Все права на текст принадлежат автору: Дипа Анаппара.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Патруль джиннов на Фиолетовой веткеДипа Анаппара

Дипа Анаппара Патруль джиннов на фиолетовой ветке

Deepa Anappara

Djinn patrol on the purple line

Copyright © Deepa Anappara 2020

© Новикова К., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Посвящается Дивье Анаппара и Параму


Один

Эта история спасет твою жизнь

При жизни Псих был боссом восемнадцати или двадцати ребят, и он почти никогда не поднимал руку ни на кого из них. Каждую неделю он давал им шоколадку «5 Стар», чтобы они разделили ее на всех, или пачку драже «Джемс», а еще он делал их невидимками для полиции и для разных евангелистов-проповедников, что хотели спасти их с улиц, и для мужчин, что голодными глазами наблюдали за детьми, спрыгивающими на железнодорожные пути за пластиковыми бутылками, прежде чем их переедет поезд.

Псих не злился, если его мальчишки-мусорщики приносили ему пять бутылок из-под «Бислери» вместо пятидесяти, или если ловил их в лучшем наряде в те часы, когда они должны были работать, у кинотеатра, в очереди за билетом на премьеру, который они не могли себе позволить. Но в те дни, когда они заявлялись к нему с красными носами, со словами, что мешались в их речи как кровь и вода, и глазами, опухшими, как полные луны, от того, что они нанюхались замазки-корректора, он обрушивал на них весь свой гнев. Псих тушил «Голд Флейк Кингз» об их запястья и плечи и называл это пустой тратой сигарет.

Острый запах горелой плоти преследовал его мальчишек и стирал сладкий и короткий кайф от «Дендрайта» и «Эрейзекса». Псих чуток вправил им мозги, о да.

Мы никогда не встречали его, потому что он жил в этом районе задолго до нас. Но люди, которые его знали: парикмахер, что бреет щетинистые щеки уже несколько десятков лет, и безумец, что натирает пеплом грудь и зовет себя святым, – до сих пор говорят о нем. Они говорят, что ребята Психа никогда не устраивали драк из-за того, кто запрыгнул в несущийся поезд первым, и из-за того, кто возьмет себе мягкую игрушку или завалившуюся в щель за сиденьем гоночную машинку. Псих учил своих мальчишек быть иными. Вот почему они жили дольше остальных детей, работавших на вокзалах по всей стране.

Но однажды умер сам Псих. Его мальчишки знали, он этого не планировал. Он был молод и здоров и обещал взять напрокат микроавтобус и отвезти их в Тадж, прежде чем муссоны придут в город. Oни оплакивали его несколько дней. На бесплодной земле, омытой их слезами, выросла трава.

А потом мальчишкам пришлось работать на людей, совсем не похожих на Психа. В их новой жизни не было ни шоколадок, ни фильмов: лишь руки, обожженные железнодорожными рельсами, сверкающими золотом на жарком летнем солнце, из-за которого воздух нагревался до сорока пяти градусов уже к одиннадцати утра. Зимой же температура падала до одного-двух градусов, и иногда, когда туман становился белым и зернистым, как пыль, острые, словно бритвы, края ледяных рельсов срезали кожу с их мозолистых пальцев.

Каждый день после сбора мусора ребята умывались водой, капавшей из протекающей трубы на станции, и все вместе молились Психу, чтобы он спас их, прежде чем колеса поезда перемелют их руки и ноги в костную пыль или в воздухе просвистит ремень, разрывая сгорбленные спины пополам, и они никогда больше не смогут ходить.

За месяцы, последовавшие за смертью Психа, в погоне за поездами погибли два мальчика. Коршуны вились над их трупами, а мухи целовали их в сине-черные губы. Люди, на которых они работали, решили, что подбирать и кремировать тела – пустая трата денег. Поезда не останавливались, паровозы по-прежнему гудели по ночам.

Однажды вечером, вскоре после тех смертей, трое мальчишек Психа перешли дорогу, отделявшую вокзал от нагромождения магазинов и отелей с красно-белыми телефонными вышками и черными бочками «Синтекс» на террасах. Неоновые вывески мигали словами «ЭКОЛОГИЧНЫЕ ВЕГЕТАРИАНСКИЕ ПРОДУКТЫ» и «ВИД НА СТАНЦИЮ», и «НЕВЕРОЯТНАЯ ИНДИЯ», и «СЕМЕЙНЫЙ КОМФОРТ». Ребята направлялись в одно место неподалеку: к кирпичной стене с железными перилами, на которых Псих сушил одежду и под которыми он спал по ночам, крепко, как жену, обнимая мешок со всем своим имуществом.

В желто-розовом свете букв «ОТЕЛЬ РОЯЛ ПИНК» они увидели маленьких глиняных богов, которых Псих расставил в стенной нише: Господа Ганешу с хоботом, свернутым на груди, и Господа Ханумана, поднимающего гору одной рукой, и Господа Кришну, играющего на флейте, а высушенные солнцем бархатцы были придавлены камнями у их ног. Ребята прижались лбами к стене и спросили Психа, как же он мог умереть. Когда один из них прошептал ветру настоящее имя Психа – секрет, известный лишь им, – в переулке зашевелилась тень. Ребята подумали, что это кошка или летучая лисица, хотя в воздухе появилось напряжение, а на их языках – металлический привкус электричества, мигнула радужная вспышка света и исчезла так быстро, словно им померещилось. Их вымотала охота за бутылками, и головы кружились от голода. Но на следующий день, копаясь в мусоре на полу поезда, под разными сиденьями каждый из тех трех мальчиков нашел по пятьдесят рупий.

Они поняли, что деньги – это подарок от Психа-призрака, потому что воздух вокруг них заструился теплым дыханием и запах сигаретами «Голд Флейк Кингз». Он пришел к ним, потому что они назвали его настоящее имя. Мальчишки начали оставлять у его стены сигареты и чашки из фольги с пряным нутом, приправленным соком лайма и украшенным листьями кориандра и кусочками красного лука. Они отпускали грубые шутки о запахах и звуках, которые Псих издавал в те дни, когда съедал четверть кило нута за один присест. Призраку не было дела до их шуток, и потом они находили на рубашках дырки от сигарет.

Мальчишек Психа теперь разбросало по всему городу, и, по слухам, некоторые из них стали взрослыми, женились и завели собственных детей. Но и сегодня голодный мальчик, что заснет с настоящим именем Психа на потрескавшихся губах, проснется и встретит белого туриста, что купит ему мороженого, или пожилую леди, что сунет парату ему в руки. Не бог весть что, но Псих при жизни не был богачом, не стал он богатым и в своем призрачном воплощении.

Забавно, что прозвище Психу дали его мальчишки. Впервые встретив его, они поняли, что он во многом суров, но его взгляд смягчался, когда они показывали ему недостающий пальчик на ноге или извивающийся, словно умирающая рыба, шрам на задней стороне бедра – след от побоев раскаленными железными цепями. Они решили, что только Псих может быть полудобрым в этом прогнившем мире. Но сперва они звали его Братом, а самые маленькие – Дядей, и лишь намного позже они стали говорить: «Псих, глянь-ка, сколько бутылок я нашел сегодня», – и он не возражал, потому что знал, отчего они остановились на этом прозвище.

