Великое избaвление Элизабет Джордж

Он сказал: вы взяли богов моих, которых я сделал, и священника и ушли; чего еще более?

Книга Судей 18:24

1

Какая неловкость, непростительная неловкость! Он громко чихнул, брызги полетели во все стороны. Ужасно — прямо в лицо соседке по купе. Три четверти часа он сдерживался изо всех сил, сражаясь с щекоткой в носу, точно доблестные воины Генриха Тюдора в битве при Босворте. Но в конце концов он капитулировал. Мало того, что он чихнул, — он еще принялся громко шмыгать носом.

Женщина грозно уставилась на провинившегося. Как раз из тех леди, в присутствии которых он всегда чувствовал себя законченным идиотом. Ростом не менее шести футов, одетая с поразительной безвкусицей, характерной для дам из «общества», не знающая возраста, не поддающаяся старости — она пристально смотрела на него голубыми, острыми, как лезвие бритвы, глазами. Лет сорок назад горничные, сраженные таким взглядом, принимались, верно, отчаянно рыдать — сейчас этой леди уже крепко за шестьдесят, а может быть, и все восемьдесят — по ней не поймешь. Сидит будто аршин проглотила, сложив руки на коленях. Так ее выучили когда-то в пансионе, и с тех пор она не сдает позиции — никаких уступок даже во имя собственного комфорта.

И смотрит, смотрит. Оглядела строгую полоску ткани у шеи — воротничок католического священника и уставилась на каплю, свисающую с кончика его носа.

Ах, простите, дорогая. Тысяча извинений. Не допустим, чтобы этот незначительный промах — подумаешь, человек чихнул — разрушил столь прелестную дружбу, как наша с вами.

Да уж, про себя он может острить сколько угодно. Вот когда он говорит вслух, ему, как правило, удается все безнадежно запутать.

Священник снова шмыгнул, и леди вновь неодобрительно покосилась на него. Господи, с чего ей вздумалось путешествовать вторым классом? Она вплыла в вагон в Донкастере, похожая на престарелую Саломею, окутанная не семью, а семижды семью покрывалами, и всю дорогу то пила неароматный, чуть теплый кофе, который разносили в поезде, то пристально и неодобрительно глядела на попутчика. Верная прихожанка англиканской церкви, в этом можно не сомневаться.

И наконец он чихнул. Он вел себя столь безупречно от Донкастера и почти до самого Лондона, кажется, она уже готова была простить ему служение католической церкви. Но, увы, насморк покрыл его вечным позором.

— Я… э-э… вы уж простите,.. — начал было он, но что толку! Платок застрял где-то глубоко в кармане. Чтобы добраться до него, пришлось бы на минутку выпустить из рук потертый портфель, который лежал у него на коленях, а на это священник отважиться никак не мог. Пусть уж дама потерпит. Речь идет не о нарушении этикета, мадам. Речь идет об УБИЙСТВЕ. Обретя опору в этой мысли, священник решительно зашмыгал носом.

Услышав недопустимые в порядочном обществе звуки, леди села еще ровнее, напряженно выпрямив спину, каждой мышцей своего старого тела выражая протест и презрение. Негодующий взгляд отражал все ее мысли: «Жалкий человечишка. Ничтожество. Ему семьдесят пять лет, а выглядит он на все восемьдесят пять. И чего еще ждать от католического священника! На лице три пореза — до сих пор бриться не научился, в уголке рта присохла крошка от съеденного на завтрак гренка, черный костюм уже залоснился от старости, залатан на локтях и на манжетах, фетровая шляпа покрыта пылью. А этот мерзкий портфель у него на коленях! С самого Донкастера он ведет себя так, словно я села в поезд исключительно с намерением выхватить у него этот портфель и выпрыгнуть с ним из окна. Господи Боже ты мой!»

Вздохнув, женщина отвернулась от священника, словно в поисках отдыха и покоя. Но где уж там! Он продолжал сопеть и отфыркиваться, покуда поезд не замедлил движение. Вот они и достигли цели своего путешествия.

Поднявшись, леди пронзила своего попутчика последним, прощальным взглядом.

— Наконец-то я узнала, как выглядит ваше католическое чистилище! — прошипела она и направилась по коридору к выходу.

— О, господи, — забормотал отец Харт, — о, господи, я и в самом деле должен, наверное…

Но она уже скрылась из виду. Поезд остановился под сводом лондонского вокзала. Пришла пора совершить то, ради чего он предпринял поездку в столицу.

Священник огляделся, проверяя, не растерял ли он своего имущества. Особой причины беспокоиться у него вроде бы не было — весь багаж, прихваченный им с собой из Йоркшира, состоял из старого портфеля, который он ни на минуту не выпускал из рук. Харт искоса поглядел в окно, привыкая к распахнутому пространству Кингз-Кросса, так непохожего на вокзал Виктория, знакомый ему с юности. Там уютные старые кирпичные стены, киоски, уличные музыканты. Где-то поблизости и отделение лондонской полиции. А Кингз-Кросс оказался совсем другим, абсолютно другим — огромные площади покрытого плиткой пола, с потолка свисают заманчивые рекламные плакаты, тут же продают газеты, сигареты, гамбургеры. А сколько людей — он в жизни столько не видел. Выстраиваются в очередь за билетами, поспешно заглатывают пищу, вприпрыжку догоняя свой поезд, спорят на ходу, смеются, целуются на прощание. Всех рас, всех оттенков кожи. Как все изменилось! Сможет ли он выдержать подобный шум, подобную суету?

— Вы выходите, отче, или собираетесь заночевать?

Отец Харт, вздрогнув, поднял взгляд, но увидел над собой лишь круглое лицо проводника, который утром, когда поезд отправлялся из Йорка, помог ему найти свое место. Приятное лицо уроженца северных графств. Холодный ветер, гулявший над северными болотами, отпечатался на его лице сеточкой испещривших кожу кровеносных сосудиков.

Ярко-голубые глаза проводника смотрели внимательно и живо. Этот взгляд подействовал на отца Харта словно прикосновение: приветливо, но пристально взгляд проводника скользнул по лицу священника и опустился на бережно хранимый им портфель. Покрепче сжав пальцы на ручке портфеля, отец Харт выпрямился, ожидая прилива сил и бодрости, но вместо этого ощутил лишь мучительную судорогу в левой ноге. Он застонал. Боль становилась все пронзительнее.

— Наверное, вам не стоило отправляться в путь одному, — встревоженно обратился к нему проводник. — Вам нужна помощь, сэр?

Конечно, ему нужна помощь, еще как нужна. Но разве кто-нибудь может ему помочь? Да и сам он не в силах ничего сделать.

— Нет, нет. Сейчас я сойду. Одну минуточку. Большое вам спасибо, вы были так добры. Помогли мне найти купе. Помните, я вначале было запутался.

Проводник весело отмахнулся:

— Пустяки. Знаете, сколько народу не может разобрать, что там написано у них в билете? Невелика беда, верно?

—Да, конечно. Надеюсь, что так. — Отец Харт резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Пройти по вагону, выйти сквозь эту дверь, найти вход в метро. Это вовсе не так трудно, не стоит заранее отчаиваться. Пошатываясь, он двинулся к выходу. Обеими руками он прижимал к животу портфель, и каждый раз, когда он с трудом делал шаг, эта ноша наносила ему довольно-таки чувствительный удар.

За спиной послышался голос проводника:

— Отец, эта дверь малость туговата. Дайте-ка я вам помогу.

Он подвинулся, пропуская проводника в тамбур. Двое мрачноватых уборщиков уже забрались в вагон через заднюю дверь. Собирают мусор в переброшенные через плечо мешки, готовят поезд к обратному рейсу в Йорк. На вид — пакистанцы, и хоть и говорят между собой по-английски, но с таким чудовищным акцентом, что отец Харт не разбирает ни единого слова.

И тут он ощутил настоящий ужас. Что он делает в этом громадном городе, населенном по большей части иноземцами — темноликими, глядящими на него отчужденными, враждебными очами? Неужели он и впрямь надеялся совершить здесь задуманное им доброе дело? Какая опрометчивость! Да разве кто-нибудь поверит…

— Вам помочь, отец?

Наконец отец Харт решительно тронулся с места.

— Нет. Все в порядке. Вот именно. Все в порядке.

Он одолел ступеньки, ощутил под ногами бетонный перрон, услышал высоко над головой, под сводчатым потолком вокзала, переливчатое воркование голубей и наугад побрел по платформе в сторону выхода. Где-то там должна быть Истон-роуд.

Позади в последний раз послышался голос проводника:

— Вас кто-то встречает? Вы знаете, куда вам ехать? Куда вы сейчас собрались?

Священник распрямил плечи и помахал на прощание заботливому проводнику.

— В Скотленд-Ярд, — твердо заявил он.

Вокзал Сент-Панкрас, расположенный прямо напротив Кингз-Кросса, оказался его настоящим архитектурным антиподом. Отец Харт несколько минут простоял на месте, молча любуясь этим великолепным творением современной готики. Он не замечал грохота транспорта, проносившегося по Истон-роуд, и зловония двух дизельных грузоВиков, порыкивавших двигателями на обочине, отец Харт всегда интересовался архитектурой, а это здание казалось ему одновременно и прекрасным видением, и бредом.

Господи, вот чудеса, — бормотал он, наклоня голову несколько набок, чтобы охватить единым взглядом все шпили и башенки Сент-Панкраса. — Немного почистить, и выйдет настоящий дворец. — Он растерянно огляделся, словно в поисках сочувствующего, с которым можно было бы вступить в беседу и обсудить ущерб, нанесенный старинному зданию выхлопными газами и коптящими трубами каминов. — Хотел бы я знать…

По Каледониан-роуд промчалась, уныло и однообразно завывая, полицейская машина, с визгом вылетела на перекресток и свернула на Истон-роуд. Старый священник очнулся от грез, встряхнулся, отчасти сердясь на самого себя, но еще больше страшась того, что ему предстояло. Он становится все более рассеянным. Предвестие близкого конца, не так ли? Харт сглотнул, с трудом проталкивая застрявший в горле комок страха, собираясь с силами. Взгляд упал на громадный заголовок распяленной на стенде утренней газеты, и он, любопытствуя, направился к ней рассмотреть подробности. «Потрошитель наносит удар на Воксхолл-стейшн!»

Потрошитель! Он содрогнулся при виде этого слова, боязливо оглянулся и торопливо прочитал один абзац кровавой повести. Если он начнет вчитываться в нее чересчур пристально, кто-нибудь обратит на это внимание — любопытство к жутким подробностям отнюдь не пристало служителю церкви. Его взгляд выхватывал лишь отдельные страшные слова, не успевая связывать их во фразы. «Перерезал горло… полуобнаженный труп… артерии разорваны… жертвы — мужчины…»

Священник содрогнулся, непроизвольным жестом вскинул руку к горлу, ощупывая его, такое нежное, уязвимое. Воротничок священника не убережет от ножа убийцы. Нож дорогу найдет. Погрузится в горло по самую рукоять.

Эта мысль потрясла его. На подгибающихся ногах Харт отошел от газетного стенда. О, милость божия! Наконец-то он заметил вход в метро. До него каких-нибудь тридцать футов. Он вновь вспомнил, зачем приехал в столицу.

Нащупав в кармане карту лондонского метро, Харт с минуту напряженно изучал сморщенную, покрытую складками глянцевую бумагу. «По кольцевой до Сент-Джеймс-парка, — сказал он себе. И повторил уже с большей уверенностью: — До Сент-Джеймс-парка, по кольцевой. До Сент-Джеймс-парка, по кольцевой». Он повторял и повторял эти слова, твердил их, словно григорианский распев, спускаясь в такт им по лестнице метро. На волне этого ритма Харт добрался до окошечка кассы и не переставал твердить свое заклинание, входя в вагон и усаживаясь. Затем он отважился поднять глаза на других пассажиров, заметил двух немолодых дам, с откровенным любопытством наблюдавших за ним, и кивнул им.

Так все сложно, — пояснил он, робкой улыбкой напрашиваясь на сочувствие. — Сразу и не разберешь.

Говорю тебе, это может быть кто угодно, Пэмми, — с нажимом произнесла младшая из Дам, обращаясь к своей спутнице. Она бросила на священника холодный, оценивающий взгляд. — Они как угодно переодеваются, я-то уж знаю. — Не сводя водянистых глаз с подозрительного священника, она вынудила свою морщинистую спутницу подняться на ноги, крепко ухватившись за поручень возле двери, и на ближайшей остановке с шумом увлекла ее прочь из вагона.

Отец Харт печально наблюдал это отступление. Их трудно упрекнуть, думал он. В самом деле, никому верить нельзя. Никому и ни за что. Он ведь тоже приехал в Лондон именно затем, чтобы объявить: то, что представляется очевидным, в действительности — неправда. Это лишь видимость истины. Этот труп, скорчившаяся возле него девушка, окровавленный топор. Нет, это лишь видимость. Он обязан убедить их, и тогда… Господи, разве он справится с этой задачей?! Надо верить, что Бог на моей стороне. Бог на моей стороне. Он изо всех сил цеплялся за эту мысль. Я поступил правильно, я поступил правильно, я поступил правильно. Повторяя это заклинание вместо прежнего, он так и дошел до дверей Скотленд-Ярда с ним на устах.

— Черт побери, снова нам расхлебывать конфликт между Керриджем и Нисом! — заявил суперинтендант Малькольм Уэбберли, раскуривая толщенную сигару. Воздух в кабинете мгновенно наполнился зловонным дымом.

— Господи помилуй, Малькольм, открой хотя бы окно, если тебе непременно надо сосать эту гадость! — взмолился его собеседник. Старший суперинтендант сэр Дэвид Хильер был начальником Малькольма, но шеф предпочитал не вмешиваться в дела подчиненных. Сам бы он в жизни не стал курить столь крепкий табак, да еще перед самой встречей со свидетелем, однако у Малькольма свои методы, и до сих пор эти методы вполне себя оправдывали. Поэтому Дэвид Хильер довольствовался тем, что отодвинул свой стул как можно дальше от источника ядовитого дыма и мрачно оглядел замусоренный кабинет.

Хотелось бы знать, как Малькольму удается столь успешно распутывать дела при склонности существовать в подобном хаосе. Папки, фотографии, отчеты, книги — вся поверхность стола завалена ими. На полках шкафа — грязные чашки из-под кофе, набитые доверху окурками пепельницы и даже пара забытых старых кроссовок. Кажется, именно этого эффекта и добивался Уэбберли — комната выглядит, да и пахнет, как логово получившего самостоятельность старшеклассника — грязноватая, прокуренная, но на редкость уютная. Не хватает разве что кровати с мятыми простынями. В такой комнате чувствуешь себя как дома: можно собрать компанию, посидеть, потолковать. Эта обстановка сближает мужчин, составляющих единую команду. Хитрец этот Малькольм, думал Хильер. С виду заурядный сутулый толстяк, но он куда умнее, чем кажется.

Уэбберли поднялся из-за стола и начал борьбу с оконной рамой, ворча, изо всех сил дергая шпингалет, пока ему не удалось в конце концов распахнуть окно.

— Извини, Дэвид. Вечно я забываю об этом. — Он снова уселся за стол, меланхолическим взором окинул царивший на нем беспорядок и произнес: — Честное слово, это уже последняя капля. — Одной рукой он пригладил поредевшие волосы, когда-то рыжие, а теперь они почти совсем седые.

— Дома неприятности? — осторожно посочувствовал Хильер, упираясь взглядом в собственное золотое обручальное кольцо. Трудная тема для обоих друзей, поскольку они с Уэбберли были женаты на сестрах. Даже в Ярде далеко не все догадывались об этом обстоятельстве, и сами мужчины крайне редко вспоминали о нем.

Бывают такие капризы судьбы, которые порождают между двумя друзьями дополнительные сложности, и оба предпочитают их не обсуждать. Карьера Хильера была столь же успешной, как и его брак, семейная жизнь сложилась не просто удачно, а на редкость счастливо. Его жена — само совершенство, надежнейшая опора, умный советчик, любящая мать, источник величайшего наслаждения в постели. Хильер признавал, что супруга сделалась центром и смыслом его существования, так что дети для него лишь приятное дополнение, но по сравнению с Лаурой их роль в его жизни ничтожна. Он засыпал и просыпался с мыслью о Лауре. Со всем, что радовало или тревожило, он первым делом обращался к ней, и жена с готовностью разделяла с ним любую жизненную задачу.

Для Уэбберли все сложилось по-другому. Его карьера брела себе потихоньку, не слишком блестящая, но вполне удовлетворительная. Расследования, мастерски проведенные Уэбберли, слишком редко удостаивались заслуженной хвалы: у него словно бы отсутствовал некий социальный инстинкт, необходимый, чтобы добраться до самой вершины. А потому, в отличие от Хильера, ему не светил рыцарский титул, который мог бы вознаградить его профессиональные достижения, и именно это обстоятельство стало источником постоянного раздора между Уэбберли и его женой.

Фрэнсис Уэбберли не смогла пережить, что ее младшая сестра сделалась леди Хильер. Зависть грызла ее, превращая постепенно спокойную, застенчивую домашнюю хозяйку в энергичную, напористую даму с претензией на светскость. Она то и дело затевала обеды, приемы, вечеринки с коктейлями, неся непосильные расходы, приглашая людей, совершенно неинтересных обоим супругам, но которые, как полагала Фрэнсис, могли способствовать продвижению ее мужа наверх. Все эти мероприятия чета Хильеров исправно посещала — Лаура из любви к сестре, с которой она, однако, давно уже не могла по-дружески общаться, а Хильер в надежде хоть как-то защитить Уэбберли от едких и жестоких замечаний его супруги, ибо Фрэнсис не стеснялась прилюдно высказывать свое мнение о неудавшейся карьере мужа. «Новая леди Макбет», — мысленно называл ее Хильер.

— Нет, дело не в этом, — ответил Уэбберли. — Беда в том, что я уж было понадеялся, что с этой распрей между Нисом и Керриджем покончено, а они снова сцепились — право же, это чересчур.

Как это характерно для Малькольма, вечно он переживает из-за других, из-за их недостатков и слабостей, подумал с сочувствием Хильер.

— Напомни, пожалуйста, в чем там было дело, — попросил он. — Какая-то история в Йоркшире, верно? В убийстве обвиняли цыган?

Уэбберли кивнул.

— Нис возглавляет отделение полиции в Ричмонде. — Он тяжело вздохнул и, забывшись, выпустил струю сигарного дыма не в окно, а в комнату. Хильер задержал дыхание, стараясь не раскашляться. Ослабив узел галстука, Уэбберли принялся рассеянно скручивать уголок белого воротника. — Три года назад там убили старую цыганку. Нис провел жесткое расследование. Его ребята работали тщательно, проверили все детали. Завершив дело, они арестовали зятя этой старухи. По всей вероятности, ссора у них вышла из-за гранатового ожерелья.

— Ожерелье было краденое?

Уэбберли покачал головой, стряхивая пепел в стоявшую на его столе жестяную пепельницу. В воздух поднялось облачко пепла от выкуренных прежде сигар, белой пылью осело на бумагах и папках.

— Нет. Ожерелье они получили от Эдмунда Ханстон-Смита.

Хильер резко наклонился вперед:

— Ханстон-Смита?

— Ага, теперь ты припоминаешь? Но дальше дело повернулось так: жена того парня, которого обвиняли в убийстве старухи — его вроде бы звали Романив, — была красотка: хороша, как бывают одни только цыганки, — двадцать пять лет, черные волосы, оливковая кожа, сплошная экзотика.

— Соблазнительно, особенно для такого человека, как Ханстон-Смит, верно?

— Вот именно. Она убедила его, что Романив ни в чем не виноват. Ей понадобилось на это всего несколько недель, покуда Романив еще не предстал перед присяжными. Она уговорила Ханстон-Смита пересмотреть дело, она клялась, что они подвергаются преследованиям потому лишь, что в их жилах течет цыганская кровь, что Романив провел с ней всю ночь, когда совершилось убийство.

— Полагаю, она была достаточно очаровательна, чтобы заставить поверить и в это.

Дернув уголком рта, Уэбберли пристроил окурок сигары на край пепельницы и сложил покрытые веснушками руки на животе, удачно прикрыв пятно на жилетке.

— Согласно показаниям лакея Ханстон-Смита, от милейшей миссис Романив даже человек шестидесяти двух лет от роду целую ночь напролет не мог оторваться. Как ты знаешь, Ханстон-Смит был богат и обладал немалым политическим весом. Он без труда смог вовлечь в эту историю полицию графства Йорк. Рейбен Керридж — он до сих пор остается главным констеблем Йоркшира, несмотря на все, что он натворил, — приказал пересмотреть расследованное Нисом дело. Хуже того — он отпустил Романива.

— Как реагировал на это Нис?

— Керридж как-никак его начальник. Что ему было делать? Он с ума сходил от злости, но пришлось выпустить Романива и начать дело заново.

— При этом на седьмом небе от счастья была жена Романива, но отнюдь не Ханстон-Смит, — прокомментировал Хильер.

— Разумеется, миссис Романив сочла своим долгом отблагодарить Ханстон-Смита тем самым способом, к которому он уже пристрастился. Она явилась к нему ночью на последнее свидание и не давала бедному старику уснуть до самого рассвета, насколько мне известно, а потом она открыла дверь Романиву. Как нынче любят говорить, свершилась кровавая драма. Парочка прикончила Ханстон-Смита, собрала все, что могла унести с собой, направилась прямиком в Скарборо и еще до утра покинула страну.

— А что Нис?

— Он требовал, чтобы Керридж подал в отставку. — В этот момент послышался стук в дверь, но Уэбберли не обратил на него внимания. — Однако он ничего не добился. С тех самых пор Нис только поджидает удобного случая.

— И теперь они снова сцепились, как ты говоришь.

Вновь раздался стук, на этот раз более настойчивый. Уэбберли громко предложил войти, и в комнату ворвался Берти Эдвардс, главный патологоанатом. На ходу он оживленно беседовал с собственной записной книжкой и что-то торопливо царапал в ней под свою же диктовку. Эдвардс воспринимал записную книжку как живое существо, не хуже обычной секретарши.

— Сильный удар в правый висок, — жизнерадостно объявил он, — вызвавший разрыв сонной артерии. Удостоверения личности нет, денег нет, раздет до нижнего белья. Это снова Вокзальный Потрошитель. — Произнося эти слова, Эдвардс продолжал черкать в своей книжке,

— «Вокзальный Потрошитель»! Вам бы в журналисты податься, — проворчал Хильер, с отвращением глядя на весельчака.

— Речь идет о покойнике с вокзала Ватерлоо? — уточнил Уэбберли.

Судя по лицу Эдвардса, патологоанатом явно прикидывал, не ввязаться ли ему в дискуссию с Хильером — уж очень ему хотелось отстоять свое право давать серийным убийцам какое-нибудь прозвище; однако, поразмыслив, он отказался от этой идеи, утер пот со лба рукавом грязно-белого халата и обернулся к своему непосредственному начальнику.

— Ага, Ватерлоо. Это уже одиннадцатый, а мы еще с Воксхоллом не разобрались. Характерный почерк Потрошителя в обоих случаях. Бродяги. Ногти сломаны, сами грязные, волосы нестриженые, даже вши имеются. Пока только тот тип с вокзала Кингз-Кросс не вписывается в картину, и уж намучились мы с ним за последнюю неделю. Удостоверения нет, об исчезновении никто не заявлял. Не знаю, когда нам удастся установить его личность. — Почесав голову концом ручки, Эдвардс радушно предложил: — Хотите взглянуть на снимки с Ватерлоо? Я вам принес.

Уэбберли махнул рукой в сторону стены, на которой красовались изображения двенадцати жертв маньяка. Все они были убиты одним и тем же способом на вокзалах Лондона и на пригородных станциях. Вместе со случаем на вокзале Ватерлоо насчитывалось уже тринадцать убийств за пять недель. Газеты истошно голосили, требуя немедленного ареста Потрошителя, а Эдвардс, словно его это ничуть не касалось, насвистывал сквозь зубы песенку, разыскивая на захламленном столе Уэбберли булавку, чтобы прикрепить к стенду фотографии новой жертвы.

— Неплохо вышло. — Отступив на шаг, он полюбовался своей работой. — По кусочкам сшил беднягу.

— Господи! — не выдержал наконец Хильер. — Ты не человек, ты — гиена! Хоть бы свой грязный халат оставлял в лаборатории, когда поднимаешься к нам на этаж. У нас тут и женщины работают, знаешь ли!

Эдвардс скроил мину, долженствовавшую изобразить почтительное внимание к словам начальства, однако его проворные глазки иронически ощупали фигуру старшего суперинтенданта, задержавшись на мясистом загривке, выпиравшем из воротника, и на пышной шевелюре, которую Хильер подчас именовал своей гривой. Пожав плечами, патологоанатом подмигнул Уэбберли.

— Шеф у нас настоящий джентльмен, — проворчал он, выходя из кабинета.

— Черт бы его побрал! — рявкнул Хильер, когда за врачом захлопнулась дверь.

Уэбберли расхохотался.

— Глотни хереса, Дэвид, — посоветовал он. — Бар у тебя за спиной. Всем нам неохота торчать тут в субботу.

После двух рюмочек хереса Хильер уже не злился на патологоанатома. Присоединившись к Уэбберли, он печально созерцал фотографии, развешанные на стене кабинета.

— Поди разберись, — угрюмо бормотал он, — Виктория, Кингз-Кросс, Ватерлоо, Ливерпуль, Блэкфрайерс, Пэддингтон. Черт его дери, хоть бы он алфавитный порядок соблюдал, что ли.

— Да, маньякам часто недостает аккуратности, — посочувствовал Уэбберли.

— Имена пяти жертв до сих пор даже не установлены, — сокрушался Хильер.

У всех украдены удостоверения личности, деньги и верхняя одежда. Если нет ничего подходящего в заявлениях об исчезнувших людях, приходится опознавать их по отпечаткам пальцев, а это, сам знаешь, быстро не делается. Мы стараемся как можем.

Хильер повернулся лицом к приятелю. Одно он знал точно — Малькольм всегда делает все, что в его силах, а когда настанет пора подсчитывать очки, он скромно отойдет в сторону.

— Извини. Я чересчур суетился?

— Есть малость.

— Как всегда. Так что там опять у Ниса с Керриджем? Из-за чего сыр-бор на этот раз?

Уэбберли бросил взгляд на часы.

— У них там в Йоркшире очередное убийство. Они снова не сошлись во мнениях и направили к нам гонца со всеми бумагами. Знаешь кого? Священника.

— Священника? Господи, это еще почему? Уэбберли только плечами пожал.

— Видишь ли, это единственный человек, которому доверяют и Нис, и Керридж.

— Но какое он имеет отношение к делу?

— Похоже, это он первым наткнулся на труп.

2

Хильер отошел к окну. Послеполуденное солнце ударило ему в лицо, резко подчеркнув и морщины, красноречиво говорившие о многих бессонных ночах, и оплывшие розовые щеки, столь же красноречиво свидетельствовавшие об избытке жирной пищи и хорошей выпивки.

— Да уж, такого еще не бывало. Керридж что, совсем умом тронулся?

— Нис твердит об этом вот уже несколько лет.

— Но посылать к нам свидетеля, нашедшего тело, человека, не имеющего никакого отношения к полиции! О чем он только думает?

— И Нис, и Керридж уверены в его абсолютной честности. — Уэбберли снова нетерпеливо взглянул на часы. — Он скоро к нам явится. Поэтому-то я тебя и позвал.

— Выслушать рассказ священника? Да мне-то зачем его слушать?

Уэбберли медленно покачал головой. Теперь нельзя горячиться, чтобы не насторожить Хильера.

— Дело не в самой истории. У меня есть план.

— Я тебя слушаю.

Хильер вернулся к бару за очередным глотком хереса. Выразительно махнул бутылкой в сторону Уэбберли, но тот только головой помотал. Вернувшись к своему креслу, Хильер устроился поудобнее, закинув ногу на ногу, стараясь, однако, не смять острую, как бритва, стрелку на великолепных и весьма недешевых брюках,

— Итак? — поторопил он.

Уэбберли упорно смотрел на груду папок, скопившихся на его столе.

— Я бы хотел послать туда Линли, — пробормотал он.

Хильер иронически изогнул бровь.

— Линли против Ниса — матч-реванш? Тебе мало прежних неприятностей, Малькольм? К тому же у Линли на эти выходные отгул.

— Это мы уладим. — Уэбберли замялся, нерешительно поглядывая на Хильера. — Ты бы мог мне помочь, Дэвид, — вымолвил он наконец.

Хильер усмехнулся:

— Извини. Хотелось посмотреть, как ты попытаешься заступиться за нее.

— Чтоб тебя, — беззлобно ругнулся Уэбберли. — Ты же меня знаешь.

— Я знаю одно — ты чересчур добр, себе же во вред. Послушай, Малькольм, ты сам направил Хейверс в патрульные — пусть она там и остается.

Уэбберли вздрогнул и, чтобы скрыть смущение, притворился, будто пытается прихлопнуть назойливую муху.

— Меня совесть гложет.

— Ты не просто чертов дурень — ты еще и сентиментальный дурень. За все время своего пребывания в следственном отделе Барбара Хейверс не сумела сработаться ни с одним напарником. Восемь месяцев назад ты перевел ее в патрульные, и там она отлично справляется. Забудь о ней.

— Я не пробовал дать ей в напарники Линли.

— Ты бы еще принца Уэльского дал ей в напарники! В твои обязанности не входит перемещать сержантов с места на место, пока не подберешь им подходящую должность, чтобы они могли счастливо устроиться до самой старости. Твоя обязанность — обеспечить, чтоб дело двигалось, а если в это дело встрянет Хейверс, следствие никогда не кончится. И хватит об этом.

— Мне кажется, этот опыт кое-чему ее научил.

— Чему именно? Что наглость и бабье упрямство нисколько не помогают делать карьеру?

Слова Хильера неуловимо переменили тон беседы. Уэбберли готов был сдаться.

— В том-то все и дело, верно? — пробормотал он.

Хильер почувствовал, как дрогнул голос приятеля. Он всегда близко к сердцу принимал поражения Малькольма. В этом и впрямь было все дело—в карьере. Господи, какой же он неуклюжий болван — сказать такое!

— Извини, Малькольм. — Хильер поспешно проглотил херес, стараясь не глядеть в глаза своему свояку. — Мое место должен был бы занимать ты. Мы оба знаем, что ты этого заслуживаешь, ведь так?

— Глупости.

— Я подпишу вызов для Хейверс, — сказал Хильер.

Сержант полиции Барбара Хейверс захлопнула за собой дверь кабинета суперинтенданта, с гордо поднятой головой прошествовала мимо секретаря и направилась в коридор. Лицо ее побелело от ярости.

Как они посмели! Господи, как они посмели! Барбара столкнулась с кем-то из служащих — да так, что молодой человек выронил из рук целую стопку бумаг, но Барбара не остановилась помочь ему. Словно заведенная, продолжала свой путь. За кого они ее принимают? Или считают дурочкой, которая не в состоянии разгадать их замысел? Чтоб они все горели в аду! Чтоб они в аду горели!

Барбара сморгнула. Она не заплачет, ни за что не заплачет, она не позволит им довести себя до слез. Наконец из тумана перед ней выплыла дверь женского туалета. Барбара ринулась в это убежище. Там никого не было. Спокойно, прохладно. Почему в кабинете Уэбберли было так жарко? Или ей так показалось из-за душившей ее ярости? Барбара рванула узел галстука, распустила его, добралась до раковины, дрожащими пальцами повернула кран. Слишком сильно. Холодная вода мощной струей обрушилась на форменную юбку и белую блузку. Это доконало сержанта Хейверс. Поглядев на себя в зеркало, женщина разразилась слезами.

— Корова! — кричала она самой себе. — Тупая, уродливая корова!

Хейверс плакала очень редко, собственные слезы казались ей горячими и горькими, странно было ощущать их вкус во рту, странно было чувствовать, как они стекают по щекам, оставляя противные грязные ручейки на таком заурядном, таком неинтересном лице.

— Только посмотри на себя, Барбара! — продолжала она издеваться над собственным отражением. — Красотка, да и только.

Всхлипывая, Барбара отстранилась от раковины, уперлась пылающим лбом в холодный кафель стены.

Барбаре Хейверс исполнилось тридцать лет. От природы не слишком привлекательная, она и сама словно назло уродовала себя. Она могла бы уложить свои прекрасные, блестящие, каштановые волосы в прическу, выигрышно обрамляющую лицо, но вместо этого Барбара стригла их коротко и грубо, открывая уши, и выглядело это как деревенская стрижка «под горшок». Косметикой сержант Хейверс но пользовалась. Густые — их не мешало бы выщипать — брови нависали над маленькими глазками, скрывая сверкавший в них ум. Узкие губы, которых никогда не касалась помада, навеки сложились в сердитую гримасу. В общем, Барбара выглядела решительной, недоступной и напрочь лишенной женственности,

— Итак, они подсунули мне нашего чудо-мальчика! — фыркнула она. — Что же ты не пляшешь от радости, Барб? Восемь месяцев тянула лямку, а теперь они отозвали тебя из патрульных и «предоставили еще один шанс». В паре с Липли! Я не стану! — яростно всхлипывала она. — Не стану! Не буду работать с этим самонадеянным фатом!

Оттолкнувшись от стены, Барбара проковыляла обратно к раковине. На этот раз она наливала холодную воду осторожно, склонилась над ней, умывая разгоряченное лицо, яростно стирая уличавшие ее следы слез.

— Я хочу предоставить вам еще один шанс поработать в следственном отделе, — сказал Уэб-берли, поигрывая ножом для разрезания бумаги. В этот миг Барбара заметила развешанные на стене фотографии жертв Потрошителя, и сердце ее радостно подпрыгнуло. Выслеживать Потрошителя! Да, о, господи, да, да! Когда приступать к работе? С Макферсоном или с кем-то еще?

—Это странное убийство в Йоркшире, в нем замешана молодая женщина, — продолжал суперинтендант. Стало быть, речь идет не о Потрошителе. Не важно, главное — участвовать в следствии. Замешана девушка? Значит, я смогу помочь. Наверное, моим напарником будет Стюарт? Он часто выезжает в Йоркшир. Мы с ним непременно сработаемся! — Всю информацию мы получим примерно через час. Вам следует присутствиевать при разговоре, если вы собираетесь заняться этим делом.

Если я собираюсь им заняться! За три четверти часа я успею переодеться. Перекушу наскоро. Вернусь сюда. На последней электричке помчусь в Йорк. Интересно, мы с напарником поедем прямо отсюда? Машина нужна?

— Боюсь, мне придется попросить вас предварительно заехать в Челси.

Воцарилось подозрительное молчание.

— В Челси, сэр?

Почему вдруг Челси? Какая связь?

— Да, — словно между делом пояснил Уэбберли, бросив нож на стол. — Вам предстоит работать вместе с инспектором Линли. К сожалению, нам придется вытащить его прямо со свадьбы Сент-Джеймса. Это в Челси. — Начальник быстро глянул на часы. — Венчание началось в одиннадцать, сейчас у них уже вовсю идет веселье. Мы пытались вызвать его по телефону, но, похоже, там кто-то сбросил трубку с аппарата, да так и оставил. — Уэбберли вгляделся в потрясенное лицо Барбары и нехотя спросил: — В чем дело, сержант?

— Инспектор Линли?! — Ей все стало ясно. Она знала, почему ее вызвали, почему именно она понадобилась на этот раз.

— Да, инспектор Линли. Вы что-то имеете против?

— Нет, я не против. — Запнувшись, она нехотя добавила: —Сэр.

Проницательные глазки Уэбберли оценивающе сощурились.

— Хорошо. Рад это слышать. Работа с Линли может многому вас научить. — Глазки все еще пристально следят за ней. — Постарайтесь вернуться как можно скорее. — Суперинтендант вновь погрузился в какие-то документы на своем столе. Барбара могла идти.

Посмотрев на себя в зеркало, сержант Хейверс принялась искать в кармане юбки расческу. Безжалостно разодрала острыми пластмассовыми зубцами спутавшиеся волосы, царапая кожу и радуясь этой боли. Линли! ЕЙ было так ясно, так унизительно ясно, почему ее вдруг повысили из патрульных. Следствие они хотят поручить Линли, но напарником его должна быть женщина, а всем и каждому на Виктория-стрит известно, что ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности рядом с Линли. Он переспал со всеми возможными дамами — и не только в их отделе, путь его был усыпан разбитыми сердцами. У него была репутация жеребца-производителя, и, говорят, его выносливость вполне соответствовала этим слухам. Барбара сердито запихала расческу обратно в карман.

Ну, каково тебе это — оказаться той единственной счастливицей, которая может не опасаться за свою честь даже в присутствии всех покоряющего Линли? Да уж, нашу Барб никто не станет щупать в машине. Никто не пригласит ее поужинать вдвоем и «сверить записи». Инспектор Линли не повезет ее в свое поместью в Корнуолл «подумать вместе над запутанным случаем». Тебе нечего бояться, Барбара! Всем известно, что работа с Линли тебе ничем не грозит. За пять лет службы в одном отделе она убедилась, что красавчик инспектор избегает даже называть ее по имени, не то что похотливо касаться ее. Можно подумать, учеба в государственной школе и акцент простолюдинки — это заразное заболевание, которое может передаться Линли, если тот не сумеет тщательно избегать любых контактов с сержантом Хейверс.

Выйдя из уборной, Барбара побрела к лифту. В Скотленд-Ярде не было ни одного человека, к которому она испытывала бы такую ненависть, как к Линли. Этот человек словно по волшебству соединил в себе все то, что Барбара глубоко презирала: он учился в Итоне, был первым по истории в Оксфорде, выговаривал слова как положено выпускнику частной школы, а семейное древо уходило корнями в глубокую древность — чуть ли не к битве при Гастингсе. Светский человек. Блестящий ум. Очарователен — очарователен настолько, что все преступники Лондона готовы сами отдаться ему в руки, лишь бы душка инспектор не расстраивался.

Она в жизни не поверит, будто он и впрямь работает в Скотленд-Ярде потому, что хочет сделать свой вклад, хочет приносить пользу. Курам на смех! Его послушать, так карьера в городской полиции привлекает Линли больше, чем роскошная жизнь в поместье. Подумать только!

Двери лифта растворились, Барбара яростно устремилась в гараж. А ведь эту карьеру ему на блюдечке поднесли — все устроено, все схвачено, все обеспечено, с такими-то родителями и такими деньгами. Он купил себе эту должность, просто купил, он еще сделается и шефом полиции. Графский титул, с которым они все столько носятся, отнюдь не повредил его шансам на успех: за рекордно короткий срок Лиыли повысили в должности, и всем ясно, почему этот сержант так быстро стал инспектором.

Барбара направилась к своей машине, старенькой ржавой «мини», приткнувшейся в дальнем конце гаража. Хорошо быть богатым, титулованным, работать лишь ради забавы, возвращаться домой в особняк в Белгравии, а еще лучше — на уик-энд в Корнуолл, где ждут тебя дворецкие и горничные, повара и лакеи.

Подумай хорошенько, Барбара! Вообрази себя в подобном дворце! Как бы ты себя почувствовала? Сразу грохнулась бы в обморок или сперва тебя бы вырвало?

Швырнув сумку на заднее сиденье машины, Барбара с грохотом захлопнула дверь и включила зажигание. Колеса заскользили по бетонному полу. Добравшись до ворот гаража, Барбара неприветливо кивнула дежурному офицеру и выехала на улицу.

В выходные транспорта в центре мало. За несколько минут Барбара добралась с Виктория-стрит до набережной, а там легкий октябрьский ветерок охладил ее гнев, успокоил нервы, и женщина начала забывать о нанесенной ей обиде. Приятно было проехаться по этой дороге — прямо к дому Сент-Джеймса.

Барбаре нравился Саймон Алкурт-Сент-Джеймс, она почувствовала к нему симпатию в первый же день, когда увидела его на службе, десять лет назад. Двадцатилетняя девушка, только что получившая должность констебля с испытательным сроком, чувствовала себя крайне неуютно в этом сугубо мужском мире. Коллеги-полицейские, приняв пару рюмок, именовали своих сослуживиц «бабьим батальоном». А уж самой Барбаре за ее спиной давали прозвища и похлеще, и она это знала. Чтоб им всем гореть в аду! Всякую женщину, пытавшуюся проникнуть в следственный отдел, они считали отпетой идиоткой и «ставили на место». И только Сент-Джеймс, всего двумя годами старше Барбары, относился к ней как к равному напарнику, даже как к другу.

Теперь Сент-Джеймс имеет частную практику в качестве медицинского эксперта, но свою карьеру он начинал в Скотленд-Ярде. К двадцати четырем годам он считался одним из лучших специалистов по осмотру места происшествия, он был расторопным, наблюдательным, проницательным. Он мог выбрать любую специальность — работу следователя, патологоанатомический отдел, административную службу, но все оборвалось восемь лет назад, когда он вместе с Линли отправился в ту безумную поездку по сельским дорогам Суррея. Оба приятеля были вдрызг пьяны, и Сент-Джеймс не пытался затушевать этот малоприглядный факт. Однако, как всем было известно, Линли, сидевший в ту роковую ночь за рулем и потерявший управление на крутом повороте, счастливчик Линли не получил и царапины, а его ближайший друг, Саймон, превратился в калеку. Сент-Джеймс мог бы тем не менее продолжать службу в Скотленд-Ярде, но после катастрофы он предпочел уединиться в родовом особняке в Челси, где и провел отшельником целых четыре года. Запишем это на счет Линли, с угрюмым удовлетворением подумала Барбара.

Просто не верится, что Сент-Джеймс сохранил дружеские отношения с этим человеком, но так оно и было, а пять лет назад некое странное событие еще больше укрепило их отношения, вынудив Сент-Джеймса вернуться к любимой профессии. Запишем и это на счет Линли, нехотя отметила Барбара.

Для «мини» нашлось свободное местечко на Лоренс-стрит, а оттуда Барбара прошла пешком по Лордшип-плейс до Чейн-роу. Здесь, поблизости от реки, белая лепнина и резные наличники украшали дома из темного кирпича, и черная краска подновляла старое железо оконных и балконных решеток. Когда-то Челси был деревней, улицы здесь остались узкими, нависающие своды платанов и вязов превращались осенью в красочный свод. Дом Сент-Джеймса стоял на углу, примыкая к высокой кирпичной стене, ограждавшей сад. Барбара уже различала шум веселой вечеринки. Чей-то голос, перекрывая другие звуки, надсаживался в тосте. Загремели приветственные клики. Старинная дубовая дверь в проеме стены была наглухо закрыта. Тем лучше, Барбара вовсе не хотела вторгаться на праздник в полицейской форме, точно она явилась произвести арест.

Завернув за угол, она обнаружила, что другая дверь высокого старинного особняка открыта навстречу дневному солнцу. Сюда тоже доносились отзвуки смеха, чистый звон серебра и фарфора, легкие хлопки пробок, вылетавших из бутылок шампанского, а где-то в глубине сада играли на скрипке и флейте. Повсюду справляли свой праздник цветы — и вдоль крыльца, перила которого оплели розовые и белые розы, источавшие опьяняющий аромат, и даже на балконах вился вьюнок, раскидывая во все стороны разноцветные цветы-граммофончики.

Затаив дыхание, Барбара поднялась по ступенькам. Стучать не стоило: хотя кое-кто из гостей, толпившихся у двери, одарил удивленным взглядом запоздавшую гостью, топтавшуюся у крыльца в столь неуместном здесь наряде, никто из них ее не окликнул.

Чтобы отыскать Линли, догадалась Барбара, ей придется проникнуть в парадный зал. От этой мысли у нее все сжалось внутри.

Она готова была уже потихоньку ретироваться к своей машине и прихватить оттуда старый плащ в надежде замаскировать форменную одежду, слишком туго облегавшую бедра, натягивавшуюся на плечах и у ворота, но тут совсем рядом послышались шаги и смех. Сержант Хейверс посмотрела на лестницу, которая вела в зал. Женщина, спускавшаяся по ступенькам, продолжала оживленную беседу с кем-то, остававшимся на верхнем этаже.

— Только мы вдвоем. Можем и тебя с собой прихватить. Повеселимся, Сид! — Обернувшись, она заметила Барбару и замерла на месте, опустив одну руку на перила, словно позируя. Такая женщина может кое-как обмотать вокруг себя десять ярдов яркого шелка, и это будет выглядеть как новинка «от кутюр». Не слишком высокая, удивительно изящная, масса темных волос обрамляет безукоризненный овал лица. Она не раз приезжала за Линли в Скотленд-Ярд. Барбара сразу же опознала прекрасное видение — леди Хелен Клайд, любовница Линли и по совместительству лаборантка Сент-Джеймса. Леди Хелен двинулась вниз по лестнице и, миновав холл, приблизилась к двери. Как она уверена в себе, позавидовала Барбара, как владеет ситуацией!

— У меня ужасное предчувствие — вы явились за Томми, — с ходу заговорила та, приветливо протягивая руку. — Здравствуйте, я — Хелен Клайд.

Барбара назвалась и с удивлением ощутила крепкое, почти мужское рукопожатие. Вот только ладонь узкая и слишком прохладная.

— Да, его вызывают в Ярд.

— Бедняга! Какая жалость! Это просто несправедливо. — Казалось, леди Хелен обращается к самой себе, а не к Барбаре. Впрочем, она тут же извинилась за это ослепительной улыбкой. — Но вы же в этом не виноваты, верно? Пойдемте, я вас провожу.

Не дожидаясь ответа, Хелен направилась по коридору к двери в сад, предоставив Барбаре следовать за ней. Правда, при первом взгляде на множество покрытых белыми скатертями столов, за которыми болтали и хохотали нарядные, модно одетые гости, Барбара торопливо попятилась назад, в спасительный сумрак прихожей. Неуклюжим движением ладони она попыталась прикрыть ворот блузы.

Леди Хелен остановилась, в глазах ее отразилось сочувствие.

— Вызвать к вам Томми сюда? — предложила она, вновь коротко и дружелюбно улыбнувшись. — Очень уж там людно.

— Спасибо, — натянуто ответила Барбара, и леди Клайд заскользила по лужайке к группе мужчин, собравшихся вокруг высокого красавца, выглядевшего так, словно он и родился в визитке.

Леди Хелен коснулась его руки и что-то произнесла. Красавец обернулся к дому, явив Барбаре лицо, отмеченное несомненными признаками аристократического происхождения, лицо греческой статуи, прекрасное в любом столетии. Откинув со лба светлые волосы, поставив бокал с шампанским на ближайший стол и обменявшись шуточкой с кем-то из друзей, Линли неторопливо направился к дому. Леди Хелен неотступно сопровождала его.

Укрывшись в тени, Барбара следила за его приближением — грациозная, плавная, почти кошачья походка. Самый красивый человек на свете. Как же она его ненавидела!

— Сержант Хейверс! — Он приветствовал ее кивком. — У меня в эти выходные отгул.

Барбара прекрасно понимала, что означают эти слова. «Вы досаждаете мне, Хейверс».

— Меня прислал Уэбберли, сэр. Вы можете позвонить ему. — Отвечая, Барбара не смотрела инспектору в глаза, сосредоточив взгляд чуть повыше его левого плеча.

— Но он же знает, что сегодня свадьба! — возмутилась леди Хелен.

Линли сердито фыркнул:

— Конечно, знает, черт его побери! — Он окинул рассеянным взглядом лужайку и резко повернулся к Барбаре. —Дело Потрошителя? Я слышал, Макферсону дают в помощь Джона Стюарта.

— Насколько мне известно, это какое-то расследование в северных графствах. В деле замешана молодая девушка. — Барбара надеялась, что последняя информация ие пройдет мимо его ушей. Добавим перчику, это он любит. Вкусная приманка. Она ожидала, что инспектор спросит о подробностях, о тех деталях, которые только и интересуют его — возраст, замужем или нет, объем выпуклостей той девицы, на помощь которой он поспешит.

— На севере? — Глаза Линли подозрительно сузились.

Леди Хелен печально улыбнулась:

— Прощайте наши планы отправиться вечером на танцы. А я-то уговорила и Сидни пойти с нами.

— Видимо, тут уж ничего не поделаешь, — сказал Линли, выходя из тени на хорошо освещенное место. Внезапность этого движения и проступившая на его лице гримаса лучше всяких слов поведали Барбаре о том, как он раздражен.

Не укрылось это и от глаз леди Хелен, и она постаралась ободрить приятеля:

— Конечно, мы с Сидни можем и сами пойти на танцы. При нынешней моде на унисекс одну из нас все равно примут за мужчину, как бы мы ни оделись. К тому же у нас в резерве есть Джеффри Кусик. Придется позвонить ему. — Это прозвучало как привычная шутка между старыми приятелями. Хелен добилась своего — Линли ответил ей улыбкой, перешедшей в суховатый смешок.

— Позвать Кусика? Боже, до чего мы дожили!

— Смейся, смейся. — Леди Хелен и сама уже улыбалась. — Зато он возил нас в Аскот, когда ты с головой погрузился в какое-то кровавое дело на Сент-Панкрасе. У выпускников Кембриджа есть свои преимущества.

Линли громко расхохотался: — Главное их достоинство — умение даже в смокинге выглядеть сущими пингвинами.

— Злюка! — Леди Хелен наконец решила переключить свое внимание на Барбару. — Можно я хотя бы угощу вас чудным крабовым салатом, пока вы не потащили Томми в Ярд? Меня там как-то раз кормили гнуснейшими сэндвичами с яйцом. Если питание у вас с тех пор не улучшилось, не упускайте единственного шанса нормально поесть.

Барбара глянула на часы. Она-то хорошо понимала, что инспектору было бы очень кстати, если бы она приняла это приглашение, предоставив ему еще несколько минут для общения с друзьями. Однако Барбара не собиралась ни в чем идти ему навстречу.

— К сожалению, встреча назначена через двадцать минут.

Леди Хелен только вздохнула.

— Что ж, у вас не хватит времени как следует распробовать салат. Томми, мне ждать тебя или позвонить Кусику?

— Не вздумай звонить, — предупредил ее Линли. — Твой отец ни за что не разрешит тебе вверить свою судьбу парню из Кембриджа.

— Хорошо, — улыбаясь, промолвила Хелен. — А теперь, раз ты спешишь, я позову невесту с женихом, чтобы они с тобой попрощались.

Лицо его странно изменилось.

— Нет, Хелен! Просто передай мои извинения. Они обменялись взглядом более выразительным, чем любые слова.

— Ты должен попрощаться, Томми, — прошептала леди Хелен. Вновь повисла пауза, оба искали выход из положения. — Я скажу им, что ты ждешь в кабинете. — И она быстро выскользнула из комнаты, не оставив Линли времени на раздумье.

Он еле слышно пробормотал что-то, следя глазами за тем, как Хелен пробирается между гостями.

—Вы на машине? — резко обернулся он к

Барбаре, отводя глаза от праздничной толпы.

— У меня «мини», — покорно ответила она. — В таком наряде вы будете странно в ней смотреться.

— Ничего, я сольюсь с обстановкой, как хамелеон. Какого она цвета?

Этот вопрос сбил Барбару с толку. Неужели чудо-мальчик пытается поддержать светскую беседу?

— В основном ржавого.

— Мой любимый цвет. — Распахнув дверь, Линли жестом пригласил Барбару пройти в темную комнату.

— Мне бы лучше подождать в машине, сэр. Она припаркована у.,.

— Оставайтесь здесь, сержант! — Его слова прозвучали как приказ.

Барбара против воли вошла в комнату. Шторы на окнах были задернуты, свет проникал только через открытую ими дверь, но Барбара сразу увидела, что это сугубо мужское помещение, богато отделанное темным дубом, заполненное книжными шкафами и отнюдь не новой мебелью. Здесь уютно пахло кожей комфортных кресел и, самую малость, шотландским виски.

Линли небрежно прислонился к стене, которую украшали фотографии в рамках, и молча разглядывал центральный снимок. Он был сделан на кладбище; человек на фотографии склонился над могильной плитой, пытаясь разобрать давно стертую временем надпись. Удачная композиция отвлекала внимание зрителя от уродливого ортопедического приспособления, удерживавшего ногу этого человека, заставляя взгляд сосредоточиться на худом, но полном жизни лице. Линли всматривался в портрет, забыв, по-видимому, о присутствии Барбары.

Этот момент не хуже любого другого годился для ее сообщения.

— Меня перевели из патрульных, — без предисловий объявила она. — Вот почему я здесь, понимаете?

Он плавно обернулся к ней.

— Снова в следственном отделе? — переспросил он. — Вот и хорошо, Барбара.

— Хорошо, да не для вас.

— В каком смысле?

— Что ж, придется кому-то вас предупредить, раз Уэбберли этого не сделал. Поздравляю: вы теперь в паре со мной. — Она следила, не выдаст ли он как-нибудь свое удивление, но, не дождавшись никакой реакции, продолжала; —Конечно, это чертовски неудачно — получить меня в напарники, уж я-то это понимаю. Понятия не имею, зачем Уэбберли это затеял. — Барбара продолжала что-то бормотать, едва разбирая собственные слова, не понимая уже, хочет ли она предотвратить его гнев или, наоборот, спровоцировать резкое движение: рука хватается за телефонную трубку — он требует объяснений, черт подери! — или, того хуже, она наткнется на ледяную любезность, и эта маска продержится до тех пор, пока Линли не сумеет переговорить с инспектором с глазу на глаз. — Остается только предположить, что у них не было больше никого под рукой или я обладаю неким скрытым талантом, о котором никто, кроме Уэбберли, не догадывается. А может, это такая шуточка. — И она чересчур громко рассмеялась.

— Или вы и впрямь лучше всех годитесь для этой работы, — подхватил Линли. — Что вам известно об этом деле?

— Мне? Ничего. Только…

— Томми! — При звуке этого голоса они обернулись. Одно только имя, не произнесено, словно выдохнуто. На пороге комнаты стояла невеста, в руке букет цветов, множество бутонов в рассыпавшихся по плечам волосах цвета меди. Свет из коридора подсвечивал сзади ее фигуру, и в платье цвета слоновой кости невеста казалась окруженной сияющим облаком, казалась ожившим творением Тициана. — Хелен сказала, ты уходишь…

Линли словно не знал, что ответить. Долго шарил в карманах, нащупал золотой портсигар, раскрыл его и резко, с досадой, захлопнул. Все это время невеста не сводила с него глаз, и цветы в ее сжатой руке слегка трепетали.

— Скотленд-Ярд, Деб, — пробормотал наконец Линли. — Надо ехать.

Она молча смотрела на него, машинально перебирая цепочку на шее, и ответила, только когда Линли встретился с ней глазами:

— Все будут очень огорчены. Что могло случиться? Саймон вчера говорил, что тебя, скорее всего, назначат расследовать дело Потрошителя.

— Нет. Деловая встреча.

— А! — Она хотела сказать что-то еще, даже начала было говорить, но вместо этого дружелюбно обернулась к Барбаре. — Я — Дебора Сент-Джеймс.

