетом в тот вечер. Ливень в горах, стремительные и бесконечные потоки.

Тучи — чуть ли не на крыше дома, грохочут, словно колесницы, и, хотя на дворе вечер и сильная буря, ни на минуту не меркнет разлитый вокруг свет, точно занимается заря, и вырисовываются, как днем, четко очерченные на сине-зеленой ленте горизонта дубы на гребнях гор, а справа — контуры округлого и голого, как яйцо, холма. Холмом этим я залюбовался еще в полдень, по дороге сюда; все смотрел на него и не мог насмотреться. Я пытаюсь различить его краски. Их много. А когда солнце садится, они будто дробятся, переливаются…

Мы сидим на веранде. Наапет рассказывает мне об армянском языке. Армянский принадлежит к семье индоевропейских языков, но он многократно скрещивался с языками местных племен Древнего Востока: ассирийцев, халдеев, евреев, позже арабов, турок. Настоящий пир языков. Порой гласные тонут в море согласных. Однако армянская речь благозвучна.

Наапет говорит и на других языках. Помимо греческого, он владеет турецким, хорошо знает русский, английский, переводит, думаю, и с французского. Армянам, по его словам, нечего завидовать другим языкам: их язык пластичен, выразителен. Множество согласных — их больше тридцати — не вредит благозвучию, они произносятся отчетливо, не хрипят, не ползут по гортани и языку, а журчат на зубах и губах. Впрочем, их не так много, как кажется. Алфавит точно регистрирует все звуки, дает отдельные символы каждому их оттенку, поэтому обычно у армянской согласной написание, название и произношение различны.

— В конце концов, у нас есть все, что нужно для жизни. Мы не исчезли, как многие другие народы. Взять хотя бы эти самые горы, чтобы не ходить далеко за примерами… Сколько народов прошло здесь! Они убивали или изгоняли другие, жившие тут до них. Пускали корни и воцарялись, казалось бы, навеки. Потом, в один прекрасный день, стирали и их с географической карты, оставались лишь имена. Таких много, очень много. А мы живем. И несмотря на все перенесенные страдания, продолжаем жить. Говорим на том же языке, на котором говорили наши отцы и деды, и знаем, что лишь благодаря ему сумели сохранить себя. Язык восполнял то, что у нас отнимали, не давал умереть памяти и вновь собирал нас, рассеянных по белу свету. Такова уж наша судьба… И у вас, греков, большая история и прекрасный язык. Но какие бы беды вас ни постигали, вы никогда не лишались своей земли, в ней скрывали свои тайны. А у нас был только язык. К нему мы всегда обращались и на него опирались, чтобы набраться мужества. В языке наша сила. Почитай армянских поэтов…

«Дикие орды будут приходить и потом исчезать в веках, но наш язык бессмертный будет звучать, нас оживляя…» Но разве можешь ты их прочитать? Чтобы оценить язык, ты должен прочесть их в подлиннике. Переводы ни о чем не говорят, в переводе все пропадает. Послушай наши песни. Без них не поймешь страны. В песнях наша история, полная бедствий. Поэтому армянский язык не делает различия между песнями и бедствиями. «Ергер» — это бедствия и в то же время песни. «Надежда гибнет, песня рождается». Слава господу, велико его имя. Велико, как язык, который он нам дал. В бога я не верю. Но когда речь заходит о родном языке, мне хочется, чтобы он был, этот бог, которого я мог бы благодарить…

Арарат

С Наапетом меня познакомил друг, пригласивший меня в Армению.

— С греками и Грецией всегда знакомишься дважды, — сказал Наапет.

Он имел в виду, что Грецию знают еще до того, как совершают туда путешествие. Мне это очень понравилось. Однако вскоре мы обнаружили, что познакомились с Наапе-том в Москве еще лет двадцать назад. Порой, чтобы расцвести, знакомства долго ждут своего часа.

Наапет недавно завершил работу над книгой, отдал рукопись редактору, освободился и был готов сопровождать меня повсюду. Он спросил, что я хочу увидеть.

— Прежде всего Арарат, — ответил я.


Арарат — всюду: в армянском языке, памяти, поэзии и жизни. Нет его лишь в пределах нынешней республики. А когда-то Арарат был в центре Армянского государства.