Через несколько месяцев после того как он стал Психом, весенней ночью, осушив несколько стаканов бханга[1], он купил мальчикам кремовых фирни[2] в глиняных чашках и прошептал им имя, которое дали ему родители. Он рассказал, что сбежал из дома в семь лет, после того как мать отшлепала его за то, что он прогулял школу и болтался с Уличными Ромео, что разражаются пронзительной песней всякий раз, когда мимо них проходит девушка.

Первые недели в городе Псих жил на вокзале, охотился за объедками из пакетов с едой, что пассажиры выбрасывали из окон поездов, и прятался от полиции в нишах под пешеходными мостами. Каждый шаг снизу ощущался как удар по голове. Какое-то время он верил, что родители приедут на поезде, чтобы его найти, отругать за то, что напугал их, и забрать его домой. По ночам он то и дело просыпался, потому что слышал, как мать зовет его по имени, но то был лишь ветер, грохот поезда или безжизненный женский голос, объявляющий, что Северо-Восточный экспресс из Шиллонга задерживается на четыре часа. Псих думал вернуться домой, но не сделал этого, потому что ему было стыдно и потому, что город превращал мальчиков в мужчин, а ему до смерти надоело быть ребенком: он хотел стать мужчиной.

Теперь, когда Псих стал призраком, он мечтает, чтобы ему снова было семь лет. Мы думаем, именно поэтому он хочет слышать свое прежнее имя. Оно напоминает ему о родителях и о мальчике, которым он был, прежде чем запрыгнул в тот поезд.

Настоящее имя Психа – секрет. Его мальчишки никому не расскажут. Мы думаем, это имя настолько хорошее, что если бы Псих оказался в Мумбаи, а не здесь, то какая-нибудь кинозвезда стащила бы его себе.

В этом городе много таких, как Псих. Мы не должны их бояться. Наши боги слишком заняты, чтобы слушать наши молитвы, но духи – духам нечего делать, кроме как ждать и бродить, бродить и ждать, и они всегда нас слушают, ведь им скучно, а это – один из способов скоротать время.

Но помните, они не работают бесплатно. Они помогают нам, только если мы предлагаем им что-то взамен. Для Психа это голос, называющий его настоящее имя, а для других – стаканчик выпивки или гирлянда жасмина, или кебаб от Устада. Никакой разницы с тем, что просят у людей боги, вот только в отличие от богов большинство духов не хотят, чтобы мы постились или жгли лампы и свечи, или раз за разом писали их имена в тетрадке.

Самое сложное – найти правильного призрака. Псих – только для мальчишек, потому что девчонок он никогда не брал, но есть духи-женщины и духи-старухи, и даже духи-девочки, которые могут защитить девушек. Может быть, нам духи нужны больше всех, потому что мы – мальчишки с железной дороги, и у нас нет ни родителей, ни дома. Если мы все еще здесь, то только потому, что знаем, как вызывать духов.

Некоторые думают, что мы верим в сверхъестественное, потому что нюхаем клей, вдыхаем героин и пьем такую крепкую деси дару[3], что от нее вырастают усы даже у младенцев. Но этих людей, людей из мира мраморных полов и электрических обогревателей, их не было рядом с мальчишками Психа той зимней ночью, когда полиция прогнала их с вокзала.

Той ночью в городе дул сильный ледяной ветер и превращал пути в камень. У мальчиков не было даже двадцати рупий на всех, чтобы арендовать одеяло на восемь часов, и одеяльщик-валла выругался на них, когда они спросили, не мог бы он дать им одеяло в кредит. Они сидели, дрожа, под потухшим уличным фонарем с разбитым стеклянным плафоном на улице у ночлежки, в которой не осталось свободных мест. В их руки и ноги иглами вонзалась боль. И когда они больше не могли ее выносить, они позвали Психа.

«Извини, что беспокоим тебя снова, – сказали они. – Но мы боимся, что можем умереть».

Разбитый уличный фонарь затрещал и засветился. Мальчики посмотрели вверх. Лучи света, сладкого и желтого, с теплотой полились на них.

«Стойте-ка, – сказал им призрак Психа, – давайте посмотрим, что еще я могу сделать».

Я смотрю на наш дом,

перевернутый вверх тормашками, и насчитываю пять дырок в жестяной крыше. Их, может быть, и больше, но я их не вижу, потому что черный смог снаружи стер с неба все звезды. Я представляю, как по крыше спускается джинн: его глаз вращается, словно ключ в замке, наблюдая за нами в дырку, – он ждет, пока Ма, Папа и Руну-Диди не уснут, чтобы он мог выпить мою душу. Джиннов не существует, но если бы они существовали, то воровали бы только детей, потому что у нас самые вкусные души.

Мои локти на кровати дрожат, поэтому я прислоняюсь ногами к стене. Руну-Диди перестает считать секунды, которые я простоял вверх ногами, и говорит: «Аррей, Джай, я тут, прямо перед тобой, а ты все равно жульничаешь-жульничаешь. Тебе не стыдно, кья?» Голос у нее высокий и взволнованный, потому что она слишком радуется, что я не могу простоять на голове так же долго, как она.

У нас с Диди соревнование по стойке на голове, но оно нечестное. Занятия йогой у нас в школе начинаются с шестого класса, а Руну-Диди в седьмом, так что она может учиться у настоящего учителя. А я в четвертом, поэтому приходится рассчитывать только на Девананда Бабу из телевизора, который говорит, что если дети будут стоять на голове, то они:


♦ никогда в жизни не будут носить очки;

♦ никогда не будут иметь седины в волосах или черных дырок в зубах;

♦ никогда не будут иметь разжижения в мозгах или медлительности в руках и ногах;

♦ всегда будут № 1 в школе + колледже + офисе + дома.


Мне нравится стоять на голове намного больше, чем делать упражнения-пыхтелки, скрестив ноги в позе лотоса, как Девананд Баба. Но если я прямо сейчас продолжу стоять вверх ногами, то сломаю шею, поэтому я плюхаюсь на кровать, которая пахнет порошком кориандра и сырым луком и Ма, кирпичами и цементом и Папой.

– Джай Баба оказался мошенником, – кричит Руну-Диди, как дикторы с лицами, красными от злых новостей, что они должны читать по телевизору каждый вечер. – Неужели наша нация будет просто стоять и смотреть?

– Уфф, Руну, у меня голова болит от твоих криков, – говорит Ма из кухонного угла нашего дома. Она превращает лепешку роти в идеальный круг той же скалкой, которой бьет меня по заднице, если я кричу плохие слова, когда Диди разговаривает с Наной и Нани по мобильному телефону Ма.

– Я победила, победила, победила, – поет Диди. Она громче, чем телевизор соседей и чем плачущий ребенок соседей соседей, и чем другие соседи, которые каждый день ругаются из-за того, кто украл воду из чьей бочки.

Я затыкаю уши пальцами. Губы Руну-Диди двигаются, но она как рыба, что разговаривает пузырьками внутри аквариума. Я не слышу ни слова из ее чик-чириканья. Если бы я жил в большом доме, я бы побежал с заткнутыми ушами наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и забился бы в шкаф. Но мы живем в басти, поэтому в нашем доме всего одна комната. Папа любит говорить, что в этой комнате есть все, что нужно для счастья. Он имеет в виду меня и Диди, и Ма, а не телевизор – лучшую вещь, что у нас есть.