Линли стукнул себя по лбу:

— Ох, извините. — Он почти машинально завершил ритуал взаимного представления и спросил: — А где Саймон?

— Он шел за мной по пятам, но папа перехватил его. Папа до смерти боится отпускать нас одних в поездку, думает, я не смогу как следует позаботиться о Саймоне. — Она слегка усмехнулась. — Следовало мне раньше призадуматься, каково это — выйти замуж за человека, которого обожает мой отец. «Электроды, — твердит он мне то и дело, — надо заниматься его ногой каждое утро». По-моему, он сегодня повторил это раз десять.

— Что ж, зато вам удалось оставить папу дома, отправляясь в свадебное путешествие.

— Да, они и на день не расставались с тех самых пор, как… — Тут она сделала неловкую паузу, глаза их встретились, и леди, залившись неровным румянцем, отвернулась, покусывая нижнюю губу.

Повисло напряженное молчание. В такие моменты непроизвольный жест, сгустившаяся атмосфера говорят гораздо больше, чем любые слова. Барбара ощутила облегчение, услышав в коридоре медленную, болезненно неровную поступь, возвещавшую о приближении законного супруга Деборы.

— Говорят, ты похищаешь у нас Томми. — Остановившись в дверях, Сент-Джеймс сразу же заговорил негромким голосом. Он привык начинать разговор еще не войдя в комнату — таким образом он отвлекал внимание собеседников от своего увечья и избавлял их от замешательства. — По-моему, это противоречит традиции, Барбара. Обычно крадут невесту, а не дружку жениха.

Если Линли походил на Аполлона, то его друг определенно напоминал Гефеста. В нем не было ничего привлекательного, кроме глаз цвета небесной синевы и чутких, выразительных рук художника. Темные, неровно подстриженные волосы беспорядочно вились, лицо будто состояло из одних острых углов: грозное в гневе, надменное в презрении, оно неожиданно оживлялось и смягчалось сияющей улыбкой. Он был тонок, как молодое деревце, но совсем не так крепок — этот человек слишком рано прошел через физическую боль и отчаяние.

Барбара улыбнулась ему, впервые за весь день улыбнулась радушно и искренне.

— Скотленд-Ярд не станет похищать даже такое сокровище, как твой шафер. Как жизнь, Саймон?

— Прекрасно. По крайней мере так утверждает мой тесть, К тому же я счастлив. Он, кажется, предвидел все с самого начала. Он предназначил ее мне, как только она родилась на свет. Вы уже познакомились с Деборой?

— Только что.

— И вы не можете ни на минуту больше задержаться?

— Уэбберли назначил встречу, — вставил Линли. — Ты же знаешь, как это делается.

— Еще бы не знать! Ну, тогда не будем вам мешать. Нам тоже скоро в путь. Если что-то понадобится, спроси наш адрес у Хелен.

— Ни о чем не беспокойся. — После небольшой паузы, словно преодолев смущение, Линли добавил: — Поздравляю от всей души, Сент-Джеймс.

— Спасибо, — ответил ему друг. Кивнув на прощание Барбаре и легонько дотронувшись до плеча жены, он вышел из комнаты.

Странное дело, подумала Барбара. Почему они не обменялись рукопожатием?

— Ты в таком виде поедешь в Скотленд-Ярд? — поинтересовалась Дебора.

Линли мрачно оглядел свой костюм.

— Надо же поддержать мою репутацию распутника. — И они дружно расхохотались. На миг между ними воцарилось полное согласие и тут же вновь сменилось замешательством.

— Что ж, — пробурчал Линли.

— Я приготовила речь, — пролепетала Дебора, пряча лицо в цветы. Букет вновь задрожал в ее руке, несколько лепестков полетело на пол. Она заставила себя вздернуть подбородок и глядеть прямо. — Речь прямо во вкусе Хелен. О моем детстве, о папе, об этом доме. Ну, ты сам знаешь. Хорошая речь, веселая, остроумная. Но я с этим не справлюсь, ни за что не справлюсь. Это свыше моих сил. Безнадежно. — Она вновь опустила глаза и обнаружила у своих ног прокравшегося в комнату крошечного щенка таксы, который приволок в зубах женскую сумочку. Положив свою добычу на Деборииу атласную туфельку, песик дружелюбно и весело помахивал хвостиком, явно ожидая награды за свои труды.

— Нет, Пич! — Дебора, смеясь, попыталась спасти сумочку из собачьих зубов, но когда она распрямилась, в ее зеленых глазах блестели слезы. — Спасибо, Томми. Спасибо тебе за все. За все.

— К вашим услугам, — весело отвечал он. Подойдя к Деборе, Томас Линли порывистым движением прижал ее к себе и поцеловал в волосы.

И Барбара, наблюдавшая эту сцену со стороны; догадалась, что Сент-Джеймс — а почему, о том ему лучше знать — намеренно оставил их вдвоем именно ради этого поцелуя.

3

Тело было обезглавлено. Эта жуткая подробность в первую очередь бросалась в глаза. Три полицейских офицера, собравшиеся за круглым столом в кабинете Скотленд-Ярда, склонились над фотографиями чудовищно изувеченного тела.

Отец Харт беспокойно поглядывал то на одного, то на другого из присутствовавших, тайком перебирая в кармане серебряные бусины миниатюрных четок. Эти четки в 1952 году благословил Папа Пий XII. Разумеется, не на аудиенции, кто бы мог надеяться на такую честь, и все же крест, начертанный дрожащей рукой первосвященника над головами двух тысяч благочестивых паломников, должен обладать особой силой. Тогда отец Харт закрыл глаза и высоко поднял в воздух свои четки, чтобы не упустить ни капли из пролившейся на них благодати.

Перебирая четки, он добрался до третьей декады скорбных таинств, когда высокий блондин наконец заговорил.

— «Какой удар был нанесен»[1], — пробормотал он, и отец Харт внимательно посмотрел на него.

Этот человек — полисмен или нет? Отец Харт не понимал, почему блондин так нарядно одет, но, услышав знакомую цитату, с надеждой обернулся к нему.

— А, Шекспир. Да. Удивительно точно. Толстяк с вонючей сигарой во рту бросил на священника недоумевающий взгляд. Харт смутился, кашлянул и продолжал молча смотреть на то, как специалисты изучают фотографии.

Харт провел в этой комнате уже четверть часа практически в полном молчании. Толстяк раскуривал свою сигару, женщина дважды намеревалась что-то сказать, но сама себя сурово обрывала, и первой фразой, прозвучавшей здесь, стала эта строка Шекспира.

Женщина беспокойно постукивала кончиками пальцев по столу. Она-то уж точно служит в полиции. Это видно по ее форме. Но почему она такая несимпатичная — маленькие подвижные глазки, плотно сжатый рот? Она совершенно не годится. Не сможет ничем помочь. Не сумеет поговорить с Робертой. Как же им объяснить?

Следователи по-прежнему рассматривали жуткие фотографии. Отец Харт старался даже не смотреть в эту сторону. Он слишком хорошо помнил, что на них изображено, он первым оказался на месте преступления, и вся сцена навеки отпечаталась в его мозгу. Уильям Тейс лежал на боку — здоровенный мужчина шести с лишним футов роста, — скрючившись, словно зародыш в утробе, прижав левую руку к животу, подтянув колени к груди, а на месте головы — на месте головы не было ничего. Да, и впрямь как Клотен. Только возле него сидела не очнувшаяся в испуге Имогена, а Роберта, повторявшая ужасные слова: «Я сделала это. Я рада». Голова откатилась в угол хлева на кучу прогнившего сена. Харт посмотрел туда, и… о, боже, там сверкали мерзкие крысиные глазки, острые коготки разодрали кожу на лице Тейса, и подрагивающий нос серой твари уже окрасился кровью, а крыса все продолжала скрести. Отче наш, иже еси на небесах… Отче наш, иже еси на небесах… Надо еще многое рассказать, многое, но сумею ли я теперь припомнить?!

— Отец Харт! — Блондин, облаченный в визитку, отложил в сторону очки и извлек из кармана золотой портсигар, — Вы курите?

— А… да, спасибо. — Священник торопливо схватил портсигар, надеясь, что никто не заметил, как дрожат его руки. Затем блондин протянул изящную коробочку женщине, но та решительно покачала головой. Вслед за золотым портсигаром на свет появилась серебряная зажигалка. Все это заняло несколько секунд. Харт радовался передышке, позволившей ему собраться с мыслями.

Блондин всмотрелся в длинный ряд фотографий, украшавших дальнюю стену кабинета, и уселся поудобнее.

— Почему вы отправились в тот день на ферму, отец Харт? — негромко спросил он, скользя взглядом от одной фотографии к другой.

Отец Харт близоруко заморгал. «Наверное, это фотографии подозреваемых?» — с надеждой подумал он. Быть может, Скотленд-Ярду удалось наконец напасть на след этого изувера? Но на таком расстоянии он даже не мог определить, люди изображены на этих фотографиях или какие-нибудь предметы.

— Было воскресенье, — ответил он, словно такого пояснения было достаточно.

Блондин быстро повернул голову. У этого молодого человека прекрасные карие глаза.

— Вы обычно навещали Тейсов по воскресеньям? — осведомился он. — Приходили к ним обедать?

—О… я прошу прощения… я думал, это есть в рапорте… понимаете…—Опять он сбивается. Отец Харт несколько раз подряд сильно затянулся. Все пальцы в несмываемых пятнах от никотина. Потому-то блондин и предложил ему сигарету. Свои он забыл дома и на вокзале, увы, не догадался купить пачку. Столько всего обрушилось на него! Священник продолжал жадно втягивать в себя дым.

— Отец Харт! — окликнул его толстяк, начальник блондина. С самого начала все присутствовавшие назвали свои имена, но Харт, конечно же, все уже перепутал, Запомнил он только женщину — Хейверс, сержанта Хейверс, судя по нашивкам. Но два других имени выскользнули из его памяти. Он смотрел на сумрачные лица следователей и все больше поддавался панике.

— Простите, что вы сказали?

— Вы каждое воскресенье ходили к Тейсам?

Отец Харт изо всех сил старался ответить ясно, последовательно и разумно. Его пальцы по-прежнему сжимали в кармане серебряные четки. Уколовшись об острый выступ распятия, священник нащупал крошечное тело, вытянувшееся в агонии. Господи, какая страшная смерть!

— Нет, — поспешно отвечал он. — Уильям был регентом в хоре. У него великолепный бас. То есть был. Вся церковь наполнялась звуком его голоса, и я… — Он глубоко вздохнул. Только бы не сбиться с мысли. — В то утро он не пришел к мессе, и Роберта не пришла. Я беспокоился. Тейсы никогда не пропускали воскресную службу. Вот почему я пошел на ферму.

Офицер, куривший сигару, прищурился, рассматривая священника сквозь облако едкого дыма.

— Вы всегда наведываетесь к прихожанам, если они пропускают мессу? Держите их в строгости?

Сигарета догорела до самого фильтра. Пришлось загасить ее.

Блондин тоже загасил свою, не выкурив ее и наполовину, снова вытащил портсигар и протянул его священнику. Вновь пошла в ход серебряная зажигалка. Вспыхнул красный огонек, заструился дым, увлажняющий гортань, успокаивающий нервы.

— Главным образом я сделал это ради Оливии. Следователь заглянул в рапорт.

— Вы имеете в виду Оливию Оделл? Отец Харт обрадованно закивал.

— Понимаете, они с Уильямом Тейсом только что обручились. В то самое воскресенье вечером должно было состояться оглашение. Она несколько раз звонила ему после мессы, но никто не отвечал. Вот она и попросила меня помочь.

— Почему она сама не пошла?

— Она хотела пойти, но не смогла из-за Бриди, то есть из-за ее селезня. Селезень потерялся, и Оливии пришлось его искать. Она не могла уйти из дому, пока он не нашелся.

Полицейские в недоумении уставились на священника. Отец Харт покраснел. Все это звучит так глупо! Надо попытаться объяснить.

— Видите ли, Бриди — дочка Оливии. У нее есть ручной селезень. Не совсем ручной, конечно, но все-таки… — Как рассказать этим людям обо всех причудах и особенностях обитателей его прихода? Им уже и то странно, что большинство жителей английской деревни — католики.

Блондин заговорил вновь, очень мягко:

— Значит, Оливия и Бриди занялись поисками селезня, а вы отправились на ферму.

— Да-да, вот именно. Спасибо, — благодарно просиял отец Харт.

— Расскажите, что произошло, когда вы туда пришли.

— Сперва я подошел к дому, но там никого не оказалось. Дверь была не заперта, я еще подумал, что это очень странно. Уильям всегда закрывал все на замок, если куда-нибудь отлучался. Это у него вошло в привычку. Он и мне говорил, чтобы я запирал церковь, когда ухожу, По средам, после спевки хора, он не покидал церковь, пока все не разойдутся, и сам проверял, не забыл ли я запереть дверь. Такой уж он был человек.

— Значит, вы встревожились, когда обнаружили, что дверь осталась незапертой? — предположил блондин.

— Да, конечно. Хотя и средь белого дня, в час пополудни. Поэтому, когда на стук никто не ответил, я решился войти в дом. — Священник словно извинялся за свой поступок.

— Там ничего необычного не было?

— Абсолютно ничего. В доме было прибрано, у них всегда очень чисто. Да, только… — Он отвел взгляд к окну. Разве он сумеет им объяснить?

— Что?

— Свечи сгорели полностью.

— У них нет электричества?

Отец Харт печально поглядел на своих собеседников:

—Церковные свечи. Они должны гореть всегда. Круглые сутки.

— Вы имеете в виду — перед святыней?

— Да-да, вот именно. Перед святыней, — поспешно согласился он, торопясь продолжить свой рассказ. — Когда я увидел эти свечи, я сразу понял — что-то случилось. Ни Уильям, ни Роберта никогда бы не допустили, чтобы свечи погасли. Я прошел через весь дом. А потом, через черный ход, к хлеву.

— И там…

Что еще остается рассказать? Войдя вовнутрь, он сразу погрузился в мертвящую тишину. Снаружи, с ближнего пастбища, доносилось блеяние овец, пение птиц славило царящий повсюду порядок и мир. Но здесь, в хлеву, наступило молчание, ледяное молчание, словно в аду. Едва священник отворил дверь, в ноздри ему ударил душный, терпкий запах недавно пролитой крови, этот запах заглушал ароматы навоза, зерна и гниющего сена, неотвратимо, вопреки его воле, притягивая вошедшего к себе.

Роберта сидела в стойле на перевернутой бадье. Крупная девица, пошла в отцовскую породу и окрепла на крестьянской работе. Девушка сидела неподвижно, уставившись не на распростертый перед ней безголовый труп, а на противоположную стену, будто изучала неповторимый узор, в который сложились трещины на известке.

— Роберта! — тревожно окликнул ее Харт. Он чувствовал, что все его внутренности сжались в тугой комок и тошнота поднимается к горлу.

Ответа он не дождался — ни вздоха не сорва-эсь с ее уст, ни малейшего жеста не последовало.

Он видел лишь широкую спину Роберты, мясистые ноги она поджимала под себя. Подле девушки лежал топор. И только в эту минуту, глянув поверх ее плеча, священник вполне отчетливо увидел изувеченное тело.

— Я сделала это. Я рада. — Вот и все, что она наконец сказала.

Отец Харт зажмурился, отгоняя от себя тягостные воспоминания.

— Я вернулся в дом и вызвал Габриэля.

На миг Линли представилось, что священник имеет в виду не кого иного, как архангела. Этот нелепый маленький человечек, с трудом продиравшийся сквозь дебри своего запутанного повествования, вполне мог поддерживать контакт с миром иным.

— Габриэля? — напряженно переспросил Уэбберли. Линли догадался, что терпение его начальника уже истощилось. Он быстро перелистал полицейский отчет, надеясь натолкнуться на это имя. Ага, вот оно.

— Габриэль Лэнгстон. Местный констебль, — пояснил он. — Насколько я понимаю, отец Харт, констебль Лэнгстон тут же позвонил в Ричмонд, в полицию?

Священник кивнул. Он с тоской глянул в сторону портсигара. Линли открыл его и в очередной раз пустил сигареты по кругу. Хейверс отказалась, священник тоже было отказался, но Линли, чтобы подбодрить его, сам взял третью сигарету. От непрерывного курения в горле уже саднило, но Линли понимал, что им не дослушать эту историю до конца, если в организме рассказчика иссякнет запас никотина, а святому отцу почему-то требовался товарищ, разделяющий с ним его вредное пристрастие. Линли с отвращением сглотнул, мечтая о стаканчике виски, зажег сигарету и оставил ее бесцельно тлеть в пепельнице.

— Из Ричмонда приехали полицейские. Все произошло очень быстро. Они… они забрали Роберту.

— Этого следовало ожидать. Она призналась в убийстве, — произнесла Хейверс, поднимаясь со своего места и отходя к окну. Жесткая интонация ясно давала понять, что с точки зрения сержанта полицейские напрасно тратят время на беседу с глупым стариком. Им следовало давно уже мчаться на север, к месту события.

— Многие люди ложно обвиняют самих себя, — заметил Уэбберли, взмахом руки приказывая сержанту вернуться на место. — У меня скопилось уже двадцать пять признаний в убийствах, совершенных нашим Потрошителем.

Я только пытаюсь напомнить, что… Об этом поговорим позже.

— Роберта не могла убить своего отца, — продолжил священник, воспользовавшись паузой. — Это просто невозможно.

— В семье и такое случается, — мягко возразил ему Линли.

— Но вы забываете про Усишки!

После столь странной реплики, которая самому священнику, по-видимому, казалась вполне ясной и разумной, воцарилась тишина. Никто не отваживался заговорить или даже взглянуть в лицо собеседнику. Тяжелое, затянувшееся молчание нарушил Уэбберли.

— Иисусе, — проворчал он, резким движением оттолкнув свой стул от стола. — Прошу прощения, но… — Он направился к бару в углу кабинета и вынул из него три бутылки.

— Виски, херес, бренди? — предложил он всем присутствовавшим.

Линли мысленно вознес благодарственную молитву Бахусу.

— Виски! — отозвался он.

— Вам, Хейверс?

— Мне не нужно, — сурово отвечала она, — я при исполнении.

— Разумеется. Что вы будете пить, святой отец?

— Ох, вот если бы глоточек хереса…

— Стало быть, херес. — Уэбберли быстро выпил, налил себе еще и вернулся к столу.

Теперь каждый задумчиво смотрел в свой стакан, словно гадая, кто же первым задаст вопрос на этот раз. Наконец на это отважился Линли, предварительно увлажнив нёбо отборным благоуханным виски.

— Усишки? — повторил он.

Отец Харт кивнул в сторону разложенных на его столе бумаг.

— Разве об этом не упоминается в отчете? — жалобно спросил он. — Не сказано о собаке?

— Да, здесь упоминается о собаке.

— Это и был Усишки, — пояснил священник. Здравый смысл вновь одержал победу. Все вздохнули с облегчением.

— «Пес был найден убитым в хлеву рядом с Тейсом», — вслух зачитал Линли.

— Вот именно! Теперь вы понимаете? Вот почему мы все убеждены в невиновности Роберты. Не говоря уж о том, как она была предана отцу, нельзя забывать про Усишки. Она бы никогда не причинила вреда этой собаке. — Отец Харт торопливо подбирал как можно более убедительные слова. — Этот пес сторожил ферму, он жил в их семье с тех пор, как Роберте минуло пять лет. Конечно, он уже одряхлел, видел плоховато, но никому и в голову бы не пришло избавиться от такой собаки. Его знала вся деревня, мы все его баловали. Днем он обычно приходил в церковный двор, к Найджелу Парришу, и валялся на солнышке, слушая, как Найджел играет на органе — он наш церковный органист. А порой пес заходил на чай к Оливии.

— Он ладил с селезнем? — с серьезным видом уточнил Уэбберли.

— Как нельзя лучше! — радостно отозвался отец Харт. — Усишки прекрасно ладил с каждым из нас. Но за Робертой он следовал по пятам, куда бы она ни пошла. Вот почему, когда арестовали Роберту, я понял, что надо что-то делать. И я поехал к вам.

— И вы поехали к нам, — подхватил Уэбберли. — Вы нам очень помогли, святой отец. Полагаю, инспектор Линли и сержант Хейверс выяснили все, что им требовалось. — Он поднялся на ноги и распахнул дверь своего кабинета. — Харриман!

Пальцы, выстукивавшие морзянку на клавиатуре компьютера, прекратили свой бег. Послышался скрип быстро отодвигаемого стула, и в комнату вошла секретарша Уэбберли.

Доротея Харриман внешне слегка напоминала принцессу Уэльскую, и это сходство, к смущению окружающих, она подчеркивала: красила волосы, уложенные в изысканную прическу, в цвет согретой солнцем пшеницы, а при виде любого мужчины, способного оценить спенсеровские очертания ее носа и подбородка, снимала очки. Доротея мечтала выдвинуться, сделать хорошую «крьеру» — это слово она предпочитала выговаривать именно так, поэнергичнее. С работой она справлялась хорошо и вполне могла рассчитывать на повышение по службе, особенно если бы она отказалась от нелепой манеры одеваться так, что всякий принимал ее за ярмарочное чучело принцессы Дианы. В тот день она нарядилась в некое подобие розового бального платья, укороченного для повседневной жизни. Выглядело это чудовищно.

— Слушаю, суперинтендант! — промурлыкала она. Не внимая никаким заклятиям и угрозам, Харриман продолжала именовать всех сотрудников Скотленд-Ярда по чину и званию.

Уэбберли обернулся к священнику.

— Вы собираетесь переночевать в Лондоне, святой отец, или вернетесь в Йоркшир?

— Я должен успеть на последний поезд. Понимаете, несколько прихожан должны сегодня исповедаться, и, поскольку мне пришлось отлучиться, я обещал, что выслушаю их не позднее одиннадцати.

— Ясно. — Уэбберли кивнул. — Вызовите такси для отца Харта, — приказал он Харриман.

— О нет, у меня не хватит… Уэбберли жестом остановил его:

— Скотленд-Ярд берет все на себя, святой отец. «Берет все на себя». Священник попробовал эти слова на вкус. Он даже покраснел от удовольствия, которое доставила ему эта фраза, свидетельствовавшая о человеческом братстве и готовности понять друг друга. И он покорно вышел из кабинета вслед за секретаршей суперинтенданта.

— Что вы все-таки пьете, сержант Хейверс? — спросил Уэбберли, когда за отцом Хартом захлопнулась дверь.

— Тоник, сэр, — отрезала она.

Отлично, — проворчал он и вновь распахнул дверь. — Харриман! — рявкнул он секретарше. Разыщите где-нибудь бутылку «швепса» Для сержанта Хейверс… Нечего изображать, будто вы понятия не имеете, где найти тоник. Идите и принесите! — Громко стукнув дверью, Уэбберли вернулся к бару и достал оттуда бутылку виски.

Линли потер лоб и крепко сжал ладонями виски.

— Господи, голова просто раскалывается! — простонал он. — Может быть, у кого-нибудь есть аспирин?

— У меня есть, — сообщила Хейверс, выуживая из сумки маленькую коробочку. Перебросив ее Линли через стол, она предложила с наигранным радушием: — Берите сколько понадобится, инспектор.

Уэбберли задумчиво смотрел на нее. Он уже не первый раз спрашивал себя, смогут ли столь несхожие люди работать вместе. Хейверс вся ощетинилась, словно еж, только и ждет, что ее сейчас кто-нибудь обидит. Однако под непривлекательной наружностью прячется живой, стремящийся к истине ум. Захочет ли Томас Линли проявить достаточное терпение и готовность ободрять и поощрять этот ум, не обращая внимания на проявления малоприятного характера, из-за которых у Хейверс не сложились отношения со всеми предшествующими напарниками?

— Извини, что вытащил тебя со свадьбы, Линли, но выхода у нас не было. Нис с Керриджем снова затеяли свару. Помнишь, в прошлый раз прав был Нис, да вот беда — расхлебывать-то все пришлось нам. Я подумал, — тут он поднес к губам стакан и заговорил медленнее, подчеркивая каждое слово, — я подумал, ты сумеешь напомнить Нису, что порой и он может сделать ошибку.

Уэбберли пристально вглядывался в лицо своего подчиненного, наблюдая за его реакцией — не дрогнет ли лицо, не качнется ли голова, не сверкнет ли в глазах искра гнева. Нет, Линли ничем себя не выдал. А ведь в Скотленд-Ярде все отлично помнили, что пять лет назад в Ричмонде Нис арестовал Линли; и хотя подозрение в убийстве оказалось совершенно нелепым и безосновательным, этот арест стал единственным мрачным пятном в великолепном послужном списке, унижением, с которым Линли вряд ли когда-нибудь смирится.

— Прекрасно, сэр, — весело ответил Линли. — Я все понял.

Стук в дверь возвестил о том, что поиски «швепса» увенчались успехом. Мисс Харриман торжественно поставила бутылку с тоником перед сержантом Хейверс и метнула взгляд на часы. До шести оставались считанные минуты.

— Поскольку сегодня нерабочий день, суперинтендант, — начала она довольно официально, — полагаю, я вправе…

— Да, да, ступайте домой, — отозвался Уэбберли.

— Нет, нет, дело не в этом, — нежным голоском отозвалась секретарша. — Я просто хотела напомнить, что, раз в уставе есть пункт шестьдесят пять "А" относительно отгулов за сверхурочную работу…

— Я вам обе руки переломаю, если вы не выйдете в понедельник. — Уэбберли произнес эту угрозу столь же нежным голосом, как и его секретарша. — Мы тут завязли с этим Потрошителем.

— Я вовсе не имела в виду понедельник, сэр. Могу я записать сверхурочные в журнал? Пункт шестьдесят пять "С" предписывает…

— Запишите куда вам вздумается, Харриман! Женщина сочувственно улыбнулась.

— Договорились, суперинтендант. — И дверь за ней затворилась.

— Линли, эта ведьма подмигнула вам, выходя из комнаты! — возмутился Уэбберли.

— Я ничего не заметил, сэр.

Было уже полдевятого, когда они начали отбирать нужные им бумаги из царившего на столе Уэбберли хаоса. Тьма сгущалась, электрическое освещение только подчеркивало царившее в комнате запустение. Кабинет выглядел еще хуже, чем прежде: новые документы, доставленные с севера, добавились к загромоздившим стол папкам; сгустившийся дым выкуренных за вечер сигар и сигарет в сочетании с запахами виски и хереса весьма напоминал атмосферу дешевой пивной.

Барбара всмотрелась в осунувшееся от усталости лицо Линли и пришла к выводу, что аспирин ему не помог. Подойдя к стене, где были развешаны фотографии жертв Потрошителя, инспектор изучал их, неторопливо переходя от одного изображения к другому. Он поднял руку и осторожно провел пальцем по следу, оставленному на шее жертвы ножом Потрошителя.

— Смерть равняет всех, — пробормотал инспектор. — Стирает краски, лишает формы. Кто бы сказал, что прежде это был живой человек?

— Или вот это, — напомнил Уэбберли, махнув рукой в сторону страшных фотографий, доставленных отцом Хартом.

Линли вновь присоединился к своим коллегам. Он стоял рядом с Барбарой, но Барбара была уверена, что Линли даже не замечает ее присутствия. Она следила, как Линли перебирает фотографии, а лицо его, точно открытая книга, отражает все его чувства: отвращение, ужас, сострадание. Барбара в очередной раз подивилась, как инспектору удается успешно провести расследование, не обнаружив перед подозреваемым своих мыслей. И все же дела он всегда завершал удачно. Барбара помнила послужной список Линли, длинный перечень разоблаченных и пойманных преступников. Чудо-мальчик во всех отношениях.

— Стало быть, утром туда и поедем. — Линли обращался к суперинтенданту. Разыскав на столе большой конверт, он принялся складывать в него Документы.

Уэбберли изучал железнодорожное расписание, которое ему каким-то чудом удалось извлечь из-под завалов бумаг.

— Восемь сорок пять вам подойдет.

— Помилосердствуйте, сэр! — взмолился Линли. — Мне нужно проспать десять часов, чтобы исцелиться от мигрени.

— Тогда девять тридцать. И не позднее. Уэбберли прощальным взглядом охватил свой кабинет, влезая в твидовое пальто. Это одеяние, как и все принадлежавшие Уэбберли костюмы, протерлось на локтях почти до дыр, а возле правого лацкана была неуклюже залатана дырочка — разумеется, прожженная пеплом сигары.

— Во вторник выйдете на связь, — распорядился начальник, уходя.

Как только суперинтендант покинул помещение, Линли ожил, словно по мановению волшебной палочки. В ту самую секунду, когда за Уэбберли затворилась дверь, Линли с неожиданным проворством скользнул к телефону и набрал номер. Он ждал ответа, ритмично барабаня пальцами по столу и хмуро поглядывая на часы. Прошла почти минута, и лицо инспектора наконец расцвело улыбкой.

— Ах, лапонька, ты меня ждала, — промурлыкал он в трубку. — Значит, ты наконец порвала с Джеффри Кусиком?.. Ага! Я так и думал, Хелен. Я все время тебе твердил — разве помощник адвоката может сделать тебя счастливой?! Как закончился прием?.. В самом деле? Господи, вот так зрелище! Эндрю в жизни своей не плакал… Бедняга Сент-Джеймс. Он, наверное, чуть Богу душу не отдал… Да, от шампанского такое случается. Сидни пришла в себя?.. Да, с самого начала было похоже, что она все-таки даст волю чувствам. Она никогда и не скрывала, что Саймон самый любимый из ее братьев… Конечно, мы потанцуем сегодня. Мы же дали друг другу слово, верно?.. Ты дашь мне час на сборы, а?.. Эй, а это еще что?.. Хелен! Господи, вот противная девчонка! — Рассмеявшись, Линли бросил трубку. — Вы еще здесь, сержант? — удивился он, все-таки заметив ее.

— У вас нет машины, сэр, — с достоинством отвечала она. — Я ждала, чтобы подвезти вас домой.

— О, это так великодушно, но мы все проторчали тут целый вечер, и вам, я полагаю, есть чем заняться в субботу, вместо того чтобы отвозить меня домой. Я поеду на такси. — Склонившись над столом Уэбберли, Линли быстро записал что-то на клочке бумаги. — Вот мой адрес, — сказал он, передавая записку Барбаре. — Заедете за мной завтра в семь утра, хорошо? У нас еще останется время, чтобы обсудить всю эту историю, прежде чем мы отправимся в Йорк. Спокойной ночи. — С этими словами он вышел из кабинета.

Барбара поглядела на зажатый в ее руке клочок бумаги, на почерк, изысканности которого не могла повредить даже спешка. Она целую минуту не отводила глаз от записки, а потом растерзала на мелкие кусочки и стряхнула их в мусорную корзину. Ей ли не знать, где живет Томас Линли.

На Аксбридж-роуд Барбара начала терзаться угрызениями совести. Чувство вины всегда охватывало ее по мере приближения к родному дому, а сегодня оно было еще острее, поскольку она опоздала в турагентство и не смогла раздобыть брошюры о Греции, как обещала. «Тур императрицы»! Додумаются же дать столь роскошное имя крошечной нищей конторе, в которой клерки сидят за столами, покрытыми пластиком «под дерево». Притормозив, Барбара попыталась рассмотреть сквозь грязное ветровое стекло хоть какие-нибудь признаки жизни. Владельцы этого агентства жили в том же доме. Если громко постучать в дверь, они, может быть, откликнутся. Да нет, это уж слишком. Мама ведь на самом деле не собирается в Грецию. Подождет своих брошюр еще денек, ничего страшного.

И все же… по пути домой она миновала по меньшей мере дюжину турагентств. Почему она не зашла в одно из них? Ведь у мамы не осталось в жизни ничего, кроме этих дурацких мечтаний. Чувствуя потребность хоть как-то искупить свое упущение, Барбара припарковала автомобиль перед входом в магазин Пателя. Стены обветшавшего здания сохранили следы зеленой краски, а внутри покрывались пылью залежавшиеся на полках товары. Из расставленных там и сям корзин поднимался странный запах, намекавший, что «свежие» овощи провели тут отнюдь не один день. У Пателя все еще открыто. Ничего удивительного, этот человек за грош удавится.

— Барбара! — окликнул ее хозяин из глубины магазина. Она усердно рылась в выставленных перед дверью коробках с фруктами. Все яблоки да яблоки. Несколько испанских персиков. — Что это ты нынче припозднилась?

Конечно, ему и в голову не придет, что Барбара возвращается со свидания. Ей бы и самой такое не примерещилось.

— Пришлось поработать допоздна, мистер Патель, — вежливо ответила она. — Почем у вас персики?

— Восемьдесят пять пенсов фунт, но для вас, красавица моя, — всего лишь восемьдесят.

Барбара выбрала шесть персиков. Продавец взвесил их, упаковал и протянул ей.

— Видел сегодня вашего папашу.

Взгляд Барбары быстро метнулся к лицу мистера Пателя, но еще быстрее его смуглое лицо застыло под непроницаемой маской вежливости.

— Он нормально себя вел? — с напускной небрежностью поинтересовалась она, перебрасывая сумку через плечо.

— Господи, ну конечно же. Он всегда ведет себя как нельзя лучше. — Приняв деньги из рук Барбары, мистер Патель дважды их тщательно пересчитал и сбросил в ящичек кассы. — Поосторожней вечером, Барбара. Кто-нибудь заметит хорошенькую девушку и…

Ладно, я остерегусь, — оборвала его излияния Барбара. Вернулась к машине, бросила пакет с персиками на переднее сиденье. Хорошенькая девушка, вроде тебя, Барб. Берегись. Сжимай ноги покрепче. Такой девушке, как ты, ничего не стоит лишиться невинности, а падшая женщина уже не поднимется. Барбара зло рассмеялась, рывком завела машину и снова выехала на улицу.

Актон четко делится на два района, местные жители называют их попросту — «хорошие» улицы и «плохие». Складывается впечатление, что невидимая линия роковым образом разделила пригород, обрекая на муки одну половину его обитателей и благословив другую.

На «хороших» улицах Актона надежные кирпичные дома гордились деревянными балками «под старину»; все сверкало и переливалось множеством красок в лучах утреннего солнца. Повсюду в изобилии росли розы, в подвешенных к окнам горшках уютно прижилась герань. Дети весело играли на чистых улочках и в аккуратных садах. Зимой снег ложился на высокие крыши, словно взбитые сливки на праздничный торт, а летом семьи в полном составе прогуливались под сводами высоких темно-зеленых вязов, наслаждаясь вечерним светом и ароматами угасающего дня. На «хороших» улицах Актона не слышно было ссор, не гремела неистово музыка, не пахло жареной рыбой, не вздымались воинственно кулаки. Эти кварталы — само совершенство, океан мира и спокойствия, по которому блаженно плыли чудесные кораблики счастливых семей. Но стоило удалиться на один квартал, и все резко менялось.

Кое-кто полагал, что в жару «плохим» улицам .Актона достается слишком много солнца и в этом-де причина всех проблем. Казалось, что рука какого-то злого великана сбросила с неба на землю всех этих людей, их улицы и дома — так все здесь было криво, перепутано, сбито с толку. О красоте и уюте здесь не заботились, и жилища потихоньку разрушались. Разбив сад, его владельцы вскоре забывали о нем, и земля зарастала сорняками. Дети с криками носились по грязному тротуару, играли в какие-то шумные и опасные игры, а матери, выскочив на порог, визгливыми голосами приказывали им немедленно заткнуться, Зимний ветер проникал сквозь ненадежно прибитые рамы, лето вместо солнца приносило дожди, которые просачивались сквозь крышу. Люди, жившие на «плохих» улицах, даже не пытались представить себе, каково было бы жить в другом месте: сама эта мысль слишком походила на мечту или надежду, а надежда давно умерла на «плохих» улицах Актона.

Сюда и направлялась теперь Барбара. Ее «мини» свернул на улочку, где уже отдыхали другие автомобили, такие же ржавые, как и ее собственный. Вместо сада перед родительским домом красовался клочок грязной окаменевшей земли, Здесь Барбара оставляла свою машину.

В домике слева миссис Густавсон смотрела программу Би-би-си. Старуха была глуховата и включала звук на полную мощность, а потому наслаждаться сериалом вместе с ней приходилось всей округе. На другой стороне улицы, как всегда, супруги Кирби громко бранились, чтобы затем примириться на супружеском ложе, а четверо их детей старались отвлечься от этой сцены, швыряя комья грязи в тощую кошку, выглядывавшую из соседнего подвала.

Барбара, вздыхая, нащупала в кармане ключ и вошла в дом. Пахло курицей с зеленым горошком. Барбаре этот привычный застоявшийся запах показался зловонием.

— Это ты, дорогуша? — послышался мамин голос. — Немножко припозднилась, милая? Гуляла с друзьями?

Курам на смех!

— Я работала, мама. Меня снова перевели в следственный отдел.

Мать бесшумно возникла в дверях гостиной. Невысокого роста, как и Барбара, но пугающе худая, словно долгая болезнь изнурила ее тело, постепенно высасывая из него силы и приближая ее жизнь к концу.

— В следственный отдел? — переспросила она жалобным голосом. — Зачем же, Барбара? Ты же знаешь, как я к этому отношусь, лапочка ты моя! — С этими словами она нервозно принялась тереть иссохшей рукой заострившийся подбородок. Чересчур большие глаза опухли и покраснели, словно старуха весь день проплакала.

— Я купила тебе персиков, — вместо ответа сказала Барбара, помахивая кульком. — Турагентство было уже закрыто, к сожалению. Я даже в дверь постучала, чтобы они спустились из своей квартиры, но они, наверное, ушли погулять.

Забыв о своих тревогах по поводу следственного отдела, миссис Хейверс ухватилась за складку на груди своего старенького платья, потянула, скручивая в узел, словно пряча внутри какой-то секрет. Ее лицо внезапно изменилось, просияло детской радостью.

— О, это не страшно. Погоди, сейчас я тебе покажу. Ступай на кухню, я только на минутку. Ужин еще теплый.

Барбара прошла через гостиную, содрогаясь и от воплей телевизора, и от затхлого запаха никогда не проветривавшегося помещения. Кухня насквозь пропахла ароматами переваренного цыпленка и залежавшегося гороха. Это ничуть не лучше. Злобно посмотрев на дожидавшуюся ее на столе тарелку, Барбара осторожно потыкала вилкой увядшее мясо. Курица на ощупь была каменная, скользкая и отвратная, словно ее хранили в формальдегиде, дожидаясь вскрытия. Холодный жир застыл сгустками, маленькая лужица масла растеклась на засохших горошинах: они выглядели так, точно пролежали тут по меньшей мере неделю.

«Великолепно!» — подумала Барбара. Интересно, а «чудный крабовый салат» тоже превратится наутро в такую мерзость? Барбара огляделась в поисках газеты и, как всегда, обнаружила ее на сиденье шаткого кухонного стула. Оторвав первую страницу и расправив ее на столе, Барбара вывалила свой ужин прямо на улыбающееся лицо герцогини Кентской.

— Лапонька, неужели ты выбросила свой вкусненький ужин?

Черт! Обернувшись, Барбара посмотрела прямо в потрясенное лицо матери — губы шевелятся, пытаясь высказать обиду, лицо сморщилось, выцветшие голубые глаза наполнились слезами. К иссохшей груди мать прижимает альбом, обтянутый искусственной кожей.

— Ты меня застукала, ма. — Барбара выжала из себя улыбку, приобняв старуху за тощие плечики и подводя ее к столу. — Я уже перекусила в Скотленд-Ярде, так что мне есть не хочется. Или надо было оставить это вам с папой на завтра?

Миссис Хейверс быстро сморгнула. Боже, как легко, как чудовищно легко она утешилась!

— Нет, наверное, нет. Конечно же, нет. Мы же не станем есть курицу с горохом два дня подряд, верно? — Она ласково засмеялась и положила драгоценный альбом на стол.

— Папа раздобыл для меня все о Греции! — сообщила она.

— В самом деле? — Так вот чем он занимался днем. — Сам вспомнил?

Мать отвела взгляд, в замешательстве проводя пальцем по краю альбома, нервным движением потянула за украшавший его золотой лист. И снова — неожиданное движение, широкая, счастливая улыбка: мать выдвигает стул и приглашает Барбару сесть.

— Посмотри, дорогая, вот оно — наше путешествие.

Альбом раскрыт, быстро пролистываются страницы «поездок» по Италии, Франции, Турции — о, это было настоящее приключение! — и Перу. Наконец они добрались до нового раздела, посвященного Греции.

— Мы остановились в этом отеле на Корфу. Видишь, как он удачно расположен, на самом берегу? Мы могли поехать в Канон, там новая гостиница, но мне так понравился этот вид, а тебе, любовь моя?

У Барбары разболелись глаза, но она не сдавалась. Сколько же это будет тянуться? Неужели это никогда не кончится?

— Ты не ответила мне, Барбара! — Голос матери дрожал от напряжения. — Я столько провозилась с этой поездкой, весь день наклеивала! Ведь хороший вид на море лучше, чем новый отель в Каноне, ты согласна, радость моя?

— Намного лучше, мама, — выдавила из себя Барбара, поднимаясь на ноги. — У меня завтра с утра работа. Можно отложить Грецию на потом?

Как мать это примет?

— Какая работа?

— Это… небольшая семейная проблема в Йоркшире. Я уеду на несколько дней. Ты справишься одна или мне попросить миссис Густавсон, чтобы она пожила у нас? — Дивная мысль: пусть глухая присмотрит за безумной.

— Миссис Густавсон? — Захлопнув альбом, мать негодующе выпрямилась. — Ну уж нет, дорогая. Мы с папой прекрасно справимся и сами. Мы же всегда справлялись. Кроме того года, когда Тони…

В этой комнате удушливо, непереносимо жарко. Господи, хоть бы глоточек свежего воздуха! Один глоточек. На минутку. Барбара кинулась к задней двери, выходившей в заросший сорняками сад.

— Куда ты? — испуганно вскрикнула мать, в ее голосе уже нарастали истерические нотки. — Там ничего нет! Нельзя выходить из дому после наступления темноты!

Барбара подхватила газетный сверток со своим ужином.

— Выброшу мусор. Я всего на минутку, мам. Можешь постоять у двери, посмотреть, чтоб со мной ничего не случилось.

— Но… у самой двери?

— Если хочешь.

— Нет, мне не следует стоять у открытой двери. Оставь ее приоткрытой, только щелочку. Если что случится, зови меня.

— Отличный план, ма. — Со свертком в руках Барбара торопливо вышла в темноту.

Пару минут. Она жадно вдыхала холодный воздух, прислушиваясь к знакомым с младенчества звукам и нащупывая в кармане измятую пачку сигарет. Выудила одну, закурила, прищурилась на усеянное звездами небо.

Как могло это случиться с ее матерью? Конечно, все началось с Тони. Веселый, веснушчатый мальчишка. Словно порыв весеннего ветра посреди окружавшей их зимы. Смотри, смотри, что я сейчас сделаю, Барби! Я все могу! Химические реактивы и резиновые мячи, крикет на школьной площадке и салки по вечерам. И ужасная, чудовищная нелепость — выбежать за мячом прямо на Аксбридж-роуд.

Нет, тогда он не умер. Всего-навсего пришлось поваляться в больнице. Держалась температура, необычная реакция. А потом — внезапный диагноз. О, зловещая ирония! Попасть в больницу со сломанной ногой, а выйти с белокровием.

Он умирал четыре года — четыре ужасных года.

Четыре года его родные спускались по ступеням безумия.

— Лапонька! — Голос матери дрожит.

— Я тут, мама. Смотрю на звезды. — Втоптав окурок в каменно-твердую землю, Барбара поплелась в дом.

4

Дебора Сент-Джеймс поспешно притормозила и, хохоча, обернулась к мужу.

— Знаешь, Саймон, в качестве штурмана ты никуда не годишься.

Он улыбнулся, складывая карту дорог.

— Раньше не знал. Будь снисходительнее — это все туман виноват.

Дебора посмотрела сквозь ветровое стекло на маячившее перед ними огромное темное здание.

— По-моему, это еще не причина, чтобы перепутать все значки на карте. Мы наконец добрались? Что-то не похоже, что нас тут ждут.

— Ничего удивительного. Я обещал приехать в девять вечера, а сейчас… — При слабом освещении внутри автомобиля он всмотрелся в циферблат и охнул: — Господи, да уже полдвенадцатого! — В голосе его слышался смех. — Ну так как, любовь моя? Проведем брачную ночь в машине?

— Будем обжиматься, как подростки, на заднем сиденье? — Изящным движением головы женщина откинула назад длинные струящиеся волосы — Прекрасная идея, только зря ты не взял напрокат машину повместительней. Нет, Саймон, боюсь, нам все-таки придется колотить в дверь, пока кто-нибудь не проснется. Но помни — извиняться будешь ты. — С этими словами она вышла из машины, вдохнула полной грудью колкий ночной воздух и внимательней пригляделась к высившемуся перед ней зданию.

Особняк был выстроен в эпоху, предшествовавшую правлению Елизаветы, но позднейшие переделки придавали ему щеголеватый и жеманный вид. Забранные кружевными решетками окна освещал лунный свет, просачивавшийся сквозь болотный туман, повисший над долиной. Вверх по стенам карабкался плющ; увядающие листья багрянцем румянили старый камень. Там и сям в прихотливом беспорядке сквозь крышу пробивались каминные трубы, словно огромные копья, воинственно вскинутые к ночному небу. Этот дом и прилегавший к нему участок земли вольно и непокорно отрицали наступление двадцатого века: гигантские дубы широко простирали ветви над лужайкой, под ними красовались скульптурные группы в окружении цветочных клумб. От дома к лесу уходили, петляя, тропинки, заманчивые, как пение сирен. В глубокой тиши был слышен и плеск струи в ближнем фонтане, и блеяние ягненка на дальней ферме, но все звуки растворялись в нежном шепоте ночного ветерка.

Дебора обернулась к машине. Ее муж распахнул дверь и терпеливо наблюдал за ней, зная, что она, профессиональный фотограф, молча вбирает в себя красоту этой местности.

— Это прекрасно, — прошептала она. — Спасибо тебе, милый.

Саймон вытолкнул из машины левую ногу, скованную протезом, со стуком уронил ее на землю и протянул жене руку. Натренированным движением Дебора помогла мужу встать на ноги.

— Мне кажется, мы кружили часами, — пробормотал Сент-Джеймс, потягиваясь.

— Так оно и есть, — насмешливо подтвердила она. — «Всего два часа от станции, Дебора. Чудная поездка».

Он тихонько рассмеялся:

— И впрямь чудная. С этим не поспоришь, любовь моя.

— Еще какая! Когда я в третий раз увидела аббатство Риво, я была вне себя от восторга. — Дебора оглянулась на неприступную дверь из темного дуба. — Ну что, попытаемся?

По усыпанной гравием дорожке они вошли в глубокую арку перед дверью. К одной стене арки прислонилась, покосившись, будто спьяну, деревянная скамья, у другой стены высились две чудовищных размеров урны. По чьей-то прихоти в одной буйствовали только что расцветшие цветы, в то время как другая превратилась в приют для засохших гераней. Когда супруги проходили мимо, увядшие листья с шорохом посыпались на землю.

Сент-Джеймс с силой постучал в дверь причудливым медным молотком, висевшим в самой ее середине. Эхо далеко разнесло его стук, но туман мгновенно поглотил все звуки.

— Тут еще есть звонок, — заметила Дебора. —Может, его услышат?

Звонок отозвался далеко в глубине дома, и в ответ раздался неистовый лай и вой, казалось, целая свора собак захлебывается от ярости.

— Получилось, — рассмеялся Сент-Джеймс.

— Цыц, Каспер! Заткнись, Джейсон! Это в дверь звонят, чтоб вас, дьяволы! — Хрипловатый, по-мужски низкий голос (но по интонации безошибочно угадывалась женщина, родившаяся здесь и всю жизнь прожившая в родной провинции) выкрикивал где-то там, за дверью, короткие сердитые команды. — Цыц, проклятые! Пошли вон! Убирайтесь в кухню! — Короткая передышка, звуки отчаянной борьбы. — Чтоб вас! Пошли прочь! Ах вы, злодеи! Отдайте тапочки! Лопни ваши глаза! — С этим последним воплем хозяйка рванула задвижку, удерживавшую дверь изнутри, и широко распахнула створки. Перед Деборой и Сент-Джеймсом стояла босиком немолодая женщина; вернее, не стояла, а прыгала с ноги на ногу на ледяном каменном полу. От седых спутанных косм, рассыпавшихся по плечам, казалось, летели искры.

Мистер Алкурт-Сент-Джеймс, — произнесла она, не здороваясь. — А ну, заходите оба. Черт! — Сорвав с плеч шерстяную шаль, женщина оросила ее на пол, превратив в подстилку для озябших ног, и туже стянула на груди ворот своего обширного розового халата. Едва гости переступили порог, как хозяйка с грохотом захлопнула за ними дверь. — Слава богу, так-то лучше! — Она расхохоталась — буйно, несдержанно. — Прошу прощения. Обычно я стараюсь не вести себя как персонаж Эмили Бронте. Вы заблудились?

— Да уж, — подтвердил Сент-Джеймс. — Это моя жена Дебора. Миссис Бертон-Томас, — завершил он представление.

— Вы небось до костей промерзли! — воскликнула хозяйка. — Ладно, это дело поправимое. Пошли отсюда скорей. В дубовый зал. Там у меня славный огонек разожжен. Дэнни! — рявкнула она через левое плечо. — Проходите сюда, — это гостям. И снова: — Дэнни!!!

Супруги прошли вслед за хозяйкой в старинную комнату с каменным полом. Беленые стены, уходящий во тьму сводчатый потолок, в глубоких нишах — окна без занавесок, посреди комнаты одинокий обеденный стол, у дальней стены огромный погасший очаг. Жуткий холод. На стенах развешано огнестрельное оружие и островерхие шлемы. Миссис Бертон-Томас кивком обратила внимание гостей на свой арсенал.

— Круглоголовые Кромвеля побывали тут, — пояснила она. — Чуть не год торчали в Келдейл-холле в пору гражданской войны. В тысяча шестьсот сорок четвертом, — уточнила она мрачно, словно гости должны были навеки сохранить в памяти эту печальную дату из истории клана Бертон-Томасов. — Разумеется, мы постарались избавиться от них. Паршивые негодяи, все до единого!

Из заполненной тенями мрачноватой столовой хозяйка провела их в просторный зал, стены которого украшали роскошные деревянные панели, а окна — алые портьеры. В камине полыхал досыта наевшийся угля огонь.

— Господи, да куда же она запропастилась? — пробурчала миссис Бертон-Томас, возвращаясь к двери, через которую они только что вошли.

— Дэнни! — Наконец этот вопль вызвал отклик, в коридоре послышалась торопливая поступь, и в зал ворвалась простоволосая девушка лет девятнадцати.

— Виновата! — воскликнула она, весело смеясь. — Зато я твои тапочки добыла. — Она перебросила тапочки тете, которая ловко подхватила их на лету. — Боюсь, они их малость погрызли.

— Спасибо, лапонька. Раздобудь бренди для гостей, поняла? Этот кошмарный Уотсон прикончил по меньшей мере полграфина, прежде чем отправиться в постель, а что осталось, выдохлось. Лучше сбегай в погреб. Справишься?

Девушка помчалась исполнять поручение. Миссис Бертон-Томас оглядела свои тапочки, покачав головой при виде свежепрогрызенной дырки возле пятки. Сердито что-то проворчав, она надела тапочки и вновь набросила на плечи шаль, которая во все время их путешествия служила ей в качестве своеобразного передвижного коврика.

— Садитесь, прошу вас. Мы не стали заранее разводить огонь в вашей комнате, так что теперь нам придется посидеть тут, поболтать, пока там согреется. Зверски холодно, а ведь еще только октябрь. Говорят, и зима будет ранней.

По-видимому, подвал был не так уж глубок, ибо Дэнни за считанные минуты вернулась с бутылкой бренди в руках. Она открыла бутылку и перелила напиток в графин, стоявший на старинном столике, над которым висел портрет гордого и воинственного родоначальника Бертон-Томасов. Поставив на поднос три стакана и хрустальный графин, Дэнни вернулась к гостям.

— Проводить их в комнату? — спросила она тетю.

— Будь добра. И пусть Эдди займется багажом. И пожалуйста, извинись перед американцами, если они проснулись и решили узнать, с чего это мы так расшумелись. — Отдавая указания, миссис Бертон-Томас в то же время разливала по стаканам бодрящий напиток. — А с другой стороны, они же хотят получить «атмосфэру», а уж «атмосфэры» у нас хоть ложкой ешь. — Закинув голову, она расхохоталась и одним махом влила себе в глотку содержимое стакана. — Я стараюсь выдерживать роль. — Хихикая, миссис Бертон-Томас вновь наполнила свой стакан. — Добрая старая английская эксцентричность. Благодаря ей мой пансион упомянут во всех путеводителях.

Внешность хозяйки служила живой иллюстрацией этих слов. Английский уют и достоинство сочетались в ней с готическим кошмаром: высоченная, по-мужски широкоплечая, она пугающе небрежно перемещалась среди бесценной старинной мебели, украшавшей эту комнату. Руки земледельца, лодыжки балерины и лик постаревшей валькирии. Синие, глубоко запавшие глаза, резко выступающие скулы. Возраст не льстил ее лицу: в неверном свете очага казалось, что крючковатый нос почти дотянулся до верхней губы. На вид миссис Бертон-Томас было шестьдесят пять лет, но, очевидно, ее это нисколько не волновало.

— Ну! — окликнула она своих подопечных. — Есть-то хотите? Вы опоздали к ужину почти… — быстрый взгляд на прадедовские часы, звучно отсчитывающие время у стены, — на два часа.

— Ты проголодалась, радость моя? — спросил Сент-Джеймс Дебору. Глаза его сияли, он от души забавлялся.

— Нет-нет, ничуточки. — Обернувшись к хозяйке, Дебора поинтересовалась: — У вас есть и другие постояльцы?

— Пара американцев, только и всего. Увидите за завтраком. Знаете таких: синтетика и толщенные золотые цепи. Муж носит на мизинце чудовищных размеров бриллиант. Весь вечер развлекал меня, толковал про зубных врачей. Вроде как мне позарез нужно запломбировать все зубы — это сейчас в моде. — Содрогнувшись, миссис Бертон-Томас подбодрила себя очередным стаканчиком. А для чего, спрашивается? Чтобы мне, как фараоновой мумии, через тысячу лет целехонькой попасть в руки археологов? Или чтобы дырок не образовалось? — Она величественно и небрежно пожала плечами. — Я так и не поняла. Американцы прямо чокнулись на своих зубах. Один к одному и чтоб сверкали. Вот уж! А по мне, пусть хоть кривые, да свои — придает своеобразие, знаете ли. — Она без особой на то нужды ткнула кочергой в огонь, разметав по ковру целый сноп искр, и принялась усердно колотить тлеющие угли. — В общем, славно, что вы приехали. Может, дедуля вверх ногами в гробу переворачивается, никак не переживет, что я принимаю в нашем «замке» туристов, но коли пришлось выбирать между гостями и чертовым Национальным Фондом,.. — Она подмигнула супругам, вновь поднося стакан ко рту. — И вы уж меня извините, но на старости лет я развлекаюсь от души.