Чтобы понять, что Арарат для армянина, давайте возьмем карту и нанесем греческие границы где-нибудь у подножия Акрополя, но так, чтобы Афины стали амфитеатром, обращенным к Парфенону, а храм, статуи и все прочее, как говорил Макрияннис[3], отошли к чужестранцам. И далее все чужое. Мы же с амфитеатра видим эту картину. Я хочу сказать, мало того, что мы видим это, мы смотрим глазами эпохи Макриянниса. Примерно так обстоит дело и здесь: открывая дверь дома, армянин видит перед собой Арарат и тотчас перед его глазами встает история его многострадального народа…

Мы говорим обычно о наших горах: «Самая красивая в мире». Так каждый о своей. А тут и чужестранец вынужден признать, что Арарат поистине одна из красивейших в мире гор. Видишь не один склон и не самую главную вершину, а всю гору высотой около пяти тысяч двухсот метров от подножия до самой вершины. Незабываемое зрелище! Слева Покр Масис — Малый Арарат, правильный конус высотой около четырех тысяч метров. Рядом гигантский Азат Масис — Свободный Арарат, главная вершина. Тонкие снежные пряди полосами сбегают с горной главы, прекрасной и величественной. Арарат вечно в белоснежных облаках. Если тебе очень повезет и ты попадешь в хорошую погоду, то увидишь, как возвышается и вырисовывается на синем небе его огромный, как целое плоскогорье, купол. Это совсем непросто. После того как царь Николай I отвоевал у персов Восточную Армению, два дня он был в Ереване, но так и не довелось ему узреть вершину Арарата. «Да сними же наконец шапку и поклонись своему господину!» — крикнул царь, но так ни с чем и уехал. А вот перед Пушкиным Арарат предстал сразу. Он сбежал из Петербурга от бдительного ока Бенкендорфа и, следуя в Эрзерум вместе с победоносной русской армией, проезжал по Армении летом 1829 года, за два-три месяца до заключения Адрианопольского мира[4]. Того самого, который дал свободу и нам, грекам. Это вдохновило его впоследствии на поэтическое приветствие возрождавшейся Греции.

В своем «Путешествии в Арзрум» Пушкин кратко передает свои впечатления от легендарной горы:

«Казаки разбудили меня на заре… Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. «Что за гора?» — спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: «Это Арарат»[5]. Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни — и врана и голубицу излетающих, символы казни и примирения…»

Чтобы взглянуть на Арарат, мы поднялись на террасу гостиницы. Большой Масис закутался в массу облаков, клубившихся вокруг, и погрузился в молчание. Очень четко вырисовывался Малый Масис. Сверкали, каждая в отдельности, снежные ленты на синем конусе, точно выгравированные хорошим японским художником. Не случайно приходит в голову это сравнение. Армянская гора напоминает живописную Фудзияму, ту самую, что нежными красками и легкой линией вновь и вновь повторяет японская графика. Справа, значительно ниже скрытой облаками большой горы, видны еще какие-то приземистые синие вершины, выстроившиеся по росту. Они тоже стоят в ряд перед Ереваном — как здесь говорят, водят «армянский хоровод», так мы бы сказали «цамико» или «каламатьянос»», — и, словно взявшись за руки, горы эти уходят вдаль, туда, где билось когда-то сердце Великой Армении, где находится соленое озеро Ван, древний Фоспит.

Это красивое озеро и гора Арарат символизируют древнюю, исчезнувшую родину армян. Те, кто видели озеро, отзываются о нем с восторгом. «У неба есть рай, у земли — озеро Ван». И рай свой армяне помещают возле озера Ван.

В Армении наслаждаешься горами и легендами…

Когда мы стояли на террасе, Наапет, чуть повернувшись на восток, показал мне еще две горы, стоящие одна против другой. Армяне называют их Шамирам (а мы — Семирамида) и Ара (по имени одного из прародителей армянского народа). А легенда такова. К юноше Ара приехала со своей родины ассирийская царица Семирамида, лицо историческое, жившая в VIII в. до н. э. Ее, как и аккадскую богиню Иштар, легенда связала с более древними преданиями. Она так много слышала о красоте Ара, что потеряла покой. Царица-завоевательница преследовала его с женским упорством. Но Ара отверг ее притязания и ушел с войском в горы. Царица настигла его в том месте, где высятся сейчас две горы, и в сражении он был убит. В более древнем предании говорится, что Семирамида, плача над телом Ара, сумела его воскресить, но в христианском истолковании исчез жизнеутверждающий языческий конец легенды, как и многое другое, о чем армяне сожалеют до сих пор, обозревая свою печальную историю.