Со своего места на кровати я хорошо вижу телевизор. Он смотрит на меня с полки, еще на ней стоят стальные тарелки и алюминиевые банки. Круглые буквы на экране телевизора гласят: «Дилли: пропавший кот Комиссара полиции обнаружен». Иногда индийские новости написаны такими буквами, словно они сейчас брызнут кровью, особенно когда задаются сложными вопросами, на которые у нас нет ответа, например:

Живет ли в Верховном суде призрак?

или

Голубей-террористов тренирует Пакистан?

или

Бык – лучший клиент в магазине Сари Варанаси?

или

Разгулла[4] разрушила брак актрисы Вины?


Ма любит такие истории, потому что они с Папой могут спорить о них часами.

Мои любимые шоу – это те, которые, как Ма говорит, я еще не дорос смотреть, например, «Полицейский патруль» и «Преступление в прямом эфире». Иногда Ма выключает телевизор прямо посреди убийства, потому что говорит, что ее от этого тошнит. Но иногда и не выключает, потому что ей нравится угадывать злодеев и говорить мне, что полицейские – сычиные дети – не могут обнаружить преступников так же быстро, как она.

Руну-Диди перестала болтать и теперь растягивает руки за спиной. Она думает, что она Усэйн Болт, но она всего лишь бегает эстафеты за школьную команду. Эстафеты – это не настоящий спорт. Вот почему Ма и Папа позволили ей заниматься, хотя некоторые из чач и чачи[5] у нас в басти говорят, что бег приносит девушкам бесчестье. Диди говорит, что люди из басти сразу же заткнутся, как только ее команда выиграет районный турнир, а еще чемпионаты штата.

Пальцы в ушах немеют, поэтому я вытаскиваю их и вытираю о домашние штаны, которые уже забрызганы чернилами и грязью, и жиром. Вся моя одежда грязная, как эти штаны, и форма тоже.

Я просил Ма позволить мне надеть новую форму, которую нам бесплатно дали в школе, но она хранит ее на полке, до которой мне не достать. Она говорит, что только богатые люди выбрасывают одежду, пока она еще цела. Если я покажу ей, что мои коричневые штаны заканчиваются уже сильно выше лодыжек, Ма скажет, что даже кинозвезды теперь носят одежду не по размеру, потому что это сейчас модно.

Она все это выдумывает, чтобы обмануть меня, как раньше, когда я был младше. Она не знает, что каждое утро Пари и Фаиз смеются, когда видят меня и говорят, что я похож на ароматическую палочку, но с ароматом пердежа.

– Ма, слушай, моя форма, – говорю я и останавливаюсь, потому что снаружи раздается такой громкий крик, что мне кажется, он снесет стены нашего дома. Руну-Диди охает, а рука Ма по ошибке хватается за горячую сковородку, и ее лицо сморщивается, как шкурка горькой тыквы.

Я думаю, это Папа пытается нас напугать. Он вечно распевает старые индийские песни хриплым голосом, который катится по улочкам нашей басти, как пустой газовый баллон, будит бездомных собак и детей, заставляя их подвывать. Но тут новый крик бьет в наши стены, Ма выключает плитку, и мы выбегаем из дома.

Холод скользит вверх по босым ногам. По всей улице мечутся тени и голоса. Смог расчесывает мои волосы пальцами, одновременно дымными и влажными. Люди кричат: «Что происходит? Что-то случилось? Кто кричит? Кто-то кричал?» Козы, наряженные хозяевами в старые свитера и рубашки, чтобы они не простудились от холода, прячутся под чарпаями[6] по обе стороны улицы. Огни в хайфай-зданиях возле нашей басти мигают, как светлячки, а затем исчезают. Отключилось электричество.

Я не знаю, где Ма и Руну-Диди. Женщины, звеня стеклянными браслетами, выставляют перед собой фонарики мобильных телефонов и керосиновые лампы, но их свет в смоге слабый-слабый.

Все вокруг выше меня, и их взволнованные бедра и локти попадают мне в лицо, пока они расспрашивают друг друга про крики. Сейчас уже понятно, что крики идут из дома Пьяницы Лалу.

– Там творится что-то плохое, – говорит чача, который живет на нашей улице. – Жена Лалу бегала по басти, спрашивала, не видел ли кто ее сына. Ходила даже на свалку, звала его.

– Да этот Лалу, на, все время бьет жену, бьет детей, – говорит какая-то женщина. – Еще увидите, однажды и его жена исчезнет. На что тогда этот никчемный малый пойдет ради денег? Откуда будет добывать свою выпивку, хаан?

Интересно, кто из сыновей Пьяницы Лалу пропал. Самый старший, Бахадур-заика, учится в моем классе.

Земля дрожит, когда где-то под ней недалеко от нас грохочет метро. Оно выползет из туннеля, приблизится к недостроенным хайфай-домам и заберется по мосту на наземную станцию, прежде чем вернуться обратно в город, потому что именно там заканчивается Фиолетовая ветка. Станция метро новая, и Папа был одним из тех, кто строил ее блестящие стены. Сейчас он строит башню, такую высокую, что у нее на крыше нужно будет поставить мигающие красные огоньки, чтобы они предупреждали пилотов не летать слишком низко.

Крики прекратились. Мне холодно, зубы стучат. Затем из тьмы вырывается рука Руну-Диди, хватает и тащит меня вперед. Она бежит быстро, как будто в эстафете, а я – палочка, которую нужно передать товарищу по команде.

– Стоп, – говорю я и торможу. – Куда мы бежим?

– Ты чего, не слышал, что люди говорили про Бахадура?

– Он потерялся?

– Ты что, не хочешь разузнать побольше?

Руну-Диди не видит мое лицо в смоге, но я киваю. Мы следуем за фонарем, который качается у кого-то в руках, но он недостаточно яркий, чтобы осветить лужи воды, оставшиеся после мытья посуды, и мы постоянно в них наступаем. Вода грязная, и мне надо бы вернуться, но я тоже хочу узнать, что случилось с Бахадуром. Учителя никогда не спрашивают его на уроках из-за заикания. Когда я был во втором классе, я тоже попробовал начать делать ка-ка-ка, но мне за это настучали по пальцам деревянной линейкой. Линейкой намного больнее, чем розгами.

Я почти спотыкаюсь о буйвола Фатимы-бен, который лежит посреди переулка, словно гигантское черное пятно, неотличимое от смога. Ма говорит, что буйвол подобен мудрецу, который медитировал сотни и сотни лет под солнцем, дождем и снегом. Мы с Фаизом как-то раз притворились львами и зарычали на Буйвола-Бабу, и бросались в него галькой, но он даже не моргнул своим большим буйволиным глазом и не помахал на нас изогнутыми назад рогами.

Все фонари и огоньки телефонов остановились возле дома Бахадура. Нам ничего не видно из-за толпы. Я говорю Руну-Диди подождать и проталкиваюсь между ногами, одетыми в штаны, сари и дхоти, и руками, что пахнут керосином, потом, едой и металлом. Мама Бахадура плачет на пороге, сложившись пополам, как лист бумаги: моя Ма – с одной стороны от нее, а наша соседка Шанти-Чачи – с другой. На корточках рядом с ними сидит Пьяница Лалу, его голова дрожит, а красные в прожилках глаза косятся на наши лица.