На пороге комнаты возник паренек. Он выглядел довольно неуклюже в пижаме, прикрытой вместо халата смокингом, в котором поместилось бы двое таких ребят. В руках парень держал костыли, принадлежавшие Сент-Джеймсу. Он кашлянул, стараясь привлечь к себе внимание.

—В чем дело, Эдди? — рявкнула миссис Бер-тон-Томас. — Ты отнес багаж наверх?

— Там еще это было, тетя, — кротко ответил он. — Это тоже нести?

— Разумеется, дуралей!

Юноша поспешил скрыться с глаз. Тетя укоризненно покачала головой ему вслед,

— Я жертвую собой ради семьи. Можно сказать, я христианская мученица. Пошли, молодежь, провожу вас в комнату. Наверное, вы уже с ног валитесь. Нет-нет, бренди мы возьмем с собой.

Они двинулись вслед за хозяйкой из столовой в каменный холл, а оттуда через другую дверь попали на лестницу. Отполированные и не покрытые ковром ступени вели в верхнюю часть дома, где царила тьма.

— Роскошная лестница! — Миссис Бертон-Томас одобрительно хлопнула рукой по широким деревянным перилам. — Таких нынче не делают. Пошли, нам сюда.

Поднявшись на второй этаж, они свернули в едва освещенный коридор, где семейные портреты чередовались на стенах с фламандскими гобеленами. Миссис Бертон-Томас кивком указала гостям на гобелены.

— Давно пора убрать их отсюда. С какой стати они тут висят аж с тысяча восемьсот двадцать второго года? Прабабушка никого не желала слушать, сколько ей ни твердили, что на эти штуки лучше любоваться издали, а не впритык. Традиция — и все тут. Как я это выдерживаю? Ну вот, мы пришли. — С этими словами она распахнула дверь. — Оставляю вас наедине. Все современные удобства. Полагаю, дверь в ванную вы найдете. — И во мгновение ока она исчезла, только полы розового халата взметнулись вокруг изящных лодыжек да прошлепали по каменному полу вновь обретенные тапочки.

Они вошли в спальню. Весело полыхал огонь в камине. Едва переступив порог, Дебора решила, что более красивой комнаты она в жизни своей не видела. Великолепные дубовые панели, обольстительные женские лица улыбаются с двух портретов Гейнсборо, повешенных друг напротив друга. Накопленные столетиями радушие и уют. Небольшие настольные лампы под розовыми абажурами наполняли комнату мягким, рассеянным светом, отблески играли на спинке и изголовье огромной кровати красного дерева. Высокий шкаф отбрасывал вытянутую тень на стену, на туалетном столике сверкали брильянтовыми гранями флакончики духов и блестели серебряные щетки. У одного окна, на столике с витыми ножками, были расставлены букеты лилий. Дебора подошла к столу, коснулась пальцем изогнутого края цветка.

— Тут и карточка есть. — Она вынула записку и прочла. Глаза ее наполнились слезами. Женщина обернулась к мужу. Саймон отошел к камину и пристроился возле него в мягком кресле. Он следил глазами за своей молодой женой, привычно сдержанный, молчаливый, но взгляд выдавал его чувства.

— Спасибо, Саймон, — прошептала она, засовывая карточку обратно в букет и с трудом сглатывая слезы, которые не могла скрыть. С усилием она заставила себя вернуться к более легкомысленному тону: — Как ты разыскал это местечко?

— Тебе здесь нравится? — вопросом на вопрос ответил он.

— Невозможно даже вообразить, чтобы где-то могло быть лучше. Ты ведь сам это знаешь, правда же?

Муж не ответил. В этот момент послышался стук, и Саймон с улыбкой обернулся к двери. Он явно наслаждался всем происходящим.

— Войдите, — пригласил он.

Это явилась племянница хозяйки, Дэнни, с охапкой одеял в руках.

— Извините. Забыла одеяла. У вас уже есть пуховые, но тетя считает, если она сама мерзнет, то уж все остальные и подавно. — Девушка вошла в комнату, дружелюбно и покровительственно поглядывая на гостей. — Эдди уже принес ваши вещи? — поинтересовалась она, открывая гардероб и без особых церемоний запихивая туда одеяла. — Он у нас малость туповат, что есть, то есть. Вы уж его извините. — Она вгляделась в свое отражение в матовом стекле, прикрепленном изнутри к дверце шкафа, прикоснулась рукой к волосам, приведя непокорные пряди в еще больший беспорядок, и тут поймала на себе взгляды супругов. — Главное, остерегайтесь крика младенца, — торжественно предупредила она. Казалось, она произносит заученную реплику из пьесы, не хватало только, чтобы псы откликнулись ей дружным воем.

— Крика младенца? Разве американцы привезли с собой ребенка? — спросила Дебора.

Темные глаза девушки сделались еще шире. Она внимательно поглядела на обоих слушателей.

— Вы ничего не знаете? Вас никто не предупредил?

По поведению девушки легко было догадаться, что потрясающая повесть не заставит себя ждать. Перед тем как приступить к рассказу, Дэнни вытерла обе ладони о подол своей юбки, пошарила взглядом в углах комнаты, словно там мог притаиться кто-нибудь и подслушать, и выбрала в качестве трибуны оконную нишу. Несмотря на ночной мороз, она дернула шпингалет и настежь распахнула окно.

— Вам никто не говорил об этом? — Театральным жестом она указала куда-то вдаль, в темноту.

Дебора и Сент-Джеймс понимали, что обязаны посмотреть на «это». Подойдя к окну, они разглядели сквозь туман призрачные руины полуразрушенного аббатства.

— Аббатство Келдейл. — Дэнни отчеканивала каждый слог. Теперь она сочла возможным переместиться к очагу и усесться там для мирной вечерней беседы. — Крик младенца доносится оттуда.

Сент-Джеймс затворил окно, задернул плотные шторы и вместе с Деборой вернулся к очагу. Муж опустился на стул, жена примостилась на полу у его ног, наслаждаясь теплом, радуясь жаркому дыханию пламени на своей коже.

— Полагаю, речь идет о призраке младенца? — уточнила она.

— Разумеется! Я слышала крик своими ушами. Погодите, вы тоже его скоро услышите.

— С призраками всегда связаны легенды, — мечтательно протянул Сент-Джеймс.

Дэнни откинула голову на спинку кресла, явно радуясь подсказке.

— И с этим призраком тоже, — торжественно подтвердила она. — Келдейл был на стороне короля — в смысле, в ту войну, — Она говорила так, словно семнадцатое столетие завершилось только накануне. — Все до последнего были верны королю. Вся деревня Келдейл — она в миле отсюда, если идти по дороге. Вы проезжали мимо нее.

— Боюсь, мы выбрали несколько иной путь, — усмехнулся Сент-Джеймс.

— Обходной маневр, — вставила Дебора. Дэнни не позволила сбить себя с толку.

— Итак, — продолжала она свою повесть, — это случилось в самом конце войны. Старый мерзкий негодяй Кромвель, — сразу было видно, кто давал девушке уроки истории, — как-то прослышал, что северные лорды готовят восстание. И он как ураган пронесся по нашим долинам; его солдаты захватывали поместья, резали скот, сжигали деревни роялистов, Келдейл был хорошо спрятан от чужих глаз.

— Нам тоже так показалось, — пробормотал Сент-Джеймс.

Девушка кивком подтвердила его слова. — Жители деревни заранее узнали о приближении кровожадных круглоголовых. Старого негодяя Кромвеля интересовала не сама деревня — нет, он искал ее жителей, всех, кто был верен нашему королю Чарли.

— Он хотел убить их? — подхватила Дебора, едва рассказчица остановилась, чтобы перевести дух.

— Истребить их всех до последнего! — откликнулась Дэнни. — Когда разнеслась весть, что Кромвель направляется в Кел, жители деревни придумали свой план. Они, все до единого, решили уйти с семьями и скотом и всем добром и укрыться в подвалах аббатства. Пусть круглоголовые приходят — они найдут Келдейл, но в нем они не застанут ни одной живой души.

— Довольно громоздкий план, — усомнился Сент-Джеймс.

— Но он должен был сработать! — с гордостью возразила девушка. Ее глаза ярко разгорелись, щеки покрылись румянцем, но теперь она понизила голос и заговорила печальней. — Если б только не ребенок. — Она наклонилась вперед, кульминация приближалась. — Явились круглоголовые, и все произошло в точности, как надеялись жители деревни. Они нашли пустые дома, тишину, густой туман — и нигде никого, ни единой живой души, ни одного живого существа. И тут, — Дэнни окинула взглядом свою аудиторию, убедилась, что внимание слушателей не ослабевает, — и тут в аббатстве, где прятались все жители деревни, заплакал ребенок. О боже! — Она ударила себя кулачком в грудь. — Какой ужас! Они ускользнули от Кромвеля — и только для того, чтобы младенец их выдал. Мать старалась успокоить малыша, давала ему грудь, но все напрасно. Бедное дитя плакало и плакало. Все пришли в ужас, в отчаяние, они боялись, что и псы тоже начнут выть и тогда поднимется такой шум, что Кромвель непременно найдет их. Они стали зажимать бедному малышу рот. И они задушили его!

— Господи боже! — пробормотала Дебора, теснее прижимаясь к стулу, на котором сидел ее муж. — Подходящая история для брачной ночи, верно?

— Да, но вам необходимо это знать. — Дэнни была по-прежнему полна энтузиазма. — Крик младенца — это недобрый знак, если вы не знаете, что следует делать.

— Надеть гирлянду из чеснока? — уточнил Сент-Джеймс. — Не выпускать из рук распятие?

Дебора легонько шлепнула его по ноге.

— Я хочу знать. Мне непременно нужно это знать, Неужели вся моя жизнь будет загублена оттого, что я вышла замуж за циника и скептика? Расскажите мне, Дэнни, что следует делать, если я услышу крик младенца.

Дэнни торжественно кивнула.

— Крик младенца доносится из-за стен аббатства ночью. Вы должны спать на правом боку, а ваш супруг — на левом. И вы должны крепко сжимать друг друга в объятиях, пока плач младенца не прекратится.

— Это интересно, — кивнул Сент-Джеймс. — оего рода живой амулет. Надеюсь, этот младенец часто плачет?

Не слишком часто. Но я… — Тут девушка иервно сглотнула, и ее слушатели внезапно догадались, что для нее это была вовсе не занятная легенда, рассчитанная на влюбленных новобрачных, но реальная и страшная повесть. — Я сама слышала этот плач три года тому назад! Я этого никогда не забуду! — С этими словами Дэнни поднялась на ноги. — Вы теперь знаете, что надо делать. Запомнили?

— Запомнили! — подтвердила Дебора, и Дэнни, исполнив свой долг, выскользнула из комнаты.

После ее ухода воцарилась тишина. Дебора опустила голову на колени мужу. Длинные, изящные пальцы Сент-Джеймса легонько коснулись ее волос, разглаживая, убирая локоны со лба. Женщина подняла голову.

— Мне страшно, Саймон. Я не думала, что стану бояться, никогда не думала, но сейчас мне страшно. — По глазам мужа она догадывалась, что он все понимает. Конечно же, он понимает. Он всегда понимал ее.

— Я тоже боюсь, — тихо признался он ей. — Каждую секунду сегодняшнего дня я испытывал этот непонятный, смутный страх. Я вовсе не собирался терять из-за кого-то голову, даже из-за тебя. Но вот это случилось. — Он широко улыбнулся. — Ты вторглась в мое сердце, как армия Кромвеля, и я не мог больше бороться. И теперь уж не голову потерять я боюсь, нет, я боюсь только одного — утратить тебя. — Саймон коснулся медальона, который он сам надел утром на шею новобрачной. В ямке под горлом Деборы приютился крошечный золотой лебедь, давно ставший для этих двоих символом вечного союза: выбрав однажды, выбираем на всю жизнь. Саймон поднял голову и посмотрел прямо к глаза жене.

— Не бойся, — ласково прошептал он.

— Тогда… тогда люби меня, Саймон.

— С радостью, дорогая.

Маленькие поросячьи глазки Джимми Хейверса так и шныряли по комнате — верный признак, что Джимми чем-то озабочен. Он-то воображал себя ловкачом, знатоком жизни, способным кого угодно обвести вокруг пальца и увернуться от наказания за любые прегрешения, от мелкого воровства до супружеской измены, однако глаза всегда преда вали его. Выдали и на этот раз.

— Джим не знал, сможешь ли ты пораньше освободиться и раздобыть матери этот греческий путеводитель, так что он сам отправился за ним, так-то, девочка. — Джимми предпочитал говорить о себе в третьем лице. Это помогало уклониться от ответственности за любые неприятности, встречавшиеся на жизненном пути. Дескать, нет, я не заходил к букмекеру. И табачок не покупал. Если чего и было, это все Джимми виноват, а я тут ни при чем.

Барбара следила, как взгляд отца мечется по гостиной. Господи, это же настоящий склеп, а не комната! Площадью десять на пятнадцать футов, экна наглухо закрыты, заросли многолетней грязью. Мебельный гарнитур, диван и два кресла — какой же в доме уют без мягкой мебели, но беда в что эта мебель была набита «искусственным конским волосом» тридцать пять лет тому назад, когда уж и от настоящего конского волоса многие отказывались. По обоям до самого потолка с утомительным однообразием ползли розовые бутоны. Спортивные журналы на столе спорили за жизненное пространство с пятнадцатью переплетенными в искусственную кожу альбомами — документальной хроникой, отражавшей каждый шаг, каждый дюйм на пути матери к безумию. И над всем этим — вечная, сияющая улыбка Тони.

Угол комнаты был превращен в святилище. Последняя фотография перед болезнью — вне фокуса, пропорции тела искажены — маленький мальчик бьет по мячу, целясь в сетку, натянутую между деревьями в саду, где когда-то были и трава, и цветы. Теперь эта фотография в натуральную величину висела на стене, а по бокам в «дубовых» рамочках — все школьные табели, накопившиеся за недолгую жизнь, все выданные учителями характеристики, каждое слово хвалы, выпавшее на долю умершего. И в самом центре — Господи, смилуйся над нами! — свидетельство о смерти. Под ним дань почтения — пластмассовые цветы. Довольно запыленная дань, но чего еще ожидать в такой комнате.

В противоположном углу комнаты, как всегда, ревел телевизор, специально установленный так, «чтобы и Тони смотрел». Умершему мальчику регулярно показывали все его любимые передачи. Время застыло, будто ничего не произошло, будто ничего не изменилось. Все двери и окна наглухо закрыты, замкнуты на засов, чтобы не впустить сюда страшную память о том, что случилось однажды августовским вечером на Аксбридж-роуд. Пройдя через комнату, Барбара выключила телевизор.

— Эй, детка, Джимми смотрел эту передачу — запротестовал отец.

Она резко обернулась к нему. Господи, что за свинья! Он хоть когда-нибудь моется? Она чуяла его запах из другого угла гостиной, запах пота, сальных волос, нечистого тела и давно не стиранной одежды.

— Мистер Патель сказал, что ты заходил к нему, — произнесла дочь, усаживаясь на чудовищный диван. «Конский волос» тут же впился в кожу.

Глазки бегают. То на погасший экран взглянут, то метнутся к искусственным цветам, то к омерзительным розочкам на стене.

— Конечно, Джим был у Пателя, — признал он наконец.

И улыбнулся дочери во весь рот. Зубы в желтой жиже, возле десен пузырится-слюна. Кофейная банка около стула ненадежно прикрыта журналом. Барбара хорошо знала, что отец ждет, пока она отвернется, чтобы быстренько спрятать концы в воду и не попасться. Но она не собиралась ему подыгрывать.

— Выплевывай, папа, — с терпеливым вздохом произнесла она. — Что толку заглатывать эту гадость? Заболеть хочешь? — Она проследила, как тело старика облегченно расслабилось, и он, дотянувшись до пустой банки, выпустил туда слюну, приобретшую от табака густо-коричневый оттенок.

Отец утер рот испещренным пятнами носовым платком, откашлялся и воткнул себе в ноздри трубочки, уходившие в недра кислородного баллона. Он печально повел глазами на дочь, пытаясь уловить хоть искорку сочувствия, но на это рассчитывать не приходилось. И вновь маленькие глазки нервозно забегали.

Барбара сосредоточенно наблюдала за отцом. Почему он никак не умирает? Вот уже десять лет он постепенно разваливается на куски. К чему все это? Разве не милосерднее было бы — один шаг, один прыжок в темноту забвения? Не задыхаться от эмфиземы, отчаянно ловя губами воздух. Не жевать табак, в тщетной попытке утолить жажду курильщика. Обрести покой.

— Ты заработаешь рак, отец, — отстраненно произнесла она. — Ты ведь сам это понимаешь.

— О, с Джимом все в порядке, Барб. Не тревожься, девочка.

— Ты бы хоть о маме подумал. Что с ней станется, если ты снова угодишь в больницу? — Как Тони. Но эти слова не могли быть произнесены вслух. — Может, мне поговорить с мистером Пателем? Мне бы не хотелось этого делать, но я сделаю, если ты будешь покупать у него табак.

— Патель сам подсказал Джиму эту идею, — запротестовал отец. Его голос сорвался на визг — Ты же запретила ему продавать Джиму сигареты.

— Ты сам знаешь, это для твоего же блага. Как можно курить, сидя возле баллона с кислородом? Тебя доктор предупреждал.

— Но Патель. сказал, жевательный табак Джиму не повредит.

— Мистер Патель не врач. А теперь отдай мне та5ак. — И она требовательно протянула руку.

— Но Джимми хочет…

— Не спорь, папа. Отдавай табак.

Он сглотнул. Еще и еще раз. Глаза метались затравленно.

— Оставь хоть чуть-чуть, Барби, — проныл он. Барбара содрогнулась. Только Тони называл ее так. Из уст отца это имя звучало кощунственно. И все же она придвинулась к старику, коснулась рукой его плеча, даже заставила себя дотронуться до его немытых волос.

— Попытайся понять, папа! Мы должны подумать о маме. Она не выживет без тебя. Значит, мы обязаны заботиться о твоем здоровье. Ты же знаешь, мама… она так тебя любит.

Неужели в этих глазках и впрямь что-то блеснуло? Неужели они все еще различают лица друг друга в маленьком аду, созданном их собственными руками? Неужели густой туман еще не скрыл их друг от друга?

У отца вырвалось глухое рыданье. Грязная ладонь скользнула в карман, извлекла из него маленькую жестянку.

— Джим не хотел ничего плохого, Барби, — сказал он, протягивая контрабанду дочери. Глаза его продолжали метаться. То на ее лицо глянет, то скользнет взглядом вбок, к семейному святилищу, к пластмассовым цветам в пластмассовом сосуде. Барбара спокойно прошла к вазе, выдернула цветы и извлекла оттуда еще три жестянки табака.

— Завтра утром я поговорю с мистером Пателем, — холодно пообещала она и вышла из комнаты.

Конечно же, Итон-террас. Не Итон-плейс — самая сердцевина Белгравии — для Линли это было бы слишком претенциозно. К тому же речь идет всего лишь о городском особняке. Подлинный дом Линли — Хоунстоу, имение в Корнуолле.

Барбара постояла с минуту, созерцая изящное белое здание. Как тут все чисто, как все мило в Белгравии. Высший класс, светское общество. Где еще люди согласились бы жить в домах, переделанных из бывших конюшен, да еще и похваляться этим.

Мы переехали в Белгравию. Мы вам еще не говорили? Заходите к нам на чашку чая. Ничего особенного. Всего триста тысяч фунтов, но мы рассматриваем это как выгодное капиталовложение. Пять комнат. Прелестная тихая улочка, булыжная мостовая. Ждем вас к половине пятого. Вы сразу узнаете наш дом. Я посадила бегонии буквально на всех подоконниках.

Барбара поднялась по отмытым добела мраморным ступеням и презрительно сощурилась на маленький герб, притаившийся под медным светильником. Старинное дворянство! Линли не придется жить в конюшне.

Она уже протянула руку к звонку, но задержалась, тоскливо оглядывая улицу. Барбара так и не успела со вчерашнего вечера обдумать свое положение. Разговор с Уэбберли, поездка за Линли на свадьбу, заседание в Скотленд-Ярде и беседа со странным стареньким священником — все эти сцены так быстро сменяли друг друга, что у нее не осталось времени разобраться в своих чувствах и выработать стратегию, которая помогла бы без потерь пережить навязанное ей партнерство.

Правда, вопреки ее ожиданиям, у Линли эта ситуация не вызвала возмущения. Ничего похожего на ярость самой Барбары он не испытывал. Однако, с другой стороны, в тот момент инспектора занимали иные проблемы — свадьба близкого друга и, уж конечно, ночное свидание с леди Хелен Клайд. А теперь, когда он успел обо всем поразмыслить, он, несомненно, заставит Барбару сполна поплатиться за то, что ему в коллеги навязали парию, да еще и простолюдинку.

Что же делать? Накоиец-то ей представилась долгожданная возможность, о которой она мечтала и молилась, возможность показать себя с наилучшей стороны, закрепиться в следственном отделе. Единственный шанс сгладить все шероховатости, все глупости, слетевшие у нее с языка за последние десять лет, все идиотские ошибки.

«Вы можете многому научиться, работая с Линли», — озадаченно хмурясь, припомнила она слова Уэбберли. Чему она может научиться у Линли? Какое вино заказывать к обеду, как пройтись в танце, как развлечь полную комнату блестящих гостей? Чему она может научиться у Линли?

Разумеется, ничему. Но Барбара слишком хорошо понимала, что Линли — ее единственная надежда вернуться в следственный отдел, и, стоя на ступенях у входа в его роскошный особняк, она тщательно продумывала, как ей установить нормальные отношения с этим человеком.

— Полное подчинение, — сказала она себе. — Никакой инициативы, никаких идей, соглашаться с каждой его мыслью, с каждым словом.

Главное — выжить, решила она, нажимая на кнопку звонка.

Она думала, что дверь откроет красивая горничная в нарядном форменном платье, но ее ожидало разочарование: Линли собственноручно отворил дверь. Он был в тапочках, в одной руке держал гренок, а на кончике аристократического носа красовались очки.

— А, Хейверс, — приветствовал он ее взглядом поверх очков. — Раненько пожаловали. Великолепно.

Он повел ее в дальнюю часть дома, в полную воздуха столовую, со свежими скатертями и столь же свежими светло-зелеными стенами. В одном конце комнаты высокие стеклянные двери без занавесей открывали вид на цветущий поздними цветами сад, возле стены на сервировочном столике орехового дерева красовались серебряные блюда с завтраком. В комнате вкусно пахло теплым хлебом и беконом. Барбара почувствовала голодную пустоту в желудке. Прижав руку к животу она уговаривала себя забыть о том, что ее утро началось с крутого яйца и подсушенного хлебца. Обеденный стол был накрыт на две персоны. Барбара сперва удивилась, но тут же припомнила о свидании в поздний час, которое Линли назначил леди Хелен Клайд. Разумеется, дама все еще нежится в его постели — не станет же она подниматься раньше половины одиннадцатого.

— Угощайтесь. — Линли рассеянно ткнул вилкой в сторону сервировочного столика, другой рукой подбирая несколько страниц из полицейского отчета, рассыпанного посреди чайного сервиза. — По-моему, когда ешь, и думается лучше. Только копченую лососину не трогайте. Она, кажется, перележала.

— Спасибо, не стоит, — сдержанно отвечала Барбара. — Я уже поела, сэр.

— Даже сосиску не хотите? Сосиски очень хороши. Бы не обратили внимание, что мясники наконец-то отважились класть в сосиски больше свинины, чем крахмала? Это обнадеживает, верно? Через полсотни лет после Второй мировой войны мы наконец-то прекратим экономить продукты. — Линли потянулся к заварочному чайнику. Как и вся посуда, чайник был старинного фарфора, несомненно, он составлял часть фамильного сервиза. — Может, выпьете чаю? Должен вас предупредить, я предпочитаю «Лапсан Су Шон», хоть Хелен и утверждает, будто у него вкус мокрых носков.

— Да, я выпью немного. Спасибо, сэр.

— Отлично, — сказал он. — Выпейте, и послушаем, что вы скажете.

В тот самый момент, когда Барбара опускала в чашку кусок сахара, в дверь позвонили. На лестнице в глубине дома прозвучали шаги.

— Я открою, милорд! — воскликнул женский голос с корнуолльским акцентом. — Извините, что в тот раз не успела. Это из-за малыша, вы же знаете.

— Это круп, Нэнси, — пробормотал Линли в ответ. — Надо показать бедняжку врачу.

Звонкий, уверенный женский голос наполнил холл.

— Завтрак? — Переливы серебристого смеха. — Как я удачно подоспела, Нэнси. Он же не поверит, что это вышло случайно! — С этими словами леди Хелен ворвалась в столовую, и Барбару, точно разящий меч самурая, пронзило погибельное отчаяние.

Женщины оказались одеты одинаково — то есть на леди Хелен был коллекционный костюм, который кутюрье сам подгонял по ее фигуре, а на Барбаре — готовая копия «прет-а-порт», дешевая подделка с плохо подрубленными швами. Остается лишь надеяться, что различие в цвете костюмов скроет унизительное сходство, подумала Барбара. Она уже размешала сахар в чашке, но, словно обессилев, так и не могла поднести ее к губам.

Натолкнувшись взглядом на представительницу полиции, леди Хелен отнюдь не смутилась.

— Я в полной растерянности, — откровенно заявила она. — Как удачно, что и вы тут, сержант, — мне кажется, понадобятся все три наши головы, чтобы придумать, как мне выпутаться. — С этими словами она водрузила на ближайший стул большую хозяйственную сумку и, направившись прямиком к сервировочному столику, принялась обследовать накрытые крышками серебряные блюда, словно в первую очередь ей требовалось подкрепиться.

— Из чего выпутаться? — поинтересовался Линли. — Нравится ли вам «Лапсан»? — мимоходом осведомился он у Барбары.

— Превосходный напиток, — непослушными губами выговорила она.

— Опять этот отвратительный чай! — простонала леди Хелен. — Томми, ты бессердечен.

— Если бы я знал, что ты заглянешь к завтраку, я бы не посмел подать его второй раз за неделю, — намекнул Линли.

Женщина рассмеялась, ничуть не обидевшись.

— Смешной он, правда? Послушать его, так я торчу здесь каждое утро, объедаю его и опиваю.

— Не так уж много времени прошло со вчерашнего дня.

— Злюка! — И она вновь сосредоточила все внимание на сервировочном столике. — Лососина пахнет омерзительно. Нэнси ее, верно, забыла положить в холодильник. — Хелен вернулась к столу с тарелкой, на которой с трудом уместились яйца с грибами и бекон с помидорами. — Кстати, что она тут делает? Почему она не в Хоунстоу? И где нынче Дентон?

Линли мелкими глоточками отпивал чай, просматривая в то же время полицейский отчет.

— Я дал Дентону отпуск на то время, пока я уезжаю из города, — небрежно отвечал он. — Не стоит брать его с собой.

Кусочек бекона повис в воздухе. Леди Хелен пристально уставилась на инспектора.

— Ты же просто пошутил. Умоляю, дорогой, скажи мне, что ты пошутил.

— Я вполне способен несколько дней обойтись без камердинера. Я не так уж беспомощен, Хелен.

— Да я вовсе не об этом! — Леди Хелен сделала большой глоток китайского чая, брезгливо поморщилась и отставила пустую чашку в сторону. — Каролина! Она тоже взяла отпуск на всю неделю. Не может же быть… Томми, если она сбежит с Дентоном, мне конец. Нет-нет, — пресекла она слабую попытку собеседника прервать ее, — я знаю, что ты собираешься сказать. Разумеется, у них есть полное право на личную жизнь, я безусловно это признаю. Но мы должны выработать какой-то компромисс, мы с тобой должны принять решение, потому что если они поженятся и решат жить у тебя…

— В таком случае и нам с тобой придется пожениться, — миролюбиво заметил Линли, — и мы все будем счастливы, как четверо ежиков.

— По-твоему, это смешно? Ты только погляди на меня. Стоило Каролине отлучиться на один день, и я уже не человек. Неужели ты думаешь, что она позволила бы мне так одеться?

Линли перевел на нее взгляд. Барбаре этого не требовалось. Облик леди Хелен отпечатался в ее мозгу: прекрасно пригнанный по фигуре костюм винного цвета, шелковая блуза, розовато-лиловый шарф изящными складками ниспадает к талии.

— А что не так? — поинтересовался Линли. — По-моему, замечательный костюм. По правде говоря, учитывая ранний час, — он быстро глянул на карманные часы, — ты даже чересчур изысканна.

Леди Хелен в полном отчаянии обернулась к Барбаре.

— Таковы все мужчины, сержант! Я вырядилась с утра пораньше, словно переспелая клубника, а он знай бормочет «по-моему, замечательный костюм» и снова утыкается носом в рапорт об убийстве.

— Лучше уж читать отчет об убийстве, чем помогать тебе выбирать одежду на ближайшие дни. — Линли кивком указал на хозяйственную сумку, позабытую на стуле. Сумка раскрылась, и из нее поползли наружу куски какой-то материи. — Или ты именно за этим пришла?

Леди Хелен потянула сумку к себе.

— Если б дело было только в этом, — грустно вздохнула она. — На самом деле все гораздо хуже. Бог с ними, с Дентоном и Каролиной, — об этом мы еще поговорим. Я погибла, если ты мне не поможешь. Я перепутала все пулевые отверстия Саймона.

Барбаре показалось, что она попала в спектакль по пьесе Уайльда. Пора бы уже дворецкому войти на сцену слева и торжественно внести сэндвичи с огурцом.

— Пулевые отверстия Саймона? — Линли, более привычный к свойственным Хелен поворотам мысли, сохранял терпение.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Мы сортировали образцы пятен крови в зависимости от траектории пули, угла и калибра. Ты же помнишь, да?

— Для доклада, который будет в следующем месяце?

— Вот именно. Саймон приготовил все для меня и оставил образцы в лаборатории. Я должна бы-ла разобрать данные, рассортировать образцы материи и подготовить к финальному тесту. Но я…

— Перепутала образцы, — завершил Линли. — Сент-Джеймса это не обрадует. Что же ты собираешься делать теперь?

Хелен сокрушенно поглядела на образцы, которые она столь бесцеремонно выбросила на пол.

— Разумеется, я и сама кое-что в этом пониманию. После четырех лет работы в лаборатории я сумею отличить двадцать второй калибр, не говоря уж о сорок пятом и ружейной пуле, но о других пулях я ничего не знаю, а тем более о том, какой образец соответствует какой траектории полета.

— Все перемешано, — вздохнул Линли.

— Еще как, — подхватила она. — Вот я и подумала, загляну-ка я к тебе с утра пораньше — вместе мы с этим справимся.

Наклонившись, Линли принялся осторожно перебирать груду материи.

— Ничего не выйдет, голубушка. Извини. Тут полно работы, а нам пора на поезд.

— И что же я скажу Саймону? Он столько с этим возился.

Линли пораскинул мозгами.

— Есть один вариант…

—Да?

— Профессор Абраме из Челси Инститьют. Ты с ним знакома? — Хелен покачала головой. — Они с Саймоном не раз вместе выступали экспертами на суде. В прошлом году занимались делом Мелтона. Можно сказать, приятели. Наверное, он согласится помочь. Если хочешь, я позвоню ему, пока я еще здесь.

— Правда, Томми? Как тебя отблагодарить? Я готова сделать для тебя все что угодно.

— Не стоит давать мужчине такие обещания за завтраком, — иронически изогнул бровь Линли.

Хелен обольстительно рассмеялась.

— Я готова даже помыть посуду! Я согласна обойтись без Каролины, если уж на то пошло!

— А как насчет Джеффри Кусика?

— И без него тоже. Ах, бедняжка! Променяю его на дырки от пуль и глазом не моргну.

— Что ж, все улажено. Как только закончим завтрак, я позвоню профессору. Полагаю, теперь нам ничто не помешает закончить завтрак?

— О, разумеется. — И гостья радостно занялась содержимым своей тарелки, в то время как Линли, нацепив очки, уткнулся в полицейский отчет.

— Что это у вас за расследование спозаранку? — спросила леди Хелен у Барбары, наливая себе вторую чашку чая и щедрой рукой добавляя молоко и сахар.

— Обезглавленный труп.

— Какой кошмар! Далеко едете?

— В Йоркшир.

Чашечка на миг задержалась в воздухе и осторожно опустилась на блюдечко. Леди Хелен перевела взгляд на Линли. С минуту помолчала, потом негромко задала вопрос:

— В Йоркшир? Куда именно, Томми? Линли прочел еще несколько строк, прежде чем ответить.

— Это местечко называется… ага, вот… Келдейл. Тебе это что-нибудь говорит?

Снова минутная пауза. Леди Хелен сосредоточенно обдумывала вопрос, уставившись в свою чашку. Хотя лицо ее оставалось бесстрастным, на шее учащенно забилась жилка. Наконец она подняла голову и выдавила из себя улыбку:

— Келдейл? Понятия не имею.

5

Линли отложил газету и внимательно посмотрел на Барбару Хейверс. Он мог глядеть на нее открыто, не прячась за газетой, поскольку сержант, склонившись над разделявшим их купе голубым столиком, с головой ушла в отчет об убийстве в Келдейле. С минуту Линли гадал, какой глубины падения достигнет британская железная дорога, если и впредь будет использовать при окраске вагонов «неброские» цвета, рассчитанные на многолетнюю службу безо всякого ухода, но вскоре его мысли вернулись к сидевшей напротив него напарнице.

Он все знал о Хейверс. О ней все знали всё. Не пройдя испытательного срока, она вылетела из следственного отдела, успев поссориться с Макферсоном, Стюартом и Хейлом, хотя лучших наставников ни один полицейский сержант не мог бы и пожелать. Можно ли представить себе человека, который не сработался бы с Макферсоном, с этим плюшевым мишкой, добродушным папашей, шутливым и ворчливым на шотландский лад? Но Хейверс удалось и с ним разругаться.

Линли припомнил тот день, когда Уэбберли объявил о своем решении перевести Хейверс в патрульные, Все уже догадывались, что скоро это произойдет. Катастрофа надвигалась давно. Но ни один человек не ожидал, как отреагирует эта женщина.

— Если б я окончила ваш чертов Итон, вы бы меня не выгнали! — орала она в кабинете Уэбберли, и ее срывающийся голос разносился по всему этажу. — Если б у меня был счет в банке да еще титул в придачу и я бы трахала все, что движется — женщин, мужчин, детей и животных, — я бы вполне годилась для вашего отдела!

Как только прозвучало упоминание Итона, три головы повернулись в сторону Линли. К концу этой речи странная тишина, воцарившаяся посреди привычных звуков буднего дня, известила Линли, что на него таращатся уже все сотрудники. Он как раз стоял возле полки, нащупывая неуклюжими, внезапно одеревеневшими пальцами папку с делом Гарри Нельсона. На самом деле эта папка не очень-то ему и требовалась. Во всяком случае, не так срочно. Но не мог же он целый час простоять лицом к шкафу. Нужно повернуться, нужно возвратиться на свое место.

Он с трудом заставил себя выполнить эти простые движения, заставил себя произнести легкомысленно: «Нет уж, до животных я не опускался», — и якобы беззаботно пройти по комнате.

Его шуточку приветствовали нервные смешки. Всем было неловко.

Дверь в кабинет Уэбберли с грохотом захлопнулась, и Хейверс вылетела в коридор: рот сведен яростной гримасой, лицо опухло, покрылось пятнами от слез, которые она гневно утирала рукавом. Глаза их встретились, и губы женщины презрительно искривились. Линли поежился, ощутив всю глубину ее ненависти.

В тот же миг здоровяк Макферсон положил на его стол папку с делом Гарри Нельсона и дружелюбно проворчал: «Не бери в голову, ты у нас парень что надо», однако прошло по меньшей мере десять минут, прежде чем руки перестали дрожать и Линли сумел набрать номер и поболтать с Хелен.

— Как насчет ланча? — спросил он ее.

Она сразу все поняла. Догадалась по его голосу.

— Ну конечно, Томми. Саймон все утро подсовывает мне эти отвратительные образцы вырванных волос — можешь себе представить, дорогой, когда вырывают волосы, кожа скальпа просто лоскутьями сходит, — так что ланч мне сейчас просто необходим. Встретимся у Конно?

Благослови, Боже, Хелен. В этот год она сделалась для него самой надежной пристанью. Тряхнув головой, Линли отогнал эту мысль и вновь посмотрел на Хейверс. Немного смахивает на черепаху. Особенно нынче утром — как она подобралась, когда в комнату вошла Хелен. Прямо-таки окоченела, бедняжка, с трудом пару слов из себя выдавила и вновь заползла в свой панцирь. Вот дурочка! Будто Хелен ей страшна.

Линли нащупал в кармане сигареты и зажигалку. Сержант Хейверс мельком глянула на него и вновь уткнулась в отчет. Лицо ее застыло. Не курит, не пьет. Линли мрачно усмехнулся. Придется привыкать, сержант, я не собираюсь отказываться от своих пороков. Во всяком случае, не в этом году.

Он не мог понять, почему вызывает у нее столь явную антипатию. Разумеется, существуют определенные социальные различия, хотя на самом деле это скорее повод для насмешек, и уж он получил сполна, когда ребята узнали, что Линли унаследовал титул. С неделю они приветствовали его церемонными поклонами или изображали звук фанфар, едва Линли появлялся в комнате, однако примерно через неделю все об этом позабыли, и только Хейверс, казалось, по-прежнему слышала пышный титул «восьмой граф Ашертон» всякий раз, как только Линли оказывался поблизости. Впрочем, он старался даже близко к ней не подходить, особенно с тех пор, как Хейверс перевели в патрульные.

Линли испустил вздох. А теперь их вместе послали на задание, Что же такое задумал Уэбберли, соединяя столь несовместимых напарников? Суперинтендант казался Линли одним из умнейших людей в Скотленд-Ярде, так что он создавал эту пару противоположностей не ради комического эффекта. Если бы еще знать, кто из нас Дон-Кихот, а кто Санчо Пайса, подумал он, глядя в залитое дождем окно, и рассмеялся.

Сержант Хейверс с недоумением поглядела на своего спутника, но ни о чем не спросила.

— Смотрю, нет ли поблизости ветряных мельниц, — улыбнулся он.

Они пили железнодорожный кофе из железнодорожных стаканчиков. Сержант Хейверс решилась наконец заговорить о деле.

— На топоре нет отпечатков пальцев, — напомнила она.

— Странно, не правда ли? — откликнулся Линли. Содрогнувшись от мерзкого вкуса тепловатого напитка, отставил чашечку и продолжил: — Убить собаку, убить родного отца, сидеть над трупом, дожидаясь полиции, но при этом не забыть стереть отпечатки пальцев с рукоятки топора? Это нелогично.

— Как вы думаете, инспектор, зачем она убила собаку?

— Чтобы не было шума.

— Да, наверное, — нехотя согласилась она. Линли заметил, что сержанту хотелось сказать что-то еще.

— Что у вас на уме, Хейверс?

— Да так, ничего. Скорее всего, вы совершенно правы, сэр.

— Но у вас была какая-то идея. Выкладывай-те. — Хейверс все еще отводила взгляд. — Ну же, сержант.

Барбара откашлялась.

— Я просто подумала, что ей не было нужды убивать собаку. Ведь это же ее собака. С какой стати пес стал бы лаять на нее? Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что пес должен был лаять на чужака и тот убил собаку, чтобы заставить ее замолчать.

Линли изящным жестом переплел свои тонкие пальцы.

— Странный случай с собакой в полночь, — пробормотал он, словно смакуя заголовок детектива. — И все же пес мог залаять, увидев, как девушка наносит удар отцу, — возразил он.

— Но… я вот что подумала, сэр. — Хейверс судорожно принялась заправлять коротко стриженные волосы за ухо и в результате сделалась еще непривлекательней, чем прежде. — Ведь похоже, что собака погибла первой, не правда ли? — Пролистав сложенные в папку бумаги, она извлекла одну фотографию. — Тело Тейса рухнуло прямо на собаку.

Линли вгляделся в это изображение.

— Да, верно. Но, может быть, она это подстроила?

Маленькие проницательные глазки сержанта удивленно расширились.

— Нет, не думаю, сэр. Это маловероятно.

— Почему же?

— Тейс был шести с лишним футов ростом. — Она принялась неуклюже перелистывать страницы отчета. — Он весил… вот, здесь указано… четырнадцать с половиной стоунов [2]. Можете ливы вообразить, как Роберта ворочает четырнадцать с половиной стоунов мертвого веса только для того, чтобы изменить картину преступления? И это при том, что она сама тут же призналась в содеянном? По-моему, это невероятно. К тому же голова отрублена, и, если бы она перемещала труп, стены были бы забрызганы кровью, ведь так? А здесь нет пятен.

— Очко в вашу пользу, сержант, — признал Линли, доставая из кармана очки. — Думаю, придется с вами согласиться. Позвольте мне еще раз взглянуть. — Барбара передала ему всю папку. — Время смерти между десятью вечера и полуночью, — отметил он скорее для самого себя, чем для Барбары. — На ужин он ел цыпленка с горохом. В чем дело, сержант?

— Пустяки, сэр. Кто-то наступил на мою могилу.

Очаровательное выражение.

— Ага! — сказал он, продолжив чтение. — В крови барбитураты. — Он озабоченно нахмурился и поверх очков уставился на сержанта. — Трудно представить себе, что подобному человеку требуется снотворное. Он возвращается домой после тяжелого трудового дня на ферме, наглотавшись свежего воздуха лугов и долин. Съедает обильный ужин и засыпает сразу же, у камелька. Буколический рай. Зачем же ему понадобилось снотворное?

— По-видимому, он принял таблетку незадолго до смерти?

— Разумеется. Не во сне же он добрался от дома до хлева.

Барбара тут же съежилась от его тона, спряталась в свою раковину, как улитка.

— Я только хотела сказать…

— Я пошутил, — поспешно извинился Линли. — Со мной такое бывает. Пытался разрядить обстановку. Постарайтесь привыкнуть к этому.

— Конечно, сэр, — подчеркнуто вежливо ответила она.

Этот человек бросился им наперерез, как только они вышли из поезда и направились к выходу со станции. Человек был худ до истощения, — судя по его виду, он страдал от сотни всевозможных недугов, преимущественно желудочных, обративших его жизнь в кошмар. Приближаясь к ним, он успел на ходу забросить в рот таблетку и принялся с угрюмой яростью дробить ее зубами.

— Суперинтендант Нис, — любезно приветствовал его Линли. — Неужели вы проделали весь этот путь из Ричмонда лишь ради встречи с нами? Расстояние-то немалое.

— Шестьдесят миль, будь они прокляты, так что перейдем сразу к делу, инспектор, — рявкнул Нис. Он встал прямо перед ними, преграждая им путь к лестнице и выходу в город. — Вы мне тут совершенно не нужны. Керридж затеял какую-то чертову интригу, а я в этом участвовать не собираюсь. Если вам что-то нужно, обращайтесь в Ньюби-Уиск, а не в Ричмонд. Вам все ясно? Я не хочу вас видеть. Я не хочу ничего слышать про вас. Если вы явились сюда ради личной мести, можете заткнуть эту месть себе в задницу. Поняли? У меня нет лишнего времени на школяров, у которых в одном месте зудит от желания поквитаться. На миг повисла пауза. Созерцая желчное лицо Ниса, Барбара гадала, осмеливался ли кто-нибудь разговаривать подобным образом с лордом Ашертоном в его корнуолльском поместье.

— Сержант Хейверс, — вежливо заговорил Линли, — мне кажется, вы прежде не были знакомы с суперинтендантом Нисом, возглавляющим полицейский департамент Ричмонда.

Барбара в жизни не видела, чтобы человека сбили с толку так быстро, так эффективно, и чем — демонстрацией безукоризненных манер.

— Рада познакомиться, сэр, — любезно выговорила она.

— Черт вас побери, Линли, — рявкнул Нис. — Не путайтесь у меня под ногами! — И, развернувшись на каблуках, он проложил себе путь через толпу к выходу со станции.

— Хорошая работа, сержант, — безмятежно похвалил Линли. Взглядом он отыскивал кого-то в море голов, захлестнувшем перрон, Близился полдень, обычная вокзальная суета в час перерыва на ланч усугублялась. Здесь, на вокзале, покупали билеты, торговались с таксистами и встречали близких, выбиравших именно эту электричку, чтобы подстроиться под расписание рабочего дня. Обнаружив того, кто ему требовался, Линли сказал:

— Вон Дентон, там, впереди, — и приподнял руку, приветствуя приближавшегося к ним молодого человека.

Дентон только что вышел из кафетерия, так и не закончив ланч. Пробиваясь через толпу, он продолжал жевать, глотать, утирать рот салфеткой, он успел даже на ходу аккуратно расчесать густые темные волосы, поправить галстук и убедиться в безупречном глянце своих ботинок.

— Хорошо доехали, милорд? — поинтересовался он, передавая Линли ключи. — Автомобиль припаркован у самого выхода. — Он улыбался, но от Барбары не укрылось, как он напряжен.

Линли сурово глянул на своего слугу.

— Каролина! — буркнул он.

Серые глаза Дентона сделались совсем круглыми.

— Каролина, милорд? — с притворной невинностью переспросил он, и его ангельское личико сделалось еще более ангельским, однако нервный взгляд через плечо на то кафе, из которого он только что вышел, выдал Дентона с головой.

— Нечего повторять за мной «Каролина, Каролина». Нам нужно кое-что уладить, пока вы еще не отправились отдыхать. Кстати, это сержант Хейверс.

Булькнув горлом, Дентон поспешно наклонил голову.

— Очень приятно, сержант, — приветствовал он ее и вновь повернулся к Линли. — Да, милорд?

— Не надо меня титуловать, мы не дома, а на людях я прямо-таки прыщами покрываюсь от неловкости, когда все время слышу «милорд». — Линли раздраженно перебрасывал чемодан из одной руки в Другую.

— Извините. — Дентон тяжко вздохнул и отбросил формальности. — Каролина там, в кафе. Мы сняли коттедж в Робин-Гуд-Бей.

— Очень романтично, — холодно заметил Линли. — Избавьте меня от подробностей. Извольте позвонить леди Хелен и сообщить ей, что вы не намерены бежать в Гретна-Грин. Вы сделаете это, Дентон?

Молодой человек усмехнулся.

— Конечно. Сию минуту.

— Спасибо. — Линли полез в карман и извлек оттуда кредитную карточку, — Не вздумайте что-нибудь затеять, — предупредил он, протягивая ее камердинеру. — Мне нужна только машина, и ничего более. Ясно?

— Еще бы, — буркнул Дентон. Он оглянулся через плечо на кафетерий. Оттуда вышла красивая молодая женщина и посмотрела в их сторону. Она была одета и причесана столь же изысканно, как и сама леди Хелен Клайд. Просто двойник своей госпожи. Интересно, сумрачно подумала Барба-ра, входит ли это в ее служебные обязанности?

Горничная младшей дочери графа! Просто что-то из девятнадцатого века. Лишь одна черта отличала Каролину от леди Хелен: горничной не хватало уверенности в себе. Барбара подметила, как Каролина держит сумку, крепко сжав ее обеими руками, словно вот-вот кого-нибудь ею стукнет.

— Так я пойду? — спросил Дентон.

— Идите, — разрешил ему Линли и добавил вслед: — Поаккуратней, ладно?

— Все будет тип-топ, милорд, — отвечал тот, — все будет тип-топ.

Линли проследил, как молодой человек растворяется в толпе, подхватив под локоток свою подружку, и обернулся к Барбаре.

— Полагаю, больше нас ничто не задерживает, — сказал он. — Пошли.

И он вывел ее на улицу, прямиком к серебристому переливающемуся на солнце «бентли».

— Я получил информацию, — конфиденциально сообщил Хэнк Уотсон, сидевший за соседним столом. — Самую надежную, проверенную, гарантированную информацию! — Убедившись, что все присутствующие в столовой готовы его слушать, он продолжал: — Насчет этой истории с младенцем в аббатстве. Мы с Джо-Джо получили стопроцентную информацию нынче утром от Анжелины.

— Еще кофе, Дебора? — любезно осведомился Сент-Джеймс у своей супруги. Она отказалась, и тогда муж налил себе и вновь обратился в слух.

Хэнк и Джо-Джо Уотсон времени не теряли, они сразу же установили тесную дружбу с новой парочкой, поселившейся в Келдейл-холле. Миссие Бертон-Томас, со своей стороны, поспособствовала знакомству, усадив их за соседние столики в огромной столовой. Представлять супружеские пары друг Другу она не стала, понимая, что в этом нет необходимости. Стены, отделанные старинными панелями, антикварная мебель, бесценный шератоновский буфет, — все это перестало интересовать американцев в ту самую минуту, как в зал вошли Сент-Джеймс и Дебора.

— Хэнк, лапонька, может, им вовсе не хочется слушать про младенца в аббатстве, — вступилась Джо-Джо, ощупывая быстрыми пальчиками золотую цепочку со множеством брелков — «Мамочка первый класс», «Пирожок» и «Горошинка» соседствовали здесь с эмблемой «мерседеса», крошечной ложкой и миниатюрной Эйфелевой башней.

— То есть как это не хочется! — прогромыхал Хэнк. — Да ты сама их спроси, Горошинка!

Джо-Джо закатила глаза, мимикой извиняясь перед вновь прибывшими.

— Хэнк в восторге от Англии. Просто очарован ею, — пояснила она.

— Обожаю! — кивнул Хэнк. — Если б тут еще давали горячие гренки, цены бы этому местечку не сыскать. Какого черта вы едите гренки остывшими?

— Я всегда полагал, что это признак упадка культуры, — согласился Сент-Джеймс.

Хэнк одобрительно расхохотался, широко распахнув рот и демонстрируя неправдоподобно белые зубы.

— Упадок культуры! Вот это здорово! Просто замечательно! Слыхала, голубка? Упадок культуры! — Хэнк мог бесконечно повторять любую пришедшуюся ему по вкусу шутку. Таким образом он словно присваивал авторство. — Ладно, насчет аббатства, — продолжал он, не давая сбить себя с мысли.

— Хэнк, — пробормотала его жена. До чего же похожа на кролика! Глаза вытаращены, нос то и дело шевелится, подергивается, словно здешний воздух ей не вполне подходит.

— Уймись, Горошинка, — пророкотал муж. — Эти люди — они же соль земли!

— Налей-ка мне еще кофе, Саймон, — сказала Дебора.

Саймон тут же повиновался.

— И молока?

— Да, пожалуйста.

— Кофе с горячим молоком! — воскликнул Хэнк, обнаружив очередную тему для нескончаемой беседы. — Вот и еще один признак упадка культуры. Эй! А вот и Анжелина!

Молоденькая девушка — судя по ее сходству с Дэнни, еще один член ( все любопытственней и любопытственней, как говаривала Алиса) семейства Бертон-Томас, внесла в гостиную большой поднос, полностью сосредоточившись на этой нелегкой задаче. Не так хороша собой, как Дэнни, рыженькая, пухленькая, с обветренными щеками и загрубевшими ладонями, словно крестьянский труд ей более знаком, чем работа в эксцентричном семейном пансионе. Она нервно и неловко сделала книксен, не глядя гостям в глаза, и столь же неуклюже подала им завтрак. Что-то ее тревожило — девушка непрерывно покусывала нижнюю губу.

— Стесняется малютка, — громогласно заметил Хэнк, жадно уписывая большой квадратный тост вприкуску с яичницей. — Но вчера вечером после ужина она таки навела нас на след. Вы ведь тоже слышали насчет младенца, а?

Дебора и Сент-Джеймс переглянулись, решая, кому из них подавать ответную реплику. Мяч перелетел на поле Деборы.

— В самом деле, слышали, — подтвердила она. — Из аббатства доносится плач. Дэнни сообщила нам об этом, как только мы приехали.

— Ха! Еще бы не сообщила, — подхватил Хэнк и, боясь остаться непонятым, пояснил: — Пташка-милашка. Сами видели. Хочет быть в центре внимания.

— Хэнк, — пробормотала его жена, уткнувшись носом в кашу. Ее светлые, с соломенным отливом волосы были коротко подстрижены, открывая заметно покрасневшие кончики ушей.

— Джо-Джо, эти люди — вовсе не дураки, — возразил Хэнк. — Они знают, что к чему. — Тут он махнул вилкой в сторону англичан. Кусок сосиски едва не слетел с ее зубцов. — Вы уж извините мою Горошинку. Казалось бы, поживешь в Лагуна-Бич, чего только не насмотришься, верно? Слыхали небось про Лагуна-Бич, штат Калифорния? — Он даже не сделал паузу, чтобы дать им время для ответа. — Самое прекрасное место на земле, вы уж извините, что я так говорю. Мы с Джо-Джо прожили там — сколько мы там живем, милашка? Двадцать два года, верно? — а она все еще краснеет, честно вам говорю, когда видит, как парочка извращенцев обнимается. Я ей говорю: «Нечего обращать внимания на извращенцев, Джо-Джо». — Тут американец слегка понизил голос и добавил доверительно: — Они там у нас прямо из ушей вылезают, в Лагуна-Бич.

Сент-Джеймс старался не встречаться взглядом с Деборой.

— Прошу прощения? — переспросил он, не совсем понимая, что пытается рассказать ему Хэнк.

— Извращенцы, говорю. Голубенькие. Гомо-сек-сулисты. Их прямо-таки миллионы в Лагуна-Бич. Все теперь хотят у нас поселиться. Да, а что касается аббатства, — Хэнк на мгновение прервался и с жадностью отхлебнул кофе из чашки, — похоже, все дело в том, что Дэнни и ее-сами-знаете-кто повадились регулярно там встречаться. Ну, сами понимаете. Пообжиматься малость. И в ту самую ночь три года назад они аккурат решили, что настала пора, так сказать, увенчать отношения. Все ясно?

— Абсолютно, — подтвердил Сент-Джеймс, по-прежнему избегая глядеть в глаза Деборе.

— Ну, знаете ли, Дэнни чуточку напряглась. В конце концов, девственница, все в первый раз, це-ло-мудрие — это такая штука, с ней легко не расстанешься, верно? В здешних местах к этому серьезно относятся. А если малышка Дэнни позволит своему парню — тут уж назад пути нет, верно? — Он явно дожидался ответа.

— Наверное, нет, — подтвердил Сент-Джеймс.

Хэнк энергично закивал.

— И вот, как рассказывает сестрица Анжелина…

— Неужели и она там была? — изумился Сент-Джеймс.

Хэнк с минуту попыхтел, обдумывая вопрос со всех сторон, яростно и восторженно громыхая ложечкой по краю стола.