Мы продолжали говорить об Арарате и озере Ван. С островком озера связана легенда о царевне Тамаре. И она полюбила юношу, но отец запретил ей и думать о нем, увез Тамару и запер в башне на маленьком островке. Каждую ночь приплывал к ней туда любимый. Верные слуги Тамары разжигали огонь, указывая юноше путь в ночи. Узнав об этом, царь приказал убить слуг. В ту ночь не загорелся путеводный огонь, и юноша, сбившись с пути, утонул в озере. Погиб он с именем Тамары на устах. Крик его замер над островком, который с тех пор народ стал называть «Ах, Тамар!».


Недалеко от Еревана архитектор воздвиг арку. Его уже нет в живых, он умер молодым.

— Мы возлагали на него большие надежды, — сказал Наапет.

Арка посвящена поэту Егише Чаренцу. На ней высечено несколько строк из его стихов, где говорится об Арарате. Смысл их в том, что нет на свете более красивой и величественной горы, чем Арарат.

Это была наша вторая попытка увидеть его вершину.

Мы вышли из машины, поднялись по склону небольшого холма. Впереди возвышалась арка, сложенная из красноватого туфа. Тропинка привела нас к тому месту, где арка поэта преображается в розовую рамку и в ней возникает вдруг двуглавый символ Армении.

К сожалению, большая гора опять оказалась закрытой облаками.

Место прекрасное для обзора. Замечательная смотровая площадка. Гора уходит глубоко вниз, туда, где протекает Аракс, обозначая границу с Турцией и дальше с Ираном. В прежние времена знаменитая долина Аракса не разделяла, а объединяла страну армян. Связывала далекий Запад и далекий Восток, Европу и Азию.

И правда, когда смотришь отсюда, с высоты, видишь, словно гигантскую воронку между небом и землей, большую дорогу, созданную природой, чтобы по ней проходили племена и народы. Так было здесь со дня сотворения мира. Тут много света и огромный простор. Куда ни кинешь взгляд, плавные линии ведут тебя все дальше и дальше. Даже горы напротив, несмотря на их высоту, вытянутые и приглаженные, уходят не вверх, не в небо — в эту игру они уже играли когда-то, и им она надоела, — а одни к востоку, другие к западу. И тянутся они вдоль дороги. Идея дороги царит надо всем. И долина с рекой постепенно исчезают вдали, оставляя ощущение, что где-то там — светлые моря, где можно сесть на корабль и плыть все дальше и дальше…

Но моря, разумеется, далеко, и высота над уровнем моря большая, тысяча метров…


Если лечь на землю, закрыть глаза, то перед твоим мысленным взором пройдут в ретроспективе побывавшие здесь народы, войска и бесчисленные караваны армян, персов, греческих торговцев, известные и безвестные путешественники; персидские, арабские, турецкие сборщики дани, сирийские и византийские монахи; легионы Антония, которые вторглись и разорили Артаксату, столицу Армении того времени; десять тысяч греческих воинов Ксенофонта; наконец, сам отец истории Геродот[6] на верблюде и отборные армянские лучники на конях, которые, спустившись к реке, присоединились к армии мидийцев и пошли от Аракса к горам Бюракана и Понтийского царства, до Геллеспонта и Фермопил.

— Все здесь прошли, — говорит Наапет. — Не в обиду тебе будь сказано, прошел некогда и отдаленный предок[7]с характерным носом вашего поэта Кавафиса. Но оставим это… Посмотри вниз на те серые горы, где чернеют ряды темных нор. Это пещеры. Там были притоны разбойников, которые грабили караваны, внушая страх и ужас всем, кто шел здесь без надежного конвоя… Очень давно это было…


Когда мы возвращались в город, неожиданно пошел дождь. Друг наш устал и выглядел расстроенным. Шофер поехал прямо в гостиницу. Мы уже подъезжали к стоянке, когда Наапет вдруг спохватился.