Я не знаю, как Ма попала сюда раньше меня. Шанти-Чачи гладит маму Бахадура по волосам, по спине и говорит что-то вроде: «Он всего лишь ребенок, он должен быть где-то поблизости. Не мог уйти далеко». Мама Бахадура не перестает рыдать, но промежутки между ее всхлипами становятся дольше. Это потому, что в руках Шанти-Чачи есть магия: Ма говорит, что чачи – лучшая акушерка в мире. Если ребенок рождается синий и тихий, чачи может вернуть румянец ему на щеки и вложить крик в его губы, просто пощекотав его пятки. Ма видит меня в толпе и спрашивает:

– Джай, Бахадур сегодня был в школе?

– Нет, – говорю я. Мама Бахадура выглядит такой грустной, что мне очень хочется вспомнить, когда я в последний раз его видел. Бахадур особо не разговаривает, поэтому никто не замечает, есть он в классе или нет.

И тут из моря ног высовывается Пари и говорит:

– Он не ходил в школу. Мы видели его в прошлый четверг.

Сегодня вторник, а значит, Бахадура нет уже пять дней. Пари и Фаиз бормочут «в сторону – в сторону – в сторону» словно официанты с подносами горячего чая, и люди расступаются перед ними. Затем они встают рядом со мной. Они оба все еще в нашей школьной форме. Ма велела мне переодеваться в домашнюю одежду, как только я вхожу в дом, чтобы моя форма не испачкалась еще сильнее. Она слишком строгая.

– Где ты был? – спрашивает Пари. – Мы тебя повсюду искали.

– Только тут, – говорю я.

Пари заколола челку так высоко, что стала похожа на половину луковичного купола мечети. Прежде чем мне удается спросить, почему до сегодняшнего дня никто не понял, что Бахадур пропал, Пари и Фаиз мне объясняют, ведь они мои друзья, и могут читать мысли у меня в голове.

– Его мамы тут не было неделю или около того, – шепчет Фаиз.

– А его папа…

– …главный в мире алкаш № 1. Даже если бандикут[7] отгрызет ему уши, он этого не поймет, потому что все время пьяный, – громко говорит Пари, словно хочет, чтобы Пьяница Лалу услышал ее. – Чачи-соседки должны были заметить, что Бахадур пропал, как думаешь?

Пари всегда спешит обвинять других, потому что считает, что она сама идеальна.

– Чачи приглядывали за братом и сестрой Бахадура, – объясняет мне Фаиз. – Они думали, что Бахадур гостит у друга.

Я подталкиваю Пари и смотрю в сторону Омвира, который прячется за взрослыми и крутит на пальце колечко, светящееся белым в темноте. Омвир – единственный друг Бахадура, хотя учится в пятом классе и нечасто ходит в школу, потому что ему приходится помогать папе, гладильщику-валле, что выглаживает мятую одежду хайфай-людей.

– Послушай, Омвир, ты не знаешь, где Бахадур? – спрашивает Пари.

Омвир прячется в свой бордовый свитер, но уши мамы Бахадура уже услышали вопрос.

– Он не знает, – говорит она. – Я у него первого спросила.

Пари направляет свою луковицу на Пьяницу Лалу и говорит:

– Должно быть, это все его вина.

Мы каждый день видим, как Пьяница Лалу болтается по басти, изо рта у него капают слюни, он ничего не делает, только воздух тратит. Он из тех попрошаек, что пристают даже к нам с Пари, нет ли у нас лишней монетки, чтобы он мог купить стакан кадак-чая[8]. Это мама Бахадура приносит деньги, работая няней и служанкой для семьи из одного хайфай-здания рядом с нашей басти. Ма и многие другие чачи из басти тоже работают на хайфай-людей, которые там живут.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на эти здания с причудливыми названиями: «Палм Спрингс», «Мэйфэр», «Золотые Ворота» и «Афина». Они совсем рядом с нашей басти, но кажется, что далеко, потому что между нами свалка, а еще – высокая кирпичная стена с колючей проволокой поверх, но Ма говорит, что она недостаточно высокая, чтобы сдержать вонь. За мной много взрослых, но сквозь просветы между их шапками-балаклавами я вижу, что в хайфай-домах уже дали свет. Должно быть, у них есть дизельные генераторы. У нас в басти по-прежнему темно.

– Ну зачем я ушла? – спрашивает мама Бахадура у Шанти-Чачи. – Мне нельзя было оставлять их одних.

– Ее хайфай-семья поехала в Нимрану, и они взяли маму Бахадура с собой. Чтобы присматривать за их детьми, – говорит Пари.

– Что такое Нимрана? – спрашиваю я.

– Это дворец-крепость в Раджастане, – говорит Пари. – На вершине холма.

– А может, Бахадур у своих наны и нани, – говорит кто-то маме Бахадура. – Или с кем-то из своих чач и чачи.

– Я звонила им, – говорит мама Бахадура. – Он не у них.

Пьяница Лалу пытается встать, опираясь на землю рукой.

Кто-то помогает ему подняться, и, качаясь из стороны в сторону, он хромает к нам.

– Где Бахадур? – спрашивает он. – Вы же играете с ним, нет?

Мы отступаем назад, натыкаясь на людей. Омвир и его бордовый свитер исчезают в толпе. Пьяница Лалу опускается перед нами на колени, почти опрокидывается, но ему удается установить свои стариковские глаза вровень с моими. Затем он хватает меня за плечи и трясет туда-сюда, как будто я бутылка газировки и он хочет, чтобы я зашипел. Я пытаюсь вырваться из его рук. Вместо того чтобы прийти мне на выручку, Пари и Фаиз убегают.

– Ты знаешь, где мой сын, да? – спрашивает Пьяница Лалу. Я думаю, что мог бы помочь ему найти Бахадура, потому что я много чего знаю про детективные расследования, но его вонючее дыхание устремляется мне в лицо, и все, чего я хочу – это убежать.

– Оставь этого мальчика в покое, – кричит кто-то.

Мне кажется, что Пьяница Лалу не послушается, но он ерошит мне волосы и бормочет: «Хорошо, хорошо». Потом он отпускает меня.

Папа обычно уходит на работу рано, пока я еще сплю, но на следующее утро я просыпаюсь и чувствую запах скипидара от его рубашки и его шершавые руки, трущие мои щеки.

– Будь осторожен. Идешь в школу и обратно вместе с Руну, слышишь меня? – говорит он.

Я морщу нос. Папа относится ко мне как к маленькому ребенку, хотя мне уже девять лет.

– После занятий – сразу домой, – говорит он. – Не шатайся по Призрачному Базару один. – Он целует меня в лоб и снова говорит: – Ты будешь осторожен?

Интересно, что, по его мнению, случилось с Бахадуром? Он думает, Бахадура украл джинн? Но Папа не верит в джиннов.

Я выхожу на улицу, чтобы сказать ему «окей-тата-пока», потом чищу зубы. Мужчины папиного возраста намыливают лица, кашляют и плюются, словно надеются, что все, что скопилось у них в горле, выпрыгнет на землю. Я хочу проверить, как далеко смогу доплюнуть пеной, поэтому делаю ртом бум-бум взрывы.

– Прекрати сейчас же, Джай, – говорит Ма. Они с Руну-Диди несут горшки и канистры с водой, которую набрали из единственной в нашей басти колонки, что работает, но только с шести до восьми утра и иногда – часок по вечерам. Диди снимает крышки с двух бочек для воды, стоящих по обе стороны от нашей двери, и Ма опрокидывает в них кастрюли и канистры, в спешке обливаясь.