— Ну, вы парень не промах! — восхитился он и тут же постарался вовлечь в разговор Дебору: — Он у вас всегда такой?

— Всегда! — поспешно заявила она.

— Замечательно! Ну, так насчет аббатства… «Господи помилуй!» — взглядом сказали друг другу Дебора и Сент-Джеймс.

— И вот этот парень наедине с Дэнни. — Для наглядности Хэнк размахивал в воздухе ножом и вилкой. — Ружье заряжено, палец на курке. И тут ни с того ни с сего младенец начинает орать, да так, что и джаз-банд его не заглушит. Можете себе это вообразить?

— Во всех подробностях, — буркнул Сент-Джеймс.

— Ну, эти двое как услышали младенца, решили, что это вроде как Господь Бог самолично вмешался. Выскочили из аббатства, словно все черти за ними гнались. И на этом делу и конец, друзья мои.

— Вы имеете в виду — конец легенде о плаче младенца? — уточнила Дебора. — О, Саймон, я так надеялась услышать его нынче ночью. Или даже днем после обеда. Оказывается, отвращать эту злую примету очень даже увлекательно.

«Хитрюга!» — ответил ей муж одним взглядом.

— Не крику младенца, — поправил Хэнк, — а шашням промеж Дэнни и как там парня звали. Ты не помнишь, а, Горошинка?

— Странное какое-то имя. Эзра, кажется. Хэнк кивнул:

— В общем, Дэнни прибегает сюда и поднимает такой переполох, что чертям тошно стало. Дескать, ей сей момент нужно исповедаться и примириться с Богом. Они наскоряк зовут местного священника. Настоящий экзорцизм, представляете?

— А кого очищали — Дэнни, пансион или аббатство? — полюбопытствовал Сент-Джеймс.

— Всех троих, приятель. Сперва поп примчался сюда, побрызгал тут святой водичкой, потом бегом в аббатство и… — Американец оборвал свой рассказ на полуслове, лицо его сияло подлинным восторгом, глаза горели. Умелый рассказчик знает, как удержать внимание публики вплоть до последней, завершающей историю точки.

— Еще кофе, Дебора?

— Нет, спасибо.

— И что бы вы думали? — окликнул их Хэнк.

Сент-Джеймс призадумался над его вопросом. Под столом жена тихонько массировала ступней его здоровую ногу.

—Что же? — покорно переспросил он.

—Черт меня подери, если он не нашел там настоящего младенца. С только что обрезанной пуповиной. Пара часов, как на свет народился. К тому времени, как старик добрался туда, младенец уже окоченел. Нарочно его выбросили, ясно?

— Какой ужас! — побледнела Дебора. — Страшное дело.

Хэнк вновь кивнул торжественней прежнего.

— Страшное дело, вы говорите, а каково пришлось бедняге Эзре? Держу пари, он с тех пор так и не может сделать сами-знаете-чего.

— Чей это был ребенок?

Хэнк пожал плечами и вернулся к своему остывшему завтраку. Его интересовали лишь наиболее смачные моменты этой истории.

— Это неизвестно, — ответила Джо-Джо. — Малыша похоронили на деревенском кладбище. И такую странную надпись сделали на этой бедной маленькой могилке. Я ее даже с ходу и не припомню. Сходите туда, посмотрите сами.

— Это ж молодожены, Горошинка, — встрял Хэнк, широко осклабившись и подмигивая Сент-Джеймсу. — У них есть дела поинтереснее, чем бродить по кладбищам.

Похоже, Линли — любитель русской музыки. Они прослушали Рахманинова, затем перешли к Римскому-Корсакову, а теперь вокруг грохотала канонада увертюры «1812 год».

— Вот. Слышали? — спросил Линли, как только отзвучали последние ноты. — Тарелки отстали на полтакта. Но больше у меня претензий к этой записи нет. — С этими словами он выключил магнитофон.

Барбара впервые заметила, что ее напарник не носит никаких украшений, ни перстня с гербом и печаткой, ни дорогих часов с золотым браслетом, блестящим в лучах света. Почему-то отсутствие подобных признаков роскоши поразило ее не меньше, чем могла бы потрясти самая назойливая демонстрация примет графского достоинства.

— Я не заметила, к сожалению. Я плохо разбираюсь в музыке. — Неужели он в самом деле рассчитывал, что она, девушка из низов, способна поддержать беседу о классической музыке?

— Я тоже мало что о ней знаю, — признался ее собеседник. — Люблю слушать, только и всего. Боюсь, я из тех невежд, что говорят: «Я ничего в этом не смыслю, зато знаю, что мне по душе».

Барбара недоверчиво прислушивалась к его словам. Этот человек окончил Оксфорд, его диплом по истории был признан лучшим на курсе. Как же он может называть себя невеждой? Разве что он пытается помочь ей расслабиться, пускает в ход свои чары — уж это-то он умеет. Для него это так же естественно, как дышать.

— Я полюбил эту музыку, когда болел мой отец, в самые последние его месяцы. Всякий раз, когда я приходил навестить его, в доме играла музыка. — Умолкнув, Линли вынул кассету из магнитофона, и наступившая тишина показалась Барбаре столь же громкой, как прежде была музыка и куда более тревожной. Прошло несколько секунд, прежде чем он снова заговорил, Линли продолжил свой рассказ с того самого места, на котором остановился. — Он таял на глазах. Столько боли. — Линли откашлялся. — Мама не захотела отпустить его в больницу. Даже в самом конце, когда ей так требовалась помощь. Она сидела с ним целыми днями, час за часом, и смотрела, как он умирает. Мне кажется, только музыка помогла им продержаться последние недели. — Теперь Линли не отводил глаз от дороги. — Она держала его за руку, и они вместе слушали Чайковского. Под конец он совсем не мог говорить. Мне хотелось верить, что музыка говорит за него.

Сколько болезненных ассоциаций вызвал у Барбары этот рассказ! Нужно срочно, немедленно сменить тему. Судорожно сжав дрожащими руками дорожный атлас, Барбара невпопад выпалила:

— Вы давно знаете этого Ниса? — Черт, как неудачно, сразу видно, что она хочет уйти от разговора. Барбара исподтишка бросила взгляд на своего спутника.

Глаза Линли сузились, но с ответом он не спешил. Снял одну руку с руля. На миг Барбаре почудилось, что эта рука нацелена на нее, что он силой готов заставить ее замолчать. Однако Линли просто выхватил наугад другую кассету и воткнул ее в магнитофон, но включать не стал. Барбара угрюмо глядела в окно на проносящийся мимо пейзаж.

— Странно, что вы не слыхали об этом, — произнес он наконец.

— О чем?

Линли посмотрел прямо на нее. Он пытался разглядеть в ее лице вызов, насмешку, а то и желание оскорбить. Не заметив и признака подобных эмоций, инспектор вновь сосредоточил свое внимание на дороге.

— Примерно пять лет назад мой зять Эдвард Дейвенпорт был убит в собственном доме неподалеку от Ричмонда. Суперинтендант Нис счел необходимым арестовать меня. Мучения мои длились недолго, всего несколько дней. Но мне и этого хватило. — Он оглянулся на нее, усмехаясь над самим собой. — Неужели вы не слыхали об этом, сержант? Отличная сплетня для любой вечеринки.

— Нет, нет, я об этом никогда не слышала. Да я и не хожу на вечеринки. — Барбара слепо уставилась в окно. — Скоро уже будет поворот. Мили три осталось, — без особой нужды подсказала она.

Она была потрясена до глубины души. Она не смогла бы объяснить это чувство и не желала даже думать о нем. Вместо этого Барбара заставила себя внимательнее всматриваться в пейзаж, прячась от любого продолжения разговора. Пристальное созерцание картин сельской природы все более поглощало ее, и Барбара постепенно поддалась их очарованию. После безумного темпа лондонской жизни и неизбывной мрачности родного Актона безмятежность Йоркшира пронзала ее до глубины души.

Сельская местность являла глазам путников тысячи оттенков зеленого цвета, от аккуратных полос возделанной земли до внушающих страх безбрежных болот. Дорога то ныряла в долину, где рощи укрывали в своей тени аккуратные деревеньки, то взбиралась виражами и вновь выводила на открытое пространство, под беспощадные удары ветра, устремившегося сюда от самого Северного моря. Единственные живые существа на этих просторах — овцы. Они бродят свободно, на неогороженных лугах. Здесь нет даже тех старинных невысоких каменных стен, которые обозначают границы пастбищ в долинах.

Этот край полон противоречий. Ухоженные луга, где полная жизненных соков земля рождает изобильные урожаи кормовых трав, вики и клевера. В этих местах автомобилю приходится притормаживать, дожидаясь, пока пара пастушеских собак не перегонит через дорогу отару откормленных овец. Пастух следует в отдалении, лишь свистом напоминая о своем присутствии псам, полностью передоверив им свою работу и судьбу принадлежащего ему скота. А затем внезапно и травы, и деревеньки, и величественные дубы, вязы, каштаны — все исчезает, покоряясь вкрадчивой власти великих болот.

Блаженно-голубое небо внезапно омрачается тучами, опускается вниз, навстречу хмурой, непокорной человеку земле. Земля и небо — больше ничего, одни лишь черномордые, спокойные овцы, безмятежные обитатели этих пустынных мест.

— Прекрасно, не правда ли? — вновь заговорил Линли. — Несмотря на все, что со мной тут стряслось, я по-прежнему люблю Йоркшир. Наверное, меня притягивает уединение. Полная отгороженность от мира.

И вновь Барбара проигнорировала слышавшийся в этих словах намек, что человек, сидевший с ней рядом в машине, способен понять ее.

— Очень красиво, сэр. Ничего подобного раньше не видела. Наверное, это и есть наш поворот.

Дорога в Келдейл петляла, кружила, заводя их в центр большой долины. Стоило им свернуть на повороте, и деревья плотно сомкнулись с обеих сторон, нависли аркой над дорогой. Папоротники повсюду. Они приближались к деревне с той самой стороны, с какой некогда вошел в нее Кромвель, и застали деревню пустой, как некогда застал ее лорд-протектор.

Услышав перезвон колоколов церкви Святой Екатерины, путники сразу же догадались, почему в деревне не видать было ни единой живой души. Когда прекратился звон, достойный описанных Дороти Сейерс больших колоколов1 Намек на известный детективный роман, в котором жертва погибает от звона колоколов. (Прим. перев.)], двери храма распахнулись, выпуская на улицу немногочисленную паству.

— Наконец-то, — пробормотал Линли. Прислонившись к своему автомобилю, он задумчиво оглядывал деревню. Машина была припаркована перед Келдейл-лоджем, аккуратным маленьким пансионом, украшенным нарядными ставнями и разросшимся во все стороны, почти скрывавшим стены плющом. Поглядишь на эту мирную красоту, и невозможно представить, чтобы в такой деревеньке произошло убийство.

На север уходила узкая улица с серыми каменными домами, черепичными крышами, белыми ставенками. Здесь, на главной улице, располагались все необходимые для деревенской жизни учреждения: почтовая контора размером с киоск, неказистая бакалейная лавка, магазинчик под ржавой вывеской с рекламой печенья «Лайонс» — в нем продавалось все что угодно, от подгузников до машинного масла; методистская церковь, пристроившаяся между «Чайной Сары» и «Парикмахерской Синджи» — «красивые кудряшки для любой милашки». По обе стороны мостовой тротуар был едва приподнят, и дождь оставил глубокие лужи перед дверями всех домов. Теперь, однако, небо прояснилось и воздух был свеж — Линли пил его жадными глотками.

К западу Епископальная улица уводила в поля и к фермам. Здесь стояли дома, сложенные из местного камня. На углу, под тенью деревьев, всего в нескольких шагах от дороги располагался уютный коттедж. С одной стороны к домику примыкал огороженный сад, и оттуда доносилось восторженное тявканье мелких собачонок, словно кто-то трепал их и дразнил, вовлекая в азартную игру. На окне домика, стараясь не бросаться в глаза, приютилась состоявшая из единственного слова надпись синим по белому: «Полиция». Тут-то и живет архангел Габриэль, отметил Линли, тихонько улыбаясь.

К югу ответвлялись сразу две дороги: Келдейл-эбби-роуд, очевидно ведущая к аббатству, а по горбатому мостику через ленивую речонку Кел бежала Черч-стрит, по которой прихожане добирались до церкви Святой Екатерины на холме. Эту дорогу огораживала низкая каменная стена, в которую была вмурована доска в память погибших в Первой мировой войне, обычная печальная примета любой английской деревушки.

Дорогу, ведущую на восток, они как раз проехали, поднимаясь вверх, к этой частичке йоркширских небес. Прежде эта улица казалась совсем пустынной, но теперь на ней показалась согбенная женская фигура, закутанная в черное пальто, обмотанная шарфом. В тяжелых башмаках, в пронзительно ярких голубых носках. Женщина зачем-то тащила с собой хозяйственную сумку — обвисшую, явно пустую. В воскресенье днем у нее не было ни малейших шансов наполнить ее покупками, поскольку все магазины, даже бакалея, были закрыты. Впрочем, женщина шла совершенно в другом направлении, прочь из деревни, в сторону болот. Должно быть, жена фермера: кому-то что-то занесла и возвращается домой.

Деревенька, затерянная среди лесов, прячущаяся в ложбине, внушала чувство полного покоя и безопасности. Умолкли колокола Святой Екатерины, и послышалось пение птиц, приютившихся на деревьях и на крышах домов. Где-то вдали разложили костер, дымок с запахом горящего дерева — скорее, с легчайшим привкусом этого запаха — растворялся в воздухе. Можно ли поверить, что три недели назад, всего в миле отсюда мужчина был обезглавлен родной дочерью?!

— Инспектор Линли? Надеюсь, я не заставила вас ждать. Я всегда запираю дом на время мессы, ведь смотреть за ним некому. Я — Стефа Оделл, хозяйка пансиона.

Услышав чей-то голос, Линли быстро повернул голову, но при виде хозяйки пансиона вежливое приветствие замерло у него на устах.

Высокая, статная женщина средних лет. В церковь она надела серое, прекрасно сшитое платье с белым воротником. Все аксессуары черного цвета — туфли, пояс, сумочка, даже шляпа. Из-под шляпы выбиваются, падают на плечи волосы цвета бронзы. Потрясающая женщина.

Линли с трудом обрел дар речи.

— Томас Линли, — без надобности представился он. — А это сержант Хейверс.

— Заходите, — радушно пригласила их Стефа Оделл. — Ваши комнаты уже готовы. В это время года у нас постояльцев почти не бывает.

Они вошли в прохладную прихожую с толстыми стенами и каменными полами, покрытыми выцветшим эксминстерским ковром. Двигаясь быстро, с непринужденной, едва ли осознаваемой ею самой грацией, хозяйка подвела их к конторке и протянула журнал для записи.

— Вас предупредили, что я подаю только завтрак? — настойчиво спросила она, будто ни о чем, кроме еды, Линли сейчас и думать не мог.

«Неужели я выгляжу оголодавшим?»

— Нас это устраивает, миссис Оделл, — ответил Линли.

«Молодец, мой мальчик. Старый, как мир, прием. Сейчас все станет ясно».

Хейверс стояла рядом с ним, молча, лицо равнодушное.

— Мисс, — поправила его хозяйка. — А еще лучше — просто Стефа. Поесть вы сможете в «Голубе и свистке» на Сент-Чэд-лейн или в «Святом Граале». А если хотите чего-нибудь особенного, поезжайте в Келдейл-холл.

— В «Святом Граале»?

— Это паб напротив церкви, — с улыбкой пояснила она.

— Это название должно привлечь даже борцов с алкоголем.

— Во всяком случае, отца Харта оно привлекает. Говорят, он частенько выпивает там пинту-другую. Показать вам комнаты? — И, не дожидаясь ответа, Стефа повела их вверх по крутой лестнице. Линли шел следом, любуясь ее на редкость изящными лодыжками.

— В деревне все обрадуются вашему приезду, вот увидите, инспектор, — посулила хозяйка, отпирая дверь первой комнаты и жестом указывая на соседнюю дверь: она предлагала гостям самим решить, как разместиться.

— Приятно это слышать.

— К Габриэлю раньше все хорошо относились. Но с тех пор, как Роберту увезли в сумасшедший дом, бедняга не пользуется тут популярностью.

6

Линли просто побелел от ярости, однако голос его оставался спокойным и ровным. Вопреки самой себе Барбара восхищалась тем спектаклем, который он разыграл по телефону. Прямо виртуоз.

— Имя врача, подписавшего направление?.. Ах, врача не было? Замечательно! Так на каком же основании… Каким образом, по-вашему, я мог наткнуться на эту информацию, суперинтендант, если вы намеренно опустили все данные в своем рапорте?.. Нет, боюсь, вы сильно заблуждаетесь. Нельзя поместить подозреваемого в психиатрическую клинику и обойтись при этом без официальных бумаг. Мне очень жаль, что ваша служащая сейчас в отпуске, но вам придется срочно подобрать ей замену. Вы не имеете права отправлять девятнадцатилетнюю девушку в психиатрическую больницу только потому, что она отказывается разговаривать.

Интересно, гадала Барбара, взорвется ли он наконец, проступит ли трещина в его сверкающей броне.

— Боюсь, что и привычка ежедневно принимать душ не является непременным показателем душевного здоровья… Не напоминайте мне о чинах, суперинтендант! Если таким манером вы проводите все свои расследования, я уже не удивляюсь, что Керридж мечтает заполучить вашу голову.. — Кто ее адвокат?.. Разве в ваши обязанности не входит назначить ей защитника?.. Не нужно говорить мне, что вы не собираетесь этого делать. Меня отрядили расследовать это дело, и отныне оно будет вестись по всем правилам. Вам все ясно? А теперь слушайте меня внимательно. Я даю вам ровно два часа на то, чтобы доставить ко мне в Келдейл все бумаги: все ордера, все отчеты, любую запись, которую сделал кто-либо из имеющих отношение к этому расследованию. Вы слышите? Два часа… Уэбберли. По буквам: У-э-б-б-е-р-л-и. Да. Позвоните ему прямо сейчас, и покончим с этим. — Линли опустил трубку на рычаг и с каменным лицом возвратил аппарат Стефе Оделл.

Она убрала телефон под стойку и пару раз рассеянно провела по нему пальцем, прежде чем решилась поднять глаза.

— Наверное, напрасно я не промолчала? — обеспокоенно спросила она. — Мне бы не хотелось поссорить вас с вашим начальством.

Линли извлек из кармана часы, сверил время.

— Нис мне не начальство. И большое вам спасибо, что предупредили, иначе я бы напрасно смотался в Ричмонд. Без сомнения, именно этого Нис и добивался.

Стефа не стала делать вид, будто что-то в этом понимает.

— Разрешите предложить вам выпить, инспектор? — Легким жестом она указала на дверь справа от них. — И вам тоже, сержант? У нас есть отличный эль, как говорит Найджел Парриш, он любого приведет в чувство. Идите сюда.

Она провела их в типичную для английской сельской гостиницы залу, плохо проветренную, с устойчивым запахом прогоревшего угля. Обстановка была достаточно домашней, чтобы постояльцы чувствовали себя уютно, но вместе с тем достаточно церемонной, чтобы отвадить деревенских забулдыг. Повсюду были расставлены небольшие пухлые диванчики и стулья, на подушечках которых красовалась вышивка; расставленные без особого порядка кленовые столы были слегка обшарпаны, их поверхность покрылась многочисленными кругами от стаканов и кружек; цветочный орнамент ковра проступал темными пятнами в тех местах, откуда недавно передвинули мебель; на стенах висели благопристойно-скучные гравюры: лисья охота, ярмарка в Нью-маркете, деревенский пейзане. Однако две акварели — одна позади бара в дальнем конце комнаты, другая над камином — обнаруживали несомненный талант и вкус. На обеих картинах было изображено полуразрушенное аббатство.

Пока Стефа разливала напитки, Линли подошел к одному из рисунков и внимательно вгляделся в него.

— Очень красиво, — похвалил он. — Местный художник?

— Это нарисовал один молодой человек по имени Эзра Фармингтон, — пояснила Стефа. — Здесь изображено наше аббатство. Ими он расплатился с нами за комнату прошлой осенью. Теперь он поселился в деревне.

Барбара следила, как рыжеволосая женщина ловко управляется с краниками и сдувает пену с подымающегося пива, которое, казалось, жило в кружке своей самостоятельной жизнью. Пена перелилась через край, коснулась руки Стефы, и та беззвучно, зазывно рассмеялась, инстинктивным жестом поднося пальцы к губам и слизывая жидкость. Интересно, рассеянно прикидывала Барбара, сколько времени понадобится Линли, чтобы затащить ее в постель?

— Сержант! — окликнула ее Стефа. — Вам налить эля?

— Тоник, если у вас найдется, — сдержанно ответила Барбара. Она выглянула из окна и увидела того старого священника, который приезжал в Скотленд-Ярд. Он о чем-то взволнованно толковал с другим мужчиной. Судя по тому, как настойчиво он указывал на серебристый «бентли», новость об их приезде уже распространилась по деревне. Через мостик перешла женщина и присоединилась к этой паре. Выглядит довольно легкомысленно: платье легкое не по сезону и пышные волосы заколоты небрежно, малейший ветерок раздувает их. Пытаясь согреться, женщина то и дело потирала руки. Она не пыталась вмешаться в мужской разговор, только прислушивалась к нему, словно дожидаясь кого-то из его участников. Священник договорил, повернулся и шаткой походкой двинулся в сторону церкви. Мужчина и женщина остались наедине. Между ними завязался странный, отрывистый разговор. Мужчина, произнося свою реплику, коротко взглядывал на женщину и отводил глаза, она столь же кратко отвечала ему. Надолго повисало молчание. Тогда женщина оглядывалась, созерцая реку, а мужчина переключал внимание на пансион, вернее, на стоявший перед его дверью автомобиль. Приезд полиции их и впрямь насторожил, отметила Барбара.

— Эль и тоник, — провозгласила Стефа, выставляя на стойку бара оба стакана. — Эль изготовлен по домашнему рецепту, еще от отца достался. Мы называем его «Эль Оделл». Попробуйте, инспектор, и скажите, пришелся ли он вам по вкусу.

В густо-коричневом напитке посверкивали золотые искры.

— С характером пивцо, — похвалил Линли, пригубив. — Неужели откажетесь, Хейверс?

— Спасибо, сэр, меня вполне устраивает тоник.

Линли опустился рядом с ней на кушетку. Вокруг валялись бумаги из папки с делом Тейса: Линли сердито рассыпал все содержимое папки, пытаясь найти сведения о том, с какой стати Роберту Тейс перевели в психиатрическую клинику Барнстингема. Поскольку никаких данных в деле не обнаружилось, Линли снял трубку и позвонил в Ричмонд. Теперь, отпивая небольшими глоточками эль, он вновь занялся бумагами, раскладывая их по порядку. Стефа Оделл дружелюбно наблюдала за ним из-за стойки, тоже прихлебывая эль.

— Здесь имеется ордер на ее арест, заключение экспертизы, подписанные показания, фотографии. — Линли поочередно перебирал документы. — Нет ключей от дома, черт бы его побрал! — пожаловался он Барбаре.

— У Ричарда есть ключи, если вам нужно, — быстро вставила Стефа. Похоже, ей было неловко, что сообщение о судьбе Роберты вызвало ссору между Линли и чинами ричмондской полиции. — У Ричарда Гибсона. Это его племянник, племянник Уильяма Тейса. Он живет в коттедже на Сент-Чэд-лейн, рядом с центральной улицей.

— Откуда у него ключи? — вскинулся Линли.

—Когда они арестовали Роберту, они отдали ключи Ричарду. В любом случае он, по завещанию Уильяма, унаследует ферму, как только все формальности будут улажены, — пояснила она. — Полагаю, пока ему приходится присматривать за хозяйством. Кто-то же должен этим заниматься.

— Он унаследует ферму? А что достанется Роберте?

Стефа тщательно протерла тряпочкой стойку бара.

— Уильям и Ричард решили, что ферма перейдет к Ричарду. Это вполне разумно. Он работает там вместе с Уильямом… работал, — поправилась она. — С тех самых пор, как он вернулся в Келдейл. Два года назад. Сперва они поссорились из-за Роберты, но потом помирились, и все пошло как нельзя лучше. Уильям получил помощника, Ричард — работу и обеспеченное будущее, а у Роберты до самой смерти была бы крыша над головой.

— Сержант, — Линли кивком указал ей на записную книжку, праздно лежавшую возле стакана с тоником. — Будьте так добры.

Стефа всполошилась, увидев, что Барбара достала ручку.

— Выходит, это допрос? — Она выдавила из себя улыбку. — Боюсь, я мало чем смогу помочь вам, инспектор.

— Расскажите, почему они поссорились из-за Роберты.

Обойдя стойку бара, Стефа придвинула к столу удобный стул с подушкой и уселась бочком напротив полицейских, глянула на стопку фотографий и поспешно отвела глаза.

— Я расскажу вам, что знаю, но я знаю очень мало. Вам бы лучше расспросить Оливию.

— Оливию Оделл, вашу…?

— Мою невестку. Вдову моего брата Пола. — Стефа опустила стакан на стол и накрыла страшные фотографии листком с заключением экспертизы. — С вашего разрешения, — пробормотала она.

— Извините, — тут же отозвался Линли. — Мы так привыкли к этим ужасам, что просто их не замечаем. — И он одним движением сгреб все в папку. — Так что за ссора вышла у них из-за Роберты?

— Оливия рассказывала мне — она как раз была в «Голубе и свистке», когда все это произошло, — что все началось с разговора о том, как выглядит теперь Роберта. — Стефа задумчиво вертела в руках стакан, выводя пальцем узор на стекле. — Ричард тоже родом из Келдейла, но много лет назад он уехал, сажал ячмень где-то в Линкольншире, на болотах. Он там женился, пару детей завел, а когда дела не заладились, вернулся в наш Кел. Говорят, — улыбнулась она собеседникам, — говорят, Кел своих не отпускает. Так оно и вышло с Ричардом. Он уехал примерно девять лет назад, а когда вернулся, то был прямо-таки потрясен тем, как переменилась Роберта.

— То есть тем, как она теперь выглядит?

— Она не всегда была такой, как сейчас. Разумеется, она уродилась довольно крупной и в восемь лет, когда Ричард собрался уезжать, была уже девочкой упитанной. Но теперь она… — Стефа умолкла, подбирая выражение, которое, не будучи слишком грубым, тем не менее передавало бы суть.

— Расползлась, — подсказала Барбара. «Как корова», — дополнила она про себя.

—Вот именно, — с облегчением подхватила Стефа. — Ричард очень дружил с Робертой, хоть он и старше на двенадцать лет, и вот, когда он вернулся и увидел, что его кузина так изменилась к худшему — я имею в виду внешне, так-то она осталась прежней, — это был для него тяжкий удар. Он упрекал Уильяма за то, что тот-де забросил девочку, а она нарочно так обращается с собой, пытаясь привлечь внимание отца, заставить его о ней позаботиться. Уильям впал в ярость. Оливия говорила, она в жизни не видела, чтобы он так злился. Бедняжка, ему в жизни и так хватало проблем, а тут еще родной племянник обвиняет невесть в чем. Однако они быстро помирились. Ричард на следующий же день попросил прощения. Уильям так и не сводил девочку к врачу, уж очень он был неуступчивый, но Оливия подобрала ей диету, и с тех пор все шло хорошо.

— А три недели назад… — напомнил Линли.

— Ну, если вы считаете, что Роберта убила родного отца, тогда да — все шло хорошо, а потом случилось это. Только я не верю, что она убила его. Ни на миг в это не поверю.

Казалось, Линли обескуражила прозвучавшая в ее словах убежденность.

— Почему?

— Потому что, кроме Ричарда, а у того, видит Бог, все силы уходят на собственное семейство, у Роберты не было на свете никого, кроме Уильяма. У нее были только книги, мечты да ее отец.

—У нее нет друзей среди сверстников? Нет подружек на соседних фермах или в деревне? Стефа покачала головой.

— Она держалась особняком. Работала на отцовской ферме и читала. В течение нескольких лет она каждый день приходила к нам за «Гардиан». Они не выписывали газет, так что она приходила ближе к вечеру, когда уже все пролистают «Гардиан», и мы разрешали ей уносить газету с собой. По-моему, она прочла все книги своей матери, какие были в доме, и все, что нашлось у Марши Фицалан, так что ей оставалось только читать газету. У нас тут нет библиотеки. — Нахмурившись, Стефа вновь уставилась на свой стакан. — Несколько лет назад она перестала приходить к нам за газетами. С тех пор, как умер мой брат Пол. Я все думала… — Серо-голубые глаза рассказчицы потемнели. — Я думала: может быть, Роберта влюбилась в Пола? Он умер четыре года назад, и какое-то время она у нас вовсе не появлялась. А когда все-таки пришла, то больше не спрашивала «Гардиан».

Даже в такой маленькой деревне, как Келдейл, непременно найдется не вполне респектабельное местечко, обитатели которого только и мечтают, как бы отсюда переселиться. Здесь это улица Сент-Чэд-лейн. Даже не улица, а узкая дорожка, немощеный путь в никуда, единственное приметное здание — паб на углу. Двери и ставни в «Голубе и свистке» были окрашены в ядовито-лиловые тона, и само заведение выглядело так, словно и оно мечтало о неслыханном везении перебраться отсюда, не важно, куда именно.

Ричард Гибсон жил с семьей в последнем из домиков, прижавшихся друг к другу в этом проулке. Постаревшее каменное строение с потрескавшимися ставнями и дверью, некогда голубого, а теперь безнадежно серого цвета. Дверь была распахнута, несмотря на поздний вечер и быстро подползавший из долины холод. Из домика доносилась яростная супружеская перебранка.

— Ну так сделай с ним что-нибудь в таком случае! Как-никак это и твой сын! Господи Иисусе! Можно подумать, что он от святого духа родился, судя по тому, как мало ты ему внимания уделяешь! — выкликал женский голос, до крайности пронзительный — то ли в истерику на следующей ноте сорвется, то ли в безумный смех.

Мужской голос пророкотал что-то в ответ, но слова его потонули в общем шуме.

— Ах, тогда дела у нас исправятся? Не смеши меня, Дик! Уж конечно, когда ты сможешь все время прикрываться этой Богом проклятой фермой! Как прошлой ночью, да? Ты же наконец дорвался, отправился туда. Даже не говори мне об этой ферме, ясно тебе? Мы тебя тогда небось и в глаза не увидим, если у тебя будет целых пятьсот акров, где спрятаться.

Линли громко постучал заржавевшим молотком в распахнутую дверь, и вся сцена предстала перед глазами визитеров.

В захламленной гостиной, на просевшем диване сидел мужчина, пристроив на коленях тарелку и пытаясь поужинать какой-то на вид совершенно отталкивающей пищей, а напротив него стояла жена — руки воздеты к небесам, одна из них сжимает щетку для волос. Оба растерянно уставились на незваных гостей.

— Вы застали самую кульминацию. Еще немного, и мы бы отправились в койку, — пояснил Ричард Гибсон.

Трудно было бы вообразить более несхожую парочку: Ричард казался настоящим великаном, без малого шести с половиной футов ростом, с черными волосами, смуглой кожей и насмешливыми карими глазами. Широченная шея и тяжело висящие руки выдавали в нем человека, привыкшего к физическому труду, Его жена была миниатюрной, светленькой, с резкими чертами совершенно белого от злобы лица. Однако в воздухе между ними явственно ощущались флюиды, подтверждавшие слова мужа. В этом браке крик и брань служили лишь предюдией главной битвы за верховенство — той, что вершилась в постели. И, судя по сцене, которую застали Линли и Хейверс, исход этой битвы отнюдь не был предрешен.

Бросив на мужа последний испепеляющий взгляд, в котором ненависть слилась с вожделением, Мэдлин Гибсон вышла из комнаты, с грохотом захлопнув дверь. Великан захихикал ей вслед.

— Тигрица весом в восемь стоунов, — прокомментировал он, поднимаясь во весь рост. — Настоящая дьяволица. Ричард Гибсон, — назвался он, Дружелюбно протягивая свою лапу. — А вы, верно, из Скотленд-Ярда?

Линли представился. Гибсон, будто оправдываясь, продолжал:

— По воскресеньям у нас сущий ад. — Кивком головы он указал на кухню, откуда доносился непрерывный рев, на слух, по меньшей мере четырнадцати голосов, — Роберта, бывало, приходила помочь. А теперь вот обходимся без нее. Вы и сами знаете. Потому и приехали. — И он гостеприимно указал им на два старых стула, валявшихся на полу сиденьем вверх.

Линли и Хейверс начали пробираться к стульям, осторожно прокладывая себе путь среди разломанных игрушек, разбросанных газет и нескольких тарелок с объедками, которые стояли прямо на голом полу. Где-то в углу, похоже, пару дней назад забыли стакан молока, его кислая вонь забивала даже запахи пережаренной пищи и засорившейся канализации.

— Вы унаследовали ферму, мистер Гибсон. Собираетесь в скором времени туда переехать? — начал разговор Линли.

— Чем скорее, тем лучше. Боюсь, еще месяц в этой лачуге, и моя семья распадется. — Гибсон ногой оттолкнул свою тарелку от кровати. Тощий кот возник непонятно откуда, понюхал черствый хлеб и несвежие сардины и начал заталкивать это угощение под кушетку, явно предпочитая его не вкушать. Гибсон с веселым недоумением наблюдал за животным.

— Вы ведь уже не первый год здесь живете, верно?

—Больше двух. Два года, четыре месяца и два дня для пущей точности. Я бы мог и часы сосчитать но, полагаю, не стоит.

— Мне показалось, ваша жена не так уж радуется перспективе переселиться на ферму Тейса. Извините, если я невольно подслушал ваш разговор.

— Вы хорошо воспитаны, инспектор, — рассмеялся Гибсон. — Я ценю это в полицейских, особенно когда они навещают мой дом. — Проведя руками по густым волосам, он глянул себе под ноги и тут же обнаружил бутылку эля, которая предусмотрительно стояла у самой ножки дивана. Подняв бутылку, Гибсон несколькими глотками осушил ее и утер рот тыльной стороной руки. По этому жесту можно было угадать в нем человека, привыкшего обедать где-нибудь в поле. — Нет, Мэдлин хотела бы вернуться на болота. Она любит открытые места, воду, небо над головой. Но тут я ничем ей помочь не могу, я и так делаю для нее то, что в моих силах. — Тут он покосился на сержанта Хейверс, быстро строчившую в блокноте. — Можно подумать, что я-то и прикончил дядюшку, а? — услужливо подсказал он.

Хэнк застукал-таки их в комнате послушников.

Сент-Джеймс только нагнулся поцеловать жену — ее кожа опьяняюще пахла лилиями, пальцы упоительно скользили по волосам мужа, уста шептали «любовь моя», касаясь его уст, и жидкое пламя растекалось по жилам — и тут появляется этот американец и злорадно ухмыляется, таращась на них со стены разрушенного зала.

— Попались! — подмигнул Хэнк. Сент-Джеймс готов был его убить. Дебора с трудом переводила дыхание. Хэнк, не смущаясь, спрыгнул вниз и присоединился к ним.

— Эй, Горошинка! — окликнул он жену. — Я наконец нашел наших пташек.

Тут же появилась и Джо-Джо Уотсон. Она ступала осторожно, опасаясь угодить шпилькой в трещину каменного пола. В дополнение ко всем цепочкам и амулетам на ее шее висела фотокамера.

— Решили малость поснимать, — пояснил Хэнк, кивком указывая на свой фотоаппарат. — Еще бы минутка, и мы бы такие кадры с вами получили! — Он зафыркал, не сдерживая смех, фамильярно похлопывая Сент-Джеймса по плечу. — Я вас не упрекаю, приятель. Если б эта красотка досталась мне, я бы тоже ее из лап не выпускал. — Тут он вспомнил о собственной жене: — Черт побери, осторожней, Горошинка! Ты же не хочешь себе шею сломать! — Обернувшись к англичанам, Хэнк быстро осмотрел их снаряжение — камеру, треножник, линзы. — Э, да вы тоже увлекаетесь фотографией? Гоняетесь за видами даже в медовый месяц? Спускайся к нам, Горошина. Присоединяйся к честной компании.

— Вы так быстро вернулись из Ричмонда? — выдавил наконец из себя Сент-Джеймс, с трудом соблюдая вежливость. Краем глаза он заметил, как Дебора исподтишка оправляет свой наряд. Она встретилась взглядом с мужем, в ее глазах светился смех и озорство, ее переполняло желание. Какого черта американцы явились именно сейчас?

— Вот что я вам скажу, приятель, — заявил Хэнк (Джо-Джо тем временем добралась до них). — Ричмонд оказался совсем не таким, как я себе представлял. Нет, конечно, поездочка ничего, нам ведь понравилось, а, Горошинка моя? Нам понравилось?

— Хэнку нравится ехать не по той стороне, — пояснила Джо-Джо, раздувая ноздри. Она успела перехватить и тот взгляд, которым обменялись молодые люди. — Хэнк, давай-ка прогуляемся в сторону Бишоп-Фертинг-роуд, а? Только этого нам и не хватает, чтобы закончить день. — Пальчики в перстнях сомкнулись на локте мужа, норовя увести его из аббатства.

— Нет, черт побери! — добродушно отбояривался Хэнк. — Я тут за последние дни на всю жизнь нагулялся. — И он склонил голову набок, лукаво поглядывая на Сент-Джеймса. — Вы подсунули нам неправильную карту, приятель! Если бы моя Горошинка не следила за дорожными знаками, мы бы до самого Эдинбурга доехали. — Он произносил «Эдя-берх». — Ладно, хорошо — что хорошо кончается, так? Мы прибыли как раз вовремя, чтобы показать вам то страшное местечко.

Спасения нет — придется следовать за ними.

— Страшное местечко? — переспросила Дебора. Опустившись на колени, она укладывала свое снаряжение в большую сумку.

— Забыли про того младенца? — терпеливо напомнил Хэнк. — Конечно, если учесть, чем вы двое тут занимались, похоже, эта история с младенцем вас ничуточки не напугала. — Он плутовски осклабился.

— А, младенец, — рассеянно отвечал Сент-Джеймс, поднимая с полу собранную Деборой сумку.

— Ну, наконец-то вспомнили, — похвалил его американец. — Сначала-то вы малость рассердились, что я нарушил ваше уединение, но теперь вы снова у меня на крючке, а?

— Да уж, — подтвердила Дебора, хотя мысли ее блуждали далеко. Как странно, как внезапно все произошло! Она любила его, любила с самого детства, но лишь в один ослепительно яркий миг поняла, что все изменилось, что все теперь у них пойдет иначе, не так, как прежде. В одно мгновение Саймон перестал быть просто милым юношей, чье присутствие всегда наполняло ее сердце радостью, и сделался возлюбленным, один взгляд которого пробуждал в ней страсть. Господи, Дебора, ты скоро свихнешься от желания, пожурила она себя.

— Дебора? — окликнул Сент-Джеймс, услышав шаловливый смешок жены.

Хэнк фамильярно ткнул его локтем в бок.

— Не обращайте внимания на молодую, — посоветовал он. — Все они поначалу стесняются. — И он возглавил экскурсию, целеустремленный, словно Стэнли в поисках Ливингстона, подавая порой команду жене: — Вот это сфотографируй, Горошина. Щелкни!

— Извини, дорогая, — пробормотал Сент-Джеймс, и они поплелись вслед за американцами по полуразрушенному залу, затем через двор и во внутренние помещения монастыря. — Я надеялся, что услал его хотя бы до полуночи. Еще пять минут, и он застал бы нас с тобой в самый разгар…

— Подумать только! — расхохоталась она. — Что, если б и в самом деле, Саймон! Как бы он заорал: «Щелкни, Горошина!» — и наша сексуальная жизнь была бы навеки загублена! — В глазах Деборы скакали чертики, волосы отливали золотом в лучах предзакатного солнца, пряди небрежно развевались вокруг ее шеи у плеч.

Сент-Джеймс тяжело, как от физической боли, вздохнул.

— Надеюсь, все обойдется, — угрюмо промолвил он.

Страшное местечко находилось в ризнице. Здесь уцелел лишь узкий коридор, давно лишившийся крыши, заросший травой и полевыми цветами. Четыре ниши глубоко врезались в стену. Хэнк трагическим жестом указал на них.

— В одной из них, — пояснил он. — Щелкни, Горошина, — и протопал поближе к месту по траве. — Кажись, здесь монахи держали всякие церковные побрякушки. Типа кладовки, понимаете? И в эту самую ночь сюда подбросили младенца и оставили его умирать. Прямо с души воротит, как об этом подумаешь, верно? — Хэнк вернулся к своим слушателям. — Как раз по размеру ребенка, — добавил он задумчиво. — Как там оно называется? Ритуальное жертвоприношение, а?

— Не думаю, чтобы цистерцианские монахи имели это в виду, — возразил Сент-Джеймс. — Человеческие жертвоприношения к тому времени давно вышли из моды.

— Ну, и кто это был, по-вашему? Чей младенец, а?

— Я даже и гадать не стану, — сказал Сент-Джеймс, прекрасно понимая, что их гид уже заготовил собственную теорию.

— Тогда позвольте мне рассказать вам, как все это произошло, — мы с Горошиной во всем разобрались в первый же день. Верно, Горошина? — Хэнк подождал одобрительного кивка супруги. — Идите сюда, голубки. Я вам тут кое-что покажу.

Хэнк повел их по выщербленному полу через южный придел храма мимо алтаря и сквозь дыру в стене вновь вывел во двор.

— Вот оно! — Он торжествующе ткнул пальцем в узенькую тропинку, уводившую на север, в леса.

— Да, конечно, — согласился Сент-Джеймс.

— Начинаете соображать, а?

— Пока нет.

Хэнк радостно фыркнул:

— Еще бы. Все потому, что вы не успели обдумать это дело так, как мы с Горошиной — верно, сахарная моя? — Сахарная печально кивнула, переводя грустный взор с Сент-Джеймса на Дебору и обратно. — Цыгане! — выпалил ее неугомонный супруг. — Мы с Горошиной тоже не сразу поняли, пока нынче их не углядели. Знаете, о ком я? Они поставили трейлеры там на обочине. Ну, мы прикинули — в ту ночь, значится, они тоже тут были. Это их ребенок.

— Я слыхал, цыгане чрезвычайно привязаны к своим детям, — сухо возразил Сент-Джеймс.

— Ну так этот малыш — исключение, — не смутившись, ответил Хэнк. — Вот как все было, приятель. Дэнни с Эзрой пристроились тут где-нибудь, — он махнул рукой в том направлении, откуда только что привел своих слушателей, — собрались это самое — и тут тихонечко по тропинке пробирается старая карга с ребенком.

— Старая карга?

— Ну конечно, ясное дело!

— «Дитя греха и горя», — вздохнул Сент-Джеймс.

— Чего там дитя? — Хэнк отмахнулся от цитаты, словно от блохи. — Старая карга оглядывается по сторонам, — Хэнк довольно живо изобразил эту сцену, — пробирается в аббатство, видит подходящую нишу и — мяч в лузу!

—Да, это интересная теория, — подала наконец реплику Дебора. — Но мне, право, жаль цыган. На них валят вину за все, что бы ни случилось.

— Тогда, голубка, позвольте мне перейти к теории номер два.

Джо-Джо быстро замигала, точно извиняясь за мужа.

Ферма была в превосходном состоянии, и неудивительно, поскольку Ричард Гибсон поддерживал ее в порядке все эти недели. Висевшая между двух каменных столбов металлическая калитка легко повернулась на хорошо смазанных петлях, и Линли с Хейверс вошли во двор.

Неплохое наследство. Слева высился дом, старинное здание, сложенное, как и большинство местных построек, из коричневатого кирпича. Ставни недавно покрашены, вокруг окон и двери вьется аккуратно подстриженный плющ. Дом находился чуть в стороне от дороги, а между домом и дорогой был ухоженный сад, защищенный изгородью от овец. Рядом с домом были низкие пристройки, а другую сторону четырехугольного двора замыкал хлев.

Двухэтажный хлев, как и дом, был сооружен из камня и покрыт толстой черепицей. Сквозь распахнутые окна второго этажа виднелись ступеньки внутренней лестницы. Дверь запиралась на амбарный замок: это помещение предназначалось исключительно для скота и рабочего инструмента.

Пройдя через прибранный двор, Линли вставил ключ в проржавевший замок на двери хлева. Дверь бесшумно отворилась. Внутри было до жути тихо, сумрачно, сыровато и холодно, будто все здесь напоминало о страшной гибели хозяина.

—Как тихо, — пробормотала Хейверс. Она еще медлила у двери, когда Линли уже вошел.

—Угу, — отозвался он изнутри. — Наверное, все дело в овцах.

— Что?

Линли бросил быстрый взгляд на ее лицо. Барбара была бледна как смерть.

— Я говорю — овцы, сержант, — пояснил он. — Они на верхнем пастбище, помните? Вот почему здесь сейчас так тихо. Оглядитесь хорошенько по сторонам. — Барбара явно не хотела входить, и, чтобы подбодрить ее, инспектор добавил: — Вы были совершенно правы.

Эти слова заставили ее подойти и внимательно осмотреть хлев. В дальнем его конце громоздилась копна непросохшего сена. В центре помещения осталось не такое уж большое пятно засохшей крови, уже не красной, а коричневой. Больше здесь ничего не было.

— В чем права, сэр? — поинтересовалась Хейверс.

— Он умер мгновенно. На стенах ни пятнышка крови. Скорее всего, никто не перемещал тело. Никаких попыток изменить картину преступления. Хорошо соображаете, Хейверс.

Она смущенно покраснела.

— Спасибо, сэр.

Резко выпрямившись, Линли сосредоточенно разглядывал внутреннее пространство хлева. Перевернутая вверх дном корзина — на ней сидела Роберта, когда священник застал ее возле тела отца — все еще была здесь. Сено, в которое откатилась отрубленная голова, не тронули. На засохшей лужице крови остались следы соскобов — кровь брали на экспертизу, и топор исчез, однако в целом вся картина соответствовала тому, что Линли и Барбара видели на фотографии. Только тел не было. Тела! Господи! Нис хотел оставить его в дураках, и, кажется, ему это удалось. Линли тупо уставился на внешний край пятна, где в спекшейся крови виднелись черные и белые шерстинки. Резко обернулся к Хейверс.

— Собака! — воскликнул он.

— Да, инспектор?

— Хейверс, бога ради, что Нис сделал с собакой?

Сержант тоже поглядела на пол, отметила пестрые клочки шерсти.

— Об этом было в рапорте, разве нет?

— Не было! — ответил инспектор, глотая ругательство. Он понимал, что из Ниса придется добывать информацию по кусочкам — так хирург извлекает из задницы хулигана одну дробину за другой. Черт бы все это побрал! — Пойдем осмотрим дом, — угрюмо предложил он.

Они вошли, как входили в дом члены семьи, через узенький коридор-прихожую, мимо висевших на стене старых пальто и плащей, мимо грубых ботинок, приткнувшихся под тянувшейся вдоль стены скамейкой с сиденьем из одной длинной доски. Три недели в доме не топили, и в нем было сыро, точно в склепе. По Гемблер-роуд промчался автомобиль, но из дома его гудение казалось глухим и далеким.

Из прихожей они сразу же попали в кухню, большое помещение с красным линолеумом на полу и шкафчиками из темного дерева. Ослепительно белый кухонный комбайн выглядел так, словно его только что начисто отмыли. Все на месте. Тарелки расставлены в сушилке по величине, ни крошки на безукоризненно чистой поверхности стола, ни пятнышка на белой металлической раковине. Посреди комнаты стоял некрашеный сосновый стол, его поверхность была вся в зазубринах — тысячи раз ударял по ней нож, разделывавший мясо и овощи, тысячи раз готовили здесь обед, так что дерево утратило первоначальный цвет.

— Еще бы Гибсону не мечтать об этой ферме, — пробормотал Линли, осматриваясь. — Это вам не Сент-Чэд-лейн.

— Вы ему верите, сэр? — переспросила Барбара.

Линли заглянул в кухонный шкаф.

— Верю ли я, что он был в постели с женой в тот момент, когда Тейса убили? Учитывая характер их супружеских отношений, это более чем вероятно. А вы как считаете?

— Может, и так, сэр. Он обернулся:

— Однако вы в это не верите?

— Дело в том… у нее был такой вид, будто она лжет. И к тому же она за что-то сердилась на него или на нас, не пойму.

Линли задумался. Мэдлин Гибсон и впрямь говорила с полицейскими угрюмо, выплевывая слова, не оглядываясь на мужа и не ожидая от него поддержки. Ричард непрерывно курил, пока его жену допрашивали, держался равнодушно, хотя в его темных глазах то и дело мелькала веселая искорка.

— Да, что-то тут не так, это верно. Пойдем теперь дальше.

Тяжелая дверь отворялась в столовую. Чистая кремового цвета скатерть накрывала стол красного дерева. Желтые розы в высокой вазе давно увяли, их лепестки бессильно осыпались на скатерть. Сбоку стоял буфет из того же гарнитура, а точно посредине, будто кто-то специально вымерял расстояние с помощью точных приборов, красовалось серебряное блюдо. Прекрасный фарфоровый сервиз, очевидно, никогда не использовался обитателями этого дома. Здесь было несколько старинных тарелок ручной работы, каждая из них была повернута так, чтобы как можно лучше предъявить свой узор. В столовой, как и в кухне, царил идеальный порядок. Если бы не увядшие цветы, можно было подумать, что находишься в музее.

И только пройдя через холл, отделявший столовую от гостиной, Линли и Барбара сумели кое-что узнать об обитателях этого дома. Гостиную Тейсы превратили в своего рода святилище.

Хейверс шла первой, но, заглянув в эту комнату, она невольно вскрикнула и отступила, выставив перед собой руку, будто защищаясь от удара.

—Что случилось, сержант? — Линли быстро осматривал гостиную, пытаясь понять, что напугало его напарницу. Вроде бы ничего особенного, обычная мебель да ряд фотографий в углу.

—Извините. Мне показалось… — Барбара сверхъестественным усилием воли выдавила из себя улыбку. — Простите, сэр. Наверное, я проголодалась. Голова немного закружилась. Уже все в порядке. — Она прошла в угол, где висели фотографии. В этом же углу когда-то горели свечи, под фотографиями умирали цветы.

— Это — мать семейства, — пробормотала она, — Они хранили память о ней.

Линли тоже подошел к трехногому столику.

— Красивая девушка, — тихонько заметил он, всматриваясь в фотографии. — Девочка даже. Поглядите на свадебные фотографии. Ей на вид десять лет. Совсем малютка.

Как же ей удалось произвести на свет эту коровищу — Роберту? Ни один из полицейских не произнес этого вслух.

— Вам не кажется, что это малость… — Хейверс запнулась. Линли вопросительно поглядел на нее, заметив, как ее руки непроизвольно сжались кулаки. — Если он думал жениться на Оливии…

Линли взял в руки последнюю фотографию. Запечатленной на ней женщине было года двадцать четыре. Юное, улыбчивое личико, золотистые веснушки на носу, длинные, струящиеся светлые волосы, завивающиеся на концах. Очарование. Он сделал шаг назад.

— Похоже, в этом углу Тейс устроил алтарь своего собственного божества, — проворчал Линли. — И впрямь жутковато.

— Да, сэр, — тихо ответила Барбара, с трудом отводя глаза от фотографий.

Линли оглядел гостиную. В этой комнате шла недавно обычная повседневная жизнь, здесь стояли удобный потертый диван, столик с кипой журналов, телевизор, небольшой женский секретер. Линли раскрыл секретер и обнаружил стопку конвертов, коробочку с марками, три еще не оплаченных счета — от аптекаря за снотворное, которое принимал Тейс, за электричество и за телефон. Ничего интересного. Междугородных переговоров не отмечено. И тут тоже порядок и чистота.

К гостиной примыкал маленький кабинет. Отворив дверь, напарники вновь удивленно переглянулись. По трем стенам до потолка тянулись полки, вплотную уставленные книгами. И на столе, и на полу, повсюду стопками лежали книги.

— А Стефа Оделл сказала…

— …что в деревне нет библиотеки и поэтому Роберта приходила к ним за газетой, — подхватил Линли. — Она-де прочла все свои книги — кто этому поверит? — и все книги Марши Фицалан. Кстати, Марша Фицалан — это кто?

— Учительница, — ответила Хейверс. — Она живет на Сент-Чэд-лейн. Рядом с Гибсонами.

— Спасибо, — пробормотал Линли, инспектируя полки. И заметил, поправляя очки: — Всего понемногу. Но сестры Бронте, похоже, на первом месте, а?

Хейверс подошла поближе.

— Остен, — прочла она вслух. — Диккенс, немного Лоренса. Любители классики. — Она сняла с полки «Гордость и предубеждение», раскрыла книгу. «Тесса» — намарала детская рука на титульном листе. Та же надпись оказалась на томах Диккенса и Шекспира, на обеих оксфордских антологиях и на всех романах Бронте.

Линли перешел к конторке, стоявшей у единственного окна. Обычно на таких подставках раскладывают большие словари, но здесь красовалась огромная иллюстрированная Библия. Линли провел пальцем по строке, на которой было раскрыто Писание:

— «Я Иосиф, брат ваш, которого вы продали в Египет. Но теперь не печальтесь и не жалейте о том, что вы продали меня сюда; потому что Бог послал меня перед вами для сохранения вашей жизни. Ибо теперь два года голода на земле: еще пять лет, в которые ни орать, ни жать не будут. Бог послал меня перед вами, чтобы оставить вас на земле и сохранить вашу жизнь великим избавлением». — Прочитав, Линли обернулся к Хейверс.

— Я не понимаю, как он мог простить своих братьев, — откликнулась она. — Они заслужили смерть за то, что сделали с ним.

Голос ее был полон горечи. Линли осторожно закрыл книгу, отметив место закладкой.

У него было нечто, в чем они нуждались.

— Еда! — презрительно фыркнула она.

— Не думаю, что тут дело в еде. — Линли аккуратно снял очки. — Что на втором этаже?

Второй этаж дома был устроен достаточно просто: четыре спальни, ванная и туалет. Все двери выходили на квадратную лестничную площадку, куда дневной свет проникал сквозь застекленный, как в оранжерее, потолок. Довольно мило, но для фермерского дома весьма необычно.

Комната справа предназначалась для гостей. У стены стояла кровать с розовым изголовьем, сравнительно маленькая, если учесть габариты обитателей этого дома. Под ногами старенький коврик, вытканный розами, яркая зелень листьев и алый цвет лепестков давно пожухли, краски слились. По обоям веселая россыпь крошечных цветочков — маргариток и ромашек. Лампа на тумбочке у кровати накрыта кружевной салфеткой. Ни в платяном шкафу, ни в тумбочке ничего нет.

— Прямо как в гостинице, — заметил Линли. Барбара выглянула из окна: скучный вид, стена хлева и примыкающий к нему участок двора.