— Нет, нет, — сказал он и дал указания шоферу, куда ехать. — Я хочу тебе еще кое-что показать, — обратился он ко мне.

Машина поднялась на зеленый холм.

— Когда мы приехали из Греции, этих деревьев не было. Лишь груда камней. Нас поселили в квартале для иммигрантов. И мы, дети, бегали сюда, на холм, расчищали его от камней. Рыли ямки, таскали воду, сажали деревья. Вот эти, что сейчас перед тобой. Не помню, сколько я их посадил своими руками…

На косогоре лесок. Земля здесь, похоже, очень твердая, кое-где видны каменные проплешины. Деревья растут плохо.

На этом холме стоит памятник павшим во время большой Беды. Памятник геноцида. Потрясающее слово в армянском лексиконе! Армянин, возможно, не знает и не пытается узнать, откуда оно пришло. Слово «геноцид»[8]стало его собственным. Его знают все, взрослые и дети; как и другие слова, они слышали его от своей матери. И произносят как исконно армянское. Я спросил Наапета, нет ли у этого слова синонимов. Оказывается, есть, и немало. Деды говорили не «геноцид», а «беда». Геноцид — это нечто неповторимое, трагедия 1915–1916 годов. Тогда султанская Турция, воспользовавшись условиями первой мировой войны, подвергла жестокому истреблению коренное население Западной Армении. Погибло почти два миллиона армян, скошенных серпом ужасного бедствия: погибли при изгнании с родных мест от голода, кинжала старики, женщины, дети; расстреляны мужчины, мобилизованные в армию, вырезана вся армянская интеллигенция в Стамбуле. До этой последней катастрофы было не лучше: гонения, травля, погромы… По-армянски — джарт, которум, корцанум… Много несчастий обрушилось на армян при ненавистном Абдуле Гамиде и позже.

Памятник прост. Но это простота истинного искусства.

Мы стоим на круглой площадке, замкнутой и в то же время открытой, — двенадцать огромных пальцев вокруг указывают, что мы должны сделать; подойти к центру и молча склониться над медленно горящим огнем. Я сказал «пальцы». На самом деле это двенадцать больших гранитных плит семи-восьмиметровой высоты. И пожалуй, сами эти камни — паломники, как и мы; они пришли сюда и склонились над огнем.

Когда идешь по открытой площадке, плиты не кажутся такими большими, какие они есть на самом деле. Трудно правильно уловить их наклон, движение. Пройдя между ними, спускаешься по ступеням и воспринимаешь их, как огромные хачкары[9], слегка подавшиеся вперед, как молящихся или задумавшихся людей. Сужаясь кверху, они собираются в круг, в котором видно открытое небо, венчающее, словно куполом, этот памятник миллионам.

Ничего и никого, кроме нас и огня — общей души стольких невинно загубленных.

Сердце сжимается, когда представляешь себе, как это было. Слезы навертываются на глаза.

— Это происходит со всеми, — говорит Наапет. — Я приводил сюда англичан, французов, итальянцев… Со всеми было то же самое.

Мы поднимаемся по лестнице. Каменное острие высотой в сорок-пятьдесят метров стрелой взметнулось ввысь — идея взлета и подъема.

Стоим наверху, пока я не начинаю чувствовать, что Наапет тянет меня за рукав:

— Хватит.

Он подводит меня к краю площадки, где холм круто обрывается. Остановившись между двумя деревьями, говорит:

— Теперь посмотри туда.

Небо полностью очистилось. И я увидел Арарат.

Он был без облаков, только в снегу. Четкие линии склонов от подножия до самой вершины. Невероятным казалось в нем все: высота, массивность и то, как этот огромный хачкар вырисовывался на фоне неба благодаря своим вечным снегам, иначе трудно было бы различить, где кончается гора и где начинается небо…

Внезапно мне пришла в голову мысль, что легенда о потопе, должно быть, была сочинена где-то здесь людьми, которые видели Арарат из этой долины, весь, сверху донизу, когда особенно впечатляют его высота и величественность.