Я заканчиваю чистить зубы.

– Почему ты все еще здесь? – рявкает Ма. – Хочешь опять опоздать в школу?

На самом деле это она опаздывает на работу, поэтому убегает, на ходу заправляя выбившиеся из пучка волосы. Хайфай-мадам, у которой убирается Ма, – злая леди, и она уже поставила два минуса рядом с именем Ма за опоздания. Однажды ночью, когда я делал вид, что сплю, Ма сказала Папе, что мадам угрожала порезать ее на крошечные-крошечные кусочки и бросить их с балкона коршунам, что кружат над высоткой.

Мы с Руну-Диди идем с ведрами, в которые бросили мыло, полотенца и кружки, в туалетный комплекс возле свалки.

Черный смог все еще клубится над нами. Он колет мне глаза, и от него у меня на щеках слезы. Диди дразнит меня, говорит, что я, должно быть, скучаю по Бахадуру.

– Из-за дружка плачешь? – спрашивает она, и я бы велел ей заткнуться, но у туалетов длинные очереди, хоть вход в них и стоит две рупии, и мне надо сосредоточиться на переносе веса с одной ноги на другую, чтобы задница не лопнула.

Смотритель, который сидит за столом у главного входа в туалеты – там, где он делится на дамский и мужской, принимает деньги и пропускает людей целую вечность. Он должен работать с пяти утра до одиннадцати ночи, но он запирает комплекс когда хочет и уходит. Тогда мы должны делать свои дела на свалке. Это бесплатно, но там любой может увидеть твою задницу – и твои одноклассники, и свиньи, и собаки, и такие же старые, как Нана и Нани, коровы, которые слопают твою одежду, если не повезет.

Руну-Диди стоит в очереди в дамский туалет, а я – в мужской. Диди говорит, что мужчины вечно пытаются заглянуть к ним. Видимо, чтобы проверить, чище ли у них туалеты и ванные.

Люди в моей очереди болтают про Бахадура.

– Этот мальчик, наверное, где-нибудь прячется, – говорит один чача, – и ждет, когда мать вышвырнет его отца вон.

Все согласно бормочут. Они решают, что Бахадур вернется домой, когда устанет от драк с бездомными собаками за черствые роти из мусорных куч.

Мужчины обсуждают, как громко кричала мама Бахадура прошлой ночью – так громко, что могла бы напугать духов, что живут на Призрачном Базаре, и шутят о том, сколько им самим понадобилось бы времени, чтобы понять, что один из их собственных детей пропал. Часы – дни – недели – месяцы?

Один чача говорит, что даже если заметит, то не скажет об этом.

– У меня восемь детей. Какая разница – меньше на одного или больше? – говорит он, и все смеются. Смог им тоже щиплет глаза, поэтому они одновременно плачут.

Я добираюсь до конца очереди, отдаю деньги смотрителю и быстро делаю свои дела. Интересно, не сбежал ли Бахадур туда, где туалеты чистые, а ванные пахнут жасмином. Если бы у меня была такая ванная, я бы в ней мылся из ведерка каждый день.


Вернувшись домой, Диди дает мне чай и галеты на завтрак. Галета твердая и безвкусная, но я послушно жую. Мне не удастся поесть ничего другого до полудня. Затем я переодеваюсь в форму, и мы идем в школу.

Хотя Папа мне и запретил, я планирую улизнуть от Руну-Диди, как только смогу. Но вокруг Буйвола-Бабы полно людей, некоторые стоят на пластиковых стульях и чарпаях и вытягивают шеи, чтобы хорошенько все разглядеть. Они преграждают нам путь. Я слышу голос, который узнаю по прошлой ночи.

– Найди моего сына, баба, найди моего сына для меня. Я не отойду отсюда, пока мой Бахадур не найдется, – кричит Пьяница Лалу.

– Ахча, что, теперь ты жить не можешь без сына? – восклицает какая-то женщина. – Что же ты об этом не думал, когда колотил его?

– Только полиция сможет помочь нам, – говорит другая женщина. – Его нет дома уже шесть ночей. Это слишком долго. – Я думаю, это мама Бахадура.

– Мы так опоздаем, – говорит Руну-Диди. Она держит школьную сумку перед собой и использует ее, чтобы расталкивать людей и отодвигать их, и я делаю то же самое. К тому времени, когда мы выбираемся из толпы, волосы у нас грязные, а форма мятая.

Руну-Диди поправляет свой камиз[9]. Прежде чем она успевает меня остановить, я прыгаю через канаву и бегу мимо коров и кур, и собак, и коз, одетых в свитера лучшие, чем у меня, мимо женщины в наушниках, подметающей улицу и слушающей громкую музыку с телефона, и седой бабушки, лущащей фасоль. Моя школьная сумка задевает старика, сидящего на пластиковом стуле: одна ножка стула короче других, и под нее подложены кирпичи. Стул опрокидывается, и старик падает задницей в грязь. Я потираю левое колено, которому немножко больно, и затем снова кидаюсь бежать, и проклятия старика несутся мне вслед вплоть до следующего переулка, который пахнет лепешками чхоле бхатур.

Пари и Фаиз ждут меня возле магазина, который продает «Тау джи», «Чулбуле»[10] и другие соленые закуски, обваленные в масале. Сегодня ярко-красные, зеленые и синие обертки выглядят уныло из-за смога, и муж и жена, которые заправляют магазином, сидят за стойкой в масках. Смог меня не беспокоит так, как их, наверное, потому, что я сильный.

– Этот Фаиз, на, – говорит Пари, как только я присоединюсь к ним, – идиот.

Ее челка-минарет выглядит так, словно рухнет в любую секунду.

– Это ты идиотка, – говорит Фаиз.

– Вы видели? – спрашиваю я. – Пьяница Лалу молится Буйволу-Бабе, как будто Баба – правда бог.

– Мама Бахадура говорила, что пойдет в полицию, – говорит Пари.

– Она экдум – чокнутая, – говорит Фаиз.

– Полиция выгонит нас, если мы пожалуемся, – говорю я. – Они всегда угрожают прислать бульдозеры и снести нашу басти.

– Они ничего не смогут сделать. У нас есть продовольственные карточки, – говорит Пари. – А еще мы платим им хафту. Если они нас вышвырнут, то у кого им вымогать деньги?

– Много у кого, – говорю я. – В Индии больше людей, чем в любой другой стране мира. Кроме Китая. – У меня в зубах застряла галета, и я выковыриваю ее языком.

– Фаиз считает, что Бахадур мертв, – говорит Пари.

– Бахадур наш ровесник. Мы не настолько старые, чтобы умирать.

– Я и не говорил, что он умер, – протестует Фаиз, а затем кашляет. Он сплевывает слюну и вытирает рот руками.

– Может, у Бахадура астма разыгралась из-за смога, он упал в канаву и не смог выбраться, – говорит Пари. – Помните, как он задыхался, когда мы были во втором классе?

– Ты расплакалась, – говорю я.

– Я никогда не плачу, – говорит Пари. – Ма плачет, а я – нет.

– Если бы Бахадур упал в канаву, кто-нибудь бы ему помог. Гляньте, сколько тут народу, – говорит Фаиз.