— Похоже, этой комнатой не пользуются. Линли присмотрелся к покрывалу на кровати, отдернул его и обнаружил грязный матрас и пожелтевшую подушку.

— Да, гостей не ждали. Странно, что кровать не застелили, а?

— Ничего странного. Зачем зря переводить простыни?

— И правда, ни к чему.

— Может, я пока осмотрю следующую комнату инспектор? — нетерпеливо спросила Барбара. Дом действовал на нее угнетающе.

Линли почувствовал ее интонацию. Он аккуратно натянул покрывало, чтобы оно лежало в точности как прежде, и присел на край кровати.

— В чем дело, Барбара? — спросил он.

— Ни в чем! — отрезала она, но сама заметила, как испуганно дрожит ее голос. — Просто хочется поскорее с этим покончить. Видно, что сюда сто лет не ступала нога человека. Какой смысл совать нос во все углы и строить из себя Шерлока Холмса, точно убийца прячется тут под половицей?

Линли помедлил с ответом. Отзвуки ее срывающегося голоса еще звенели в комнате, хотя Барбара уже умолкла.

— В чем дело? — повторил он. — Чем вам помочь? — В его внимательных темных глазах светились доброта и забота. Если б можно было ему рассказать…

— Все в порядке! — резко ответила она. — Просто мне надоело бегать за вами, как собачонке. Я не понимаю, что я должна делать, и чувствую себя идиоткой. У меня тоже есть мозги, черт побери! Дайте мне поручение!

Линли поднялся на ноги, не отводя глаз от Барбары.

— Вы могли бы перейти в соседнюю комнату — предложил он.

Барбара приоткрыла рот, готовясь выпалить что-то еще, но тут же передумала и направилась к двери. На пороге она помедлила под бледно-зеленым светом лампы, прислушалась к собственному неровному шумному дыханию и поняла, что' Линли тоже его слышит.

Чертово святилище! Эта безжизненная ферма сама по себе чудовищна, но святилище доконало ее. Под фотографии отвели лучшую часть гостиной, с видом на сад. Так и есть, горестно размышляла Барбара. Дома Тони все еще смотрит телевизор, а эта женщина глядит в свой сад.

Что сказал Линли? Алтарь? Да, Господи Боже, да! Она устроила такой же алтарь для Тони. Усилием воли Барбара постаралась сдержать свое дыхание. Пройдя по лестничной площадке, она перешла в соседнюю комнату.

«Что же ты, Барб? — укоряла она себя. — Ты же собиралась быть послушной, вежливой, готовой к сотрудничеству. Тебе же не хочется снова угодить в патрульные?»

Она яростно обернулась, губы презрительно скривились. А, не все ли равно! С самого начала она была обречена на поражение. Неужто она хоть на миг понадеялась на благополучный исход?

Она быстро подошла к окну, дернула шпингалет. Что сказал Линли? «В чем дело? Чем помочь?» Просто безумие, но на миг ей и впрямь захотелось поговорить с ним, рассказать ему все. Немыслимо! Никто тут не поможет, и уж конечно, не Линли.

Отодвинув шпингалет, Барбара широко распахнула окно, жадно глотая свежий воздух. Ладно хватит. Пора заняться делом.

Комната Роберты была столь же аккуратной, как и предыдущая, но выглядела более живой. Большая кровать на четырех ножках накрыта лоскутным покрывалом. Веселенький рисунок — солнце, тучи, радуга на фоне ярко-голубого неба. В шкафу висели платья. Грубые рабочие ботинки, обувь для прогулок, тапочки, Туалетный столик с большим раздвижным зеркалом, рядом комод. На комоде лицом вниз лежала фотография. Барбара подняла ее: мать, отец, новорожденная Роберта на руках у отца. Фотография загнута, с усилием втиснута в не подходящую для нее рамочку — Барбара повертела ее в руках, вынула из рамки.

Она угадала: фотография действительно была слишком велика для этой рамки. Отогнув заложенный край, Барбара увидела снимок целиком: слева от отца, сложив за спиной руки, стояла маленькая копия матери — старшая дочь Тессы Тейс.

Барбара хотела позвать Линли, но тут инспектор сам вошел в комнату с альбомом для фотографий в руках. Приостановившись, он, казалось, соображал, как дальше вести себя с ней.

Я нашел очень странную вещь, сержант, — сообщил он.

— Я тоже, — откликнулась она, стараясь замять неловкость. Они обменялись находками.

Полагаю, ваше открытие объясняет мое, — шутливо заметил Линли.

Барбара всмотрелась в открытые страницы альбома — типичный семейный альбом со свадьбами, рождениями детей, семейными праздниками, Рождеством и Пасхой. Но от каждой фотографии отрезали ту часть, где прежде был второй ребенок, на одних портретах не хватало уголка, на других — середины. На всех фотографиях семья недосчитывалась одного своего члена. Это походило на страшный сон.

— Наверное, сестра Тессы, — предположил Линли.

— Скорее, старшая дочь, — возразила Барбара.

— Слишком большая. Разве что Тесса сама была сущим ребенком, когда произвела ее на свет.

Отложив рамку, Линли спрятал фотографию в карман и занялся ящиками комода.

—Ага, — сказал он. — Теперь мы видим, что Роберта и впрямь интересовалась «Гардиан». Здесь сохранились газеты. И еще — взгляните-ка, Хейверс! — Из нижнего ящика, из-под стопки старых водолазок он вытянул хранившуюся втайне, лицом вниз, фотографию. — Снова эта таинственная девочка.

Барбара присмотрелась: да, та же девочка, но уже постарше, подросток. Вместе с Робертой они стояли на снегу во дворе церкви Святой Екатерины, ухмылялись в камеру. Старшая обнимала Роберту за плечи, притягивала ее к себе, слегка склонившись к младшей, которая уже почти сравнялась с ней ростом, и прижималась щекой к ее щеке. Золотистые волосы смешались с темными кудряшками Роберты. У их ног сидел колли. Роберта запустила руку ему в шерсть, и пес, казалось, тоже ухмылялся. Усищки.

—Роберта неплохо тут выглядит, — произнесла Барбара, возвращая фотографию, высокая, но не толстая.

— Значит, фотография сделана до того, как уехал Гибсон. Помните, что сказала Стефа? Роберта тогда не была толстой, она растолстела уже после отъезда Ричарда. — Линли спрятал в карман и эту фотографию и оглядел комнату. — Что-нибудь еще?

— Одежда в шкафу. Ничего интересного. — Барбара откинула с кровати покрывало, как это сделал Линли в комнате для гостей. Эта кровать была застелена, свежее, отглаженное белье пахло жасмином. Но сквозь этот аромат, словно предназначенный для сокрытия какого-то подозрительного запаха, пробивалось тяжелое зловоние. Барбара обернулась:

— Надо ли?..

— Непременно, — подтвердил он. — Помогите мне снять матрас.

Барбара повиновалась. Ей пришлось быстро прикрыть нос и рот рукой, потому что зловоние распространилось по всей комнате, и они увидели, что лежало под старым матрасом: в изножье кровати обивка, скрывавшая пружины, была прорезана, и там скопились запасы еды — сгнившие Фрукты, хлеб, покрывшийся серой плесенью, печенье и сладости, надкушенные пирожки, пакетики чипсов.

— Господи! — пробормотала Барбара. Это прозвучало как настоящая молитва. В качестве полицейского сержанта она повидала немало отвратительных сцен, и все же сейчас к ее горлу подкатил тошнотворный комок. — Извините, — пробормотала она, отшатываясь. — Не ожидала такого.

Линли уронил матрас на место. Его лицо не дрогнуло.

— Обманщица. — Казалось, он обращается к самому себе.

— Что?

— Стефа говорила, что девушка сидела на диете.

Линли побрел к окну. Приближался вечер. Инспектор вынул из кармана пальто фотографии и пристально вгляделся в них, напрягая глаза при сумеречном вечернем свете, словно искал у девочек ответа, кто и зачем убил Уильяма Тейса и какое отношение к этой истории имеет груда протухших продуктов под матрасом. Барбара следила за ним, дивясь тому, как помолодело лицо инспектора, освещенное мягким лучом предзакатного солнца. Но ни сумрак, ни вечерние тени не могли скрыть ум, горевший в его глазах. В комнате раздавался лишь один звук — мерное, спокойное, уверенное дыхание Линли. Он обернулся, понял, что Барбара наблюдает за ним, и попытался что-то сказать.

— Так! — резко произнесла Барбара, пресекая эту попытку и воинственным жестом отбрасывая волосы за уши. — Что нашлось в других комнатах?

— Связка старых ключей в шкафу и настоящий музей Тессы, — ответил он. — Одежда, фотография, локоны волос. Разумеется, в комнате самого Тейса. Хотел бы я знать, понимала ли Оливия Оделл, что ее ждет.

От деревни до фермы Тейсов было всего три четверти мили по Гемблер-роуд, однако на обратном пути Линли пожалел, что они не поехали на машине. Его не столько угнетала наступившая темнота, сколько отсутствие музыки: она бы отвлекала его от мыслей о шедшей бок о бок с ним женщине. Теперь же он поневоле вспоминал все, что говорили о ней в его присутствии.

— Озлобленная девственница, — ворчал Макферсон. — Ее бы повалять в сене! — И здоровенный медведище расхохотался, заливая в пасть очередную пинту пива. — Только пусть уж кто-нибудь другой этим займется, мальчики, я для этих игр уже староват.

Но теперь Линли догадывался, что Макферсон ошибся, беда Барбары не в том, что она засиделась в девках.

Тут что-то еще.

Хейверс не в первый раз участвовала в расследовании убийства. Что же так поразило ее на ферме? Почему она боялась войти в хлев, почему так странно вела себя в гостиной, отчего сорвалась с катушек в той комнате на втором этаже?

И вновь Линли призадумался: на что все-таки рассчитывал Уэбберли, сделав напарниками столь несхожих людей? Однако он слишком вымотался, чтобы ломать себе голову еще и над этой проблемой.

Последний поворот — и вот уже видны огни «Голубя и свистка».

— Зайдем, перекусим, — предложил Линли.

— Жареный цыпленок, — приветствовал их хозяин заведения. — Всегда подаем по воскресеньям. Заходите побыстрее, занимайте места в зале.

Вечером в «Голубе и свистке» было полно народу. Когда полицейские вошли в бар, где, словно мрачная туча, висел сигаретный дым, там на миг воцарилась тишина. Фермеры собрались потолковать в уголке, пристроив ноги в заляпанных грязью ботинках на подставки обитых кожей кресел, молодые парни азартно играли в дротики неподалеку от туалета, женщины — юных среди них не было — щеголяли прическами, сделанными накануне в парикмахерской Синджи. Вокруг стойки толпились завсегдатаи, шутившие с девушкой, которая удивительно бойко нацеживала пиво в их кружки. В грязноватом деревенском пабе девушка производила фантастическое впечатление: угольно-черные волосы торчат острыми иглами, глаза обведены ярко-лиловыми кругами, костюм был бы гораздо уместнее в Сохо: короткая черная кожаная юбка, белая блузка, черные чулки и черные старушечьи ботинки на шнуровке. По четыре дырки в каждом ухе, в них воткнуты дешевые серьги, а из правой мочки вдобавок кокетливо свисает перышко.

—Вообразила себя рок-звездой, — пояснил хозяин, проводя полицейских в гостиную. — Моя дочь, можете себе представить, но ей палец в рот не клади. — Он поставил перед Линли кружку эля, стакан тоника перед Барбарой и лукаво подмигнул. — Ханна! — заорал он, оборачиваясь к бару. — Хватит выставляться! Ты тут всех и так с ума свела! — И он вновь плутовски подмигнул гостям.

— Ах, папочка! — расхохоталась девчонка, и все вокруг заулыбались.

— Заткни ему глотку, Ханна! — посоветовал кто-то из ухажеров, а второй подхватил:

— Что старикан петрит в моде?

— Насчет моды не спорю! — весело откликнулся хозяин. — Такая одежка недорого стоит, пусть себе. Вот только она весь клей извела на свои волосенки.

— Как это тебе удается держать волосы дыбом, а, Ханна?

— Наверное, в аббатстве напугалась. Слыхала, как младенец плачет, верно?

Все хохочут, треплют шутника по плечу. Игра на публику — мы тут все друзья задушевные. Уж отрепетировали ли они этот номер заранее, прикидывала Барбара.

Кроме них в гостиной никого не было. Возвращаясь в бар, хозяин прикрыл за собой дверь. Барбара пожалела, что больше не слышит веселого гвалта, но тут Линли заговорил:

— Наверное, у нее было психическое расстройство — не могла перестать есть.

— И она убила отца за то, что он посадил ее на диету? — Неуместная шуточка сама собой сорвалась.

— Очевидно, она обжиралась тайком от всех, — продолжал Линли, будто и не заметив, что его перебили.

— Нет, мне так не кажется, — возразила Барбара. Она вела себя глупо — упрямо и агрессивно, и сама это сознавала. Вот только остановиться не могла.

— В чем, по-вашему, я не прав?

— Вся эта еда ведь так и осталась в тайнике. Может, она давно там лежит.

— Прошло уже три недели. Вид у припасов был как раз соответствующий.

— Хорошо, ладно, — согласилась Барбара. — Но с психическим расстройством — это не пройдет.

— Почему?

— Черт побери, как вы это докажете? Линли принялся загибать пальцы:

— Два сгнивших яблока, три почерневших банана, расползшаяся груша, кусок хлеба, шестнадцать бисквитов, три наполовину съеденных пирожка и три пакета чипсов. Ну и как вы это объясните, сержант?

— Понятия не имею, — отвечала она.

— Ну, раз у вас нет собственных идей, почему бы не принять мою? — Он секунду помолчал. — Барбара!

По его интонации она сразу поняла, что необходимо его остановить. Он все равно не поймет, не сможет понять.

— Извините, инспектор, — поспешно проговорила Хейверс. — Я понервничала там, на ферме, и с тех пор… с тех пор я все время перечу вам. Извините, пожалуйста.

Он даже растерялся.

— Ладно. Забудем об этом, хорошо?

И в этот момент хозяин бара гордо поставил перед своими гостями две тарелки.

— Курица с горохом! — возвестил он. Барбара вскочила и выбежала вон.

7

— Нет, Эзра, прекрати! Я не могу!

Даже не пытаясь заглушить проклятие, Эзра Фармиигтон поднялся, выпустив из своих объятий отчаянно сопротивлявшуюся девушку, и присел на край кровати, пытаясь отдышаться и успокоиться. Его сотрясала нервная дрожь. Горько посмеиваясь над самим собой, он отметил, что сильнее всего трясется голова. Уронив голову на руки, молодой человек вцепился пальцами в свои светлые волосы. Сейчас она примется реветь.

— Полно, полно! — попросил он и добавил в сердцах: — Я же не насильник, черт меня побери!

И тут она все-таки заплакала, прижимая ко рту кулачок, содрогаясь от горячих бесслезных рыданий. Эзра потянулся к лампе.

— Нет! — вскрикнула она.

— Дэнни! — произнес Эзра, пытаясь говорить как можно спокойнее, но понимая, что каждое слово, выдавливаемое сквозь стиснутые зубы, звучит угрозой. На девушку он не глядел.

—Прости меня! — умоляла она.

Который уж раз! Сколько так может продолжаться?

— Знаешь, это просто смешно. — Он потянулся к часам, разглядел на подсвеченном циферблате, что уже восемь часов, и, нацепив часы, принялся одеваться.

Девушка зарыдала еще громче. Потянулась к нему рукой, коснулась обнаженной спины. Эзра дернулся, подхватил одежду и вышел из комнаты в ванную. Полностью оделся и постоял там минут пять, мрачно уставившись на свое отражение в тусклом зеркале, пока часы отсчитывали секунды.

Вернулся в комнату. Рыдания утихли. Девушка лежала на постели, тело цвета слоновой кости тихо сияло при лунном свете. Дэнни уставилась в потолок. Волосы темны как ночь, но все тело светится. Глаза художника заскользили вдоль изящных линий — овал щеки, нежная округлость груди, выпуклость таза, мягкость бедра… Спокойный взгляд знатока, изучающего не живую плоть, но произведение искусства. Ему часто приходилось прибегать к этой уловке, разделяющей потребности тела и потребности ума; видит Бог, сейчас он в этом отчаянно нуждался. Взгляд упал на темный курчавый треугольник, и весь его эстетизм как ветром сдуло.

— Господи, да прикройся! — возопил он. — Или это мне в награду — возможность полюбоваться тобой?

— Ты знаешь, почему все так, — прошептала Девушка, не шевелясь. — Ты же знаешь.

— Знаю, — подтвердил он, все еще стоя на пороге ванной, Там было безопаснее. Если он сделает хоть шаг к кровати, его уже ничто не остановит. Желваки на скулах застыли, каждый мускул в теле живет своей собственной напряженной жизнью. — Ты только и делаешь, что твердишь об этом.

Дэнни резко села:

— Что тут твердить? Это все ты виноват!

— Не ори! Хочешь, чтобы мисс Фицалан донесла твоей тетушке? Ничего не соображаешь, а?

— Я не соображаю? А ты?

— Если ты этого не хочешь, чего ради мы вообще встречаемся? Зачем ты меня позвала?

— И ты еще спрашиваешь? Теперь? Когда все знают?

Эзра сложил руки на груди. Он устоит перед зрелищем обнаженной Дэнни. Волосы рассыпались по плечам, губы раскрылись, щеки намокли от слез и блестят. Грудь… Усилием воли Эзра сосредоточил свой взгляд на ее лице.

— Ты знаешь, что произошло. Мы обсуждали это уже тысячу раз, и если будем обсуждать еще хоть миллион раз, ничего не изменится. Если ты не можешь это преодолеть, мы перестанем встречаться, и все тут.

Слезы вновь заструились по ее щекам. Господи, только бы не смотреть, как она плачет. Два шага — пересечь комнату — стиснуть ее в объятиях. Но что дальше? Все начнется снова и кончится очередной катастрофой. .

— Нет! — плакала она, но теперь она старалась говорить тише. Голова клонится все ниже. — Я этого не хочу.

— Так чего же ты хочешь? Я должен знать, потому что я-то очень хорошо знаю, чего я хочу, и если мы оба не хотим одного и того же, во всем этом нет никакого смысла, тебе ясно, Дэнни? — Изо всех сил Эзра пытался овладеть собой, но он был уже на грани. Еще немного, и он тоже разревется.

— Я хочу тебя! — прошептала она. Господи, только этого недоставало!

— Нет, этого ты не хочешь, — печально пробормотал он. — Даже если б ты и вправду хотела меня, даже если бы ты получила меня, ты бы все время напоминала мне о том, что случилось. Я этого больше не вынесу, Дэнни. С меня хватит! — Он с ужасом услышал, как прерывается его голос на каждом слове.

Девушка подняла голову.

—Прости меня! — прошептала она, поднимаясь с кровати и направляясь к нему. Лунный свет подчеркивал формы ее тела. Эзра отвернулся. Нежные пальцы нашли в темноте его лицо, скользнули по щеке, забрались в волосы. — Я совсем не думала о том, как плохо тебе, — проговорила она. — Я думала только о себе, Эзра. Прости меня.

Взгляд мужчины метался по стене, по потолку, по темному квадрату ночного неба за окном. Если он встретится глазами с Дэнни — ему конец.

— Эзра? — Шепот, точно поцелуй в ночи. Пригладила ему волосы, придвинулась вплотную.

Он вдыхал пряный запах ее тела, ее соски коснулись его груди. Девушка уронила руку ему на плечо, притягивая все ближе.

— Нам обоим есть что простить, правда? — уговаривала она.

Он не мог больше выдержать. И взгляд некуда отвести. Напоследок Эзра успел подумать: видно, суждено ему пропадать, но лучше пропасть, чем оставаться в одиночестве.

Найджел Парриш дожидался, когда полицейские вернутся из гостиной в бар. Пока они ужинали, он сидел в своем любимом уголке, потихоньку наслаждаясь «курвуазье».

Полицейские вызывали у него такой же интерес, как и все, кто появлялся в деревне. Однако торопиться некуда, с этой парочкой он еще успеет познакомиться. Какие они, право, забавные! Ну и костюмчик на парне — с первого взгляда наповал бьет, даром что полицейский. Найджел тихонько захихикал над собственным каламбуром — не сказать, чтоб особо удачным. Да, этот костюм явно сшит на заказ у дорогого портного, поверх жилетки золотая цепочка от часов, пальто «Барберри» небрежно брошено на спинку стула, — почему это люди, у которых хватает денег на «Барберри», бросают дорогую одежду где ни попадя? — ботинки начищены до глубокого матового сияния. И этот малый из Скотленд-Ярда?

Женщина больше соответствовала его представлению о полицейских. Невысокая, плотного телосложения, эдакая урна на ножках. Мятый и запачканный костюм плохо сидит на ее фигуре, да и цвет совсем ей не к лицу. Небесно-голубой прекрасен, но только не на тебе, пышечка. Желтая блуза подчеркивает нездоровую бледность да и в юбку заправлена неаккуратно. А на ногах! Ладно, практичные прогулочные ботинки в самый раз для полицейского, но голубые колготки под цвет костюма?! Господи, ну и страшилище! Даже жалко бедняжку. Найджел укоризненно покачал головой и поднялся с места.

Подойдя к их столику, он начал разговор без лишних церемоний:

— Скотленд-Ярд? Про Эзру слыхали? «Может, и не слыхал, но сейчас услышу», — подумал Линли, поднимая голову. Новый собеседник стоял перед ним со стаканом в руке, уверенно дожидаясь приглашения за их столик. Сержант Хейверс привычным жестом извлекла блокнот, и Парриш, сочтя это жестом гостеприимства, выдвинул стул и присоединился к компании.

— Найджел Парриш, — представился он. Органист, припомнил Линли. На вид Парришу было за сорок, возраст облагородил его лицо: поредевшие темные волосы с сединой на висках были зачесаны наверх, открывая высокий лоб; прямой, хорошей лепки нос придавал лицу значительность, крепкая челюсть и подбородок свидетельствовали о сильной воле. Стройный, невысокого роста. Наружность замечательная, хоть красивым его и не назовешь.

— Эзра? — повторил Линли.

Темные глаза Парриша обежали всех присутствовавших в пабе, словно он кого-то ждал.

— Фармингтон. Местный художник. Каждой деревне полагается свой художник, поэт или писатель, верно? По-моему, исключений почти не бывает. — Парриш пожал узкими плечами. — Эзра — наш представитель в мире искусства. Рисует акварелью, изредка маслом. Не так уж и плохо. Даже сумел продать кое-что в лондонской галерее. Раньше приезжал сюда каждый год на месяц-другой, но теперь он — один из нас. — С улыбочкой Эзра отхлебнул свой напиток. — Эзра, миляга Эзра, — пробормотал он.

Линли не хотел уподобляться рыбе на крючке.

— Так что вы хотите сообщить нам об Эзре Фармингтоне, мистер Парриш?

Парриш вздрогнул, он явно не ожидал столь прямого подхода к делу.

— Начнем с того, что Эзра — наш деревенский Лотарио; но главное, вам следует знать о том, что произошло на ферме у Тейсов.

Романтические порывы Эзры нисколько не интересовали Линли, даже если Парриш находил их весьма занимательными.

— Что же произошло на ферме у Тейсов? — настойчиво спросил он, оставляя в стороне другую намеченную Парришем тему.

— Ну… — Тут Парриш обнаружил, что его стакан пуст, и это заметно охладило пыл рассказчика.

— Сержант, — негромко проговорил Линли, не отводя взгляда от собеседника, — принесите мистеру Парришу еще…

— «Курвуазье», — с улыбкой подсказал Парриш.

— И мне тоже.

Хейверс покорно поднялась из-за стола.

— А ей ничего? — озабоченно сморщил лицо Найджел.

— Она не пьет.

— Бедняжка! — Парриш вознаградил вернувшуюся с рюмками в руках Барбару жалостливой улыбкой, отпил глоточек коньяку и вернулся к своему повествованию. — Видите ли, — он доверительно склонился к Линли, — там разыгралась довольно мерзкая сцена. Я знаю об этом только потому, что как раз оказался поблизости. Из-за Усишки.

— Музыкальный пес, — подхватил Линли.

— Пардон?

— Отец Харт говорил нам, что Усишки приходил послушать, как вы играете на органе.

Парриш расхохотался.

— Да уж, черт побери! Я себе пальцы до кости сиер, репетируя, а единственный слушатель — фермерский пес. — Органист делал вид, будто его крайне забавляет эта ситуация, но Линли понимал, что беззаботность и добродушие Парриша — лишь притворство, что тот старательно скрывает годами копившуюся горечь, а потому и изображает эдакого рубаху-парня.

— Стало быть, вы слышали, — продолжал Парриш, вертя в руках рюмку и наслаждаясь игрой цветовых бликов. — С точки зрения музыкальной культуры эта деревня — просто Сахара. По правде сказать, я играю по воскресеньям в церкви Святой Екатерины только для собственного удовольствия. Тут никто фугу от скерцо не отличит. Известно ли вам, что в Святой Екатерине стоит лучший орган Йоркшира? Как вам это нравится? Ватикан, наверное, специально купил его, чтобы поощрить келдейлских католиков. Я-то сам принадлежу к англиканской церкви.

— А Фармингтои? — уточнил Линли.

— Эзра? Ззра, по-моему, вообще не религиозен. — Тут он заметил хмурое выражение лица Линли и поспешил исправиться: — Или вы напоминаете мне, что я собирался рассказать об Эзре?

— Вы угадали, мистер Парриш.

— Эзра. — Парриш все с той же улыбкой отпил глоточек, ища то ли бодрости, то ли утешения. Он понизил голос, и на миг проступил тщательно скрываемый им истинный облик, задумчивый и сумрачный. Но возможность посплетничать тут же его развеселила. — Так, милые мои, давайте припомним. Это было примерно месяц назад. Уильям Тейс вышиб Эзру со своей земли.

— Он вторгся в частные владения?

— Вот именно. Если послушать Эзру, так он имеет «право художника» бродить всюду, где ему вздумается. Именно повсюду. Он, видите ли, изучает освещение болота Хай-Келмур. Нечто вроде эксперимента с Руанским собором — пытается изображать его каждые пятнадцать минут при новом освещении.

— Я знаю картины Моне.

— Стало быть, вы понимаете, о чем я говорю. Единственный или, во всяком случае, самый короткий путь в Хай-Келмур — через лес позади фермы Гемблер. А путь в лес…

— Идет через земли Тейса, — подхватил Линли.

— Вот именно. Я брел по тропинке в компании с Усишки. Он, как обычно, навестил меня, и мне показалось, что старику уже поздно возвращаться домой в одиночестве. Я решил проводить его. Понадеялся, что наша милашка Стефа отвезет его в своей «мини», но ее и след простыл, так что мне пришлось самому отправляться на своих старых больных ногах.

— У вас нет машины?

— Сколько-нибудь надежной на ходу нет. Итак, я добрался до фермы, и вот они, голубчики, — прямо на дороге, и, надо сказать, столь славного скандальчика я еще в жизни не видел. Уильям в исподнем…

— В чем именно?

—В пижаме, инспектор. Или в халате? — Парриш прищурился на потолок, ища ответа на вопрос. — Да, в халате. Я еще подумал: «Господи, какие же у Уильяма волосатые ноги». Горилла, да и только.

— Ясно.

— Эзра стоял перед ним, орал, потрясал кулаком и богохульствовал так, что у бедного набожного Уильяма волосы дыбом встали. Пес тут же принял участие в деле и выдрал клок из штанов Эзры. Пока он занимался штанами, Уильям разорвал на куски три акварели, над которыми Эзра так трясется, а папку с остальными рисунками швырнул прямо в грязь. Это было ужасно. — Парриш уставился в стакан, печальным голосом завершая свою историю, но тут же поднял глаза, по выражению которых слушатели догадались, что Эзра давно напрашивался на такое обращение.

Сержант Хейверс поднялась по ступенькам и скрылась из глаз. Линли потер виски и вошел в холл. В дальнем конце комнаты еще горел свет, освещая склоненную голову Стефы Оделл. Услышав шаги, женщина оторвалась от книги.

— Мы заставили вас ждать допоздна, чтобы запереть за нами дверь? — всполошился Линли. — Мне так жаль.

Улыбнувшись, Стефа лениво и изящно потянулась.

— Не беда, — любезно возразила она. — Я тут задремала над книжкой.

—Что читаете?

— Дешевый романчик. — Она тихонько рассмеялась и поднялась на ноги. Ходит без чулок, отметил Линли. Стефа успела переодеться из серого платья, предназначенного для церкви, в грубоватую юбку из твида и свитер. В глубь выреза сбегала серебряная цепочка с единственной речной жемчужиной. — Так я спасаюсь от действительности. Герои романов всегда «живут счастливо до самой смерти». А как вы спасаетесь, инспектор?

— Боюсь, что никак.

— И как же вы поступаете с тенями, которые омрачают вашу жизнь?

— С какими тенями?

— Вы ищете убийц. Нелегкая работа. Почему вы именно ее выбрали?

Вот так вопрос. Он хорошо знал ответ: это покаяние, искупление таких грехов, которые вы даже не сумеете понять, Стефа. Вместо этого он сказал:

— Понятия не имею.

— Ага. — Она задумчиво кивнула и переменила тему. — Вам посылка. Занес такой противный человечек из Ричмонда. Мне он не представился, но пахнет от него желудочными каплями.

Отличное описание Ниса, отметил Линли. Стефа зашла за стойку бара. Вторую половину дня она, конечно же, провела, обслуживая посетителей. Здесь пахло воском и элем. Линли сразу же вспомнил Корнуолл. Десятилетний мальчик с волчьим аппетитом уписывает пирожки на ферме у Трефалленов. Вкуснятина какая — мясо и лук в толстой оболочке из теста. Невозможно даже представить себе этот запретный плод в чинной столовой Хоунстоу.

— Вульгарная пища! — презрительно фыркал отец. Еще бы! Потому-то она ему и нравилась.

— Вот! — Стефа выложила на стойку большой конверт. — Выпьете со мной стаканчик на ночь?

— Спасибо, с удовольствием.

Женщина улыбнулась. Линли отметил, что улыбка стерла морщинки у ее глаз, щеки изящно округлились.

— Отлично. Садитесь. Вид у вас усталый. Линли выбрал диван поудобнее и раскрыл конверт. Нис даже не попытался рассортировать материал. Три блокнота с записями, еще несколько фотографий Роберты, данные экспертизы — эти бумаги у него уже были — и по-прежнему ни слова об Усишки.

Стефа Оделл поставила стаканы на стол и устроилась напротив инспектора, положив ноги на сиденье стула.

— Что произошло с Усишки? — спросил Линли. — Почему о собаке ничего не сказано?

— Габриэль знает, — ответила Стефа.

На миг Линли показалось, что это какая-то местная идиома, но он тут же припомнил, что так зовут констебля.

— Констебль Лэнгстон?

Стефа кивнула, поднося стакан ко рту длинными, изящными пальцами без колец.

— Он похоронил Усишки.

— Где?

Женщина пожала плечами, отбросила волосы с лица. У Хейверс этот жест получался неуклюжим, у Стефы — очаровательным. Она словно разгоняла темные тени.

—Не знаю. Наверное, где-то на ферме.

— Но почему же не проводили вскрытие? — настаивал Линли.

—Наверное, нужды в этом не было. И так ясно, отчего умер бедняга.

— Отчего же?

— Ему перерезали глотку, инспектор.

Линли принялся пролистывать документы в поисках фотографий. Так вот почему он не видел этого раньше — тело Тейса полностью накрыло тело пса, и рану на шее животного разглядеть было почти невозможно. Он повернул фотографию.

— Теперь вы понимаете, да?

— Вы о чем?

— Можно ли представить себе, чтобы Роберта перерезала глотку Усишки? — Лицо Стефы на миг выразило ужас и отвращение. — Это невозможно. Как хотите, но это просто невозможно. Кроме того, оружие так и не нашли. Не могла же она зарезать бедное животное лезвием топора!

Прислушиваясь к ее словам, Линли впервые задумался: а что, если жертвой преступления должен был стать пес, а вовсе не его хозяин?

Предположим, затевалось ограбление. Требовалось убрать пса. Старый, неспособный уже драться, он тем не менее вполне мог поднять шум, если бы на вверенную ему территорию проник посторонний. Итак, с собакой расправились. Однако недостаточно быстро — и Тейс примчался в хлев посмотреть, из-за чего поднялся лай. Тогда пришлось разделаться и с ним. Быть может, размышлял Линли, речь не идет о предумышленном убийстве.

—Стефа! — задумчиво позвал он, вынимая из кармана фотографию. — Кто это? — Он протянул ей фотографию, найденную в ящике у Роберты.

— Где вы это нашли?

— В комнате Роберты. Кто это?

— Джиллиан Тейс, сестра Роберты. — Стефа легонько постучала пальцем по фотографии, внимательно в нее всматриваясь, — Роберте пришлось хорошенько ее спрятать.

— Почему?

— Потому что Уильям вычеркнул Джиллиан из своей жизни, когда она сбежала. Выбросил ее одежду, ее книги, уничтожил все ее фотографии. Развел посреди двора большой костер и сжег ее свидетельство о рождении и все прочие бумаги. Господи, как же Роберта ухитрилась это сохранить? — Не отводя глаз от фотографии, Стефа обращалась скорее к самой себе, чем к собеседнику.

— Важнее другой вопрос: почему она ее сохранила?

— Это понятно. Роберта обожала Джиллиан, бог знает почему. Джиллиан — паршивая овца в семействе. Совершенно отбилась от рук еще подростком. Пила, ругалась, носилась по округе точно безумная, с одной вечеринки на другую. Заводила романы с мужчинами, обдирала их как липку. И однажды ночью, одиннадцать лет назад, сбежала из дому — и не вернулась.

— Сбежала? — повторил Линли. — Или исчезла?

Стефа откинулась на спинку стула. Рука ее инстинктивно потянулась к горлу, но женщина быстро опустила ее, не желая выдавать свои чувства.

— Сбежала! — уверенно повторила она.

— Почему?

— Вероятно, не могла ужиться с Уильямом. Он твердых правил, а Джиллиан хотела жить на всю катушку. Наверное, ее кузен Ричард мог бы рассказать вам больше. Между ними что-то было, пока он не уехал. — Стефа поднялась, снова потянулась и направилась к двери. Приостановилась, негромко окликнула: — Инспектор!

Линли поднял глаза, рассчитывая услышать что-то о Джиллиан Тейс. Женщина с трудом выговорила:

— Может быть, вы хотите… что-нибудь еще?

Свет падал из-за ее спины, нимбом подсвечивая волосы. Красивая гладкая кожа. Ласковый взгляд. Как было бы просто. Часок блаженства. Принять, забыться в страсти, достичь желанного забвения.

— Нет, спасибо, Стефа, — непослушными губами выговорил он.

В отличие от множества рек, бурно стремящихся горы в долину, Кел текла плавно и неторопливо, вилась потихоньку через Келдейл и, миновав разрушенное аббатство, уходила дальше к морю. Река мирно уживалась с деревушкой, почти никогда не выходя из привычных пределов, и слава богу, ведь гостиница и многие дома стояли прямо на берегу.

Один из этих домов, соединенных с гостиницей мостом, принадлежал Оливии Оделл. Отсюда открывался прекрасный вид на поля и на церковь Святой Екатерины. Самый красивый дом в деревне, с чудным садиком у калитки и лужайкой, спускающейся к реке.

Линли и Хейверс вошли в эту калитку ранним утром. Доносившийся из-за дома громкий детский плач свидетельствовал, что обитатели дома уже проснулись. Ориентируясь на этот горестный плач, полицейские дошли до черного хода. На ступеньке сидела маленькая девочка. Она вся скрючилась, уткнулась лицом в колени, под ногами у нее валялась скомканная фотография, вырезанная из журнала. По левую руку от девочки пристроился важный селезень, взиравший на хозяйку с пониманием и сочувствием. Достаточно было одного взгляда на голову девочки, чтобы разгадать причину ее скорби: она постриглась — или кто-то ей в этом помог — и густо намазала чем-то липким остатки волос. Прежде ее шевелюра была рыжей и, судя по немногим ускользнувшим от ножниц прядям, завивалась кудряшками. Но теперь головенка девочки, источавшая одуряющий аромат дешевой помады, могла вызвать разве что горький смех.

Хейверс и Линли молча переглянулись.

— Доброе утро! —заговорил инспектор. — Ты, наверное, Бриди.

Девочка подняла голову, подхватила с земли фотографию и отчаянно прижала ее к груди. Селезень тупо замигал.

— Что случилось? — ласково спросил Линли. Стойкая оборона Бриди рухнула от одного звука этого доброго мужского голоса.

— Я постригла волосы! — захныкала она. — Я копила деньги, чтобы сходить к Синджи, но она сказала, что из моих волос такая прическа не выйдет, и не стала стричь, и тогда я постриглась сама, а теперь посмотрите на меня, и мама тоже плачет. Я попыталась распрямить их с помощью Ханниной помады, но у меня ничего не получилось! — Плач перешел в икоту.

Линли кивнул:

— Ясно. Выглядит и впрямь страшновато, Бриди. А какую прическу ты хотела сделать? — Он с ужасом вспомнил шипы, украшавшие голову Ханны.

— Вот такую! — Она сунула ему в руку фотографию и вновь зарыдала.

Линли внимательно всмотрелся в вырезанное из журнала изображение принцессы Уэльской. В черном элегантном вечернем костюме с бриллиантами, безукоризненно аккуратная прическа лежит волосок к волоску.

— Ну еще бы, — пробормотал он.

Лишившись фотографии, Бриди попыталась найти утешение у своего селезня. Обняла его, притянула к себе.

—Тебе-то все равно, правда, Дугал? — спросила она дружка. Дугал в очередной раз замигал и принялся перебирать ее волосы — нет ли тут чего съедобного.

— Дугал Дак? — уточнил Линли.

— Ангюс Макдугал Макдак, — ответила девочка, Представив гостям своего товарища, девочка утерла нос рукавом пуловера и пугливо оглянулась на закрытую дверь у себя за спиной. Последняя слеза еще катилась по ее щеке. — Он голоден, ая не могу войти в дом. У меня только мармелад есть. Вкусный, конечно, но это не настоящая еда. Корм там, в доме, а мне туда нельзя.

— Почему нельзя?

— Потому что мама сказала — чтоб глаза ее меня не видели, пока я не приведу волосы в порядок, а я не знаю, как это сделать! — Бриди вновь заплакала. Это было искреннее горе. Если срочно ей не помочь, селезень изголодается, правда, судя по его габаритам, диета ему не повредила бы.

Линли не успел продумать план спасательной кампании; дверь резко распахнулась, и на пороге появилась Оливия Оделл. Она лишь глянула на свою дочку и тоже разрыдалась.

—Неужели ты еще и это сделала! Господи, поверить не могу! Марш в дом волосы мыть! — С каждым словом ее голос взмывал все выше. Женщина явно была на грани истерики.

— Как же Дугал?!

— Бери Дугала с собой! — рыдая, отвечала мать. — Бери и сделай, что я тебе сказала!

Девочка подхватила селезня, и оба изгнанника вновь вступили в родной дом. Оливия извлекла из кармана кардигана салфетку, высморкалась, трепетно улыбнулась гостям.

— Какой ужас! — пробормотала она и, едва выдавив эти слова, вновь разразилась слезами. Оставив полицейских на пороге, Оливия побрела в кухню, прислонилась к столу, пряча лицо в ладонях.

Линли и Хейверс переглянулись и решительно последовали за ней в дом.

Этот дом разительно отличался от фермы Гемблер. Повсюду виднелись следы бурной жизнедеятельности. Кухня в полном беспорядке, плита заставлена кастрюлями и сковородками, шкафчики распахнуты, и в них не мешало бы прибраться, цветы так и не поставлены в вазу, в раковине скопилась посуда. Пол под ногами липкий, стены нуждаются в свежей краске, вся комната пропахла гарью. Нетрудно было догадаться об источнике этого запаха — обуглившийся гренок лежал на тарелке, мокрый насквозь, словно его второпях залили чаем.

Из кухни был виден небольшой уголок гостиной, содержавшейся в столь же образцовом порядке. Похоже, Оливия Оделл не сильна в домашнем хозяйстве, да и в воспитании детей тоже, если судить по только что разыгравшейся сцене.

— Она меня не слушается! — всхлипывала Оливия. — Ей всего девять лет, а уже совершенно отбилась от рук. — Женщина в клочья разодрала салфетку, рассеянно огляделась в поисках новой и, ничего не обнаружив, зарыдала с новой силой.

Линли извлек из кармана носовой платок.

— Прошу вас, — предложил он ей.

— Ох, что за утро, господи! — вздохнула она. Высморкавшись, женщина протерла платком лицо, пригладила пальцами темные волосы и вгляделась в свое отражение в матовой поверхности тостера. Это зрелище исторгло у нее еще один стон, и глаза ее вновь наполнились влагой. — Я выгляжу на пятьдесят лет! Как бы Пол посмеялся надо мной! — И, вроде бы без всякой связи, добавила: — Она хочет походить на принцессу Уэльскую.

— Она так и сказала, — спокойно согласился Линли. Отодвинув стул от стола, он убрал в сторону газеты и сел. Хейверс, чуть помедлив, последовала его примеру.

— Почему?! — Оливия адресовала свой вопрос скорее потолку, чем своим собеседникам. — Что я такого сделала? Почему моя дочь вообразила, что единственный путь к счастью — сделаться похожей на принцессу Уэльскую? — Она отчаянно сжимала ладонями лоб. — Уильям бы справился с ней. Как мне быть без него?

Спеша предотвратить очередной поток слез, Линли постарался отвлечь ее:

— Девочки всегда выбирают себе кумира, верно?

— Да! — подхватила Оливия. — Да, да, это верно. — Она принялась скручивать носовой платок во внушающую жалость веревочку. Линли содрогнулся при виде такого надругательства. — Но я понятия не имею, как говорить с этим ребенком, Что бы я ни делала, все у нас заканчивается истерикой. Уильям всегда знал, как надо поступить. Когда он бывал здесь, у нас все шло как нельзя лучше. Стоило ему уйти — и опять мы деремся как кошка с собакой. Что же с нами будет? — Ответа на свой вопрос она не ждала. — Все дело в ее волосах. Она терпеть не может рыжие волосы! Она начала ненавидеть свои волосы раньше, чем научилась говорить. Ничего не понимаю. С какой стати девятилетняя девочка сходит с ума из-за цвета своих волос?

— Рыжие склонны сходить с ума по любому поводу, — заметил Линли.

— Ох, это правда! Это правда! Стефа точно такая же. Можно подумать, Бриди ее двойник, а не племянница! — Глубоко вдохнув, Оливия откинулась на спинку стула. В коридоре послышались быстрые шаги. — Укрепи меня, Господи! — взмолилась Оливия.

Бриди вошла в комнату, предусмотрительно не сняв с головы полотенце. Спеша выполнить материнские указания, девочка помыла голову, не снимая свитер. Насквозь промокшая одежда прилипла к ее плечам и спине. Селезень неторопливо переваливался за ней походкой бывалого Моряка.

— У него лапка сломана, — пояснила Бриди, заметив, как Линли смотрит на птицу. — Когда он плавает, просто кружится на месте. Я не позволяю ему купаться без присмотра. Прошлым летом мы часто ходили купаться, даже в реке. Мы насыпали плотину, и Дугал так здорово купался — плюхнется в воду и плавает кругами. Да, Дугал? — Селезень одобрительно замигал и ткнулся клювом в пол в поисках съестного.

— Ну, дай мне поглядеть на тебя, Макбриди, — вздохнула мать. Дочка послушно подошла и сняла полотенце. Ужасное зрелище вновь открылось глазам присутствующих. Глаза Оливии наполнились слезами. Она прикусила губу.

— Нужно просто малость подровнять, — поспешно вступился Линли. — Как вы считаете, сержант?

— Да, можно подровнять, — согласилась Барбара.

— Придется тебе, Бриди, отказаться от мечты сделаться похожей на принцессу Уэльскую. — Губы девочки предательски задрожали, но Линли на полном серьезе продолжал объяснение: — Не забывай, у тебя курчавые волосы, а у нее прямые. Синджи ведь сказала, что не сможет сделать тебе такую прическу.

— Но она такая хорошенькая! — всхлипнула Бриди.

— Да, конечно. Но странный это был бы мир, если бы все женщины выглядели точь-в-точь как принцесса, а? Поверь, многие женщины вовсе на нее не похожи и ничуть от этого не проигрывают.

— Правда? — Бриди бросила последний взгляд на испорченную фотографию. На носу принцессы красовалась большая капля помады.

— Ты вполне можешь поверить инспектору на слово, — вмешалась Хейверс. Ее интонация ясно говорила: «Он в таких делах дока»,

Бриди переводила взгляд с женщины на мужчину, догадываясь о присутствии какого-то подтекста, но не понимая его.

— Ладно, — вздохнула она, — лучше я покормлю Дугала.

К этой идее селезень отнесся с энтузиазмом.

Гостиная Оливии выглядела ненамного лучше кухни. Трудно было поверить, что такой разгром учинили вдвоем женщина и ребенок. Вещи были свалены грудой на стульях, словно мать с дочерью собрались переезжать, какие-то мелочи, сувениры красовались на подоконниках или на краю стола, гладильная доска навеки расположилась посреди комнаты, крышка пианино не закрыта, и повсюду пыль, толстый слой пыли, даже воздух пропитался ею.

Оливия словно не замечала этого безобразия, рассеянно предложила гостям сесть. Правда, вытирая стул для себя, она сокрушенно вздохнула:

— Тут не всегда такое делается. Просто я… все это… — Она кашлянула и смолкла, пытаясь сораться с мыслями. Пальцы вновь пробежали по растрепанным, словно взвихренным ветром волосам. Детский жест, совсем неуместный для женщины, которая давно уже перестала быть девочкой. Тонкая кожа, нежные черты лица, но возраст обошелся с ней безжалостно: тело утратило упругость, словно женщина слишком быстро теряла вес. Кости остро выступали на скулах и запястьях.

— Знаете, — заговорила она, — когда Пол умер, и то было не так скверно. Но то, что случилось с Уильямом… не могу принять.

— Такая неожиданность, — мягко подхватил Линли, — шок.

— Пожалуй, вы правы, — кивнула она. — Пол несколько лет болел. Я успела подготовиться. И Бриди была слишком маленькой, ничего не понимала. Но Уильям… — Она с трудом взяла себя в руки, взгляд сосредоточился на какой-то точке на стене, женщина выпрямилась. — Уильям так много значил для нас обеих, от него исходила такая сила. Мы обе полностью положились на него, а его не стало. Конечно, с моей стороны это эгоистично. Надо думать не обо мне, а о Боббе.

— О Роберте?

Она быстро глянула на инспектора и отвела глаза.

— Она всегда приходила к нам вместе с Уильямом.

— Какая она?

— Очень тихая, очень милая. Не сказать, чтобы красивая. Чересчур крупная. Но она любила Бриди.

— У Ричарда Гибсона вышла ссора с дядей как раз из-за того, что Роберта так растолстела, верно?

Оливия нахмурилась:

— Ссора? Вы о чем?

— Они поспорили из-за Роберты. В «Голубе и свистке». Не расскажете об этом подробнее?

— А, вот вы о чем. Это вам Стефа рассказала? Но это не имеет никакого отношения к смерти Уильяма, — добавила она, заметив, что сержант Хейверс что-то записывает.

— Почем знать. Расскажите, пожалуйста.

Оливия взмахнула руками, пытаясь протестовать, но ладони вновь бессильно упали ей на колени.

— Ричард надолго уехал. Потом вернулся, столкнулся с нами в «Голубе и свистке». Наговорил глупостей сгоряча. Пустяки. — Она попыталась улыбнуться.

— Какие именно глупости?

— Сначала разговор был не о Роберте. Мы сидели все вместе за столом, и Уильям… кажется, он что-то сказал насчет Ханны. Вы видели ее в баре?

— Вчера вечером.

— Ну, вы заметили, что она… не такая, как все. Уильяму она не нравилась. Он не одобрял ее отца. Вы же видели, отец держит себя так, словно эти штучки его просто забавляют. Уильям сказал что-то вроде: «Не понимаю, как ее старик допускает, чтобы девушка наряжалась точно шлюха». Вот и все. Ничего особенного. А Ричард был пьян. У него все лицо было исцарапано, должно быть, с женой поругался в то утро. Не в настроении был. Он сказал, что глупо судить по наружности. Ведь и ангел может вырядиться бродяжкой, и прелестная, как ангел, блондинка оказаться потаскушкой.

— И как это принял Уильям? Оливия устало улыбнулась.

— Он решил, что Ричард имеет в виду его старшую дочь Джиллиан. По-моему, у Ричарда этого и на уме не было. Уильям потребовал объяснений. В свое время Ричард с Джилли были закадычными друзьями. И вот, чтобы сменить тему, Ричард заговорил о Роберте.

— Что он сказал?

— Вот, дескать, пример, что нельзя судить по наружности. А дальше пошло-поехало: Ричард хотел знать, почему Уильям позволил Роберте дойти до такого состояния. Уильям хотел знать, на что, собственно, Ричард намекал, говоря о Джиллиан. Ричард требовал ответа от Уильяма. Уильям требовал ответа от Ричарда. Вы же понимаете.

— И что потом?

Женщина рассмеялась. Странный, судорожный смешок, точно трепещет пойманная птичка.

— Я боялась, что они подерутся. Ричард орал, что никогда бы не позволил своему ребенку загнать себя в могилу обжорством. Дескать, Уильям совершенно не справляется с обязанностями отца. Уильям так разозлился, что сказал — а Ричард не справляется с обязанностями мужа. Он… он довольно грубо намекнул, что Мэдлин не удовлетворена. Мэдлин — жена Ричарда, вы ее еще не видели? Я уж думала, сейчас Ричард ударит, дядю, а он просто расхохотался. Назвал себя дураком. С какой, мол, стати ему так волноваться из-за Роберты. И пошел себе.

— И на этом все кончилось?

— Да.

— Что Ричард имел в виду?

— Когда назвал себя дураком? — Женщина нахмурилась. Казалось, ее обеспокоил этот вопрос. — По-вашему, я должна сказать, что он сообразил, как глупо хлопотать о здоровье Роберты, ведь если бы Роберта умерла, вся ферма досталась бы ему?

— Он об этом говорил?

— Нет, конечно же нет. Уильям изменил свое завещание вскоре после приезда Ричарда. Ричард отлично знал, что ферма достанется ему, а не Роберте.

— Но если бы вы с Уильямом поженились, он бы, скорее всего, вновь изменил завещание. Разве не так?

Женщина сразу же разглядела ловушку.

— Да, но… Я догадываюсь, о чем вы думаете. Ричарду было выгодно, чтобы Уильям умер до нашей свадьбы. Но так ведь можно сказать в любом случае, когда кто-то что-то наследует. Обычно люди не убивают друг друга, даже если им что-то и достанется по завещанию.

Мне очень жаль, миссис Оделл, — мягко возразил Линли, — но такое случается сплошь и рядом.

— Это не тот случай. Мне показалось… Ричард не очень-то счастлив, а когда человеку плохо, он может наговорить всякого вздора, даже если на самом деле этого не думает. Люди делают глупости, о которых потом жалеют, просто потому, что это помогает им на минуту забыться, разве не так?

Ни Линли, ни Хейверс не были готовы ответить на этот вопрос. Оливия резко выпрямилась. Снаружи доносился голос Бриди, болтавшей с селезнем.

— Роберта знала об этой ссоре? — уточнил Линли.

— Если и знала, никогда об этом не упоминала. Когда она приходила к нам, она в основном толковала о свадьбе. Тихим таким голосом. По-моему, ей хотелось, чтобы мы с Уильямом поженились. Чтобы Бриди стала ее сестрой. Заменила ей Джиллиан. Она отчаянно тосковала по Джиллиан. По-моему, она так и не оправилась после того, как старшая сестра сбежала. — Нервные пальцы Оливии нащупали выбившуюся из шва нитку и принялись тянуть ее и скручивать, пока нитка не порвалась. Женщина тупо уставилась на нитку, будто не понимая, откуда она взялась. — Бобба — так Уильям называл ее, и мы тоже, — Бобба уводила Бриди погулять, оставляла нас с Уильямом вдвоем. Они гуляли все вместе — Бобба, Бриди, Усишки и селезень. Представляете себе это зрелище? — Улыбнувшись, Оливия расправила складки своей блузы. — Они шли за реку, через луг, или отправлялись к аббатству на пикник. Все четверо. А мы с Уильямом могли спокойно поговорить.

— О чем вы говорили?

— В основном о Тессе. Конечно, это была большая проблема. Но, когда он был здесь в последний раз, в день своей смерти, он сказал, что проблема решена.

— Боюсь, я не совсем вас понял, — прервал ее рассказ Линли. — Какого рода проблема? Эмоциональная? Он так и не смог смириться с ее смертью?

Оливия рассеянно глядела в окно, но тут она резко обернулась.

— С ее смертью? — с изумлением переспросила она. — Тесса не умерла, инспектор. Она бросила Уильяма вскоре после того, как родилась Роберта. Он нанял детектива разыскать ее, чтобы расторгнуть этот брак. Вечером в субботу он пришел ко мне и сказал, что Тессу наконец удалось найти.

— В Йорке, — коротко ответили на другом конце провода. — Больше я вам ничего не скажу. Мне, знаете ли, так и не заплатили за работу.

Линли покрепче сжал телефонную трубку, пытаясь совладать с гневом.

— Хотите, чтобы я явился с ордером? — радушно предложил он.

— Послушайте, старина, не нужно мне всего этого дерьма!

— Позвольте вам напомнить, мистер Хаусмен, вы не персонаж книги Дэшила Хэммета, что бы вы там о себе ни вообразили. — Линли отчетлибо представлял себе этого человечка: восседает, забросив ноги на стол, в ящике под рукой бутылка «бурбона», телефонную трубку зажал плечом, из руки в руку праздно перебрасывает револьвер. И он почти угадал.

Гарри Хаусмен выглянул из угрюмого окна своего офиса, приютившегося над парикмахерской «Джеки Шоп» на площади Тринити-Черч-сквер в Ричмонде.

Слабый дождик пытался смыть старую пыль с окна, но под его тонкими струйками грязные разводы только сильнее потемнели. «Какой мерзкий день», — вздыхал детектив. Он хотел было съездить на побережье — одна крошка из Уитби так и рвалась заняться на пару с ним очень серьезным, очень частным расследованием, но такая погода отбивала всякую охоту. А ему в его годы требовалось соответствующее настроение, чтобы тот, внизу — ну, вы понимаете — сработал как надо.

Хаусмен ухмыльнулся, выставляя плохо запломбированный передний зуб. Кривая коронка придавала несколько пиратский шик его заурядной физиономии — тусклые волосы, болотного цвета глазки, вялая кожа и, вопреки всему — полные, сладострастные губы.