Хачкар

«Хач» — это крест и «кар» — камень. Но «хачкар» — это не просто каменный крест, это художественный символ армян. В нем отразился их декоративный вкус, тонкое чувство красоты и в какой-то мере история народа. Они берут большой камень и превращают его в кружево, ковер, сад, песню. В центре высекается святой животворный крест, а вокруг травы, цветы, плоды, люди, звери, птицы, разные орнаменты и буквенные вензеля. Размеры так же разнообразны, как и резьба. С помощью большого зубца камень крепится на могильной плите — вертикальный символ жизни. Но он может стоять и на перекрестке дорог или где-нибудь в другом месте, напоминая о важном событии, дате или просто для украшения. Плита монолитная и довольно толстая, в десять, пятнадцать или двадцать сантиметров. Мастер, как правило, высекает крест в раме. Иногда верхняя часть наклонена вперед, как защитный козырек над каменным кружевом, но все это необязательно, кроме креста и орнаментов, воплощающих идею цветения.

Особенно восхищает, с каким искусством достигают армяне ритма, не повторяя сухо одни и те же детали. В этом они особенно изобретательны. Многообразие стремятся дать в равновесии. В два оконца — одно против другого, в две колонны, на которые опирается свод, в двух птиц, сидящих клюв к клюву, в два листа одного и того же растения и в два лепестка одного цветка мастер всегда внесет что-то свое, делающее их различными, хоть они и близнецы-братья. Наблюдая жизнь, художник убедился, что нет в ней ничего абсолютно похожего, чем-то отличаются друг от друга даже два наших глаза, и это наблюдение он использует в работе, с редкой изобретательностью предлагая игру, подчас прелестную, увлекательную.

Сколько хачкаров в Армении?

Очень много. Большинство находится там, куда их поставили с самого начала, пять или десять веков назад. Одни стоят, другие лежат. Нынешний католикос[10] Вазген I собрал некоторые лучшие образцы. На широкой лестничной площадке его резиденции стоит хачкар, если не ошибаюсь, двенадцатого века. Известно имя художника. Это варпет Мо-мик, прославившийся воздвигнутыми им церквами. Другой хачкар, тринадцатого века, находится в ереванском Историческом музее. Это шедевры, Гермесы и Афродиты древней армянской скульптуры, достигшей огромных успехов в декоративном искусстве. Достаточно увидеть один из этих хачкаров, чтобы понять, какого развития достигла обработка камня, напоминающая прекрасную резьбу по дереву. Иногда рассматриваешь камень и чувствуешь себя Фомой неверующим: хочется отколупнуть кусочек кружев, словно они из мягкого и эластичного материала. Каков возраст этого искусства? Говорят, оно возникло не раньше чем в IX–X вв. Очень давно сюда пришли арабы с их культурой и замечательным декоративным искусством. Однако хачкар — явление чисто армянское. Он не похож на арабески ни по технике, ни по внешнему виду, ни по идее.

Искусства живут, как люди. Одно рождает другое. Ничто не появляется на свет само по себе. Когда прерывается в искусстве естественная цепь рождений, это еще не значит, что непременно усваивается влияние, пришедшее извне, из другой культуры. Так и история хачкара, обрываясь в средние века, отсылает нас к искусству армянской миниатюры. Хачкар, по всей вероятности, вышел из хорана. Их генетическая связь бросается в глаза. Хоран — это ниша, дверь, царские врата, ведущие в алтарь, и те, что расписывали художники на старинных рукописях, врата древних Евангелий. Украшения и архитектурные элементы переносятся с камня на страницу рукописи, из скульптуры в живопись.

Хачкар — это тоже врата, вход в мир армянского искусства. И, как я сказал выше, в армянскую историю и жизнь.

Теперь, когда я пытаюсь изложить свои впечатления от путешествия, я вижу, что знакомство с Арменией должно начинаться с хачкара. В нем находишь главные ключи — как те, что изобразил древний художник над аркой входа, — которые могут помочь читателю ориентироваться в лабиринте текста.

В тонко обработанной каменной плите отразились талант и темперамент армянина, его трудолюбие, способность не потеряться в сложных переплетениях искусств. Здесь ощущаешь упорную борьбу с твердым камнем, на котором армянам выпало жить, победу над ним. Плита эта — история и география, особая, характерная поступь на каменистой земле и в суровой истории. О многом важном повествуют эти каменные книги, исторические памятники Армении под лучами солнца, дождями, красиво освещенным небом. Камни эти говорят так же, как наши две белые колонны с каннелюрами на фоне синего неба.