Я смотрю на людей, что идут мимо нас, и пытаюсь понять, похожи ли они на тех, кто поможет. Но их лица наполовину скрыты платками, чтобы помешать смогу проникнуть в уши, нос и рот. Несколько мужчин и женщин лают что-то в мобильные телефоны сквозь самодельные маски. На обочине – продавец чхоле бхатур, и, хотя лицо у него не закрыто шарфом, оно спряталось в облаке дыма из чана с шипящим горячим маслом, в котором он жарит лепешки бхатур. Его клиенты – рабочие по пути на фабрики и стройки, дворники и плотники, механики и охранники в торговых центрах, которые возвращаются домой после ночной смены. Люди черпают чхоле[11] стальными ложками и жуют, платки спущены на подбородки. Их взгляды направлены в тарелки с горячей едой. Даже если бы на них прямо сейчас шел демон, они не заметили бы.

– Слушайте, – говорю я, – почему мы бы нам не поискать Бахадура? Он либо лежит где-нибудь в больнице…

– Его мама ходила по всем больницам рядом с басти, – говорит Пари. – Женщины в туалетном комплексе говорили об этом.

– А если его украли, то мы можем еще и раскрыть дело о похищении, – говорю я. – В «Полицейском Патруле» рассказывают, как найти пропавшего без вести. Сперва вам надо…

– Может, его джинн украл, – говорит Фаиз, касаясь золотистого тавиза на потертой черной нитке вокруг шеи. Этот амулет защищает его от сглаза и злых джиннов.

– Даже дети не верят в джиннов, – говорит Пари.

Фаиз трет лоб и бороздку белого шрама на левом виске, что проходит совсем рядом с глазом и углубляется, как будто что-то тянет его кожу изнутри.

– Пойдемте, – говорю я. Смотреть, как эти двое спорят – самая скучная штука на земле. – Мы опоздаем на собрание.

Фаиз шагает быстро, даже когда мы добираемся до переулков Призрачного Базара, на котором слишком много и людей, и собак, и велорикшей, и авторикшей, и электрорикшей. Пытаясь поспеть за ним, я не могу делать то, что обычно делаю на базаре, например, посчитать окровавленные козьи копыта, которые продаются в магазине Чачи Афсала или стянуть кусочек дыни у продавца фруктового чаата[12].

Никто мне не поверит, но я на сто процентов пакка, потому что на базаре мой нос становится длиннее от его запахов: чая и сырого мяса, и булочек, и кебабов, и роти. Уши мои тоже растут – из-за звуков ложек, скребущих кастрюли, стука ножей мясников о разделочные доски, гудков рикшей и скутеров, и стрельбы, и ругани, гремящей из залов видеоигр, что прячутся за грязными шторами. Но сегодня мой нос и уши остаются обычного размера, потому что Бахадур исчез, мои друзья дуются, а все вокруг расплывается из-за смога.

Прямо перед нами на землю сыплются искры из гнезда электрических проводов, что висят над базаром.

– Это предупреждение, – говорит Фаиз. – Аллах велит нам быть осторожными.

Пари смотрит на меня, ее брови лезут на лоб.

На всякий случай всю дорогу до школы я заглядываю в канавы, если вдруг Бахадур попал в одну из них. Все, что я вижу – это пустые обертки и дырявые пластиковые пакеты, и яичную скорлупу, и мертвых крыс, и мертвых кошек, и куриц, и бараньи кости, высосанные добела голодными ртами. Никаких следов джиннов, никаких следов Бахадура.

Наша школа закрыта

шестифутовой стеной с колючей проволокой и железными воротами с фиолетовой дверью. Снаружи она выглядит как тюрьмы, которые я видел в кино. У нас даже есть школьный сторож, хотя его никогда не бывает у ворот, потому что он должен выполнять поручения директора: забрать блузку госпожи директор у ее портного на Призрачном Базаре или наполнить гулаб-джамунами[13] ланчбоксы их сына № 1 и сына № 2.

Сегодня сторожа тоже нет. Вместо него есть очередь у двери, слишком узкой, чтобы мы все могли пройти через нее одновременно. Директор не открывает главные ворота полностью, потому что думает, что в школу вместе с нами просочатся какие-нибудь чужаки. Он любит говорить нам, что каждый божий день в Индии пропадают

180 детей. Он говорит: «Чужак – это враг», – он украл эту строчку из песни в каком-то индийском фильме. Но если бы он и правда переживал из-за чужаков, то не стал бы постоянно отсылать сторожа из школы.

Наверное, директор нас ненавидит. Иначе зачем заставлять нас ждать в смоге у ворот зимними утрами, такими, как это, когда холод делает дыхание белым. Даже голуби, сидящие рядком, распушив перья, на обвисшем электрическом проводе над нами, еще не открыли глаза.

– Ну почему эти дети не могут стоять в очереди как следует? – говорит Пари, сердито глядя на несколько коротких очередей, которые ветвятся от основной. – Мы будем стоять здесь вечно.

Она говорит это каждый день.

Самая короткая очередь ползет вперед, словно чтобы доказать, что она не права. Я втискиваюсь в нее за мальчиком из класса Руну-Диди. Из заднего кармана его брюк торчит расческа цвета чая с молоком. Он достает расческу, причесывается, вытаскивает прядки, застрявшие в ее мелких зубьях, и заталкивает ее обратно в карман. Лицо у него все в пятнах, как подгнивший банан.

Пари и Фаиз встают в очередь передо мной.

– Да как вы смеете? – говорю я им, но они ухмыляются, потому что знают, что я шучу, и я ухмыляюсь в ответ. Я оглядываюсь вокруг, чтобы проверить, не объявился ли Бахадур. Может быть, он не знает, что его мама вот-вот вызовет полицию в басти. Но его тут нет, и я не хочу говорить о нем, потому что это сотрет улыбки с лиц Пари и Фаиза. Они уже забыли, что ссорились несколько минут назад.

Я вижу, как до школьных ворот добирается Четвертак. Он девятиклассник, но проваливал экзамены девятого класса уже два или три раза. Его отец – прадхан нашей басти и член «Хинду Самадж» – крикливой партии, которая ненавидит мусульман. Мы теперь почти не видим прадхана, потому что он купил хайфай-квартиру и встречается только со всякими хайфай-людьми. Я не знаю, правда ли это, или Ма просто так говорит, когда колонка в басти пересыхает на несколько дней и приходится скидываться на водяную цистерну.

Четвертак стоит у ворот, направляя движение очереди, словно полицейский на оживленной дороге. Он вытягивает длинную правую руку в воздух ладонью вперед, чтобы наша очередь остановилась. Я сразу подчиняюсь, остальные тоже.

У нас в школе Четвертак – главарь банды, которая избивает учителей и сдает в аренду подставных родителей ученикам, если у них проблемы и директор школы хочет встретиться с их мамой или папой. Четвертак не работает бесплатно, и я не знаю, откуда у этих учеников деньги, чтобы купить папу или маму. Фаиз работает на многих странных работах и отдает большую часть денег своей амми, а немножко откладывает, чтобы покупать любимое мыло «Фиолетовый лотос» и «Крем люкс», и шампунь «Сансилк сияние темных волос». Фаиз говорит, что мама и папа стоят дороже дюжины мыл и шампуней.

Какие-то парни задерживают очередь, чтобы поболтать с Четвертаком. Они вечно рассказывают ему, как наорали на учителя или полицейского, чтобы доказать, что тоже могут быть грубыми и крутыми.