Хаусмен повертел в руках карандаш. На карандаше виднелись отчетливые следы зубов. На покрытом царапинами столе стояла фотография в рамке; с нее на детектива, поджав тонкие губы, мрачно уставилась его законная супруга. Он потянулся карандашом к рамочке, опрокинул фотографию лицом вниз.

— Надеюсь, мы сумеем найти взаимоприемлемое решение, — проговорил Хаусмен в трубку, а затем обратился к воображаемой секретарше: — Как вы сказали? Мисс Доалсон? — Выдержал паузу ради пущего эффекта. — У меня найдется сегодня время, чтобы… Ладно, это отмените. Подождет, пока я тут разберусь. — И вновь вернулся к телефону. — Как, вы говорите, вас зовут?

— Я не собираюсь встречаться с вами, — терпеливо возразил Линли. — Вы просто назовете мне адрес в Йоркшире, и на этом наше знакомство закончится.

— Право, не знаю, могу ли я…

— Еще как можете. — В голосе Линли зазвучала сталь. — Как вы уже упоминали, вам не заплатили за работу. Единственная надежда получить деньги, когда вопрос о наследстве будет решен, а это, кстати говоря, может занять несколько лет, если нам не удастся во всем разобраться, — так вот, единственная ваша надежда — дать мне нынешний адрес Тессы Тейс.

Молчание. Хаусмен принимает решение.

— Что там еще, мисс Доалсон? — Вкрадчивый, доводящий до исступления голос. — Звонят по другой линии? Попросите подождать, хорошо? — Тяжкий вздох. — Я уж вижу, инспектор, вам палец в рот не клади. Надо же человеку как-то зарабатывать себе на жизнь.

— Конечно! — резко подтвердил Линли. — Адрес?

— Мне надо просмотреть записи. Я позвоню вам через час, идет?

— Нет.

— Господи боже, да послушайте!..

— Я выезжаю в Ричмонд.

— Нет, нет, не нужно! Погодите немного, старина. — Хаусмен откинулся на спинку стула, с минуту безнадежно созерцал серое небо. Потянулся к шкафу с папками, пощелкал ящиками, продолжая игру на публику.

— А теперь что, мисс Доалсон? — воззвал он. — Нет, отложите это на завтра, идет? Пусть она себе хоть все глаза выплачет, крошка, у меня нет сегодня ни минуты свободной. — На столе наконец обнаружился клочок бумаги с нужной ему записью. — Ах, вот оно, инспектор, — обрадовался он и продиктовал Линли адрес. — Только не рассчитывайте, что она встретит вас с распростертыми объятиями, — предупредил он.

— Мне, в общем-то, все равно, как она меня встретит, мистер Хаусмен. Всего…

— Но вам лучше знать заранее, инспектор. Мужик просто умом тронулся, когда узнал обо всем. Я думал, он меня прямо голыми руками задушит. Уж не знаю, что он сотворит, когда к нему заявится Скотленд-Ярд. Он с виду такой профессор, очочки, умные слова, но, можете мне поверить, инспектор, не так он прост. Когда этот малый разозлится, он на все способен.

Линли сощурился. Он понимал, что детектив забрасывает удочку с искусно наживленной приманкой, и рад был бы проплыть мимо, но пришлось со вздохом признать свое поражение.

— О чем вы толкуете, Хаусмен? О чем он узнал?

— О первом ее мужике, само собой,

— Что вы хотите этим сказать, Хаусмен?

— Тесса Тейс — двоемужница, старина! — с торжеством заявил Хаусмен. — Выскочила замуж за своего второго, не распрощавшись по всем правилам с Уильямом. Представляете, что с ней сделалось, когда я возник у них на пороге?

Дом выглядел совсем не так, как издали представлялось Линли. Женщине, бросившей мужа и детей, следовало завершить свои дни в дешевой квартирке, провонявшей чесноком и застоявшейся мочой, ежедневно заливая томящуюся совесть бутылкой дарующего забвение джина. Такая женщина должна была быстро увянуть, износиться, лицо ее должны были покрыть морщины стыда и позора. Но Тесса Тейс Маури совершенно не походила на такую женщину.

Линли припарковал машину перед домом, и они молча созерцали это жилище, пока Хейверс наконец не заговорила.

—Нельзя сказать, что эта женщина опустилась, а? — заметила она.

Им было нетрудно найти этот коттедж в новом, очень приличном квартале в нескольких милях от центра — здесь домам присваивали не только номер, но и особое имя. Дом Маури именовался «Йорвик Вью». Воплощение мечты среднего класса: кирпичный фасад, островерхая крыша, красная черепица, сводчатые окна с белыми занавесочками, за ними по обе стороны от полированной парадной двери — гостиная и столовая. Пристроенный гараж на одну машину, на втором его этаже — терраса с белой металлической крышей. Там, на террасе, они и увидели Тессу Тейс.

Женщина вышла на террасу полить цветы. Светлые волосы струятся на ветру. Хризантемы, георгины, ноготки. Яркие краски осени на фоне белой металлической ограды. Заметив машину, женщина приостановилась, лейка застыла в воздухе. В полуденном свете казалось, что она сошла с полотна Ренуара.

Линли мрачно отметил, что выглядит Тесса все так же, как на фотографии, снятой девятнадцать лет назад и бережно хранимой в домашнем святилище Тейса.

— Вот вам и плата за грехи, — проворчал он.

8

— Может быть, «портрет Дориана Грея» спрятан на чердаке, — предположила Барбара.

Линли удивленно глянул на нее. До сих пор она так подчеркнуто старалась вести себя хорошо, быстро, с готовностью исполняя любой его приказ, что услышать, как она изменила своей сдержанности и попыталась пошутить, было неожиданностью — приятной, разумеется.

— Браво, сержант, — поздравил он ее. — Посмотрим, что скажет нам миссис Маури.

Женщина поджидала их у двери. Ее взгляд перебегал с одного лица на другое, растерянный и Даже, кажется, слегка затуманенный слезами.

— Доброе утро, — произнесла она. Здесь, вблизи, уже было видно, что возраст ее приближается к сорока годам, но волосы оставались ослепительно солнечного цвета, фигура легонькая, кожа с небольшой россыпью веснушек не тронута морщинами.

Линли предъявил полицейское удостоверение.

— Скотленд-Ярд, следственный отдел. Разрешите войти, миссис Маури?

Взгляд ее метнулся от Линли к угрюмому лицу Хейверс и вернулся назад.

— Конечно. — Ровный, вежливый, даже приветливый голос, но в движениях какая-то напряженность, скованность, выдающая сильное волнение.

Они прошли налево, в открытую дверь и попали в гостиную. Беспомощным жестом хозяйка указала на кресла, предлагая сесть. Со вкусом обставленная комната, современная мебель из сосны и орехового дерева, мягкие и нежные осенние тона. Где-то отсчитывали время часы — невесомый, торопливый звук, похожий на удары пульса. Ничего похожего ни на яростный беспорядок, царящий в доме Оливии Оделл, ни на механическую аккуратность фермы Тейса. В этой комнате, очевидно, собиралось любящее семейство. Там и сям — фотографии, сувениры, привезенные из отпуска, среди книг — несколько настольных игр, колода карт.

Тесса Маури облюбовала стул в дальнем углу, где почти не было света, присела на самый краешек, выпрямив спину, скрестив ноги и сложив руки на коленях. На безымянном пальце простое гладкое обручальное кольцо. Она не спросила, зачем к ней явились люди из Скотленд-Ярда, лишь молча следила глазами за Линли — тот подошел к камину и принялся изучать фотографии над ним.

— Ваши дети? — спросил он. Детей было двое — мальчик и девочка. Фотография сделана, когда семья отдыхала в Сент-Иве. Линли узнал знакомые очертания залива, серые и голубые домики на берегу, лодочки, вытащенные на берег на время отлива.

—Да, — кивнула она, и больше ни звука. Сдерживаясь изо всех сил, женщина ожидала неизбежного удара. Молчание затянулось, Линли не прерывал его. Наконец непереносимая тревога вынудила женщину заговорить.

— Рассел звонил вам? — В голосе прорвалось отчаяние. Тусклый голос, словно женщина прошла уже все круги скорби и теперь внутри нее ничего не осталось, все выгорело дотла. — Я думала, вдруг позвонит. Прошло ведь уже три недели. Я было понадеялась, он просто наказывает меня и нам надо будет во всем разобраться. — Она вздрогнула, заметив, что сержант Хейверс уже держит наготове записную книжку. — Разве надо? — жалобно спросила она.

— Боюсь, придется, — подтвердил Линли.

— Я вам все расскажу. Так оно будет лучше. — Глядя вниз, на свои руки, женщина стискивала их все сильнее.

Как странно, подумал Линли, все мы, принадлежащие к роду человеческому, прибегаем к одним и тем же жестам, стараясь без слов выразить охватывающее нас отчаяние. Рука взметнется к горлу, руки обхватят тело, словно пытаясь его защитить, поспешно одернем на себе одежду, выставим руки вперед, будто отражая удар. Он видел, как Тесса собирается с силами, чтобы пройти предстоящее ей испытание. Одна рука сжимала другую, как будто переплетенные пальцы могли сообщить друг другу силу и мужество. Кажется, это и впрямь подействовало. Женщина подняла глаза, и в них мелькнул вызов.

— Мне было всего шестнадцать, когда я вышла за него. Вы можете себе представить, каково быть замужем за человеком, который старше тебя на восемнадцать лет, и это при том, что самой тебе всего лишь шестнадцать? Вот именно, не можете. И Рассел не понимал.

— Вы не собирались продолжать учебу?

— Я бы хотела, но пришлось ненадолго оставить школу, когда у папы разболелась спина. На время — через месяц я должна была вернуться в класс. Марша Фицалан дала мне домашнее задание, чтобы я не отставала. И все-таки наверстать было трудно, а тут появился Уильям.

— И что же?

— Он зашел купить у папы барана. Я проводила его на пастбище показать. Уильям был… такой красивый. Я была романтична. Мне казалось, что это Хитклиф явился за своей Кэти. [3]

— Наверное, ваш отец встревожился, когда вы решили выйти замуж в шестнадцать лет, тем более за человека, который был настолько вас старше?

— Встревожился. И он, и особенно мама. Но я была упряма, а Уильям был такой правильный, взрослый, надежный. Должно быть, они подумали: если запретить мне выйти за него замуж, я собьюсь с пути и все это добром не кончится. Так что они благословили нас, и мы поженились.

— Что же сталось с вашим браком?

— Что шестнадцатилетняя девочка понимала в браке, инспектор? — вопросом на вопрос ответила она. — Когда я выходила замуж за Уильяма, я даже не знала толком, откуда берутся дети. Может, вы считаете, что деревенская девчонка должна была бы в этом разбираться, но ведь я — то почти все время читала сестер Бронте, а они все трое — и Шарлотта, и Энн, и Эмили — старались особо не вдаваться в подробности. Однако довольно быстро я узнала, как это делается: Джиллиан появилась на свет, когда мне еще и семнадцати не было. Уильям был в восторге. Он ее обожал. Для него будто новая жизнь началась с того момента, как появилась Джилли.

— Тем не менее прошло немало лет, прежде чем родилась Роберта.

— Это потому, что с появлением Джилли все изменилось.

— Каким образом?

—Это крошечное хрупкое существо почему-то заставило Уильяма обратиться к вере, и после этого изменилась вся наша жизнь.

—Я почему-то думал, что он всегда был очень Набожен.

—О нет. До Джиллиан — не особенно. Но он вроде как решил, что недостоин быть отцом, что ему надо очистить душу, чтобы иметь право на этого ребенка.

— Как же он ее очищал?

Женщина коротко рассмеялась, однако смех ее прозвучал вовсе не весело.

— Читал Библию, исповедовался, каждый день причащался. Через год после нашей свадьбы он сделался одним из столпов церкви Святой Екатерины и преданнейшим отцом.

— А вы были еще девочкой и вам пришлось жить в компании с младенцем и святым?

— Вот именно. Только младенец не доставлял мне особых хлопот. Я была недостаточна хороша, чтобы по-настоящему ухаживать за ребенком Уильяма. Я не была святой, так что он взял почти все заботы на себя.

— Чем же вы-то занимались?

— Я вернулась к книгам.

В начале разговора женщина сидела почти неподвижно, но беспокойство подняло ее с места, заставило бродить по комнате, без особой надобности выглядывать в окно, словно любуясь далеким силуэтом Йоркского собора. Должно быть, не собор она там видит, а картины своего прошлого, предположил Линли.

— Я мечтала, что Уильям превратится в мистера Дарси. Я мечтала, что мистер Найтли сделает мне предложение. Я надеялась, что в один прекрасный день я повстречаю Эдварда Рочестера — для этого надо было лишь продолжать верить в мои сны наяву. — Она скрестила руки на груди, вновь пытаясь защититься от боли. — Я так отчаянно ждала любви! Мне так нужно было быть любимой! Вы понимаете меня, инспектор?

— Как же не понять, — откликнулся Линли.

— Я думала, если у нас появится второй ребенок, каждому из нас будет кого любить. И вот… я вновь заманила Уильяма в свою постель.

— Вновь?

— Да, вновь. Он оставил меня вскоре после рождения Джилли. Он спал где угодно — на кушетке, в хлеву, где угодно — лишь бы не со мной.

— Почему?

— Он все время отговаривался тем, что роды дались мне так тяжело и он-де не хочет, чтобы я вновь забеременела и подверглась подобной пытке во второй раз.

— Существуют же противозачаточные средства…

— Уильям — католик, инспектор. Для него контрацептивы неприемлемы. — Она отвернулась от окна, на этот раз прямо глядя им в глаза. Свет слизнул краски с ее щек, удлинил тени от бровей и ресниц, подчеркнул складки, спускающиеся от носа к углам губ. Может быть, женщина знала об этом, но не пыталась избежать подобного эффекта, напротив, она не желала скрывать свой возраст.

— Но на самом деле теперь, когда я вспоминаю об этом, я думаю, Уильяма не столько пугало возможное зачатие, сколько сам секс. Так или иначе, я заманила его в постель, и через восемь лет после Джилли на свет появилась Роберта.

—Теперь у вас было то, чего вы желали, второй ребенок, которого вы могли любить. Почему же вы все-таки ушли от мужа?

— Потому что все началось сначала. В точности как в первый раз. Она не принадлежала мне, как и Джиллиан. Я любила моих малышек, но меня и близко к ним не подпускали, я ничего не могла сделать. Меня все равно что не было в их жизни. — Ее голос слегка дрогнул на последних словах, она изо всех сил обхватила себя руками и сумела совладать с волнением. — На мою долю оставался только Дарси. Только мои книги.

— И тогда вы решили уйти.

— Я проснулась как-то утром через несколько недель после рождения Роберты и поняла: если я останусь, я исчезну, сойду на нет. Мне было без малого двадцать пять лет. У меня было двое детей, которых мне не позволяли любить, и муж, который повадился заглядывать в Библию в поисках доброго совета на день, прежде чем надеть поутру штаны. Я выглянула из окна, поглядела на дорогу, ведущую к Хай-Кел-мур, и решила уехать в тот же день.

— Он не пытался вас остановить?

— Нет. Конечно, я хотела, чтобы он вмешался, но он не стал. Я ушла из этого дома и его жизни с одним чемоданом и тридцатью пятью фунтами в кармане. Отправилась в Йорк.

— И он не последовал за вами? Ни разу не появлялся здесь?

Она покачала головой.

— Я не сообщала ему, где я. Для него я перестала существовать, но я перестала существовать для него задолго до того, так что Уильям, наверное, ничего и не заметил.

— Почему вы не подали на развод?

— Потому что я не собиралась вторично выходить замуж. Я поехала в Йорк, чтобы получить образование, а не нового мужа. Я хотела какое-то время поработать, накопить денег и переехать в Лондон или даже в Штаты. Но через шесть недель после того, как я добралась до Йорка, все изменилось. Я познакомилась с Расселом.

— Каким образом?

На этот раз женщина улыбнулась своим воспоминаниям;

— Археологи разбили лагерь на краю города и начали раскопки. Обнаружили стоянку викингов.

— Да, припоминаю.

— Рассел заканчивал аспирантуру в Лондоне. Он участвовал в этой экспедиции. Я просунула голову в дыру в их ограде, посмотреть, что там делается. А тут Рассел. Первое, что он сказал, увидев меня: «Иисусе, это же скандинавская богиня», и покраснел до корней волос. Кажется, я тут же в него и влюбилась. Ему было двадцать шесть лет, очки то и дело соскальзывали на самый кончик носа, брюки все перемазаны, и свитер с символикой университета. Он направился к забору, чтобы поговорить со мной, поскользнулся в грязи и распластался на животе.

— Не слишком похоже на Дарси, — мягко пошутил Линли.

— Не слишком. И тем лучше. Через месяц мы поженились.

— Почему вы не рассказали ему о Уильяме? Она нахмурилась, подыскивая слова, с помощью которых можно было бы это объяснить.

— Рассел был такой невинный. Он… он просто боготворил меня. Я казалась ему повелительницей викингов, Снежной королевой. Как могла я признаться, что у меня есть уже муж и двое детей, которых я бросила на ферме где-то среди болот?

— А что бы случилось, если бы он об этом узнал?

— Думаю, ничего страшного. Но тогда мне казалось, что все может рухнуть. Я боялась, он отвергнет меня, если узнает обо всем, что он не станет меня дожидаться, если мне придется проходить через процедуру развода. Инспектор, я нуждалась в любви — и вот она пришла. Могла ли я рисковать вновь потерять все?

— Но отсюда всего два часа пути до Келдейла. Неужели вы не боялись, что в один прекрасный день Уильям вновь ворвется в вашу жизнь?

Вы могли даже случайно столкнуться с ним на улице.

— Уильям не покидает своих болот. Ни разу не уезжал за все те годы, что мы провели вместе. У него было там все, чего он хотел: его дети, его вера, его ферма. С какой стати он бы вздумал поехать в Йорк? К тому же сперва мы собирались поселиться в Лондоне. Там живут родители Рассела. Я и думать не думала, что он предпочтет осесть здесь. Но так уж получилось. Через пять лет у нас родилась Ребекка, а еще через полтора года Уильям.

— Уильям?

— Можете вообразить, что я почувствовала, когда Рассел решил назвать сына Уильямом в честь своего отца. Но мне пришлось согласиться.

— Значит, вы живете здесь вот уже девятнадцать лет?

— Да, — отвечала она, — сперва в маленькой квартирке в центре города, затем в домике возле Бишопторп-роуд, а в прошлом году мы купили этот дом. Мы так долго копили деньги. Рассел работал на двух работах, и я тоже — в музее. Мы были так счастливы! — Она впервые сморгнула слезы. — Так счастливы! До сих пор. А теперь вы пришли за мной. Или вы должны что-то сообщить мне?

— Вам до сих пор никто не сообщил? И вы не читали в газетах?

— О чем? Что случилось? Он… — Взгляд Тессы метался от Линли к Хейверс. Очевидно, она прочла что-то на их лицах, потому что на ее лице проступил страх. — В тот вечер, когда Рассел уехал, он был просто не в себе. Страшно злился. Я подумала, если ничего не говорить, ничего не делать, как-нибудь само рассосется. Он вернется домой и тогда…

Линли внезапно догадался, что женщина неправильно поняла, о чем идет речь.

— Миссис Маури, — сказал он, — вы знаете, что случилось с вашим мужем?

Ее глаза расширились, потемнели от тревоги.

— Рассел уехал в тот вечер, когда этот сыщик добрался до меня, — прошептала она. — Уже три недели. Он с тех пор не возвращался домой,

— Миссис Маури, — осторожно заговорил Линли, — три недели назад был убит Уильям Тейс. Это произошло в субботу ночью, между десятью и полуночью. В этом преступлении обвинили вашу дочь Роберту.

Если полицейские ожидали, что женщина упадет в обморок, они сильно ошиблись. С минуту она молча, неподвижно смотрела на них, а потом вновь отвернулась к окну.

—Скоро Ребекка вернется, — невыразительно пробормотала она. — Она возвращается на большой перемене пообедать. Спросит насчет отца. Каждый день спрашивает. Она знает, что-то неладно, но мне удалось уберечь ее от худшего. — Дрожащая рука взметнулась к лицу. — Я думаю, Рассел поехал в Лондон. Я не стала звонить его родным, не хотела, чтобы они догадались о нашей ссоре. Но я уверена, он поехал в Лондон, к ним. Я просто уверена.

— У вас есть фотография мужа? — спросил Линли. — Вам известен адрес его родителей?

Тесса резко обернулась к нему.

— Он не мог! — страстно выкрикнула она. — Этот человек никогда не поднимал руку на своих детей. Он был страшно зол — да, не спорю, — но его гнев обрушился на меня, не на Уильяма! Он бы не поехал, он бы никогда.,. — Она заплакала тяжелыми, мучительными слезами, впервые за эти три недели. Прижимая лоб к холодному оконному стеклу, женщина горько плакала, не надеясь уже на утешение.

Хейверс поднялась и вышла из комнаты. «Куда это она направилась?» — удивился Линли. Уж не собирается ли скрыться, как прошлой ночью из паба? Нет, вот она уже возвращается со стаканом апельсинового сока в руках.

— Молодец, Барбара, — похвалил он. Сержант кивнула, отважно улыбнулась ему и предложила напиток плачущей женщине.

Тесса приняла из ее рук стакан, сжав его ладонями, словно волшебный талисман.

— Нельзя, чтобы Ребекка застала меня в таком виде. Надо собраться. Надо быть сильной. — Сообразив наконец, что у нее в руках, она отпила глоток и скривилась. — Терпеть не могу этот консервированный сок. И зачем я держу его в доме? Правда, Расселу он нравится. Ну и ладно. — Она вновь обернулась к Линли. Теперь инспектор отчетливо различал на ее лице следы всех прожитых ею сорока трех лет. — Он не убивал Уильяма.

— В Келдейле все говорят то же самое о Роберте.

Женщина вздрогнула.

— Я не могу думать о ней как о дочери. Я виню себя в этом, но я же совсем не знаю ее.

— Миссис Маури, Роберту поместили в сумасшедший дом. Когда нашли тело Уильяма, она призналась в убийстве.

— Если она призналась в убийстве, зачем же вы приехали ко мне? Если она говорит, что убила Уильяма, значит, Рассел… — Голос ее угас. Женщина словно услышала себя со стороны и поняла, что чересчур торопится пожертвовать дочерью ради мужа.

Едва ли можно было упрекать ее за это. Линли припомнил хлев, Библию в роскошном переплете, альбомы с фотографиями, холод и тишину печального дома.

— И вы больше никогда не встречались с Джиллиан? — резко спросил он, ловя малейший жест, который подвел бы Тессу, выдал бы, что она знает о бегстве своей дочери. Нет, ничего.

— Ни разу.

— Она никогда не пыталась связаться с вами?

— Разумеется, нет. Даже если б она и хотела, Уильям бы этого не допустил.

Да уж, наверное, подумал Линли. Но ведь она сбежала из дома, она разорвала все связи с отцом, почему даже тогда она не попыталась разыскать мать?

— Религиозный маньяк! — решительно заявила Хейверс. Опять заправила волосы за уши и внимательно вгляделась в фотографии. — Но этот совсем неплох. Во второй раз Тессе повезло. Как жаль, что она не подала на развод. — С фотографии, которую Тесса отдала полицейским, улыбался привлекательный мужчина в строгом костюме — Рассел Маури, под руку со счастливой женой. Снято в Пасхальное воскресенье. Барбара убрала фотографию в папку и вновь уставилась на мелькающий за окном пейзаж. — По крайней мере теперь мы знаем, почему Джиллиан ушла из дому.

— Из-за отцовского фанатизма?

— Так мне кажется, — уверенно сказала Хейверс. — Это да в придачу второй ребенок. Восемь лет она была для своего отца светом в окошке — мать, похоже, никакой роли в этой семье не играла, и вдруг появляется второй ребенок. Мама думала, что эта девочка будет принадлежать ей, но папочка не доверял мамочке своих детей, так что и за этой деткой он решил присматривать сам. Мамочка ушла из дому, а со временем за ней последовала и Джиллиан.

Не совсем так, Хейверс. Прошло восемь лет, прежде чем она на это решилась.

— Не могла же она убежать, когда ей едва сравнялось восемь. Она ждала своего часа и, наверное, с каждым днем все больше ненавидела Роберту, укравшую у нее папочку.

— У вас концы с концами не сходятся. Сперва вы говорите, что Джиллиан ушла, не выдержав отцовского фанатизма, а потом выясняется, что она ушла, потому что он перенес свою любовь на Роберту. И что же из этого? Либо девочка любила его и хотела вновь завоевать его любовь, либо ей надоел его религиозный фанатизм и она решила от него сбежать. Нельзя же сваливать все в одну кучу.

— Жизнь не состоит только из черного и белого! — запротестовала Хейверс. — Все бывает.

Линли покосился на нее, удивляясь внезапно прорвавшейся страстности. Грубоватое лицо побелело как мел.

—Барбара!

— Извините! Черт бы все побрал! Опять, я опять в это влипла! Зачем я только полезла! Я ничего не умею. Всегда у меня так выходит! Никогда ничего…

— Барбара! — резко повторил он. Она тупо уставилась перед собой.

— Слушаю, сэр?

— Мы обсуждаем дело, а не в суде выступаем. Очень хорошо, когда у каждого есть свое мнение. Ваша точка зрения меня весьма интересует. Мне всегда казалось полезным всесторонне обсудить дело. — По правде говоря, больше всего ему нравилось не просто обсуждать, а спорить, смеяться, внимать нежному голоску, заявляющему: «Ах, Томми, ты думаешь, ты такой умный, а я сейчас докажу, что ты ошибаешься!» — Одиночество охватило инспектора словно холодный, мокрый плащ.

Хейверс неуверенно заерзала на сиденье. Когда нет музыки, напряжение между ними нарастает.

—Я не знаю, в чем дело, — пробормотала она, — я впадаю в раж и забываю обо всем.

— Понимаю. — И он оборвал разговор, отвернул голову к боковому стеклу. На склоне холма, мимо которого они проносились в тот момент, невысокие каменные стены образовали лабиринт.

Линли думал о Тессе. Он старался понять и ее тоже, но не был к этому готов. Весь опыт его жизни, прошедшей в совсем иных условиях — поместье Хоунстоу, учеба в Оксфорде, особняк в Белгравии и даже служба в Скотленд-Ярде, — мешал ему постичь, каким образом скудная и скучная жизнь на забытой Богом ферме может подтолкнуть шестнадцатилетнюю девочку к браку как к единственной возможности устроить свою жизнь. Именно это лежало в основе всех дальнейших событий. Не романтика, не сходство с Хитклифом, каким бы близким оно ни казалось — нет, всему виной была угрюмая скука долгих дней, проведенных в однообразной домашней работе. Тут уж и не слишком привлекательный йоркширский фермер показался принцем, и из одной ямы она угодила в другую. Выскочила замуж в шестнадцать, стала матерью, не достигнув семнадцати лет. Какая женщина не мечтала бы спастись от такой участи? Но отчего же, ради всего святого, она так поспешила с повторным браком?

Хейверс вновь прервала течение его мыслей. Линли тревожно глянул на нее: маленькие капельки пота выступили у Барбары на лбу, и слова явно давались ей с трудом.

— Вот я чего не понимаю… это святилище в память Тессы. Женщина бросила его, что и говорить, у нее было для этого достаточно оснований, а он сооружает прямо-таки Тадж-Махал из ее фотографий у себя в гостиной.

Линли внезапно осенило.

— Почем мы знаем, что это сделал именно Уильям?

Хейверс в тот же момент добралась до истины.

— Это мог сделать и кто-то из девочек, — подхватила она.

— И кто, по-вашему?

— Наверняка это была Джиллиан.

— Маленькая месть? Каждый день напоминать Уильяму, что мамочка его бросила? Воткнуть ему ножик к грудь за то, что все свое время он теперь отдает Роберте?

— Вот именно, сэр! — подтвердила сержант Хейверс.

Они проехали еще несколько миль. Линли возобновил разговор:

— Хейверс, а вдруг это все же ее рук дело? Ведь она была в полном отчаянии.

— Вы имеете в виду Тессу?

— В ту ночь Рассел уехал. Она говорит, что приняла аспирин и сразу же легла спать, но некому подтвердить ее слова. Она могла поехать в Келдейл.

— Зачем ей убивать собаку?

— Пес не признал ее. Его не было на ферме девятнадцать лет назад. Тесса для него незнакомка.

— Отрубить голову первому мужу? — Хейверс озадаченно нахмурилась. — Разве не проще получить развод?

— Только не для католиков.

— Даже если и так, то, на мой взгляд, это скорее был Рассел. Кто знает, куда он отправился? — Линли не отвечал, и Барбара негромко окликнула его: — Сэр?

— Нет. — Линли продолжал неотрывно смотреть на дорогу. — Тесса права. Он поехал в Лондон.

— Почему вы так уверены в этом?

— Потому что я видел его, Хейверс. Я видел его в Ярде.

— Значит, он и впрямь решил донести на нее? Она так и думала.

— Нет, дело не в этом.

—А как насчет Эзры? — предложила новую кандидатуру Хейверс.

Линли усмехнулся в ответ.

— Уильям выскочил в пижаме на дорогу и разодрал в клочья все акварели, не обращая внимания на брань, которой осыпал его Эзра. Да, это могло бы послужить мотивом. Наверное, художнику нелегко примириться с тем, что кто-то уничтожает его труд.

Хейверс приоткрыла рот, замерла на мгновение:

— Но он был вовсе не в пижаме.

— Конечно, в пижаме.

— Нет, в халате на голое тело. Вы помните, Найджел упомянул его волосатые, как у обезьяны, ноги. Что же он делал в халате? Еще было светло, спать ложиться рано.

— Может быть, к обеду переодевался. Поднялся в свою комнату, глянул в окно, заметил, что Эзра вторгся на его землю, и выскочил в сад в чем был.

— Да, конечно, такое объяснение сойдет.

— Другие варианты?

— Например, делал зарядку.

— Приседания в нижнем белье? Не могу этого вообразить.

—Или… они с Оливией? Линли вновь усмехнулся.

— Судя по всему, что мы о нем слышали, Уильям противник добрачного секса. Не думаю, чтобы он хоть раз покусился на Оливию.

—Как насчет Найджела Парриша?

— Что насчет Найджела Парриша?

— Неужели он и впрямь провожал собаку на ферму только по доброте душевной, словно маленький бойскаут? Вам не кажется, что вся эта история из пальца высосана?

— Малость есть. Но можете ли вы себе представить, как Парриш марает свои ручки в крови Уильяма, не говоря уж о том, чтобы отрубить ему голову?

— По правде говоря, он бы сам в обморок хлопнулся.

И они дружно рассмеялись, впервые обретя взаимопонимание. И тут же смолкли, смущенно отводя глаза и гадая: неужели они становятся друзьями?

Линли принял решение навестить психиатрическую клинику Барнстингема. Без помощи Роберты расследование топталось на месте: только она знала личность убийцы, а может быть, и мотив преступления. Вероятно, в ее руках был и ключ к разгадке тайны исчезновения Джиллиан. Линли заранее обо всем договорился по телефону. Теперь его машина остановилась на покрытой гравием дорожке у входа в больницу. Обернувшись к Барбаре, он раскрыл свой золотой портсигар:

— Закурим?

— Спасибо, нет, сэр.

Он кивнул, окинул взглядом высившееся перед ними внушительное здание.

—Может, подождете в машине, сержант? — предложил он, поднося к сигарете серебряную зажигалку.

Барбара внимательно следила за всеми движениями своего наставника.

— С какой стати?

Он небрежно пожал плечами:

— Видик у вас еще тот. Я подумал, надо вам передохнуть.

«Видик еще тот». Жаргон выпускника частной школы. Барбара отметила, что порой он прибегает к нему, словно к маскировке. В последние дни вроде бы этого не было. Откуда вдруг вновь взялась эта интонация?

— Если уж мы перешли к комплиментам, инспектор, вы тоже, похоже, с ног валитесь. В чем все-таки дело?

Линли пристально посмотрел на себя в зеркало. Сигарета свисает с губ, глаза прищурены от дыма. Не то Сэм Спейд, не то Алджернон Монкрифф.

— Пожалуй, вы правы, сержант, — вздохнул он и всерьез занялся своей наружностью. Расправил галстук, пригладил волосы, стряхнул невидимую пылинку с пиджака. Барбара спокойно ждала. Наконец Линли обернулся к ней. Он вновь стал самим собой.

— Вчера вас что-то расстроило там, на ферме, — заговорил Линли напрямую. — Боюсь, здесь нас ждет нечто худшее, чем все, что нам довелось увидеть.

Барбара на миг оцепенела, но, пересилив себя, распахнула дверь автомобиля.

— Я справлюсь, сэр, — решительно заявила она, выбираясь на морозный осенний воздух.

— Мы держим ее под замком, — сообщил доктор Сэмюэльс, провожая Линли и Барбару по длинному коридору больницы.

Барбара плелась позади. К счастью, Барнстингемская клиника совсем не походила на «сумасшедший дом», как он представлялся Барбаре. Оно даже не слишком походило на больницу, это здание в стиле английского барокко. Через парадный вход они прошли в холл высотой в два этажа. По обеим сторонам вдоль стен поднимались стройные пилястры. «Свет и воздух» — таков был лозунг декораторов. Стены были приятного персикового оттенка, лепнина — белая, толстый ковер цветом напоминал ржавчину, и хотя портреты голландской школы были темными и мрачноватыми, казалось, что изображенные на этих портретах лица приносят извинения за свою угрюмость.

Барбара почувствовала облегчение. В первый момент, когда Линли предложил навестить Роберту, отправиться в клинику, ее охватила паника. Ожили давние, глубоко запрятанные страхи. Линли, конечно же, это заметил. Черт бы его побрал. Ничто не ускользнет от его внимания.

Войдя в здание, Барбара почувствовала себя спокойнее. Это приятное ощущение усилилось, когда из большого центрального холла они перешли в длинный коридор. Здесь их окружали жизнеутверждающие пейзажи Констебля, вазы со свежими букетами, негромкие голоса. Откуда-то издали доносилась музыка и пение.

— Это наш хор, — пояснил доктор Сэмюэльс. — Сюда, проходите, пожалуйста.

Даже доктор Сэмюэльс действовал на нее успокоительно. Если бы они встретились за пределами этого учреждения, Барбаре и в голову бы не пришло, что перед ней психиатр. Услышишь слово «психиатр», и сразу представляешь себе кого-то, похожего на Фрейда: викторианская бородка, сигара во рту, чересчур проницательные глаза. Сэмюэльс, напротив, выглядел как человек, предпочитающий скакать верхом или гонять на велосипеде по окрестным болотам, а не возиться со смятенными душами. Хорошо сложенный, чисто выбритый, с ловкими движениями. Барбара догадывалась, что больше всего доктора раздражают люди, чей интеллект не соответствует его собственному. Наверное, и на теннисном корте равных ему мало.

Она уже вполне освоилась в больнице, но тут Сэмюэльс отворил узкую дверь, скрытую прежде раздвижной панелью, и провел их в дальнее крыло здания. Эта охраняемая часть клиники и выглядела, и пахла в соответствии с худшими ожиданиями Барбары. Темный ковер практичного коричневого цвета. Стены выглядят как спекшийся на солнце песок, никаких украшений, однообразие прерывается лишь узкими дверьми с окошечками на уровне глаз. Воздух пропитан специфическим запахом лекарств и дезинфекции. Странное, приглушенное завывание доносится неизвестно откуда. Это ветер или что-нибудь еще?

Вот оно, сказала она себе. Вот где держат психов, вот где держат девушку, отрубившую голову своему отцу. А ведь это не единственный способ убить отца, верно, Барб?

— Она ничего не добавила к своему первоначальному заявлению, — сказал доктор Сэмюэльс Линли. — Она не в ступоре. Она просто сказала то, что хотела сказать. — Он бросил взгляд на открытую страницу медицинской карты. — «Я это сделала. И я рада». В тот самый день, когда было найдено тело. С тех пор она молчит.

— А каков диагноз? Ее осматривал врач?

Доктор Сэмюэльс сердито поджал губы. Вторжение полицейских он рассматривал как личное оскорбление и не собирался выдавать им информацию сверх крайне необходимой.

— Ее осматривал врач, — ответил он. — Это не каталепсия и не шок. Она может говорить. Она просто не хочет.

Линли ничем не обнаружил, что резкий тон врача задел его. Он привык к подобному отношению, к стараниям показать, что полиция — не союзник, а противник, с которым нежелательно иметь дело. Замедлив шаг, Линли сообщил врачу о припасах, найденных в комнате Роберты. Ему удалось привлечь внимание собеседника: доктор, помолчав, заговорил вдумчиво, но не без некоторого раздражения:

— Не знаю, что сказать вам, инспектор. Возможно, вы правы: еда могла стать для нее навязчивой идеей. Или стимулом, или нервной реакцией. Источником наслаждения или какого-то рода компенсацией. Пока Роберта нам хоть что-нибудь не объяснит, мы можем выдвигать любые версии.

Линли предпочел сменить тему:

— Почему вы забрали ее из полиции? Кажется, это не совсем соответствует обычной процедуре?

— Вполне соответствует. Ответственное лицо подписало бумаги, — возразил Сэмюэльс. — Это частная клиника.

— Ответственное лицо? То есть суперинтендант Нис?

Сэмюэльс сердито покачал головой:

— Да нет же. Мы не принимаем пациентов у полиции. — Он быстро пролистал медицинскую карту. — Гибсон, Ричард Гибсон. Назвался ближайшим родственником Роберты. Он добился разрешения суда поместить ее в клинику и оформил все бумаги.

— Ричард Гибсон?

— Его имя стоит на анкете, инспектор, — резко отвечал Сэмюэльс. — Судебное разбирательство откладывается. Девушка находится на лечении. Прогресса пока не наблюдается, но это не значит, что в один прекрасный день не наступит улучшение.

— Но зачем Гибсону?.. — Линли задал этот вопрос скорее себе самому, чем своим спутникам, но Сэмюэльс попытался ответить ему:

— Она же его кузина. Чем скорее она вылечится, тем скорее сможет предстать перед судом. Разумеется, если не будет признана невменяемой.

— А в этом случае она останется здесь навсегда? — подхватил Линли, мрачно всматриваясь в лицо врача.

— Пока не вылечится, — Сэмюэльс подвел их к тяжелой, надежно запертой двери. — Жаль, что ей приходится находиться в одиночестве, но, учитывая все обстоятельства… — Пожав плечами, врач распахнул дверь. — Роберта, к вам пришли, — возвестил он.

На этот раз Линли выбрал Прокофьева, «Ромео и Джульетту». Музыка полилась в ту же минуту, как только они сели в машину. Вот и хорошо, подумала Барбара, вот и слава богу. Звуки скрипок и виолончелей развеют тяжкие мысли, отгонят воспоминания, отодвинут весь мир прочь. Можно полностью обратиться в слух, забыть о той девушке в больничной палате и о мужчине, сидящем возле нее в автомобиле, который пугал ее еще больше.

Даже глядя прямо перед собой, Барбара видела сильные руки, сжимавшие руль, различала на них золотые волоски, более светлые, чем на голове, видела каждый палец, каждое движение, направлявшее автомобиль обратно в Келдейл.

Линли наклонился отрегулировать звук в магнитофоне, и Барбара могла вблизи увидеть повернутое в профиль загорелое лицо. Золотая кожа, золотые волосы, карие глаза. Прямая, классическая линия носа. Твердый подбородок. Это лицо так ясно свидетельствовало об огромной внутренней силе, природу которой она не могла постичь.

Как ему это удается?

Девушка сидела у окна, но смотрела прямо перед собой, в стену. Расплывшаяся туша, ростом под шесть футов, весом не менее пятнадцати стоунов. Она уныло сгорбилась на стуле и непрерывно раскачивалась.

— Роберта, меня зовут Томас Линли. Я приехал, чтобы поговорить с вами о вашем отце.

Девушка, будто не слыша, продолжает глядеть в пустоту.

Грязные, дурно пахнущие волосы. Они убраны с широкого, лунообразного лица назад, стянуты резинкой, но слипшиеся пряди, вырвавшись на волю, свисают на глаза, исчезают в складках жира на шее. На этой безобразной шее совсем уж нелепой кажется тоненькая золотая цепочка, перепутавшаяся с волосами.

— Роберта, отец Харт приезжал в Лондон. Он попросил нас помочь вам. Он сказал, что вы не могли никому причинить вреда.

Никакого ответа, никакого выражения на расплывшейся физиономии. Гнойные прыщи на щеках и подбородке. Лицо заплыло так, что и не угадаешь, каким оно некогда было. Серая, грязная, осевшая, как перебродившее тесто, кожа.

— Мы разговаривали со многими людьми в Келдейле. Виделись с вашим кузеном Ричардом, с Оливией и Бриди. Знаете, Роберта, Бриди остригла себе волосы. К сожалению, неудачно. Хотела быть похожей на принцессу Уэльскую. Ее мама очень расстроилась. Она говорила, что вы были очень добры к Бриди.

Нет ответа. Чересчур короткая юбка приоткрывает белые, пухлые бедра. Роберта мерно качается на стуле, ее кожа, испещренная красными пятнами, подрагивает, как желе. Больничные тапочки ей малы, пальцы, похожие на сардельки, торчат наружу, нестриженые ногти загибаются вниз.

— Мы побывали у вас в доме. Неужели вы прочли всю вашу библиотеку? Стефа Оделл говорила, что вы одолели все эти книги. Мы были просто поражены, как их у вас много. Мы видели фотографии вашей мамы, Роберта. Красивая она, Правда?

Тишина. Руки пациентки бессильно повисли. Огромная грудь распирает дешевую ткань блузки. Пуговицы с трудом сдерживают ее плоть. Все тело содрогается, раскачивается, взад и вперед, взад и вперед.

— Наверное, вам нелегко будет об этом услышать, Роберта. Мы виделись сегодня с вашей мамой. Вы знаете, что она живет в Йорке? У вас есть еще одна сестра и брат. Ваша мама рассказала нам, как отец любил вас и Джиллиан.

Движение прекратилось. Выражение лица не изменилось, но из глаз внезапно хлынули слезы. Немые, уродливые потоки глухой скорби пролагали себе путь среди складок жира, обтекали гноящиеся прыщи. Липкая струйка потекла из носа, достигла губ, сползла дальше на подбородок.

Линли поспешно шагнул к девушке, достал из кармана белоснежный платок и начисто утер ей лицо. Взял безжизненную мягкую ладонь в свои руки и крепко пожал.

— Роберта! — Она не отвечала. — Я найду Джиллиан. — Линли выпрямился, сложил шелковый платок, украшенный монограммой, и убрал в карман.

Что говорил Уэбберли? «Вы многому научитесь, работая вместе с Линли».

Теперь она поняла. Она не могла взглянуть на него, не могла встретиться с ним глазами. Она знала, что прочтет в глазах напарника, и не могла смириться с тем, что обнаружила это качество у человека, которого раз и навсегда сочла типичным бездушным представителем высших классов.

Этот человек танцевал в ночных клубах, покорял женские сердца, расточал шутки и улыбочки, легко существовал в позолоченном мире денег и титулов. Неужели это он был сегодня с ней в Барнстингеме, полный понимания и истинного сочувствия? Немыслимо!

Линли разрушил шаблон, который Барбара столь старательно создавала в течение многих лет. Надо как можно скорее подобрать другой шаблон, иначе огонь, столько лет полыхавший в ее груди, угаснет. А если угаснет это мучительное пламя, с ним прекратится и сама ее жизнь.

Вот о чем думала Барбара, возвращаясь в Келдейл, мечтая как можно скорее избавиться от общества Линли. Но когда «бентли» въехал в деревню, Барбара поняла, что напрасно надеялась на скорое избавление: посреди моста, перегораживая дорогу, по которой должна была проехать машина, Найджел Парриш схлестнулся в неистовой ссоре с каким-то молодым человеком.

9

Казалось, сами деревья превратились в огромный орган. Музыка была повсюду, взмывала крещендо, чуть стихала и громыхала вновь. Барочная композиция, роскошная, мощная, всеобъемлющая. Линли представилось, что в любой момент здесь может явиться Призрак Оперы. Едва заметив «бентли», противники разошлись. Выкрикнув напоследок какую-то угрозу в адрес Найджела Парриша, его недруг направился в сторону главной улицы.

— Придется нам побеседовать с Найджелом, — вздохнул Линли. — Вам не обязательно в этом участвовать, сержант. Отдохните.

—Я вполне могу…

— Это приказ, сержант. Черт бы его побрал!

—Слушаюсь, сэр.

Линли выждал, пока Барбара не вошла в здание маленькой гостиницы, а сам побрел через мост к причудливому небольшому коттеджу на дальнем конце деревни. Да уж, диковинное жилище. Фасад дома украшали поздние розы. Их годами никто не подстригал, и цветы буйно разрослись, почти полностью скрыв от посторонних глаз маленькие окна по обе стороны двери. Розы карабкались вверх по стене, гордо венчали карнизы и уходили вверх, все выше, покоряя крышу. Цветы превратились в сплошной ковер тревожного ярко-красного цвета. От их аромата воздух казался гуще, и сладкий запах сделался невыносимым, как зловоние. Это не было красиво — это было почти омерзительно.

Найджел Парриш уже удалился в дом. Линли последовал за ним, приостановился на пороге, осматривая помещение. Музыка продолжала греметь. Линли с изумлением уставился на источник этого музыкального извержения, мощнейшие динамики во всех углах комнаты, так что в центре ее создавался водопад, водоворот звуков, Никакой мебели, кроме нескольких стульев. До ниток протертый ковер, электроорган, магнитофон, проигрыватель, приемник.

Парриш выключил магнитофон, из которого лилась музыка. Перемотал кассету, вынул ее, убрал на место. Он делал все неторопливо, точными, рассчитанными движениями, прекрасно зная, что Линли смотрит на него. Тем не менее он старательно разыгрывал свой спектакль.

— Мистер Парриш?

Хозяин вздрогнул и быстро обернулся. Приветливая улыбка осветила его черты. Однако руки У него тряслись — это заметили и Линли, и сам Парриш, поспешно спрятавший руки в карманы твидовых брюк.

— Инспектор! Заглянули на огонек? Жаль, что вы наткнулись на нашу свару с Эзрой.

— А, так это был Эзра.

— Да, малыш Эзра с медовым языком и медовыми волосами. Малютка настаивает на своем «праве художника» торчать в моем саду, чтобы изучать игру света на реке. Представляете себе, каков наглец? Я воспарил, наполнил свою душу музыкой Баха — выглядываю из окна, а он уже мольберт расставляет. Черт бы его побрал!

— Пожалуй, уже поздновато рисовать, — заметил Линли, подходя к окну. Отсюда не были видны ни река, ни сад. Хотел бы он знать, зачем Парришу понадобилось солгать.

— Кто ж их знает, что на уме у этих волшебников карандаша и кисти? — проворчал Парриш. — Сколько помнится, Уистлер изображал Темзу ночью.

— Не уверен, что Эзра следует по стопам Уистлера. — Линли наблюдал, как Парриш достает из кармана пачку сигарет и пытается непослушными пальцами зажечь спичку. Подойдя к нему поближе, инспектор щелкнул зажигалкой.

Глаза Парриша на миг встретили его взгляд и тут же укрылись за тонкой пеленой дыма.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Отвратительная сцена. Что ж, я еще не поприветствовал вас в «Розовом Домике». Хотите выпить? Нет? Надеюсь, вы не против, если я себе позволю. — Он скрылся в соседней комнате. Послышался звон стекла, затем наступила пауза, и вновь перезвон бутылочного стекла, сопровождаемый тонким дребезжанием стакана. Парриш вернулся, прихватив с собой добрую порцию виски. Линли догадывался, что Парриш успел быстренько выпить в той комнате — один раз, а то и два.

— Почему вы ходите в «Голубь и свисток»? Этот вопрос застал Парриша врасплох.

— Садитесь, инспектор. Я не могу все время стоять, но меня жуть берет, как представлю, что я сяду, а вы будете нависать надо мной.

Тянет время, хитрец, подумал Линли. Однако в такую игру могут играть и двое. Инспектор подошел к проигрывателю и принялся внимательно изучать коллекцию пластинок: Бах, Шопен, Верди, Вивальди, Моцарт, а рядом — неплохое собрание современной музыки. У Парриша довольно разнообразные интересы. Линли вернулся на середину комнаты, облюбовал большой тяжелый стул, начал рассматривать потемневшие дубовые балки, поддерживавшие потолок.

— Почему вы живете в этой деревне, в глуши? Человек с таким музыкальным вкусом, с таким талантом, был бы гораздо счастливее в городе, разве не так?

Парриш резко рассмеялся, пригладил рукой и оез того безукоризненно причесанные волосы.

Пожалуй, ваш первый вопрос меня больше устраивает. Я предпочел бы ответить на него, если вы не против.

— У вас за углом «Святой Грааль», но вы пересекаете всю деревню на «старых больных ногах», чтобы выпить в другом пабе. Что вас там привлекает?

— Ровным счетом ничего. Я бы мог сказать, что мне нравится Ханна, но вы бы мне все равно не поверили. Просто я предпочитаю атмосферу «Голубя». Как-то неприятно напиваться прямо напротив церкви, а?

— Боитесь с кем-то встретиться в «Святом Граале»? — уточнил Линли.

— Боюсь встретиться? — Глаза Парриша метнулись к окну. Раскрывшаяся роза пухлыми губами целовала оконное стекло. Ее лепестки уже увядали, внутренняя часть цветка почти почернела. Жаль, что ее прежде не срезали. Скоро этот цветок умрет. — Господи, вовсе нет. От кого мне прятаться? От отца Харта? От бедняжки Уильяма, упокой, Боже, его душу? Они со священником выпивали там разок-другой в неделю.

— Тейс вам не очень-то нравился, верно?

— Не очень. Терпеть не могу таких святош. Не знаю, почему Оливия его поощряла.

— Быть может, искала отца для Бриди.

— Наверное. Девочке и впрямь требуется мужская рука. Даже старый зануда Уильям все же лучше, чем ничего. Оливия с ней не справляется. Я бы взялся за это, да, признаться, не слишком люблю детей — не говоря уж об утках.

— Но вы в хороших отношениях с Оливией? Глаза Парриша оставались безжизненными.

— Я учился в школе вместе с ее мужем, Полом. Вот это был парень! Веселый, свойский малый.

— Он умер четыре года назад, так? Парриш кивнул:

— Болезнь Хантингтона. Под конец он не узнавал свою жену. Это было ужасно. Ужасно для всех. Эта смерть многое изменила. — Парриш несколько раз сморгнул и полностью сосредоточился на своей сигарете, а затем на своих ногтях. Хороший маникюр, отметил Линли. Его собеседник вновь широко улыбнулся. Улыбка была его главным оружием, отлично скрывавшим любое сильное чувство, которое могло бы разрушить ненадежную броню деланного равнодушия. — Полагаю, теперь вы спросите, как я провел ту роковую ночь? Буду рад представить вам мое алиби, инспектор. Было бы лучше, конечно, если бы я провел ночку в постели с местной потаскушкой, но, поскольку я не знал, что ныне усопший Уильям получит удар топором именно в эту ночь, я сидел один и играл на органе. Я был один. Но ведь я должен очистить себя от подозрений — так что, на мой взгляд, мое алиби может подтвердить каждый, кто слышал музыку.

— Сегодня музыка тоже играла, — намекнул Линли.

Парриш вроде бы и не слышал. Сделал последний глоток виски и продолжал:

— А потом я лег в постель. И снова один — Увы, всегда один.

Как давно вы поселились в Келдейле, мистер Парриш?

— А, вы снова об этом. Сейчас припомню. Почти семь лет назад.

— А что было до этого?

— А до этого, инспектор, я жил в Йорке. Преподавал музыку в школе. Могу предупредить заранее, если вы собираетесь копаться в моем прошлом — я вовсе не был изгнан с позором. Я уволился, потому что сам этого захотел. Я решил поселиться в деревне. Я обрел покой. — Голос его дрогнул.

Линли поднялся:

— Что ж, оставлю вас в покое. Всего доброго. Он вышел из домика, и музыка полилась вновь, но теперь она звучала потише, а потом послышался звон разбитого стакана. Похоже, Найджел не на шутку обрадовался, избавившись от инспектора.

— Сегодня вы будете обедать в Келдейл-холле, — сообщила Стефа. — Я заказала там столик. Надеюсь, вы ничего не имеете против. — Склонив набок светловолосую голову, она задумчиво рассматривала Линли. — Думаю, именно это вам и нужно.

— Я чахну у вас на глазах?

Хозяйка захлопнула гроссбух и убрала его на полку позади конторки.

— Не в этом дело. Конечно, там вкусно кормят, но важно другое. Совершенно особая обстановка. Хозяйка Холла — наша главная достопримечательность.

— У вас тут развлечений хватает, да?

— Что правда, то правда, инспектор, — расхохоталась она. — Выпьете или вы все еще «на службе»?

— Невозможно отказаться от эля Оделл.

— Отлично. — Стефа проводила гостя в зал, а сама прошла к стойке бара. — Келдейл-холл принадлежит семейству Бертон-Томас. Там работают с полдюжины молодых людей, и все они должны называть миссис Бертон-Томас тетушкой. Вот из таких мелочей и складывается неповторимая атмосфера ее дома.

— Как-то по-диккенсовски все это звучит, — согласился Линли.

Стефа поставила на столик большую кружку эля и налила себе другую, поменьше.

— Погодите, вот вы познакомитесь с ней. Миссис Бертон-Томас всегда обедает вместе со своими гостями. Я говорила с ней по телефону, когда заказывала столик. Она вне себя от восторга, что к ней заявятся детективы из Скотленд-Ярда. Чего доброго, отравит кого-нибудь, лишь бы посмотреть на вашу работу. Правда, гостей там сейчас немного, всего две парочки — американский дантист с женой и пара молодоженов.

— Да, пожалуй, вечер нам понравится. — Линли со стаканом в руке отошел к окну и поглядел вдаль, в сторону Келдейл-Эбби-роуд. Дорога была почти не видна отсюда — сразу сворачивала направо и растворялась в вечерних сумерках.

Стефа подошла к нему. Несколько мгновений она молчала, а потом тихо произнесла:

— Вы виделись с Робертой.

Линли быстро обернулся, но она уставилась в свой стакан, медленно поворачивая его на ладони, будто пытаясь удержать стакан в равновесии, не пролить ни капли.

— Как вы узнали?

— Она еще девочкой была очень высокая. Догоняла Джиллиан. Большая девочка. — Влажной рукой, только что державшей стакан, Стефа убрала прядь волос со лба. На коже остался чуть заметный сырой след, и она нетерпеливо стерла его. — Все происходило постепенно. Сперва она стала полненькой, пухленькой. А потом сделалась… вы сами видели. — По ее телу прошла дрожь отвращения. Словно извиняясь за эту реакцию, Стефа пояснила: — Ужасно с моей стороны, да? Не могу побороть брезгливость к любому уродству. По правде сказать, я сама себя за это осуждаю.