Древняя большая история живет в этой маленькой стране, которая смотрит не только назад; она трудится, идет вперед, неся с собой бесценный груз, который не может доверить никому другому. Армянин знает, что и красивый хачкар, и изумительную церковь VII в., и редкий пергамент, и другие памятники национальной культуры никто не сбережет так, как он сам. Армянину не дано право забывать о своих древностях. И мы видим, как новые течения жизни пробуждают здесь старые образы. Достойны восхищения современные армяне: художник, скульптор, поэт, прозаик, строитель, гражданин, вносящие свою лепту в национальную историю, которым удается сохранить самобытность, не отстать от других и сберечь ценности прошлого.

Традиции древних мастеров, конечно, живы в сознании современных творцов. Два посещения Ереванского музея современного искусства еще раз убедили меня в этом. Но еще раньше мне представилась другая возможность прийти к тому же выводу.


Однажды я решил подняться на голую гору, очаровавшую меня своими красками. Вначале я шел по лесистой лощине («Счастье, что волки тебя не съели», — сказал мне потом Наапет) и, как и предполагал, не видел вокруг ни поразивших меня ярких красок, ни красивых горных пород. Выйдя из леса, я попал в густую высокую траву, которая чуть ли не с головой скрывала меня и мешала передвигаться. У меня давний опыт хождения по горам. Я чувствую их. Но здесь, наверху, понял, что легко могу заблудиться. Потеряться, как в море. Кругом трава и небо. Пройдешь немного и уже не понимаешь, как попал сюда, откуда явился.

Я вышел из дому в полдень, а теперь уже смеркалось. Я не стал спускаться обратно в лощину, которая теперь казалась еще темней и круче, а пошел по хребту.

Лес наконец начал редеть, и вскоре я очутился в широкой расселине, которая, поднимаясь от реки и переваливая через гору, вела на другой склон. Впереди виднелись какие-то железобетонные столбы с натянутыми на них толстыми проводами, идущими вдоль дороги, и накренившаяся на один бок, словно сброшенная сверху, бетонная будка с окошечком, куда входили провода. Когда я собрался перейти дорогу, мне вдруг послышался чей-то голос. У подножия одинокого дерева лежал, положив голову на автомобильную покрышку, старик. Все это показалось мне несколько странным: бетонная будка, покрышка, провода… В нескольких метрах от дерева из красной пластмассовой трубы выбегала струйка воды и, описав небольшую дугу, падала на лужайку. А потом, журча, бежала по канавке.

Со стариком мы славно побеседовали. Узнал, как его зовут, сколько ему лет, что он делает на горе. Необыкновенно симпатичный дед, ему больше восьмидесяти пяти. Это мы установили, загибая на каждый десяток по одному пальцу — так считали во времена Гайка Наапета[11], древнего сеятеля, внука Ноя. Деревня старика за горой, а здесь он стережет воду, «бассейн», как он выразился. За покосившейся бетонной будкой — резервуар. Воду в него доставляют издалека по трубам и здесь распределяют между селами, санаториями и спортивными лагерями, находящимися на другом склоне, там, куда ведут провода.

У старика была необыкновенная палка-посох: тонкое копьецо из очень твердого дерева с железным наконечником; одно лезвие пошире, как у топорика, а другое клином, ручка в виде двуглавого орла. Стоит чуть ударить железным наконечником, и он войдет в камень. Старик сказал, что защищается палкой от волков, кабанов и прочих зверей, больших и маленьких.

Продолжая разговор, мы как бы создали «хачкар», ухитрившись заселить небольшое пространство кучей удивительных вещей и событий, начиная от эпохи Гайка Наапета и до наших дней. Русский язык он знал плохо, старые, полузабытые воспоминания. Найдя нужное слово, он смеялся по-детски радостно: вот, мол, наконец попал в точку. От детей, которых мы не считали, у него было двадцать восемь «других детей», то есть внуков и от них еще двенадцать. Стало быть, он с лихвой выполнил свой долг перед родиной и теперь может со спокойной совестью лечь, по его словам, «под хачкар». ...



Все права на текст принадлежат автору: .
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Александропулос М