Но Четвертак такой один, потому что:


♦ во-первых, он каждый день заходит в одну тхэку на Призрачном Базаре, чтобы выпить четверть пега дару – именно так он и получил прозвище Четвертак. У него всегда красные опухшие глаза, и он пахнет дару;

♦ во-вторых, он никогда не носит школьную форму;

♦ в-третьих, он одевается во все черное: черная рубашка, черные брюки и черная шаль на плечах, если ему холодно;

♦ в-четвертых, каждое утро, сразу после общего собрания, директор выгоняет Четвертака за то, что он не в форме. Учителя вечно угрожают вычеркнуть его из списков, потому что у него нулевая посещаемость, но до сих пор этого не сделали.


Вместо того чтобы ходить на занятия, Четвертак без дела слоняется по Призрачному Базару, пока не приходит время обеденного перерыва. Тогда он прорывается обратно в школу и стоит под деревом ним на школьной площадке в окружении учеников, которые хотят присоединиться к его банде или нанять членов его банды, и идиоток-старшеклассниц, которые наводят друг на друга пальцы-пистолеты и называют себя Рани-Револьверы. Большинство девушек обходит Четвертака стороной, потому что он вечно пялится на них.

Четвертак – единственный криминальный тип, которого я видел вблизи. Полицейские его никогда не арестовывали, может быть, оттого, что его папа-прадхан подкупил их. Интересно, не заплатил ли кто Четвертаку, чтобы Бахадур исчез. Но кто бы мог такое сделать?

Наша очередь движется вперед.

Я решаю, что Четвертак – мой главный подозреваемый. Он и джинны, но я не могу допросить джиннов. Их, возможно, не существует.

Когда мы достигаем ворот, я набираюсь смелости и говорю Четвертаку:

– А у нас в басти мальчик пропал. – Я раньше никогда с ним не разговаривал, но сейчас стою прямо, как будто собрался петь гимн на собрании. Я слежу за лицом Четвертака, чтобы заметить, не будет ли он выглядеть застигнутым врасплох, ведь хорошие копы и детективы могут понять, что человек врет, по тому, как он моргает или сжимает губы.

Четвертак улыбается масленой улыбкой старшекласснице, стоящей позади меня. Он приглаживает волосы, растущие над губами и на щеках, слишком редкие, чтобы называться настоящими усами и бородой, а ведь он, должно быть, уже очень старый: ему семнадцать или типа того. Затем он говорит «Чало-чало-чало» и пихает меня к воротам.

– Пропавший мальчик, его зовут Бахадур, – говорю я.

Четвертак щелкает пальцами слишком близко к моим ушам, так что их кончики начинают гореть.

– Чал-хут[14], – рычит он.

Я бегу на школьную площадку.

– Ты чокнутый или как? – спрашивает Фаиз. – Зачем ты говорил с этим парнем?

– Четвертак мог бы отрезать тебе руку и бросить в одну из этих урн, – говорит Пари, указывая на урну-пингвина поблизости.

Желтый клюв пингвина открыт так широко, что в него могут поместиться наши головы. Его белый животик кричит «ВОСПОЛЬЗУЙСЯ МНОЙ». Обертки от ирисок рассыпаны по полу вокруг, потому что ученики бросают мусор в клюв пингвина издалека и промахиваются.

– Я занимался детективной работой, – говорю я Пари.


Следующая война между Индией и Пакистаном, которая может разразиться в любой момент, как говорят в новостях, началась в нашем классе. Из-за того, кто должен выиграть в «Маленьких Чемпионах Са Ре Га Ма Па». Индусская сторона считает, что лучший певец на конкурсе – Анкит, пухлый мальчик, которого все зовут Джалеби, потому что у него сладкий-пресладкий голос. Пакистанская сторона хочет, чтобы выиграла Саира, мусульманская девочка в хиджабе, которая, наверное, на голову ниже меня ростом, – по утрам она ходит в школу, а во второй половине дня поет на улицах Мумбаи за деньги, чтобы прокормить свою семью. Мы с Пари пытаемся всем рассказать, что пропал Бахадур. Половина моих одноклассников это уже знает, потому что живут с нами в одной басти. Но им плевать на Бахадура, у них война в разгаре.

– Люди Саиры убивают коров и индусов, – говорит Гаурав, которому мама каждое утро ставит пальцем красное пятнышко-тилак на лоб, словно отправляя его на сражение.

Фаиз никогда меня не убьет. Он сам даже иногда забывает, что он мусульманин.

– Гаурав – осел, – шепчу я Фаизу.

В нашем классе, кроме Фаиза, девять или десять мусульманских детей. Они тихо сидят за открытыми учебниками. Мы с Фаизом занимаем места за партой в третьем ряду. Пари сидит рядом с нами. Она делит парту с Танви, у которой рюкзак в форме кусочка арбуза, розовый с черными косточками.

– А что, если Четвертак и правда украл Бахадура? – спрашиваю я у Пари. – Может, это его новый бизнес – воровать детей. Может, он теперь и подставных детей сдает в аренду, как подставных родителей.

– Четвертак даже не знает, кто такой Бахадур, с чего бы? – говорит Пари.

– Я видела, как Четвертак высмеивал Бахадура, – объявляет Танви, поглаживая свой рюкзак, как кошку. – Он называет его Ба-Ба-Ба-Бахадур.

В класс заходит Кирпал-сэр. «Тишина, тишина», – кричит он, поворачиваясь к доске и ухватив кусок мела кончиками пальцев. Рука у него дрожит, потому что год назад она сломалась и неправильно срослась. Он пишет на самом верху доски слово КАРТЫ и под ним слово ИНДИЯ, затем начинает рисовать неровную карту Индии.

– Бачао-бачао, – шепчу я Пари. – Я всего лишь бедненький мелок, а этот учитель сейчас задушит меня до смерти.

Все остальные тоже шепчутся, но Пари хмурится и шипит:

– Шшш, шшш.

Я сгибаю правую руку, как будто это голова кобры, и впиваюсь клыками в ее левое плечо.

– Сэр, учитель-сэр, – кричит Пари.

Я вжимаюсь в стул, пока большая часть меня не оказывается под столом. Так Кирпал-сэр не сможет меня увидеть. В классе темнее обычного из-за смога.

Пари встает с поднятой рукой и снова кричит: «Учитель-сэр!»

– Что? – спрашивает он раздраженно, может быть, оттого, что ненавидит рисовать.

– Вам не кажется, что вы сперва должны проверить нашу посещаемость? – спрашивает Пари.

Кто-то из учеников хихикает. Фаиз чихает, не отрываясь от ругательства, которое он вырезает на нашей парте циркулем.

– Сэр, – говорит Пари, – если вы устроите перекличку, мы сможем понять, все ли присутствуют или нет.

Я сажусь ровно. Конечно, Пари бы никогда не наябедничала на меня.

Кирпал-сэр кладет мел на стол, и тот катится к журналу посещаемости, который он никогда не открывает. Его нос дергается, как это обычно бывает, когда он достает деревянную линейку и начинает размахивать ею.

– Сэр, вы помните Бахадура, он сидел вон там, – говорит Пари, обернувшись, чтобы посмотреть на место в последнем ряду позади нее. – Мы вчера обнаружили, что его нет дома уже пять дней.

– И что я должен делать? Пойти искать его на рынке? Его родителям следует подать заявление в полицию.