— Вы мне так и не ответили.

— Разве? А о чем вы спрашивали?

— Как вы узнали, что я видел сегодня Роберту?

Щеки Стефы слегка заалели. Она начала переминаться с ноги на ногу. Ей было явно не по себе, и Линли устыдился собственной настойчивости.

— Это не так важно, — сказал он.

— Просто вы выглядите… не так, как с утра. Словно тяжесть на вас навалилась. Морщины прорезались в уголках рта. — На гладкой коже все отчетливей проступал застенчивый румянец. — Прежде их не было.

— Ясно.

— Вот я и подумала; наверное, вы встречались с ней.

— Вы сразу же угадали.

— Похоже на то. Я хотела понять, как вы выносите чужое уродство, уродство чужой жизни.

— Я уже несколько лет этим занимаюсь. Приходится привыкать, Стефа. — Перед его умственным взором замелькали непрошеные воспоминания: крупный мужчина, задушенный за столом в своем кабинете; неподвижное тело чумазой девчонки с воткнутым в вену шприцем; зверски изувеченный и замученный насмерть юноша… Можно ли привыкнуть к темной стороне человеческой души?

Стефа с неожиданной откровенностью посмотрела ему прямо к глаза:

— Это же все равно что в ад заглядывать.

— Вроде того.

—Но почему вы не бросили все это? Не бежали прочь сломя голову? И никогда не пытались? Ни разу?

— Невозможно всю жизнь убегать.

Стефа отошла от него, снова обернулась к окну.

— Я пытаюсь, — прошептала она.

Резкий стук в дверь. Барбара чуть не выронила сигарету — третью подряд. Панически озираясь, распахнула окно и побежала в туалет смывать губительную улику в унитаз. В дверь снова постучалию Линли окликнул ее по имени.

Барбара открыла дверь, Линли задержался на пороге, с любопытством заглядывая в комнату через ее плечо.

— Послушайте, Хейверс. Мисс Оделл решила, что нынче мы нуждаемся в более сытном ужине. Она заказала нам столик в Келдейл-холле. — Глянув на часы, он уточнил: — Через час.

— Что? — Барбара не сумела скрыть ужас и замешательство, — У меня нет… я не могу… я не стану..,

Линли только бровь приподнял:

— Не стройте из себя Хелен. Сейчас вы еще скажете, что вам нечего надеть.

— Так оно и есть! — настаивала она. — Вы идите, а я перекушу в «Голубе и свистке».

— Вчера вы были не в восторге от тамошнего меню.

Это уже удар ниже пояса. Черт бы его подрал!

— Ненавижу курицу. Никогда ее не ем.

— Вот и хорошо. Насколько мне известно, повар в Келдейл-холле настоящий гурман. Мы там и перышка не увидим, разве что Ханну позовут прислуживать.

— Я просто не могу!

— Это приказ, Хейверс! Через час. — Он развернулся на каблуках и вышел.

Черт бы его побрал! Барбара громко хлопнула дверью, пытаясь хоть так выразить евое негодование. Просто великолепно! Какой ужин ее ждет — шестнадцать серебряных ножей и вилок, целый ряд бокалов и рюмок, официанты и официантки убирают ножи и вилки прежде, чем успеешь сообразить, какой из них надо воспользоваться. Лучше уж курица с горохом в «Голубе и свистке».

Одним движением Барбара распахнула дверцы шкафа. Замечательно! Что же Барбара Хейверс наденет на вечер, где ей предстоит непринужденно общаться со знатью? Коричневую юбку из твида и свитер ей в тон? Джинсы и походные ботинки? Есть еще синий костюмчик — точь-в-точь как у Хелен. А! Ей ли равняться с Хелен, всегда элегантно одетой, безукоризненно подстриженной, ухоженной?

Барбара выхватила из шкафа короткое белое шерстяное платьице и бросила его на смятую постель. Просто смешно! Неужели кто-нибудь вообразит, будто Линли ухаживает за ней? Аполлон пригласил на обед Медузу Горгону! Стерпит ли он косые взгляды и смешки?

Ровно через час Линли, верный своему слову, вновь постучал в дверь. Барбара поглядела в зеркало. Желудок сводили нервные спазмы. Господи, какой ужасный наряд. Точно побеленная бочка на ножках. Рывком распахнув дверь, Барбара сердито уставилась на Линли. Тот, как обычно, казался щеголем.

— Вы всегда возите с собой такую одежду? — недоверчиво спросила она.

— Как настоящий бойскаут, — рассмеялся он,—Идем?

Он галантно сопровождал Барбару вниз по ступенькам и вывел ее на улицу, в вечерние сумерки. Отпер машину, помог ей забраться на удобное кожаное сиденье. Истинный джентльмен, — насмешливо думала она. На автопилоте. Забудьте о Скотленд-Ярде! Владелец поместья вступил в свои права.

Будто угадав ее мысли, Линли обернулся к ней:

— Хейверс, я бы предпочел сегодня не обсуждать наше расследование.

О чем же они станут говорить, если не об убийстве?

— Хорошо, — не раздумывая, отвечала она. Линли кивнул и повернул ключ зажигания.

Огромный автомобиль ожил.

— Мне нравятся эти места, — заговорил он, неторопливо проезжая по Келдейл-Эбби-роуд. — Вам не говорили, что я — преданный сторонник Йорков?

— Сторонник Йорков?

— Война Алой и Белой розы. Сейчас мы находимся в местах тех давних сражений.

— Вот как! — выдавила из себя Барбара. Этого еще недоставало. Урок истории. Она не помнила о Войне Алой и Белой розы ничего, кроме ее названия.

— Почему-то считается обязательным ругать Йорков. Конечно, они расправились с Генрихом Шестым. — Линли задумчиво постукивал пальцами по рулю. — Однако я все думаю, в этом тоже проявилась своего рода справедливость. Две ветви династии Плантагенетов, Ланкастеры и Иорки, почти сто лет истребляли друг друга. Ричарда Второго убил его двоюродный брат. Смерть Генриха Шестого замкнула порочный круг, а престол в результате достался Тюдорам.

Барбара, вздыхая, перебирала пальцами складки белого платья. Придется капитулировать.

— Послушайте, сэр, я в этом совершенно не разбираюсь. Я… право, мне было бы лучше пойти в «Голубь и свисток». Прошу вас…

— Барбара! — Машина резко затормозила. Барбара чувствовала, что Линли пристально смотрит на нее, но сама она уставилась в темноту, пересчитывая мелких мотыльков, кружившихся возле фар. — Неужели вы не можете хотя бы один вечер быть самой собой? Быть такой, какая вы есть.

— Это какой же? — Голос ее сделался пронзительным.

— Перестаньте притворяться. Будьте так добры.

— Притворяться?

— Будьте самой собой!

— Что, собственно, вы имеете в виду?

— Зачем вы делаете вид, будто вы не курите? — Этот вопрос ошеломил ее.

— Зачем вы делаете вид, будто вы — фат из частной школы? — парировала она, сама дивясь резкости своих слов. Линли с минуту помолчал, словно обдумывая ответ.

Непродолжительная тишина. Запрокинув голову, Линли расхохотался:

—Сдаюсь! Давайте заключим перемирие на этот вечер? С утра мы сможем снова от души ненавидеть друг друга.

Барбара хотела было что-то буркнуть в ответ, но, вопреки самой себе, улыбнулась. Она чувствовала, что напарник вертит ею, как хочет, но это было не так уж плохо.

— Ладно, — брюзгливо согласилась она. Ни один из них так и не решился ответить на заданный ему вопрос.

В Келдейл-холле их встречала хозяйка, чья эксцентричность превзошла самые смелые ожидания. Юбку неописуемого цвета основательно поела моль; цыганистую блузу украшали звезды, на плечи мадам, словно индейское пончо, накинула большую шаль с бахромой. Седые волосы были стянуты хвостиками. Прическу дополнял великолепный испанский черепаховый гребень, бог ведает как державшийся на затылке.

— Скотленд-Ярд? — вопросила она, критически оглядывая Линли с ног до головы. — Во времена моей молодости полицейская форма была попроще! — Тут хозяйка бурно расхохоталась. — Проходите! У нас сегодня народу мало, но если б не вы, я бы сама решилась на убийство.

— Почему же? — поинтересовался Линли, пропуская Барбару вперед.

— Я бы с радостью прикончила моих американских постояльцев. Но бог с ними. Скоро сами увидите. Вот наша столовая. — Миссис Бертон-Томас провела гостей в большой каменный зал, куда доносился Из кухни запах жареного мяса. — Я никому не говорила, что вы из Скотленд-Ярда, — во весь голос заявила она и передернула плечами, поправляя шаль. — Познакомитесь с Уотсонами — поймете почему. — И уже в глубине столовой, где высокие свечи отбрасывали тени на стену и покрытый льняной скатертью, уставленный фарфором и серебром стол, хозяйка добавила: — Другая пара — новобрачные из Лондона. Эти мне нравятся. Не щупают друг друга на людях, как это теперь принято у молодых парочек. Тихие такие, милые. Наверное, не хотят привлекать к себе лишнее внимание, ведь муж-то калека. А жена такая красотка.

Даже Барбара услышала, как Линли резко втянул в себя воздух, замедлив шаги.

— Кто они такие? — хрипло спросил он. Миссис Бертон-Томас уже приблизилась ко входу в дубовый зал.

— Их фамилия — Алкурт-Сент-Джеймс! — громогласно пояснила она, распахивая дверь. И, обращаясь к собравшимся в зале, объявила: — К нам гости!

Зрелище, открывшееся Барбаре, напоминало старинную фотографию. Ярко горел огонь, пламя, хищно шипя, пожирало угли. Вокруг камина уютно расставлены стулья. В дальнем конце комнаты у рояля, наполовину укрывшись в тени, Дебора Сент-Джеймс с наслаждением перебирает страницы семейного альбома. Она оглянулась с улыбкой. Мужчины поднялись на ноги. И тут картина ожила.

— Боже! — шептал Линли — то ли молитву, то ли проклятие, то ли жалобу.

Барбара удивленно обернулась к нему — и все поняла. Как же она раньше не догадалась! Линли был влюблен в жену своего друга.

— Эй, вы! Вот так костюмчик! — рявкнул Хэнк, протягивая руку Линли. Какая жирная, потная ладонь! Словно сырую рыбу в руке сжимаешь. — Дантист! — представился американец. — Был тут на конференции в Лондоне. Поездка бесплатная. Это моя супружница Джо-Джо.

Взаимное представление прошло более-менее успешно.

— Я всегда подаю шампанское перед обедом, — пророкотала миссис Бертон-Томас. — Я бы и перед завтраком его подавала, да правила не позволяют. Дэнни, тащи выпивку! — рявкнула она в пространство, и секунду спустя девушка доставила шампанское в ведерке со льдом и высокие бокалы.

— А вы чем занимаетесь, приятель? — после первого же глотка поинтересовался Хэнк. — Я-то думал, наш Сай типа профессора в университете. Прямо гусиной кожей покрылся, как узнал, что он трупы потрошит.

— Мы с сержантом Хейверс работаем в Скотленд-Ярде, — ответил Линли.

— Слышь, Горошинка? Нет, ты слышала, женщина?! — Он с любопытством уставился на Линли. — Расследуете ту историю с младенцем?

— С младенцем?

— Трехгодичной давности. Пожалуй, след уже остыл. — Подмигнув, Хэнк указал на Дэнни, ставившую на лед очередную бутылку шампанского. — Мертвый подкидыш в аббатстве. Ну, вы же знаете.

Линли понятия не имел, о чем речь, и совершенно не хотел этого знать. Ответить на вопросы Хэнка он не смог бы даже ради спасения собственной жизни. Он не знал, куда девать глаза, о чем говорить, куда спрятаться. Он ощущал лишь одно — присутствие Деборы.

— Мы расследуем дело об отрубленной голове, — непривычно вежливо сообщила Хейверс.

— 0-без-гла-ви-ли? — по слогам выговорил Хэнк, — Вот так местечко мы выбрали! А, Горошинка?

— Да уж, — торжественно кивнула головой жена, перебирая пальцами длинную нить жемчуга, украшавшую ее грудь и шею, и с надеждой поглядывая на молчаливого Сент-Джеймса.

Хэнк качался на стуле, стараясь как можно ближе подобраться к Линли.

— Ну же, дайте нам информацию! — потребовал он.

— Что-что?

— Информацию! Самую надежную, проверенную, гарантированную информацию! — Хэнк шлепнул ладонью по подлокотнику кресла. — Так кто это сотворил?

Вот только этого ему и не хватало: любоваться, как противный коротышка расплывается в улыбке, предвкушая смачные подробности. Одет в синтетический костюм и рубашку с цветочным узором, на шею повесил толстую золотую цепочку с медальоном — как только медальон не запутается в густом подшерстке у него на груди? На пальце сверкает бриллиант размером с лесной орех, а зубы кажутся неправдоподобно белыми на фоне загара. Нос картошкой, черные волоски в вывернутых ноздрях.

— Мы еще не вполне уверены, — ответил Лин-ли. — Однако вы вполне подходите под описание.

Хэнк тупо уставился на него.

— Подхожу под описание? — заквохтал он. Присмотрелся к Линли повнимательней и осклабился. — Чертовы британцы! Никак не привыкну к вашему юмору. Но я прогрессирую, верно, Сай?

Линли наконец отважился взглянуть на своего друга и подметил его улыбку. Глаза Сент-Джеймса смеялись.

— Верно, верно, — подхватил «Сай».

Они возвращались в гостиницу уже затемно. Барбара исподтишка присматривалась к Линли. Никогда бы в жизни она не поверила, что такой человек мог потерпеть разочарование в любви. Но сегодня вечером в богом забытой деревушке она наткнулась на неоспоримое доказательство. Дебора.

Там, в зале, был ужасный момент, когда все трое немо уставились друг на друга и никто не находил слов. Тогда Дебора шагнула вперед с приветливой улыбкой, протянула руку.

— Томми! Как тебя занесло в Келдейл? — спросила она.

Линли совершенно растерялся. Барбара видела его смятение и поспешила на помощь.

— Расследование, — кратко пояснила она.

И тут на них набросился этот жуткий маленький американец — в кои-то веки его вмешательство пришлось кстати, — и все с облегчением вздохнули.

Сент-Джеймс так и остался сидеть у огня. Он вежливо поздоровался с другом, но почти не шевелился, глаза его неотступно следовали за женой, Если внезапное появление Линли как-то обеспокоило его, если ничем не скрытые чувства Линли пробудили в новобрачном ревность, на лице его это никак не отразилось. Из двоих супругов явно больше расстроилась Дебора. Она покраснела, руки ее то сжимались на коленях, то падали бессильно, взгляд беспокойно перебегал с одного мужского лица на другое. Когда Линли сообщил, что они с Барбарой удалятся сразу же после ужина, Дебора не сумела скрыть облегчения.

Автомобиль подъехал к гостинице, Линли выключил зажигание, потянулся, потер глаза.

— Кажется, я бы мог целый год проспать. Как вы думаете, каким способом миссис Бертон-Томас избавится от этого ужасного дантиста?

— Пустит в ход мышьяк? Он рассмеялся:

— Придется ей что-то с ним сделать. Он, похоже, готов еще на месяц тут застрять. Эдакое чучело!

— Да уж, в медовый месяц такой сосед ни к чему, — согласилась Барбара. Интересно, решится ли Линли продолжить эту тему? Скажет что-нибудь о Сент-Джеймсе и Деборе и странном совпадении, которое вновь свело их вместе? Скажет ли хоть что-нибудь о том, как он оказался в наименее удачной точке любовного треугольника?

Разумеется, он ничего не ответил. Вышел из машины и захлопнул дверь. Барбара продолжала наблюдать за ним. Нерушимое спокойствие. Полный контроль над чувствами. Все как положено выпускнику частной школы.

Дверь гостиницы распахнулась, и, обрамленная квадратом света, перед ними предстала Стефа Оделл.

— Я так и подумала, что это вы, — сказала она. — У вас гость, инспектор.

Дебора рассматривала свое отражение в зеркале. С тех пор, как Саймон вошел в комнату, он не произнес ни слова. Подошел поближе к огню, устроился в кресле со стаканом бренди. Дебора поглядывала на него, не зная, что сказать, не отваживаясь разрушить внезапно возведенную им преграду. «Не надо, Саймон! — молила она про себя. — Не отгораживайся от меня! Не уходи назад, во тьму». — Но может ли она произнести эти слова вслух, рискуя, что в ответ он упомянет Томми?

Дебора повернула кран и рассеянно уставилась на струю воды. О чем он там думает в одиночестве? Неужели призрак Томми преследует его? Уж не думает ли он, что Дебора закрывает глаза, когда они занимаются любовью, чтобы вообразить рядом с собой Томми? Он никогда ни о чем ее не спрашивал. Никогда. Он принимал все, что она говорила, все, что исходило от нее. Что же сказать или сделать теперь, когда их с Томми прошлое встало между нею и мужем?

Дебора поплескала водой на разгоряченное лицо, вытерла его, выключила воду и принудила себя вернуться в комнату. Она увидела, что Саймон уже лег в постель, и сердце ее упало. Тяжелый протез он оставил на полу у кресла, костыли прислонил к стене возле кровати. В комнате было темно, но при свете догорающего в камине огня Дебора разглядела, что Саймон еще не спит. Он даже не лег — сидел, опираясь на подушки, созерцая игру пламени.

Дебора подошла к постели, присела на краешек.

— Я растерялась, — пожаловалась она. Муж ощупью нашел руку жены.

— Я понимаю. Я все думал, чем тебе помочь. Но не знаю, что тут поделать.

— Я причинила ему боль, Саймон. Мне этого вовсе не хотелось, но так получилось, и я не могу притвориться, будто ничего не происходит. Я увидела его сегодня, и мне стало так больно из-за того, что он мучится. Как бы я хотела все исправить! Саймон коснулся ладонью ее щеки, обвел пальцем губы.

— Не так-то это просто, любовь моя. Тут ничего не исправишь. Ты ничем не поможешь ему. Ем; придется самому справиться с этим. Нелегко, конечно, потому что он влюблен в тебя. И оттого, чтс у тебя на пальце теперь обручальное кольцо, ничего не изменилось.

— Саймон…

Он не позволил ей договорить.

— Меня больше беспокоят твои чувства. Я вижу, ты во всем винишь себя. Я бы хотел взять на себя твою боль, да не знаю как. Мне больно смотреть, как ты мучишься.

Дебора стала гладить его лицо. Знакомые линии и черты. Прикосновение к ним возвращало покой. Какое некрасивое лицо. На нем — следт мучений, пережитых, преодоленных и возвращавшихся вновь. Сердце ее переполнилось любовью. Горло перехватила судорога.

— Ты сидел тут, в темноте, и думал обо мне? Как это похоже на тебя.

— А что тебе показалось? Что, по-твоему, делал?

— Я боялась, ты… ревнуешь к прошлому.

— А! — Саймон прижал ее к себе, потерся щекой о ее висок, — Не стану тебе лгать, Дебора. Мне не так-то просто справиться с тем, что ты любила Томми. Будь на его месте другой человек, я мог бы убедить себя, что он был недостоин тебя. Но ведь это вовсе не тот случай, верно? Томми — хороший человек. Он вполне заслуживает любви. Кому это знать, если не мне.

— Значит, прошлое и вправду преследует тебя? Я этого боялась.

— Нет, не преследует. Вовсе нет. — Его пальцы легонько пробежали по волосам жены, начали ласкать ее шею, понемногу спуская с плеч ночную рубашку. — Сперва — да. Готов в этом признаться. Но в самый первый раз, когда мы любили друг друга, я понял, что больше никогда не стану вспоминать про твои отношения с Томми. Мне это ни к чему. А теперь, — тут она почувствовала, что муж улыбается, — теперь каждый раз, когда я смотрю на тебя, я могу думать только о настоящем. Я хочу раздеть тебя, вдохнуть аромат твоей кожи, целовать твой рот, твою грудь, твои бедра. Вечное вожделение становится для меня серьезной проблемой.

— И для меня тоже.

— Итак, любовь моя, — голос Саймона перешел в шепот, — давай-ка вместе поищем какое-нибудь решение.

Рука Деборы скользнула под покрывало. Саймон затаил дыхание, всей кожей впитывая ее прикосновение.

— Неплохое начало, — похвалил он, приникая устами к ее устам.

10

Посетителем, дожидавшимся Линли и Хейверс, оказался суперинтендант Нис. Он успел осушить три пинты эля, так и не присев — напряженный, бдительный, угрюмый. При виде Линли он еще больше поджал губы, и его тонкие ноздри затрепетали, словно почуяв мерзкий запах.

— Вам требовалось все, инспектор, — буркнул он. — Получите! — И он резко пнул стоявшую у его ног картонную коробку, не подвигая ее Линли, а лишь пренебрежительно на нее указывая.

Линли и Барбара застыли на месте, будто ненависть, прозвучавшая в словах Ниса, околдовала их. Барбара чувствовала, как в Линли нарастает напряжение, туго натягивая все мышцы его тела. Однако лицо его оставалось бесстрастным.

— Вы этого хотели, так? — злобно настаивал Нис. Подняв коробку, он высыпал ее содержимое на ковер. — Раз уж человек говорит «все», стало быть, он получит все. Вы же у нас человек слова, верно? Или вы рассчитывали, что я пришлю вам посылку с курьером, так что вам не придется лишний раз общаться со мной?

Линли опустил взгляд на ковер. Кажется, это предметы женской одежды.

— Похоже, вы чересчур много выпили, — вежливо предположил он.

Нис шагнул вперед, кровь кинулась ему в лицо.

— Вы только об этом и мечтаете, да? Не иначе, я должен запить с горя, что вам пришлось два дня посидеть, когда мы расследовали дело Давенпорта. Его милость к такому обращению не привыкли, верно?

Барбара совершенно отчетливо ощущала, что Нис испытывает потребность ударить своего противника, она чувствовала в нем первобытную жестокость, делавшую эту угрозу вполне реальной. Он стоял, выдвинув одну ногу вперед, длинные хищные пальцы уже начали сжиматься в кулак, на шее вздулись вены. Но гораздо больше Барбару удивляла реакция Линли. Он уже преодолел первоначальное напряжение и держался с прямо-таки противоестественным спокойствием. Именно это, по-видимому, и доводило Ниса до исступления.

— Вы уже разгадали эту загадку, инспектор? — издевался Нис — Кого-нибудь арестовали? Ах, ну конечно же, нет. Вам же не хватало фактов. Так позвольте сообщить вам факты, и покончим с этим. Роберта Тейс прикончила своего отца, отрубила ему голову на фиг, уселась рядом и стала ждать, чтобы ее обнаружили. Можете высосать из пальцев сколько угодно «фактов», ничего другого вы не придумаете. Никому это не нужно — ни Керриджу, ни Уэбберли, Можете поразвлечься, копаясь в этом дерьме. Я вам больше ничего не должен. Все, хватит с меня.

С этими словами Нис вышел из комнаты, распахнул парадную дверь и яростно зашагал к своей машине. Автомобиль взревел. Нис изо всех сил нажал педаль газа и скрылся из виду.

Линли оглянулся на женщин. Стефа сильно побледнела, Хейверс сохраняла спокойствие, но обе явно чего-то ожидали от него. Лиили понял, что не готов обсуждать происшедшее. Не хотелось гадать, что за бес вселился в Ниса. Можно было бы навесить на него ярлыки — параноик, психопат, маньяк. Все эти слова так и просились на язык. Но Линли слишком хорошо знал, что напряжение и нервное истощение во время расследования могут довести человека до срыва. Он понимал, как Ниса терзает мысль о том, что Скотленд-Ярд вторгся в пределы его компетенции. Стало быть, если Нису воспоминание о скандале пятилетней давности приносит хоть малейшее облегчение, пусть себе тешится.

— Принесите, пожалуйста, дело Тейса из моей комнаты, сержант, — попросил он. — Папка лежит на комоде.

— Сэр, — вскинулась Хейверс, — этот человек только что…

— На комоде, — повторил Линли. Он подошел к груде одежды, валявшейся на полу, подцепил платье и разложил его на кровати, точно снятую с колышек палатку. Неопределенного цвета, с белым отложным воротником и длинными рукавами с белыми манжетами.

Левый рукав этого одеяния был густо вымазан какой-то коричневой массой. Большое пятно и множество брызг покрывали платье от линии бедер до колен. Отдельные брызги на подоле. Кровь.

Линли пощупал материал и, не глядя на ярлык, определил ткань — батист.

Вместе с платьем Нис доставил и обувь — большие черные туфли на высоком каблуке, вымазанные грязью и кровью. Рядом лежало нижнее белье.

— Это ее воскресное платье, — сказала Стефа и невыразительным голосом прибавила: — У нее их два. Зимнее и летнее.

— Ее лучший наряд? — уточнил Линли.

— Да, насколько мне известно.

Линли начал догадываться о том, почему деревня упорно не признавала, что девушка могла совершить это преступление. Все добытые им факты противоречили этому страшному предположению. Хейверс с застывшим выражением лица вернулась с папкой в руках. Линли принялся перелистывать документы, хотя заранее знал, что не найдет там того, что ему нужно. Так и вышло.

— Черт его побери! — подавленно пробормотал он, оглядываясь на Хейверс. — Нис не привез результаты анализа этих пятен.

— Он должен был сделать анализ, правда? — сказала Хейверс.

— Конечно, он его сделал. Но он не намерен отдавать результаты нам. Не хочет облегчать нам задачу. — Линли еще раз негромко выругался и уложил платье обратно в картонную коробку.

— Что же делать? — спросила Хейверс.

Линли знал, что делать. Ему понадобится помощь Сент-Джеймса, его точный, тренированный ум, выработанные неустанным трудом быстрота и надежность. Понадобится лаборатория, чтобы быстро провести необходимые анализы, и нужен эксперт, которому он мог бы всецело доверять. А значит, чего бы это ему ни стоило, придется обратиться к Сент-Джеймсу.

Линли уставился на стоявшую у его ног картонку и попытался отвести душу, проклиная ричмондского полицейского, Уэбберли ошибся, думал он. Не следовало ему подключать меня к этому делу. Нис чересчур хорошо разгадал этот намек. Я — напоминание о его единственной серьезной ошибке.

Какой же выход? Можно передать дело другому инспектору Скотленд-Ярда. Макферсон по первому требованию явится в Келдейл и за пару дней наведет тут порядок. С другой стороны, Макферсон занят расследованием подвигов Потрошителя. Нельзя же отрывать его от столь важного дела лишь потому, что Нис не в состоянии примириться с собственной неудачей. Что еще? Можно позвонить Керриджу. Как-никак Керридж — непосредственный начальник Ниса. Но вовлекать в дело Керриджа, предоставляя ему шанс отомстить Нису за дело Романив, было бы еще глупее тем более что и Керридж не располагает результатами лабораторных исследований. Керридж исходит ненавистью к Нису и готов в любой момент с ним разделаться. Эта ситуация сама по себе могла довести до сумасшествия. Оскорбленное самолюбие, человеческие слабости, потребность в мести — все смешалось воедино. Линли просто тошнило от этого.

Чья-то рука поставила перед ним стакан, Он поднял глаза и встретился взглядом со спокойным взглядом Стефы.

— Глоточек «Оделл» вам не повредит. Он усмехнулся;

— Выпейте и вы, сержант.

— Нет, сэр, — ответила Хейверс. Он ожидал, что она, как всегда, укроется за своим «я при исполнении», но Барбара неожиданно добавила: — Если вы не возражаете, я закурю.

Он протянул ей свой золотой портсигар и серебряную зажигалку.

— Прошу вас. Барбара прикурила.

— Неужели она нарядилась, чтобы отрубить папочке голову? Бессмыслица какая-то.

— Не совсем, — возразила Стефа.

— То есть?

— Воскресенье. Она шла в церковь.

Линли и Хейверс сразу же оценили значение этих слов. Однако…

— Но ведь его убили в ночь на воскресенье! — сказала Хейверс.

— А Роберта поднялась утром, надела праздничное платье и стала ждать отца. — Линли глянул на сложенное в картонной коробке платье. — Дома его не было, и девушка решила, что отец отлучился по хозяйству. Она нисколько не волновалась — знала, что он вернется вовремя и они вместе отправятся в церковь. Наверное, он ни разу в жизни не пропустил воскресную мессу. Но отец все не возвращался, и она начала беспокоиться. Она пошла поискать его.

— И нашла его в хлеву, — подхватила Хейверс. — Но каким же образом на платье попала кровь?

— Наверное, она была в шоке. Она приподняла тело, уложила к себе на колени.

— У него не было головы! Как она могла…

— Потом она опустила тело на пол и осталась сидеть там, пока ее не нашел отец Харт.

— Так почему же она сказала, что убила его?

— Этого она не говорила, — возразил Линли.

— То есть как?

— Она сказала: «Я сделала это. И я не жалею». — Голос Линли звучал все уверенней.

— По-моему, это и есть признание.

— Это не признание в убийстве. — Линли осторожно провел пальцем по пятну на платье, прикинул расстояние между брызгами на юбке, одном мы можем быть уверены.

— В чем же?

— Роберта прекрасно знает, кто убил ее отца.

Линли проснулся внезапно, как от толчка. Утренний свет струился в комнату, ложась тонкими полосами на пол и кровать. Легкий ветерок играл занавесками, через открытое окно доносились радостные голоса птиц и отдаленное блеяние овец. Ничего этого Линли не замечал, Он лежал в постели, погрузившись в глубокое, безнадежное отчаяние. Неутолимое желание жгло его. Он хотел повернуться на бок и прижать ее к себе, хотел увидеть ее пышные волосы на подушке, хотел увидеть, как сомкнутые веки берегут ее сон. Он хотел нежными ласками разбудить Дебору, ощутить губами и языком, как согревается, разгорается в порыве страсти ее кожа.

Линли резко отбросил одеяло. Это безумие! Поспешно, невнимательно начал одеваться, хватая что под руку подвернется. Бежать, бежать!

Схватив в охапку свитер, он выскочил из комнаты, с грохотом спустился по лестнице и вырвался на улицу. Только тут он посмотрел на часы. Половина седьмого.

Густой туман лежал в долине, смягчая, размывая прямые линии зданий, тяжелым одеялом Укутывая реку. По правую руку простиралась пустынная улица. Далее зеленщик не выставлял еще свой товар на обочине. Окна салона красоты «У Синджи» были темны, методистская церковь заперта на замок, чайная не проявляла интереса к столь раннему гостю.

Линли прошел к мосту, там минут пять постоял праздно, швыряя камушки в воду, пока величественный храм на горе не притянул его взгляда.

С высоты холма церковь Святой Екатерины мирно взирала на деревню. Вот что поможет ему изгнать демонов прошлого. Линли решительно зашагал к храму.

Небольшое, на редкость гармоничное здание. Вокруг деревья, старое, несколько запущенное кладбище. Великолепный норманнский свод поднимается к небу. В апсиде полукруглые витражи, с другой стороны храма — высокая колокольня, где воркуют голуби. Линли полюбовался их прогулками по скату крыши, а затем по усыпанной гравием дорожке направился к кладбищу. Маленькая калитка пропустила его в мир тишины и покоя.

Он принялся бродить среди могил, пытаясь прочесть на надгробьях надписи, полустертые временем. Кладбище заросло травой и сорняками, под ногами была утренняя сырость. Могильные камни густо обросли мхом. Здесь, в густой тени деревьев, в земле, не знавшей солнца, покоились люди, которых все давно позабыли.

В некотором удалении от церкви виднелась купа переплетшихся ветвями кипарисов. Возле их корней приютилось еще несколько надгробий. Эти искривленные деревья казались таинственно очеловеченными, словно они умышленно скрывали таившиеся в их тени могилы. Заинтересовавшись этим зрелищем, Линли пошел туда и наткнулся на нее.

Только она может так небрежно закатать до колен потертые голубые джинсы, снять ботинки и босиком шлепать по высокой сырой траве, подбирая наилучший угол и освещение для съемки. Только она может столь самоотверженно забыть обо всем: о грязи, заляпавшей ее ногу от щиколотки до икры, о красных листьях, запутавшихся в волосах. Она и его не замечала, хотя Линли стоял в десяти шагах от нее, впивая каждое ее движение и безнадежно мечтая вновь вернуть ее в свою жизнь.

Туман стелился клочьями, то густея, то почти исчезая. Лучи утреннего солнца слегка поблескивали на камнях. Любопытная пичужка уставилась на него с соседнего надгробья. Линли едва замечал все эти подробности, но он знал, что Дебора запечатлеет их все.

Где же Сент — Джеймс? Наверняка сидит где-то поблизости, с нежностью наблюдая за хлопотами жены. Нет, что-то его не видно. Дебора здесь совсем одна.

Линли показалась, что церковь обманула его — посулила утешение и покой, а вместо этого… Что же делать, Дебора, думал он, глядя на нее. Я не могу смириться с этим. Я хочу, чтобы ты бросила его. Чтобы ты его предала. Вернись ко мне. Ты должна быть со мной.

Она подняла голову, смахнула с лица волосы и только теперь заметила его. Судя по выражению ее лица, она прочла его мысли столь же отчетливо, как если бы он высказал их вслух.

— О, Томми!

Да, она не станет притворяться, не станет заполнять неловкую паузу пустой болтовней.

Хелен сумела бы таким образом смягчить первые минуты встречи. Но Дебора прикусила губу, отшатнулась, словно он ее ударил, и, отвернувшись к треноге, попыталась получше установить ее.

Линли подошел к ней.

— Извини, — попросил он.

Дебора все еще возилась со своим снаряжением, низко склонив голову. Волосы падали ей на лицо.

— Я не могу с этим справиться. Я пытаюсь, но ничего не получается. — Дебора по-прежнему отворачивалась от него. Теперь ее взгляд был обращен к холмам. — Я пытаюсь убедить себя, что все закончилось наилучшим образом для всех троих, но я сам в это не верю, Ты по-прежнему нужна мне, Деб.

И тогда Дебора обернулась к нему. Она была очень бледна, слезы струились по ее щекам.

— Прекрати, Томми! Ты должен забыть об этом.

— Разумом я это понимаю, душой — нет. — Он видел, как слеза катится по ее щеке. Поднял руку, чтобы вытереть слезу, но вовремя опомнился и уронил руку. — Я проснулся сегодня, и я так хотел заняться с тобой любовью, как прежде… если б я не выскочил из дома, я бы стал кататься по ковру и биться головой об стену, как отчаявшийся подросток. Я искал утешения в церкви. Не думал, что ты будешь бродить по кладбищу на рассвете. — Он оглядел ее снаряжение. — Что ты тут делаешь? Где Саймон?

— Он в Келдейл-холле. Я рано проснулась и пошла посмотреть деревню.

Она что-то скрывала.

— Саймон болен? — резко спросил Линли. Дебора пристально изучала ветви кипариса.

Она проснулась около шести, услышав, как Саймон резко втянул в себя воздух. Он лежал так тихо, что на какой-то ужасный момент ей показалось, будто он умер. Потом она поняла, что муж усилием воли сдерживает учащенное дыхание, стараясь не разбудить ее. Она дотронулась до его руки, и пальцы мужа крепко сомкнулись вокруг ее запястья.

— Я принесу тебе лекарство, — прошептала она. Дала ему таблетки и следила, как Саймон мужественно преодолевает боль.

— Ты не могла бы… ненадолго уйти, любовь моя? — К этой стороне своей жизни он никого не подпускал. Она не могла разделить с ним боль. Деборе пришлось уйти.

— Он… у него были боли сегодня утром. Линли содрогнулся от этих слов. Он понимал, что они означали.

— Нет никакого выхода, ведь нет? — горько спросил он. — И это тоже приходится записать на мой счет.

— Нет! — Ее голос срывался от ужаса и горя. — Нет! Не смей так думать! Не мучь так себя! Ты в этом не виноват! — Дебора произнесла эти. слова слишком быстро, не подумав о том, как они подействуют на Линли. Тут же оборвав себя, словно сказала слишком, много, гораздо больше, чем следовало, она опять принялась возиться с камерой: вынула линзы, сняла аппарат с треноги, убрала все в сумку.

Линли следил за ее порывистыми движениями. Она почувствовала его взгляд, поняла, что каждым жестом выдает свое замешательство, и прекратила работу. Голова опущена, рука прикрывает глаза. Солнечный луч запутался в ее волосах. Волосы цвета осени. Цвета смерти лета.

— Он остался в Келдейл-холле? Ты оставила его одного, Деб? — Он не хотел спрашивать об этом, но Деборе необходимо было с кем-то поделиться. Он не мог уклониться от ее невысказанной мольбы.

— Он так хотел. Из-за болей. Он не хочет, чтобы я это видела. Ему кажется, что таким образом он защищает меня. — Женщина запрокинула голову, словно ища каких-то знамений на небесах. Линли видел, как напряглись мышцы ее шеи. — А мне только хуже, когда мы не вместе. Это ужасно, непереносимо.

Он все понял.

— Это потому, что ты его любишь. Дебора с минуту молча смотрела на него.

— Да. Я люблю его, Томми. Он — моя половина. Он — часть моей души. — Она осторожно коснулась его руки — не прикосновение, лишь призрак прикосновения. — Мне бы очень хотелось, чтобы и ты встретил женщину, которая станет твоей половиной. Тебе это нужно. Ты этого заслуживаешь. Но… не я эта женщина, милый. Да я и не хотела бы ею быть.

Его лицо застыло, душа не принимала окончательного приговора. Чтобы успокоиться, отвлечься, он принялся изучать надгробье, возле которого они стояли.

— Эта могила вдохновляла тебя на рассвете? — шутливо произнес он.

— Да. — Дебора постаралась подстроиться под его тон. — Я уже столько наслушалась о младенце в аббатстве, что решила взглянуть на его могилу.

— «Как огонь и дым», — прочитал он. — Странная эпитафия для младенца.

—Я люблю Шекспира, — произнес высокий голос у него за спиной. Линли обернулся. На гравиевой дорожке в нескольких шагах от них стоял отец Харт, слегка смахивавший на гнома. Руки он в задумчивости сложил на животе. Он ухитрился бесшумно приблизиться к ним и внезапно возник Из завесы тумана.

—Если мне поручают составить эпитафию, я Бсегда обращаюсь к Шекспиру. Его поэзия — вне времени. Он раскрывает смысл и жизни, и смерти. — Похлопав по карманам своего плаща, священник вынул пачку «Данхилла», рассеянно прикурил сигарету и, пальцами загасив спичку, сунул ее в карман. Движения были замедленные, казалось, он не вполне отдает себе отчет в своих действиях. Священник плохо выглядел: етарческая кожа пожелтела, глаза слезились.

— Отец Харт, это миссис Сент-Джеймс, — мягко сказал Линли. — Она хочет сфотографировать самую знаменитую вашу могилу.

Отец Харт очнулся от задумчивости.

— Самую знаменитую? — Он озадаченно переводил взгляд с мужчины на женщину. Потом он догадался посмотреть на надгробье, и лицо его омрачилось. Забытая сигарета догорала, зажатая между покрытыми никотиновыми пятнами пальцами. — А, да, — нахмурился он. — Как ужасно обошлись с этим младенцем! Бросили нагишом умирать от холода. Мне потребовалось специальное разрешение, чтобы похоронить бедняжку.

— Особое разрешение?

— Она не была крещена. Я называл ее Марина. — Священник быстро заморгал, подыскивая другую тему. — Если вас интересуют знаменитые могилы, вам нужно осмотреть крипту.

— Крипту? Вроде тех гробниц у Эдгара По? — содрогнулся Линли.

— Вовсе нет. Это святое место, особая часовня под храмом.

Священник уронил сигарету на дорожу и затоптал ее. Привычным движением нагнулся, подобрал окурок, спрятал его в карман и пошел в сторону церкви. Линли подхватил камеру и вместе с Деборой последовал за ним.

— Здесь похоронен святой Кедд, — сообщил отец Харт. — Заходите. Я готовлюсь к мессе, но вполне успею вам все показать. — Огромным ключом он отпер дверь церкви и пригласил их войти. — По будням на мессу почти никто не ходит. Довольно с них воскресений. Только Уильям Тейс являлся на мессу каждый день, а теперь, когда его не стало… теперь я по будням служу мессу в пустой церкви.

— Он был вашим близким другом? — спросил Линли.

Рука священника дрогнула, нащупывая выключатель.

— Он был мне как сын.

— Он когда-нибудь жаловался вам, что плохо спит? Говорил, что нуждается в снотворном?

Рука вновь задрожала. Священник явно колебался. Пауза затянулась. Линли шагнул ближе к свету, чтобы получше разглядеть лицо старика, Священник уставился на выключатель, губы его шевелились, словно в безмолвной молитве.

— Вы нездоровы, отец Харт?

— Я? О нет, все в порядке. Просто я… так часто вспоминаю о нем. — Священник как-то сжался, осел, будто воздушный шарик, из которого разом вышел весь воздух. — Инспектор, Уильям был хорошим человеком, но душа его страдала. Он никогда не говорил мне о бессоннице, но меня это вовсе не удивляет. — Почему?

— Потому что, в отличие от многих, топящих горе в вине или находящих иные способы избавиться от проблем, Уильям встречал их лицом к лицу и старался сделать все, что от него зависело. Он был сильный, достойный человек, но его крест был тяжек.

— Вы имеете в виду бегство Тессы и Джиллиан?

Услышав второе имя, священник бессильно прикрыл глаза и громко сглотнул.

— Тесса ранила его. Джиллиан его уничтожила. Он так и не оправился после ее ухода.

— Какой она была?

— Она… она была ангелом, инспектор. Ясным солнышком. — Дрожащая рука повернула выключатель, священник вновь жестом пригласил их в церковь. — Что скажете, красиво здесь?

Внутри помещение мало походило на деревенскую церковь. Те обычно бывают маленькими, квадратными, чисто функциональными. Ни форма их, ни убранство красотой не блещут. Но это здание выглядело совершенно иначе. Его строитель задумывал настоящий собор: две огромные колонны на западной стороне храма могли выдержать гораздо больший вес, чем крыша церкви Святой Екатерины.

Ага, вы заметили, — пробормотал отец , проследив, как взгляд Линли перемещается с этих колонн на апсиду. — Здесь должно было разместиться аббатство, наша церковь стала бы храмом большого монастыря. Но монахи поссорились между собой, и в результате монастырь был построен в стороне, возле Келдейл-холла. Это Божье чудо.

— Чудо? — переспросила Дебора.

— Истинное чудо. Если бы аббатство стояло здесь, где покоятся останки святого Кедда, все было бы уничтожено в годы правления Генриха Восьмого, в пору гонений на католиков. Можете ли вы представить такое — была бы разрушена церковь, где хранятся мощи святого Кедда! — Голос священника вибрировал от ужаса. — Нет, это был промысл Божий. Монахи поссорились, а поскольку фундамент для этой церкви уже заложили и даже вывели крипту, не было смысла переносить тело святого. И они оставили его здесь, в маленькой часовне. — Отец Харт со стариковской медлительностью направился к каменной лестнице, уводившей вниз, в темноту. — Сюда, — пригласил он своих гостей.

Крипта представляла собой крошечную подземную церковь внутри храма Святой Екатерины. Норманнский свод покоился на стройных колоннах без орнамента. Простой каменный алтарь в Дальнем конце часовни был украшен двумя свечами и распятием, по сторонам алтаря на память потомству были сохранены камни древнейшей постройки. Сырое запущенное помещение, плохо освещенное и пропахшее прелью. Стены покрылись зеленым мхом.

— Бедняга! — поежилась Дебора. — Тут так холодно. Наверное, он предпочел бы лежать где-нибудь наверху, на солнышке.

— Здесь он в безопасности, — возразил священник. Благоговейно подойдя к алтарю, он преклонил колени и на несколько мгновений погрузился в молитву.

Они молча смотрели на него. Губы священника слегка шевелились.

Вот он застыл, словно внимая неведомому гласу. Молитва завершилась, он просветленно улыбнулся и поднялся на ноги.

— Я каждый день разговариваю с ним, — прошептал отец Харт. — Мы всем ему обязаны.

— Как это? — удивился Линли.

— Он спас нас. Спас эту деревню, церковь, спас католичество здесь, в Келдейле. — С каждым словом глаза священника светились все ярче и ярче и далее щеки чуть порозовели.

— Вы имеете в виду его самого или его мощи?

— Самого святого, и его присутствие, и мощи — все! — Священник раскинул руки, пытаясь охватить крипту, голос его звенел торжеством веры. — Он дал людям отвагу сохранить веру, инспектор, сохранить лояльность Риму в страшные дни Реформации. Тогда священники прятались здесь. Вход на лестницу закрыли люком, и деревенские священники годами жили в этом убежище. Святой не покидал их все это время. Святая Екатерина не досталась протестантам. — Глаза священника наполнились слезами, он слепо нащупывал носовой платок. — Я… прошу прощения. Когда я начинаю говорить о Кедде… и это такая честь — хранить его мощи. Общаться с ним. Не уверен, что вы сможете это понять.

Восторг от близости с одним из первых святых превышал старческие силы. Линли поспешил сменить тему:

— Похоже, исповедальни покрыты резьбой эпохи Елизаветы, — заметил он.

Старик вытер глаза, слегка прокашлялся и улыбнулся им дрожащей улыбкой:

— Да. Первоначально эти дверцы предназначались для других целей. На них совершенно светский орнамент. Не слишком-то привычно видеть в церкви изображения танцующих юношей и девушек, но они очень хороши, верно? По-моему, в этой части церкви освещение такое тусклое, что кающиеся не могут рассмотреть эти узоры. Некоторые из них считают, что здесь изображены иудеи в тот момент, когда Моисей оставил их, отправившись на Синай.

—А что изображено здесь на самом деле? — поинтересовалась Дебора, следуя по пятам за проводником вверх по лестнице в центральную часть церкви.

— Боюсь, это языческое празднество, — признался Харт с заискивающей улыбкой. На этом священник попрощался с посетителями и удалился в помещение возле алтаря, скрытое резной дверцей.

Дверца захлопнулась.

— Какой занятный и странный человек! Как ты познакомился с ним, Томми?

Линли вывел Дебору из церкви на солнечный свет.

— Это он первым доставил информацию для нашего расследования, Он нашел тело. — Линли коротко рассказал об убийстве, и Дебора слушала его, как прежде, не сводя с его лица взгляда своих зеленых глаз.

— Нис! — воскликнула она, выслушав до конца эту повесть. — Они поставили тебя в ужасное положение, Томми! Это нечестно!

Как это похоже на нее, подумал Линли. Она сразу же проникла в самую суть дела, она разглядела под гладкой поверхностью тот шип, который терзал его все эти дни.

— Уэбберли решил — бог знает почему, — что Нис охотнее будет сотрудничать со мной, — суховато возразил он. — К несчастью, я вызвал у него обратную реакцию.

— Но это ужасно! После всего, что Нис проделал с тобой в Ричмонде! Как они могли назначить тебя на это расследование? Неужели ты не мог отказаться?

Линли улыбнулся ее горячности.

— Обычно детективов не спрашивают. Давай я отвезу тебя в гостиницу, Деб?

Ни минуты не колеблясь, она отказалась:

— Нет, нет, зачем тебе! Я…

— Конечно. Я не подумал. — Опустив на землю сумку с видеокамерой, Линли отчужденно уставился на голубей, ворковавших на самой вершине колокольни. Дебора осторожно коснулась его руки.

— Не в этом дело, — ласково пояснила она. — Меня ждет машина. Ты, наверное, не заметил.

Только теперь он разглядел голубой «форд-эскорт» под каштаном, чьи желтые листья, словно ковром, устлали тропинку. Подняв сумку, Линли направился к машине, Дебора последовала за ним.

Открыв багажник, она проследила за тем, как Линли уложил сумку, а потом и сама постаралась устроить камеру понадежнее, чтобы не повредить в пути. Провозившись дольше, чем требовалось, она наконец подняла глаза и встретила его взгляд.

Линли наблюдал за ней, так пристально и страстно всматриваясь в каждую черточку ее лица, словно Деборе предстояло вот-вот исчезнуть навсегда, оставив ему на память лишь этот отпечатавшийся в его мозгу образ.

— Я вспоминаю ту квартиру в Пэддингтоне, — выговорил он. — Мы занимались там любовью поутру.

— Я не забыла, Томми.

Ее голос звучал нежно, но тем сильнее ранил. Он отвернулся.

— Ты скажешь ему, что мы виделись?

— Конечно, скажу.

— И о чем мы говорили? Об этом ты тоже расскажешь?

— Саймон понимает, что с тобой происходит. Он твой друг. И я тоже.

— Мне не нужна твоя дружба, Дебора, — предупредил он.

— Знаю. Но надеюсь, однажды ты ее примешь. Я всегда буду твоим другом.

Линли вновь почувствовал прикосновение ее пальцев к своей руке. Пальцы на миг сжались в знак прощания и тут же отпустили его руку. Дебора открыла дверь машины, скользнула внутрь, и машина тронулась.

Линли одиноко побрел прочь, физически ощущая, как все плотнее становится окутавшая его пелена отчаяния. Он как раз поровнялся с домом Оделл, когда дверь черного хода распахнулась и по ступенькам решительным шагом спустилась детская фигурка. За ней по пятам следовал селезень.

— Жди тут, Дугал! — крикнула ему Бриди. — Мама вчера оставила тебе еду в сарае.

Селезень, не отваживаясь преодолеть ступени, терпеливо ждал на крыльце. Девочка распахнула дверь сарая и скрылась внутри. Через минуту она вернулась, волоча за собой тяжелый мешок. Линли отметил, что Бриди одета в школьную форму, к сожалению, обтрепанную и не отличающуюся чистотой.

— Привет, Бриди! — окликнул он.

Девочка вскинула голову. Со вчерашнего вечера ее волосы кто-то все же привел в порядок. Интересно,кто именно?

Надо покормить Дугала, — пояснила она на ходу. — Мне сегодня в школу. Терпеть не могу школу.

Линли вошел во двор. Селезень без особого интереса наблюдал за ним одним глазом, а вторым высматривал обещанный завтрак. Бриди высыпала наземь гигантскую порцию корма, и птица в радостном ожидании захлопала крыльями.

— Сейчас, сейчас, Дугал, — заторопилась Бриди. Ласково приподняв селезня, она аккуратно переместила его на влажную тропинку и принялась с материнской нежностью наблюдать за ним. Дугал с головой зарылся в еду.

— Он очень любит завтракать, — конфиденциально сообщила она Линли, привычно устраиваясь на верхней ступеньке. Упершись подбородком в колени, девочка продолжала с любовью следить за своим питомцем. Линли уселся рядом с ней.

— У тебя сегодня отличная прическа, — ободряюще заметил он. — Это Синджи сделала? Она покачала головой, не сводя глаз с утки.

— Нет. Тетя Стефа.

— В самом деле? Какой она молодец.

— Такие вещи она здорово умеет. — Судя по интонации, Бриди намекала, что кое с чем другим тетя Стефа вовсе не справляется. — Мне пора в школу. Вчера мама меня не пустила. Сказала, что мои волосы выглядят «просто унизительно». — Бриди надменно встряхнула головой. — Это же мои волосы, не ее.

— Мамы, как правило, принимают все слишком близко к сердцу. Ты же знаешь.

— Она могла бы отнестись к этому так же, как тетя Стефа. Та просто расхохоталась, когда меня увидела. — Девочка запрыгала вниз по ступенькам. — На, Дугал, — позвала она, наполняя водой плоскую миску.

Селезень даже головы не повернул: не стоит отрываться от еды — как бы не отобрали. Разумные утки предпочитают не рисковать. А вода подождет. Бриди вернулась к Линли. Вместе они с удовольствием смотрели, как обжирается Дугал. Бриди вздохнула. Осмотрев потертые носки своих ботинок, она попыталась потереть их грязными пальцами — лучше от этого они не стали.

— И зачем мне ходить в школу? Уильям никогда не учился.

— Совсем никогда?

— Ну… во всяком случае, с тех пор, как ему исполнилось двенадцать лет. Если бы мама вышла замуж за Уильяма, мне бы не пришлось больше ходить в школу. Бобба не ходила.

— Совсем?

— С тех пор как ей исполнилось шестнадцать, Уильям больше не заставлял ее ходить в школу, — добросовестно уточнила Бриди. — Неужели мне тоже придется ходить в школу до шестнадцати лет? Мама меня заставит. Она хочет, чтобы я потом еще и в университет поступила, но уж это дудки.

— А что ты хочешь делать?

— Смотреть за Дугалом.

— Знаешь, Бриди, он, конечно, так и пышет здоровьем, но даже утки не живут вечно. Тебе нужен запасной вариант.

— Я буду помогать тете Стефе.

— В пансионе?

Девочка кивнула. Дугал закончил завтрак и глубоко погрузил клюв в корытце с водой.

— Я уже говорила это маме, но что толку! «Не допущу, чтобы ты загубила свою жизнь в этой дыре», — умело передразнила она надтреснутый голос Оливии Оделл и мрачно покачала головой. — Да, если бы мама вышла за Уильяма, все было бы по-другому. Я бы не ходила в школу. Я могла бы учиться дома. Уильям был такой умный. Он бы сам учил меня. Он бы согласился, я знаю.

— Откуда ты знаешь?

— Он всегда читал нам вслух — мне и Дугалу. — Услышав свое имя, селезень, очень довольный, направился к ним, переваливаясь и, как все утки, загребая лапками. — Библию читал. — Бриди потерла грязный ботинок о носок на другой ноге. — Правда, мне Библия не очень нравится. Особенно Ветхий Завет. Уильям говорил, я просто еще не понимаю, он говорил маме, что меня нужно наставлять в вере. Он был очень добрый и старался мне объяснить, но я не понимаю эти истории в Библии. Потому что там никого не наказывают за вранье.

— То есть как? — Линли тщетно напрягал память, пытаясь припомнить хоть один сюжет об удачливом лжеце.

— Они все всё время врут друг другу. Во всяком случае, так говорится в этих историях. И никто им не скажет, что так делать нехорошо.

— Вот как. Врут. — Линли беспомощно уставился на селезня, который пытался клювом развязать шнурки на его ботинках, — Ну, знаешь, в Библии многое… э… символично, — заторопился он. — Ладно, а что вы еще читали?

— Больше ничего. Только Библию. По-моему, Уильям и Бобба только ее и читали. Я хотела, чтобы мне понравилось, но мне не нравилось. Я не говорила об этом Уильяму, потому что он старался как лучше и я не хотела его обижать. По-моему, он старался подружиться со мной, — рассудительно добавила она, — ведь если бы он женился на маме, ему пришлось бы жить и со мной тоже.

— Ты хотела, чтобы он женился на твоей маме?

Бриди подняла Дугала и посадила птицу на ступеньку между собой и Линли. Равнодушно уставившись на детектива, Дугал принялся чистить свои и без того сверкающие перышки.