– Если ученик отсутствует в течение двух-трех дней, разве школа не должна сообщить его семье?

Пари изо всех сил таращит глаза и говорит нараспев, но ее ужимки не могут одурачить Кирпал-сэра.

– О-оу, – бормочет Фаиз, его циркуль все еще вырезает буквы. – У Пари проблемы. Большие проблемы.

Нам понятно, почему Пари задает Кирпал-сэру эти вопросы. Нельзя, чтобы мы замечали, что кто-то пропал, спустя целых пять дней. Но перекличка Кирпал-сэра уже не поможет Бахадуру. Слишком поздно.

Я единственный, кто может что-то с этим сделать. Я смогу найти Бахадура, потому что я видел сотни программ по телевизору и точно знаю, как детективы вроде Бемкеша Бакши ловят плохих людей, что воруют детей, и золото, и жен, и бриллианты.

Склонив голову, Кирпал-сэр ходит вокруг стола, словно стол – это храм, а он молча молится.

– Если я буду каждое утро проверять посещаемость, то кто будет учить? Ты? Ты будешь учить? Ты? – Кирпал-сэр тыкает пальцем в учеников на первом ряду, потом потирает правое запястье.

Пари оттопырила нижнюю губу, как будто вот-вот разревется. Фаиз возвращает циркуль в коробку для черчения, хотя он не закончил вырезать на столе ха-ра-ми[15] со стрелочкой, указывающей на мальчика слева от него.

– Сколько вас здесь? Сорок, пятьдесят? – спрашивает Кирпал-сэр. – Знаешь, сколько понадобится времени, чтобы назвать каждое имя?

Пари садится и тычет в свою челку-купол карандашом. Несколько прядей вываливаются. Она пытается сдержать слезы. Это в новинку для нее. Она не привыкла, чтобы на нее кричали, как на всех нас.

– А ваши родители постоянно забирают вас из школы, чтобы свозить в родные места, ни слова нам не говоря, – продолжает Кирпал-сэр, хотя Пари не пропустила ни единого учебного дня. – Вы все вылетите отсюда, если я буду поступать по правилам.

– Сэр, но мы же вам ничего не сделаем, если вы отметите, что нас нет, – говорю я. – Мы еще маленькие.

– Аррей, паагал, – говорит Фаиз себе под нос, – ты что, совсем не умеешь держать язык за зубами?

Весь класс затихает, не считая шмыганья носом и покашливаний. Я слышу, как учителя в соседних классах задают вопросы, а пронзительные голоса учеников хором отвечают. Брови Кирпал-сэра сходятся в латинскую букву V.

Затем он берется за пыльный мелок и поворачивается к доске.

– Кто-нибудь иной устроил бы тебе хорошую порку, – шепчет Фаиз.

Я так не думаю. Я не сказал ничего плохого.

В прошлом году Четвертак проклял сэра и превратил его в мышь. Это случилось после того, как сэр вычеркнул имена трех старшеклассников из журнала, потому что они не посещали школу четыре месяца. Неделю спустя, когда Кирпал-сэр отправился домой на своем старом мопеде «Баджадж Четак», парни Четвертака последовали за ним и, как только он остановился на красном светофоре, настучали ему по голове железными прутьями. Он был в шлеме, поэтому я не думаю, что они хотели его убить: это было предупреждение, вроде тех, что делает Ма, когда смотрит на меня несколько секунд и ждет, перестану ли я делать то, что ее бесит, прежде чем начать кричать на меня.

В итоге парни Четвертака сломали сэру кость на правой руке. Несколько дней после этого мы не ходили в школу, потому что учителя устроили забастовку, требуя у властей защиты, но потом они вернулись, и поэтому нам тоже пришлось вернуться. Два парня, которых в конце концов полиция арестовала за нападение, были не из нашей школы, поэтому Четвертака не исключили. С того дня Кирпал-сэр перестал делать перекличку, но журнал все время носит под мышкой. Это никакой не секрет. Даже директор знает, что сэр никогда больше никого не выгонит за прогулы.

Мел Кирпал-сэра опять скрипит. Некоторые из мальчиков на первом ряду вывернули шеи, чтобы посмотреть на меня. Я задираю верхнюю губу и показываю им передние зубы. Они хихикают и отворачиваются.

Пари черкает на газете, в которую обернут ее учебник по общественным наукам. У Фаиза приступ чихания. Я отодвигаюсь, чтобы его сопли-пули не попали в меня.

– Тишина, – разворачивается и кричит Кирпал-сэр. Я думаю, что он произносит «тишина» чаще, чем любое другое слово; наверное, он кричит его даже во сне. Он кидает мел в мою сторону, но промахивается, и мел падает между нашими с Пари партами.

– Но сэр, – говорю я, – я ничего не делал.

Он берет журнал в левую руку и шелестит страницами неловкой правой рукой.

– А вот и ты, – говорит он. Он поднимает брови на меня, когда говорит «ты». Затем достает ручку, прикрепленную к карману рубашки, пишет что-то на странице, захлопывает журнал и бросает его на стол. – Ну вот. Доволен?

Я не знаю, почему я должен быть доволен.

– И что ты тут до сих пор делаешь? – говорит Кирпал-сэр. – Давай, Джай, собирай вещи. Я отметил твое отсутствие, как ты и хотел. А это значит, Хузур, что у вас выходной, – он машет руками в сторону двери классной комнаты. – Пошел вон.

– Если тебе просто так дают выходной, – говорит Фаиз, – то бери его.

Я не хочу выходной. Не хочу пропустить обед, потому что тогда я останусь голодным до ужина, а до него больше часов, чем я могу сосчитать на пальцах.

– Вон, сейчас же, – говорит Кирпал-сэр. Весь класс молчит. Все поражены, что сэр показывает свой гнев вместо того, чтобы проглотить его, как обычно.

– Сэр…

– Тут есть другие ученики, которые, в отличие от тебя, хотят учиться. Oни надеются стать врачами и инженерами, и тому подобное. Но, – в уголках рта у него пена слюны, – твоя судьба – стать гундой. А этому ты лучше научишься за воротами школы.

Гнев из живота перепрыгивает мне на грудь, руки и ноги. Я бы хотел, чтобы парни Четвертака тогда убили Кирпал-сэра. Он ужасный учитель.

Я запихиваю вещи в сумку, выхожу в коридор и встаю на цыпочки, чтобы заглянуть за стену школы. Может быть, Четвертак там. Спрошу его, можно ли мне стать членом его банды.

Кирпал-сэр вырывается в коридор, все лицо у него в странном холодном поту – и говорит:

– Эй, бездельник, разве я не велел тебе идти вон? Никакого бесплатного обеда сегодня.

Меня выгоняли из класса и раньше, потому что я забывал сделать домашнее задание или ввязывался в драку, но меня никогда не выгоняли из школы. Я иду к воротам, останавливаюсь пнуть пингвинов и ни разу не оглядываюсь. Я брошу школу навсегда и буду вести жизнь преступника, как Четвертак. Я стану самым страшным доном в целой Индии, и все будут меня бояться. Мое лицо будут показывать по телевизору, а я буду прятаться за большими темными очками, и буду лишь немного похож на себя, но никто не сможет быть уверен, что это я, даже Ма, или Папа, или Руну-Диди. ...



Все права на текст принадлежат автору: Дипа Анаппара.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Патруль джиннов на Фиолетовой веткеДипа Анаппара