— Папа читал мне, — прошептала Бриди вместо ответа, не поднимая глаз, будто больше всего ее в данный момент интересовали потертые носки ботинок, — Папа читал мне, а потом он уехал.

— Уехал? — Должно быть, так ей сообщили о его смерти, догадался Линли.

—Однажды он уехал, — повторила Бриди, прислоняясь щекой к колену и прижимая к себе птицу. Теперь взгляд ее блуждал где-то у реки. — Он даже не попрощался. — Она принялась нежно целовать гладкую голову селезня. Дугал в ответ легонько пощипывал ее щеку. — Я бы на его месте хоть попрощалась.

—Вы бы назвали «ангелом» или «солнышком» подростка, который пьет, ругается и постоянно наживает неприятности? — задал вопрос Линли.

Сержант Хейверс отвлеклась от яичницы, насыпала сахар в кофе и задумалась над его словами.

— «Солнышком»? А что же в таком случае называть «ненастьем»?

— Ага! — усмехнулся Линли. Отодвинув тарелку, он внимательно пригляделся к Барбаре. Сегодня она выглядит неплохо: чуть тронула косметикой веки, щеки и губы, да и волосы догадалась подвить. Даже ее наряд заслуживает одобрения — коричневая юбка из твида и пуловер к ней в тон. Может, при ее бледной коже это и не лучший выбор, но уж со вчерашним чудовищным голубым костюмом не сравнить.

— Почему вы спрашиваете? — уточнила она. — Стефа описывала Джиллиан как безумного подростка. Девушка пила. — Вела себя черт-те как.

— Да. Но отец Харт назвал ее солнышком.

— Это странно.

— Он сказал, что Тейс был в отчаянии, когда она сбежала.

Хейверс задумчиво сдвинула густые брови и не заботясь более о субординации, налила Линли в чашку кофе.

— Этим можно объяснить исчезновение ее фотографий, верно? Он посвятил всю жизнь детям, и вот награда: одна из дочерей просто растворилась во тьме.

Эти слова пробудили какой-то отзвук в душе Линли. Он принялся листать бумаги в папке на столе и извлек фотографию Рассела Маури, переданную ему Тессой.

— Пройдите с ней сегодня по деревне, — попросил он.

Хейверс взяла фотографию, однако не стала скрывать удивление:

— Вы же сказали, он в Лондоне.

— Да, сейчас. А три недели назад? Если Маури побывал здесь, он должен был у кого-то спросить, как добраться до фермы. Пройдите по шоссе и загляните в пабы. Вероятно, и в гостиницу тоже, Если же никто его не видел…

— Остается Тесса, — подхватила она.

— Или другой человек, у которого был мотив. Мотивы могли быть разные.

Дверь открыла Мэдлин Гибсон. Линли пробрался мимо двух детей, сцепившихся в разоренном их постоянными схватками садике, ухитрился не споткнуться о сломанный велосипед и безголовую куклу и даже не вляпался в выброшенную на крыльцо тарелку с яичницей. Хозяйка равнодушным взглядом окинула свой домашний хаос и запахнула изумрудно-зеленый пеньюар на вызывающе торчащей груди. Под халатиком ничего не было, и женщина откровенно давала понять, что посетитель застал ее врасплох.

— Дик! — крикнула она, злобно уставившись на Линли. — Запихай свою штуку в штаны. Это Скотленд-Ярд, — Томно улыбнувшись, женщина пошире распахнула дверь. — Пожалуйте, инспектор. — Она провела его через крошечный холл, заваленный игрушками и грязной одеждой, к подножию лестницы. — Дик! — крикнула она еще раз, обернулась и сложила руки на груди, дерзко глядя на Линли. По лицу ее блуждала улыбка. В складках тонкого атласа мелькало изящное колено и не менее изящное бедро.

Наверху послышалось какое-то движение и недовольное мужское бормотание. Ричард Гибсон вышел на площадку, шумно протопал по лестнице и сердито глянул на жену.

— Господи, да надень же на себя хоть что-нибудь, Мэд! — рявкнул он.

— Пять минут назад тебе этого не требовалось, — съязвила она, усмехаясь в ответ, и двинулась вверх по лестнице, старательно демонстрируя на каждом шагу свое стройное, изящное тело.

Гибсон ошалело смотрел ей вслед.

— Вы бы на нее поглядели, когда ей и впрямь приспичит, — доверительно сообщил он. — Это она просто играет.

— Ах вот как! Фермер рассмеялся.

— Чем бы дитя ни тешилось, — фыркнул он. — Хоть минута покоя. — И, оглядев привычный беспорядок, предложил: — Пойдемте в сад.

На вкус Линли, садик еще меньше подходил для беседы, чем пропитанный застоявшейся вонью коттедж, однако он молча последовал за хозяином.

— Пошли к матери! — распорядился Гибсон, едва повернув голову в сторону своих сорванцов. Ногой он передвинул тарелку с яичницей поближе к краю ступеньки, и в тот же миг из зарослей умирающих от жажды кустов явилась тощая кошка и принялась за объедки. Кошка ела жадно и тревожно, как бродяжка. Ее повадка напомнила Линли о Мэдлин, скрывшейся на втором этаже.

— Вчера я видел Роберту, — заговорил он. Ричард присел на ступеньку, старательно завязывая шнурки.

— Как она? Улучшения есть?

— Нет. Когда мы приходили сюда в первый раз, вы нам не сообщили, что вы подписали бумаги для отправки Роберты в психиатрическую клинику.

— А вы не спрашивали, инспектор. — Справившись со шнурками, Ричард поднялся на ноги. — Или я должен был бросить ее в полицейском отделении Ричмонда?

— Не обязательно. Вы нашли ей адвоката?

Линли догадывался, что Гибсону покажется странной забота инспектора о юридической защите убийцы, сознавшейся в своем преступлении. Веки Ричарда удивленно дрогнули. Он не торопился с ответом, тщательно заправляя фланелевую рубашку в штаны.

— Адвоката? Нет.

— Интересно, что вы распорядились отвезти девушку в больницу, но далее не подумали о том, как защитить ее права. Очевидно, вам так было удобнее?

Гибсон сжал челюсти:

— Ну уж нет.

— Можете как-то это объяснить?

— По-моему, тут нечего объяснять, — с вызовом заявил Гибсон. — Мне показалось, что психическое состояние Бобби куда важнее, чем эти ваши проблемы с законом. — Лицо его потемнело.

— В самом деле? И если ее признают невменяемой — а это, разумеется, должно произойти, — вы окажетесь в очень выгодном положении, не так ли?

Гибсон смотрел ему прямо в глаза.

— Еще бы, клянусь Богом! — проревел он. — Заполучу чертову ферму, заполучу чертов дом и буду трахать мою чертову жену прямо на обеденном столе, а Бобби не будет болтаться поблизости. Вы же так думаете, верно, инспектор? — Он воинственно наклонил голову вперед, но Линли никак не прореагировал на вызов, и фермер вновь подался назад, но не умолк. — Мне уже надоело объясняться с людьми, которые думают, что я желаю Бобби зла, которые думают, что мы с Мэдлин будем рады, если ее запрут на всю жизнь. Думаете я не знаю, о чем тут все говорят? Думаете, Мэдлин этого не знает? — Он горько усмехнулся. — Это не ей, а мне нужен адвокат! Конечно же, я надеюсь получить заключение, что она невменяема. Это же лучше, чем тюрьма, верно?

— Значит, вы верите, что она убила отца? — поинтересовался Линли.

Гибсон вяло пожал плечами.

— Не знаю, что и думать. Я одно знаю — Бобби уже не та, что была, когда я уезжал из Келдейла. Та девчушка и мухи бы не обидела. А эта, новая… она мне как чужая.

— Может быть, это как-то связано с исчезновением Джиллиан?

— Джиллиан? — Гибсон рассмеялся. — По мне, Джиллиан оказала всем нам услугу, когда ушла из дому.

— Почему?

— Скажем так — она была чересчур развита для своих лет. — Мужчина быстро оглянулся на свой дом и прибавил: — По сравнению с ней Мэдлин — непорочная Дева Мария, ясно я говорю?

— Вполне. Она вас соблазнила?

— Сразу быка за рога, а? Дайте сигаретку, и я все вам расскажу. — Он прикурил и поглядел в сторону поля, примыкавшего к немощеной улице. По ту сторону поля между деревьев вилась дорожка, уводившая к болоту Хай-Кел-мур. — Мне было всего девятнадцать, когда я удрал из Келдейла, инспектор. Я не хотел уезжать. Как перед Богом — мне этого вовсе не хотелось. Но я знал: если не уеду, всю жизнь придется расплачиваться.

— Однако вы спали со своей кузиной Джиллиан до отъезда?

Гибсон фыркнул:

— «Спал» — не то слово, когда речь идет о такой девице, как Джилли. Она хотела взять верх, и ей это каждый раз удавалось, инспектор. Она такое могла с мужчиной проделать… ни одной шлюхе не под силу. Она заводила меня по четыре раза в день.

— Сколько ей было лет?

— Ей едва сровнялось двенадцать, когда она впервые не по-сестрински взглянула на меня, и тринадцать, когда она… до меня добралась. А потом она два года подряд имела меня, как хотела.

— Вы хотите сказать — вы бежали от нее?

— Такого великодушия от меня не ждите. Я бежал от Уильяма. Это был вопрос времени — когда он нас застукает. Я не хотел этого. Я хотел положить всему конец.

— Почему вы не рассказали Уильяму правду? Гибсон широко раскрыл глаза.

— С его точки зрения ни одна из его девочек не была способна ни на что дурное. Как я мог сказать ему, что Джилли, зеница его ока, зазывает меня, ровно кошка в охоте, и трахается со мной, как последняя шлюха? Он бы все равно мне не поверил Я сам порой переставал в это верить.

— Она уехала из Келдейла через год после вашего отъезда?

— Да, так мне сказали. — Гибсон далеко отбросил свой окурок.

— Вы с тех пор встречались?

— Нет, никогда, — проговорил Гибсон, отводя взгляд. — И слава богу.

Марша Фицалан оказалась скрюченной, сморщенной старушкой. Ее лицо напомнило Линли американских кукол, вырезанных из яблока: тоненькая сеточка морщин покрывала щеки до самых глаз. Глаза были голубые. Они освещали все лицо, сияя живым интересом. Всякий, взглянув на эту женщину, понимал, что состарилось лишь ее тело, а душа осталась молодой.

— Доброе утро, — с улыбкой приветствовала она гостя. — Или, вернее, добрый день, — поправилась она, бросив взгляд на часы. — Вы, значит, инспектор Линли? Я так и думала, что рано или поздно вы ко мне зайдете. Я испекла лимонный пирог.

— Специально для меня? — удивился Линли.

— Вот именно, — подтвердила она. — Заходите.

Хотя мисс Фицалан жила в одном из небогатых домиков по Сент-Чэд-лейн, ее коттедж разительно отличался от обиталища Гибсонов. В садике были разбиты аккуратные цветочные клумбы: весной и летом здесь цвели примула и бурачок, рань и львиный зев. Сейчас клумбы уже приготовили к зиме, корни каждого растения были заботливо укрыты землей. На ступеньках у входа были насыпаны небольшие кучки семян для птиц, У окна висели жестяные колокольчики, легонько позванивавшие на ветру, их не заглушали даже вопли проживавших по соседству Гибсонов.

И внутри все было иначе, чем у Ричарда с Мэдлин. Аромат душистых трав, наполнявших саше, напомнил Линли долгие вечера в бабушкиной комнате в поместье Хоунстоу. Крошечная гостиная обставлена скромно, но элегантно, две стены от пола до потолка занимают полки с книгами. У окна небольшой столик с фотографиями. Над старым телевизором висело несколько вышивок.

— Пройдемте в кухню, инспектор, — предложила Марша. — Принимать гостя в кухне, конечно, дурной тон, но, по-моему, там гораздо уютнее, Друзья говорят, все потому, что я выросла на ферме, а на ферме кухня — главная часть дома, верно? Думаю, это во мне осталось навсегда. Прошу вас, сэр, присаживайтесь к столу. Кофе с пирогом? По-моему, вы проголодались. Наверное, еще не женаты? Холостяки всегда плохо питаются.

И вновь Линли вспомнилась бабушка, ее нерассуждающая, всеобъемлющая любовь. Старушка быстро накрывала стол для чая, Линли любовался уверенными движениями ее надежных рук, понимая, что здесь он найдет ответы на многие вопросы.

— Расскажите мне о Джиллиан Тейс, — попросил он.

Руки хозяйки замерли над столом. Марша обернулась с ласковой улыбкой на губах.

— Джилли? — повторила она. — С удовольствием. Джиллиан Тейс была таким прелестным существом.

11

Чайную посуду мисс Фицалан подала на подносе, хотя особой необходимости в этом не было: буфет в крошечной кухне находился не более чем в двух шагах от стола. Но старая учительница придерживалась правил этикета, к тому же поднос, вопреки тесноте и скудости, создавал впечатление уюта. Старинная кружевная салфетка покрывала поднос, на ней стоял изящный фарфоровый сервиз. На тарелках виднелись трещины, но чашки и блюдечки сумели прожить все эти годы без единого шрама.

Осенние листья в глиняном кувшине оживляли стол соснового дерева, на который Марша Фицалан выложила все свои сокровища: тарелки, столовое серебро, тонкие льняные салфетки. Она разлила по чашкам дымящийся кофе, добавила себе молока и сахара и только тогда начала рассказ.

— Джилли была вылитая мать. Я и Тессу когда-то учила. Какой ужас — это сразу же выдает мой возраст. Что поделать! Почти все жители деревни прошли через мои руки, инспектор. — С лукавой усмешкой она добавила: — За исключением отца Харта. Мы с ним принадлежим к одному поколению.

— Никогда бы не подумал, — торжественно заверил ее Линли.

Марша рассмеялась:

— Как это очаровательно, когда мужчина сразу угадывает, что дама нуждается в комплименте! — Она с явным удовольствием откусила кусочек пирога, тщательно прожевала и продолжила: — Джиллиан была миниатюрной копией своей матери. Такие же чудные светлые волосы, те же прекрасные глаза, та же душа, та же легкость. Правда, Тесса была склонна к мечтательности, а Джилли обеими ногами стояла на земле. Тесса вечно парила в облаках. Такая романтичная. Оттого-то она и вышла замуж совсем рано. Она ждала своего героя, высокого, загадочного рыцаря, который в один прекрасный день предстанет перед ней. Уильям Тейс в точности соответствовал этому образу.

— А Джиллиан не мечтала о таком счастье?

— О нет. Мне кажется, Джилли о мужчинах вовсе не задумывалась. Она хотела стать учительницей. Приходила ко мне после обеда, устраивалась прямо на полу с книгой. Как она любила сестер Бронте! К тому времени, как ей исполнилось четырнадцать, она прочла «Джейн Эйр» уже раз шесть или семь. Джейн и мистер Рочестер сделались для нее близкими знакомыми. Ей нравилось обсуждать прочитанное. Это была не праздная болтовня, она анализировала характеры, мотивировки, идеи и говорила: «Мне все это понадобится, мисс Фицалан, когда я стану учительницей».

— Почему она убежала из дому?

Старая женщина принялась внимательно рассматривать бронзовые листья в глиняном кувшине.

— Не знаю, — вымолвила она. — Такая была хорошая девочка. Она могла справиться с любыми трудностями, у нее был быстрый, живой ум. Просто не представляю себе, что могло случиться.

— Может быть, все-таки дело было в мужчине? Могла она сбежать вместе с кем-то, вслед за кем-то?

Мисс Фицалан одним взмахом руки отмела это предположение.

— Джиллиан еще не интересовали мужчины. В этом отношении она взрослела медленнее, чем другие девочки.

— А Роберта? Она похожа на свою сестру?

— Нет, Роберта была похожа на отца. — Учительница на миг умолкла, нахмурилась. — «Была»! Я говорю о ней так, словно она умерла.

— Не вы одна.

Старуха задумчиво кивнула.

— Роберта росла крупной, в отца, очень серьезной и молчаливой. Некоторые люди считали ее совершенно бесхарактерной, но дело не в этом, она просто ужасно застенчива. Роберта унаследовала от матери мечтательность и сдержанность от отца. Она с головой погрузилась в книги.

— Как и Джиллиан.

— И да и нет. Она читала так же много, но она никогда не обсуждала прочитанное. Джиллиан читала, чтобы учиться. Для Роберты, мне кажется, это был способ ускользнуть.

— От чего?

Мисс Фицалан тщательно разгладила салфетку, покрывавшую старый поднос. Линли заметил старческие пятна на ее руках.

— От ощущения, что она всеми покинута, — сказала она.

—Кем именно? Джиллиан? Матерью?

— Джиллиан. Роберта боготворила сестру. Матери она не знала. Попробуйте представить Джиллиан в роли старшей сестры: очаровательная, живая, умная. Роберта была совсем другой, но хотела ей подражать.

— Ревности не было? Марша покачала головой.

— Нет, она не завидовала сестре. Она ее любила. Я думаю, побег Джиллиан оказался для Роберты ужасным ударом. Но Джиллиан стала бы со всеми обсуждать эту ситуацию — Джилли всегда была готова поговорить обо всем, а Роберта все таила внутри. Что творилось с ее кожей, когда Джилли их бросила! Бедный ребенок! Подумать только, я помню это до сих пор.

Линли припомнил, как выглядела девушка, заточенная в психиатрической клинике. Ничего удивительного, что учительница запомнила, в каком состоянии была ее кожа.

— Угри? — уточнил он. — Но ведь она была еще совсем маленькой.

— Нет. У нее началась ужасная аллергическая реакция. Я понимала, что все дело в нервах, но когда я попыталась поговорить с ней, она принялась валить вину на Усишки. — Марша опустила глаза, вертя в руках вилку, складывая в какой-то узор остававшиеся на тарелке крошки. Линли терпеливо ожидал продолжения. Старушка со вздохом призналась: — Я потерпела неудачу, инспектор. И как друг, и как учитель — девочка не пожелала говорить со мной о Джилли. Вместо этого она заявила, что у нее аллергия на собаку.

— Вы поговорили об этом с ее отцом?

— Не сразу. Уильям был просто раздавлен бегством Джиллиан. Какое-то время с ним было невозможно общаться. В течение нескольких недель он разговаривал только с отцом Хартом. Но в конце концов я решила, что обязана это сделать ради Роберты. Девочке было всего восемь лет. Не ее вина, что сестра сбежала из дому. Я пошла на ферму и сказала Уильяму, что я беспокоюсь за Роберту, тем более что она сочиняет какие-то неправдоподобные истории о собаке. — Марша налила себе еще немного кофе, отпила пару глоточков, вспоминая давние события. — Бедняга! Он выслушал меня внимательно, вполне спокойно. Мне кажется, он принял на себя всю вину за то, что не уделял дочери достаточно внимания. Он тут же поехал в Ричмонд и привез несколько видов шампуня и мази для кожи. Наверное, девочке как раз и требовалось немного отцовской заботы. Очень скоро она стала выглядеть здоровой.

Здоровой внешне, подумал Линли. Но кто знает, что творилось внутри! Он мысленно представлял себе маленькую одинокую девочку в большом угрюмом доме, посреди призраков и теней прошлого, живущую в пустоте, черпающую все силы из книг и только из книг.

Отперев заднюю дверь, Линли проник в дом. Здесь ничего не переменилось, все так же неподвижен холодный спертый воздух. Через кухню инспектор прошел в гостиную. Тесса Тейс ласково улыбнулась ему с фотографии в красном углу — все такая же нежная, хрупкая, уязвимая. Линли представил себе, как юный Рассел Маури распрямляет плечи, на миг оторвавшись от раскопок, и видит перед собой это прелестное лицо, заглядывающее сквозь проем в изгороди. Как же было студенту не влюбиться! И нет ничего странного в том, что второй муж по-прежнему влюблен в Тессу. Какое прекрасное лицо! Неужто, узнав о ее прошлом, муж потерял голову? Так ли это было, Тесса? Или ты сама в один ужасный день обнаружила, что твоему миру грозит погибель, и решила раз и навсегда разрубить этот узел?

Отвернувшись от домашнего святилища, Линли легко взбежал по ступенькам. Разгадка должна найтись здесь, в доме. Что-то, связанное с Джиллиан.

Сперва он прошел в комнату старшей дочери, но она была пуста и молчалива. Кровать немо уставилась на него, к покрывалу годами никто не прикасался. Никаких следов прошлого на ковре, никаких тайн не прочесть в иероглифах, украшающих обои. Можно подумать, Джилли никогда не жила здесь, не наполняла комнату своими радостями и печалями. И все же… Джиллиан незримо присутствовала здесь. Он чувствовал, угадывал это.

Подойдя к окну, Линли слепо уставился на дверь хлева. «Дикая, неуправляемая девчонка». «Ангел, солнышко». «Сучка в охоте». «Самое прелестное создание на свете». Какой была настоящая Джиллиан? Для чего она пряталась за десятком масок, менявшихся, как картинка в калейдоскопе, в зависимости от того, с кем девочка общалась? Где искать разгадку? Похоже, что не здесь: в этой комнате, кроме обычной мебели, коврика да обоев на стенах, ничего нет.

Как можно напрочь стереть память о дочери, о человеке, прожившем в доме целых шестнадцать лет? Непостижимо. И все же это произошло. Или?..

Линли перешел в комнату Роберты. Джиллиан не исчезла бесследно из жизни сестры. Любовь сохранилась. Узы между сестрами были достаточно прочными, это подтверждали все, что бы они ни думали о Джиллиан. Взгляд Линли блуждал от окна к шкафу и оттуда к кровати. Скорее всего, там: если в тайнике нашлось место для припасов, то, вероятно, там же спрятано и то, что имеет отношение к Джиллиан.

Мысленно подготовившись к виду и запаху гниющей пищи, Линли откинул матрас. Поднялась мощная волна зловония.

Он отвернулся. Нет ли способа как-то облегчить задачу? Нет, никак не отвертеться. Комната плохо освещена, единственная возможность что-либо разглядеть — это стащить матрас на пол и содрать скрывающую пружины обивку. Пыхтя от напряжения, Линли дернул на себя матрас и сбросил его на пол. Вернулся к окну, вдохнул свежего воздуха. Снова к кровати. Уперся в нее коленями, продумывая стратегию.

Давай же, приятель. Разве не из этого состоит работа полицейского? Соберись с духом — и вперед.

Он рванул, и истлевшая материя разошлась в его руках, обнажив царивший внутри кошмар, Мыши кинулись врассыпную, пролагая себе путь между гниющих фруктов. Одна мерзкая тварь пристроила свой еще слепой выводок в куче грязного женского белья. Стайка потревоженной моли тоже снялась с места и полетела прямо в лицо Линли.

Инспектор отшатнулся, с трудом сдержав крик, и прямиком кинулся в ванную. Поплескал водой в разгоряченное лицо, посмотрел на себя в зеркало и негромко рассмеялся. Тебе еще повезло, что не успел перекусить. После подобного зрелища и вовсе забудешь о еде.

Поискал полотенце, чтобы вытереть лицо. На вешалке полотенца не оказалось, но на двери ванной комнаты висел халат. Линли резким движением сорвал его, сломанная пружина двери протестующе вскрикнула. Инспектор вытер лицо краем халата, задумчиво потрогал сломанную пружину и, словно нащупав новую идею, вышел из ванной.

Он нашел ключи там, где видел их прежде—на верхней полке платяного шкафа Тейса, в глубине. Вынув всю связку, Линли швырнул ее на кровать. Наверное, Тейс запрятал в сундук все вещи, принадлежавшие Джиллиан. Отнес на чердак. В этой связке есть нужный ключ. Линли тщетно перебирал ключи — слишком крупные, такие подходят только к дверям. Старинные, рассчитанные на большие скважины, причудливо изогнутые, покрытые ржавчиной. Линли с отвращением швырнул ключи обратно в коробку, проклиная слепое упорство человека, уничтожившего все следы пребывания его дочери в родном доме.

«За что?» — гадал он. Какая мука терзала Уильяма Тейса, что побудило его отрицать само существование дочери, которую он прежде так любил? Что она сделала, чем довела его до этого акта отчаяния и самоуничтожения? Чем привязала к себе сестру настолько, что вопреки всему, не осмеливаясь протестовать вслух, девочка сумела все эти годы хранить ее фото?

Линли понимал, что его ждет. На чердаке ничего не найдешь. Надо вернуться в ее комнату. Ты сам знаешь, старина, — это спрятано там. Может быть, не в матрасе, но оно там, подбадривал он сея. Страшно представить себе, какие еще призраки таятся в лишенной жизни комнате.

Линли собирался с силами для новой попытки, но тут его внимание привлек доносившийся снаружи свист, веселый и беззаботный. Он подошел к окну.

По тропинке, ведущей с болот Хай-Кел-мур, шагал молодой парень с мольбертом через плечо и деревянным ящичком в руках. Самое время поговорить с Эзрой, решил Линли.

При ближайшем рассмотрении тот оказался вовсе не столь уж юным. Линли подумал, что обманчивое впечатление создают пышные светлые волосы, значительно более длинные, чем того требовала мода. Эзре, очевидно, уже перевалило за тридцать. Встреча с инспектором Скотленд-Ярда насторожила его: поза утратила естественность, глаза быстро моргали. Цвет глаз менялся, сейчас они казались темно-синими, в тон заляпанной краской рубашке. Эзра перестал свистеть, как только заметил Линли. Инспектор вышел из дома навстречу ему и ловко перелез через ограду пастбища.

— Эзра Фармингтон? — приветливо окликнул он путника.

Фармингтон остановился. Лицом он напоминал Шопена с портрета Делакруа. Те же точеные черты, глубокая тень в ямочке подбородка, темные, гораздо темнее волос, брови, крупный породистый нос.

— Предположим! — строптиво ответил художник.

— Рисовали сегодня на болотах?

— Именно.

— Найджел Парриш говорил, вы хотите запечатлеть пейзаж при дневном и вечернем свете.

Это имя вызвало соответствующую реакцию. Цепкий взгляд:

— Что еще он вам наговорил?

— Он видел, как Уильям Тейс выгонял вас из своих владений. Кажется, теперь вам тут никто не мешает?

— Гибсон мне разрешил, — отрезал Эзра.

— В самом деле? Мне он об этом не говорил. Линли еще раз глянул на тропинку — крутая, каменистая, в глубоких выбоинах. Не место для праздных прогулок. Художнику, видно, и впрямь было важно добраться до дальнего болота. Линли обернулся к своему собеседнику. Послеполуденный ветерок, веявший на пастбище, растрепал светлые волосы Фармингтона, и солнце подсвечивало их кончики. Теперь понятно, почему он предпочитает такую прическу.

— Мистер Парриш упомянул также, что Тейс уничтожил несколько ваших работ.

— А он не сказал заодно, какого черта он сам тут ошивался в тот день? — вопросил Фармингтон. — Черт меня побери, уж об этом-то он вам не говорил.

— По его словам, он провожал собаку на ферму Тейсов.

Лицо художника исказилось насмешливой гримасой.

— Провожал на ферму собаку? Курам на смех! — Он с яростью воткнул ножки мольберта в рыхлую землю. — Найджелу не откажешь в умении подтасовывать факты, а? Я с легкостью угадаю, что он вам сказал. Дескать, мы с Тейсом ругались насмерть посреди дороги, а он себе шел, никого не трогал, провожал домой бедную слепую собачку. — Фармингтон нервозно провел рукой по волосам. Все его тело содрогалось от ярости. Того гляди, сожмет кулаки и полезет в драку. — Господи, этот человек доведет меня до исступления.

Линли только брови приподнял, но Эзра сразу же понял намек:

— Полагаю, это звучит как признание вины, да, инспектор? Вы лучше сходите еще раз к Найджелу и поинтересуйтесь, за каким дьяволом он бродил в тот день возле Гемблер-роуд. Уж поверьте, этот пес нашел бы дорогу домой даже из Тимбукту. — Тут Эзра расхохотался. — Собака-то была куда умнее Найджела. Впрочем, это не такой уж комплимент.

Линли хотел бы понять, отчего Фармингтон впал в такое неистовство. Его ярость была совершенно искренней, не наигранной, но столь страстное излияние гнева совершенно не соответствовало ситуации. Казалось, этот человек давно уже чем-то терзается и силы его на исходе. Чаша его терпения переполнилась.

—Я видел вашу работу в Келдейл-лодже. Манера, в которой вы пишете, напомнила мне Уайета. Вы этого и хотели?

Сжавшийся было кулак обмяк.

— С тех пор прошло много лет. Тогда я еще не выработал свой стиль. Не смел довериться своей интуиции и подражал всем кому ни попадя. Я и не думал, что Стефа сохранила этот пейзаж.

— Она сказала, что картиной вы расплатились за проживание.

— Верно. В те времена мне больше и нечем было платить. Присмотритесь повнимательнее, и обнаружите мои шедевры во всех местных магазинах. Мне за них даже зубную пасту давали. — Голос звучал насмешливо, но смеялся Эзра над самим собой.

— Мне нравится Уайет, — заметил Линли. — Его произведениям присуща простота, которая меня неизменно радует. Строгая линия, ясный образ, точность деталей,

— Вы ищете простых путей, инспектор? — В ожидании ответа Фармингтон сложил руки на груди.

— Стараюсь не уклоняться от них чересчур далеко, — улыбнулся Линли. — Расскажите мне о вашей ссоре с Уильямом Тейсом.

— А если нет?

— Ваше право, конечно. Но с какой стати? Или вам есть что скрывать, мистер Фармингтон?

Художник принялся неловко переминаться с ноги на ногу.

— Нечего тут скрывать. Я провел день на болоте, возвращался, когда уже стемнело. Тейс увидел меня в окно или… черт его знает. Перехватил меня тут, на дороге. Мы сцепились.

— Он порвал ваши этюды.

— Ерунда. Они никуда не годились.

— Мне всегда казалось, что художники предпочитают сами распоряжаться плодами своего труда, не допуская к этому посторонних. Разве не так? — Он явно задел больное место, Фармингтон вновь напрягся. Он медлил с ответом, провожая взглядом уже близкое к закату солнце.

— Да, это так! — подтвердил он наконец. — Богом клянусь, что так.

— А Тейс позволил себе…

— Тейс? — Эзра расхохотался. — Мне плевать, что там сделал Тейс. Говорю вам, наброски никуда не годились. Тейс, разумеется, этого не знал. Человек, способный вечером слушать марш янки, да еще на полную мощность, напрочь лишен художественного вкуса.

— Марш янки?!

— «Звездно-полосатый флаг»! Можно подумать, у него дом был битком набит американскими ура-патриотами. И он еще посмел наброситься на меня — я-де его обеспокоил! А я только что не на цыпочках пробирался через его участок, чтобы выйти на тропинку. Я рассмеялся ему в лицо. Тут-то он и порвал мои зарисовки.

— А что делал в это время Найджел Парриш?

— Ничего. Найджел увидел то, что он хотел увидеть. Он обожает совать повсюду свой нос. В тот вечер он получил удовольствие по полной программе.

— И часто он этим занимается? Фармингтон подхватил свой мольберт.

— Если у вас все, инспектор, я, пожалуй, пойду.

— Еще один вопрос.

Фармингтон резко повернулся лицом к Линли:

— Что еще?

— Как вы провели ту ночь, когда умер Уильям Тейс?

— Я был в «Голубе и свистке».

— А после закрытия?

— Дома, в постели. Отсыпался. Один, к сожалению. — Странным, каким-то чересчур женственным жестом он отбросил волосы со лба. — Надо было мне прихватить с собой Ханну для алиби, но уж очень я не люблю, когда в ход идут наручники и хлыст. — С этими словами он перелез через каменную ограду и сердито зашагал прочь.

—"По нулям", — так, кажется, говорят в американских детективах? — Сержант Хейверс бросила фотографию на столик в «Голубе и свистке» и устало откинулась на спинку стула.

— Иными словами, никто никогда в глаза не видел Рассела Маури?

— Вот именно; разве что он обладает способностью к перевоплощению. Вот Тессу узнают сразу. Приподнимают брови. Задают вопросики.

— Что вы отвечали?

— Я напускала туману, а для важности бормотала всякие латинские пословицы. Все было хорошо, пока дело не дошло до «сик транзит…». Тут некоторые почему-то захихикали.

— Не хотите ли утопить свое разочарование в вине, сержант?

— Предпочту тоник, — ответила она и, подметив скептическое выражение на лице Линли, поспешила прибавить с улыбкой: — В самом деле, сэр, я почти не пью.

— У меня выдался весьма занятный денек, —сообщил ей Линли, возвращаясь со стаканом тоника. — Я столкнулся с Мэдлин Гибсон — пылающей страстью, в изумрудном неглиже, под которым ничего не было.

— Как ужасна жизнь полицейского, — посочувствовала Хейверс.

— Гибсон ждал ее в спальне — тоже на взводе. Мой визит оказался как нельзя более кстати.

— Да уж.

— Однако сегодня мне удалось довольно много выяснить о Джиллиан. Ее называют солнышком и ангелом, кошкой в охоте и прелестнейшим созданием — смотря к кому обращаешься с расспросами. Или эта девушка была сущим хамелеоном, или кому-то здесь позарез нужно, чтобы мы сочли ее такой.

— Но для чего?

— Понятия не имею. Может быть, им просто нравится нагнетать таинственности. — Линли допил остатки эля и уселся поудобнее, расслабив уставшие за день мышцы. — Но гвоздем программы был мой визит на ферму Гемблер.

— В самом деле?

— Я шел по следам Джиллиан Тейс. Представьте себе эту картину. Что-то шептало мне, что ключ к разгадке — в комнате Роберты. Трепеща от нетерпения, как охотник, настигший добычу, я сорвал верхний матрас с ее кровати — и чуть не лишился сознания. — Тут Линли принялся подробно описывать, что именно он там увидел.

Барбара брезгливо сморщилась:

— Хорошо хоть этого я не видела.

— Не беспокойтесь. У меня недостало сил водрузить матрас на место. Завтра мне понадобится ваша помощь. Скажем, сразу после завтрака.

— Черт побери! — хмыкнула она в ответ.

Когда они добрались до коттеджа, стоявшего на углу Бишоп-Фертинг-роуд, наступило время вечернего чаепития. Файф-о-клок, похоже, незаметно перешел в ужин: констебль Габриэль Лэнгстон открыл дверь, держа в руке тарелку, доверху наполненную едой. На столе ожидали куриные ножки, сыр, фрукты и пирожки на коричневом керамическом блюде.

Лэнгстон казался совсем еще мальчиком. Непонятно, как это его взяли служить в полицию. Имя Габриэль вполне подходило этому тоненькому юноше с блестящими светлыми волосами, младенчески гладкой кожей и словно бы еще не окончательно сформировавшимися чертами лица.

— Мне с-следовало с-сразу п-поговорить с вами, — пролепетал он, заикаясь и краснея. — К-как т-только вы п-приехали. Но м-мне с-сказа-ли, в-вы с-сами п-придете, когда вам ч-что-ни-будь б-будет нужно.

— Несомненно, это сказал Нис, — предположил Линли. Его собеседник застенчиво кивнул, пропуская гостей в дом.

На столе стоял один прибор. Констебль поспешно поставил тарелку на место, обтер руку о штаны и протянул ее Линли.

— Р-рад п-познакомиться с в-вами. П-прости-те, что… — Краска все сильнее заливала его скулы и шею. Он беспомощным жестом коснулся губ, будто пытаясь исправить дефект речи или извиниться за него. — Ч-чаю? — предложил он.

— Спасибо, не откажусь. А вы, сержант?

— Да, спасибо, — подхватила Хейверс. Констебль кивнул с явным облегчением, улыбнулся и поспешил в маленькую кухню, примыкавшую к гостиной, где они находились. Коттедж, насколько могли судить посетители, был рассчитан на одного человека — спальня да гостиная, но здесь было безукоризненно чисто, пол подметен, пыль вытерта, мебель отполирована. Единственное, что портило картину — слабый запах мокрой псины. Источник этого запаха лежал на изжеванном и потертом коврике, греясь у электрического камина. Это был белый шотландский терьер. Приподняв голову, пес окинул пришельцев глубокомысленным взглядом, зевнул, вывалив длинный розовый язычок — и снова благодушно уткнулся носом в струю электрического тепла. Лэнгстон вернулся с подносом. За ним по пятам следовал второй терьер. У этого характер оказался поживее — пес сразу же бросился к Линли, радостно его приветствуя.

— Л-лежать! — Лэнгстон выкрикнул это настолько резко, насколько позволял его мягкий голос. Пес нехотя повиновался, а затем потихоньку убрался в другой конец комнаты к своему родичу и рухнул рядом с ним у камина. — В-вообще-то они славные ребята, инспектор. Извините.

Линли отмахнулся от извинений. Лэнгстон разливал чай.

— Продолжайте ужинать, констебль. Мы с Хейверс явились к вам не вовремя. Давайте поговорим, пока вы будете есть, не то все остынет.

Лэнгстону, по-видимому, это не представлялось возможным, хоть он и попытался вновь приняться за еду.

— Насколько я понял, отец Харт позвонил вам сразу же, когда нашел тело Уильяма Тейса, — приступил к делу Линли. Его собеседник с готовностью кивнул, и инспектор продолжал: — Когда вы прибыли на место, Роберта все еще находилась там? — Очередной кивок. — Вы сразу же вызвали подкрепление из Ричмонда? Почему? — Линли пожалел, что задал этот вопрос. «Дурак я», — обругал он себя. Легко ли было этому парню допрашивать свидетеля, тем более такого, как отец Харт, чей разум колеблется между двумя мирами.

Лэнгстон, уставившись в тарелку, пытался подобрать ответ.

— Полагаю, это позволяло как можно быстрее разобраться с делом, — вступилась Хейверс, и Лэнгстон благодарно кивнул.

— Роберта что-нибудь говорила?' — Лэнгстон покачал головой. — С вами не говорила? А с людьми из Ричмонда? Тоже нет? — Линли покосился на Хейверс. — Выходит, она говорила только с отцом Хартом. — Он на миг призадумался. — Роберта сидела на перевернутой корзине, рядом с ней лежал топор, собака лежала под телом Тейса. Однако оружие, которым перерезали горло собаке, исчезло. Все верно? — Кивок. Лэнгстон впился зубами в третью по счету куриную ножку, но при этом не сводил глаз с Линли. — А как поступили с собакой?

— Я… Я п-похоронил п-пса.

— Где?

— На заднем дворе.

Линли резко наклонился вперед:

— Возле вашего дома? Почему? Так распорядился Нис?

Лэнгстон сглотнул и обтер ладони о брюки. Печально глянул в сторону своих хвостатых приятелей, гревшихся у камина. Те приветливо завиляли хвостами.

— Я… — на этот раз ему мешало говорить не заикание, а смущение, — я люблю с-собак. Я не х-хотел, чтобы старого Усишки с-сожгли. Он… он дружил с моими ребятами.

— Бедняга, — пробормотал Линли, выходя на улицу. Сумерки быстро сгущались. Какая-то женщина, возвышая голос, звала домой ребенка. — Теперь понятно, почему он сразу же позвонил в Ричмонд.

— Почему он вообще решил сделаться констеблем? — удивилась Хейверс.

— Наверное, ему и в голову не приходило, что он может столкнуться с убийством, тем более с таким чудовищным. Разве подобное может произойти в Келдейле? Вся работа Лэнгстона сводилась к тому, чтобы вечером пройтись по деревне и убедиться, что все лавочки закрыты на замок.

— Что же теперь? — спросила Хейверс. — С собакой мы не сможем разобраться до утра.

— Верно! — Линли раскрыл золотые часы. — У меня остается двенадцать часов на то, чтобы уговорить Сент-Джеймса прервать свой медовый месяц и принять участие в расследовании. Что скажете, Хейверс? У нас есть шанс?

— Ему придется выбирать между Деборой и мертвой собакой?

— Боюсь, что так.

— Тогда лишь чудо поможет нам, сэр.

— Я же волшебник, — угрюмо заметил Линли.

Снова белое платье — больше надеть нечего. Барбара вытащила свой наряд из гардероба и критически осмотрела его. Сюда бы другой пояс, и получится неплохо. Или шейный платок. Взяла ли она с собой шейный платок? Можно даже повязать косынку, которую она обычно набрасывает на голову, это добавит новый оттенок, освежит платье. Тихонько напевая, Барбара проводила инспекцию, свалив свои вещи в кучу на комоде. Наконец ей удалось найти то, что требовалось. Шарфик в красно-белую клетку. Немного смахивает расцветкой на скатерть, но что тут поделаешь.

Подойдя к зеркалу, Барбара не без удовольствия всмотрелась в свое отражение. Деревенский воздух окрасил ее щеки здоровым румянцем, в глазах появился блеск. Она решила, что похорошела оттого, что занимается по-настоящему важным делом.

Ей понравилось самой обходить с расспросами местных жителей. Впервые инспектор полиции позволил ей работать самостоятельно, впервые старший напарник признал, что у нее тоже есть мозги. Это приключение так ободрило Барбару, что только теперь она осознала, насколько ее уверенность в себе была подорвана позорным разжалованием в патрульные. Она пережила тяжелые времена, в ней постоянно кипел гнев, изливаясь безудержными вспышками ярости, сменяясь депрессией: ее сочли недостойной, причислили к низшему разряду.

«К низшему разряду». Маленькие поросячьи глазки Джимми Хейверса глянули на нее из зеркала. Боже, она унаследовала отцовские глаза! Барбара поспешно отвернулась.

Ничего, теперь все пойдет по-другому. Она выбралась на правильный путь, и ничто не помешает ей отныне. Она будет сдавать экзамен на инспектора и на этот раз пройдет испытание. Она точно это знала.

Барбара сняла с себя твидовую юбку, с некоторым усилием стянула пуловер и сбросила ботинки. Пусть ей и не удалось раздобыть информацию о Расселе Маури, но все собеседники принимали ее вполне всерьез. Она представляла здесь Скотленд-Ярд и ничем себя не посрамила: выглядела компетентной, вдумчивой, проницательной. К этому она и стремилась — на равных с коллегами принимать участие в расследовании.

Барбара дополнила свой костюм, легкомысленно обмотав горло шарфиком, и спустилась по ступенькам к гостиную, где ждал ее Линли.

Линли в глубокой задумчивости рассматривал акварель с изображением аббатства. Стефа наблюдала за ним из-за стойки бара. Мужчина и женщина сами казались частью какого-то рисунка, но тут Стефа заметила Барбару.

— Выпьете на дорожку, сержант? — приветливо окликнула она.

— Нет, спасибо. Линли обернулся.

— Хейверс, — произнес он, рассеянно потирая виски. — Готовы к очередному походу в Келдейл-холл?

— Вполне! — ответила она.

— Ну так пошли. — Все так же рассеянно он кивнул на прощание хозяйке, подхватил Барбару под руку и повел ее из комнаты.

— Я думаю, как нам лучше подойти к этому, — заговорил он в машине. — Вам придется отвлекать этих жутких американцев, чтобы они не помешали мне переговорить с Сент-Джеймсом. Справитесь? Мне жаль обрекать вас на такую судьбу, но, боюсь, если старина Хэнк подслушает наш разговор, от него не отвязаться.

— Нет проблем, сэр, — уверенно заявила Барбара. — Я сумею надолго занять его.

— Чем же это? — подозрительно уточнил Линли.

— Он с удовольствием поговорит о себе, любимом.

Линли расхохотался, внезапно помолодев и словно сбросив с себя усталость. —Да, это должно сработать.

— Послушайте, Барби, — подмигнул Хэнк, — если вы с Томом всерьез занялись расследованием, вам следует провести пару ночек в этой гостинице. Что скажешь, Горошинка? Здесь после темноты такое творится!

Послеобеденная беседа происходила в ореховом зале. Белые брюки Хэнка ослепительно сияли, расшитая латиноамериканская рубашка распахивалась до самой талии, золотая депочка казалась грубой подделкой. Он глубокомысленно подмигивал Барбаре, стоя у камина в вызывающей позе, бессознательно позаимствованной у изображенных на каминной решетке херувимов: одна рука опирается на вплетенную в орнамент каменную примулу, придерживая пальцами стакан с изрядной порцией виски, третьей или четвертой за вечер; другая рука уперта в бок, большой палец засунут за пояс. Не всякий умеет так себя подать.

Его супруга сидела в высоком кресле и печально-виновато поглядывала то на Дебору, то на Барбару. Барбара с удовлетворением отметила, что почти сразу же после обеда Линли и Сент-Джеймс удалились в каменный зал, а миссис Бертон-Томас прилегла на диван и тут же громко захрапела. Правда, храп раздавался столь нерегулярно, что Барбара заподозрила миссис Бертон-Томас в притворстве. А что бедняге оставалось делать? Хэнк разглагольствовал без передышки.

Барбара быстро глянула на Дебору: не сердится ли новобрачная, что муж оставил ее на растерзание Хэнку? На лице молодой женщины играли тени и отблески огня. Она держалась спокойно, но, почувствовав на себе взгляд Барбары, лукаво улыбнулась. Барбара догадалась, что Дебора прекрасно понимает суть происходящего, и подивилась ее великодушию.

Хэнк вновь раскрыл свою пасть, намереваясь подробно описать, что творится в Келдейл-холле с наступлением темноты. Линли и Сент-Джеймс только что вернулись в столовую.

— Во-первых, эти вопли. Третьего дня мне пришлось затворить окно, чтобы избавиться от чертового шума. Вы когда-нибудь слыхали, чтобы павлины так орали?

— Павлины? — переспросила Дебора. — Господи, Саймон, оказывается, это был вовсе не младенец в аббатстве. Ты мне солгал?

— Я ошибся, — покаялся Сент-Джеймс. — Это было так похоже на младенческий плач. Значит, мы напрасно старались отвратить злое предзнаменование?

— Похоже на младенческий крик? — изумленно переспросил Хэнк. — Вы были слишком заняты любовью, вот что я вам скажу. Это павлин орал, да так, что любому оркестру мог фору дать. — Хэнк уселся, расставив колени, опершись локтями на свои жирные ляжки. — Я подошел к окну и думаю: либо ставни закрыть, либо швырнуть в этого крикуна ботинком и вырубить его на месте. Я, знаете ли, бью без промаха. Я вам рассказывал? Нет? Ну, у нас там в Лагуне аллея, помните, где извращенцы из ушей вылезают. — Он приостановился, соображая, придется ли вновь растолковывать эту шуточку, но все поспешили притвориться, что его каламбур как нельзя более забавен, и Хэнк со вздохом удовлетворения продолжал: — Я и напрактиковался, швыряя в них ботинки. Что скажешь, Соломинка? Верно я говорю?

— Верно, милый, — подтвердила Джо-Джо. — Он во что угодно с первого раза попадет, — засвидетельствовала она.

— Не сомневаюсь, — угрюмо пробормотал Линли.

Хэнк обнажил в улыбке зубы с новенькими коронками.

— И вот подхожу я к окну, думаю, сейчас вмажу чертовой птице, но тут замечаю кое-что покрупнее этой пташки.

— Неужели еще кто-то орал? — поинтересовался Линли.

— Да нет. Орал-то павлин, но я обнаружил во дворе кого-то еще. — Он дожидался взволнованных вопросов, но слушатели замерли в почтительном молчании. — Ладно, ладно, — расхохотался он и, чуть понизив голос, сообщил: — Дэнни и ее хахаль… как его, Аира, Иезекииль…

— Эзра?

— Точно! Целуются, как два голубка. Ага. «Решили воздухом подышать?!» — крикнул я им. Мужик как взвоет.

Все вежливо улыбнулись. Джо-Джо поглядывала на собеседников заискивающе, словно жаждущий ласки щенок.

— Но это еще не все. — Тут Хэнк снова приглушил раскаты своего голоса. — Оказалось, девица-то вовсе не Дэнни. Парень — Эзра, точно. — Он улыбнулся, торжествуя: теперь уж всем придется внимательно его выслушать.

— Еще бренди, Дебора? — предложил Сент-Джеймс.

— Спасибо.

Хэнк завертелся в кресле.

— Теперь он принялся за Анжелину. Представляете?! — Американец зашелся от смеха, хлопая себя в такт по коленке. — Этот Эзра — тот еще петушок, ребята. Не знаю, как у него с этим делом, но старается он вовсю! — Хэнк отхлебнул из стакана. — Сегодня я попытался кое на что намекнуть Анжелине, но эту девчонку не прошибешь. Даже глазом не моргнула. Я вам говорю, Том, если хотите быть в курсе, надо вам тут поселиться. — Он испустил очередной вздох удовлетворения, поправляя на брюхе тяжелую золотую цепь. — ЛЮБОВЬ! Великое дело! Ничто так не действует на ум, как ЛЮБОВЬ! Вы согласны со мной, а, Сай?

— Да, у меня уже много лет голова идет кругом, — подтвердил Сент-Джеймс.

Хэнк ухмыльнулся.

— Смолоду втрескались, а? — Он фамильярно ткнул пальцем в Дебору. — Давно с ним хороводитесь?

— С детства, — не дрогнув, отвечала она.

— С детства? — Хэнк большими шагами пересек комнату и раздобыл еще бренди. Миссис Бертон-Томас громко всхрапнула, когда он проходил мимо нее. — Школьная любовь, как у нас с Горошинкой, а? Помнишь, Горошинка? Малость того-сего-сами-знаете-чего на заднем сиденье. У вас тут есть кинотеатры для автомобилистов?

— Полагаю, этот феномен присущ исключительно вашей стране, — заметил Сент-Джеймс.

— Чего? — Пожав плечами, Хэнк опустился в кресло. Бренди выплеснулось на белые штаны.

Это его ничуть не взволновало. — В школе познакомились?

— Нет. Мы познакомились в доме моей матери. — Саймон и Дебора обменялись заговорщическими взглядами.

— А, она вас и свела, так? Нас с Горошиной тоже специально познакомили. У нас с тобой есть кое-что общее, Сай.

— Вообще-то я родилась в доме его матери, — вежливо уточнила Дебора, — но выросла я в доме Саймона в Лондоне.

Хэнк обеспокоенно нахмурился.

— Слыхала, Горошинка? Так вы родственники, что ли? Двоюродные? — Легко было угадать, что мысленно он перебирает все ужасы близкородственных браков — гемофилия, вырождение…

— Вовсе нет. Мой отец… как ты называешь моего папу? Он твой лакей, камердинер или дворецкий?

— Он мой тесть, — сказал Саймон.

— Представляешь, Горошинка? — с благоговейным ужасом вопросил Хэнк. — Вот это романтика.

Это было так внезапно, неожиданно. Придется как-то приспосабливаться. У Линли оказалось слишком много граней, словно у бриллианта, обработанного рукой умелого ювелира. Каждый раз он поворачивался к ней новой стороной.

Он влюблен в Дебору. Это очевидно. Это можно понять. Но… влюблен в дочь слуги? Барбара тщетно пыталась переварить эту новость. «Как могло подобное случиться с ним?» — дивилась она. Казалось, этот человек полностью контролирует свои чувства и свою жизнь. Как же он допустил, чтобы с ним такое стряслось?

Теперь она могла истолковать странное поведение Линли на свадьбе у Сент-Джеймса. Он вовсе не спешил отделаться от нее, Барбары, напротив, он торопился уйти от зрелища, причинявшего ему боль, не видеть, как любимая им женщина празднует свадьбу с другим.

И она понимала, почему из этих двоих Дебора выбрала Сент-Джеймса. Собственно, ей, наверное, и выбирать не пришлось, ведь Линли никогда бы не опустился до того, чтобы объясниться ей в любви и предложить брак. Разве Линли мог жениться на дочери слуги? Все его генеалогическое древо содрогнулось бы от корней до самой кроны.

И тем не менее он мечтал жениться на Деборе, и теперь он страдал, завидуя Сент-Джеймсу, который отважился пренебречь нелепым предрассудком, помешавшим самому Линли добиться счастья.

Как сказал Сент-Джеймс? «Мой тесть»? Два коротких слова уничтожили социальные барьеры, отделявшие его от жены.

Вот потому-то она и любит его, догадалась Барбара.

На обратном пути она исподтишка наблюдала за Линли. Каково это — знать, что ему не хватило мужества удержать Дебору, мучиться от того, что любви он предпочел титул и семейную спесь? Как же он терзается теперь, как презирает себя! Как он горестно одинок!

Линли почувствовал на себе ее взгляд.

— Вы сегодня хорошо поработали, сержант. Особенно в гостиной. Четверть часа удерживать Хэнка на месте — да за это можно и к медали представить.

Эта похвала согрела ее, словно глоток спиртного.

— Благодарю вас, сэр. Сент-Джеймс согласился помочь?

— Да, он согласился.

Он согласился, мысленно повторил Линли и цыкнул языком, выражая этим звуком презрение к самому себе. Папка с делом небрежно валялась на тумбочке у кровати. Линли уронил поверх документов свои очки, потер глаза и взбил подушки, чтобы удобнее было на них опираться.

Дебора заранее рассказала все мужу. Это было совершенно ясно. У Саймона был готов ответ на случай, если Линли попросит о помощи. Сент-Джеймс сразу же сказал: «Ну конечно же, Томми. Что надо сделать?»

Разве он мог ожидать от них другого! Дебора еще утром угадала, как беспокоится Линли из-за зашедшего в тупик расследования, и поспешила подготовить Сент-Джеймса, чтобы тот помог ему, и Сент-Джеймс, конечно же, согласился без колебаний. Малейшее колебание — и Линли вновь бы ощутил бремя вины, вновь бы ожил тот неукротимый раненый тигр, которого все трое старались усыпить.

Откинувшись на подушки, Линли устало прикрыл глаза. Утомленный разум скользил в прошлое, к счастливым воспоминаниям. Обворожительные картины прежних радостей, не омраченных ни болью, ни виной.

Нежеланно, непрошено выплыли из подсознания строки Драйдена. Линли заглушил их, загнал обратно, полностью сосредоточившись на этом усилии. Он даже не слышал, как отворилась дверь и кто-то подошел вплотную к его кровати. Он не замечал постороннего присутствия, пока прохладная рука не коснулась его щеки.

— Мне кажется, вы нуждаетесь в Оделл, инспектор, — шепнула Стефа.

12

Он ошарашенно уставился на нее. Он ждал, что светская маска вернется на его лицо, что перед вечерней посетительницей предстанет знакомый всему лондонскому свету повеса, который весело смеется, ночи напролет танцует и на каждое слово готов дать легкий и остроумный ответ. Но этого не случилось: явление Стефы, материализовавшейся из ниоткуда, разрушило последнюю линию обороны. Он разом утратил все навыки волокитства — единственное, что он сумел, это бестрепетно встретить взгляд ее прекрасных глаз.

Нужно было обрести чувство реальности, убедиться, что женщина не грезится ему, не порождена воспоминаниями. Протянув руку, Линли коснулся пышных волос. Какие мягкие, удивился он.

Поймав его руку, Стефа поцеловала ладонь, запястье. Ее язык тихонько заскользил по его пальцам.

— Позволь мне любить тебя сегодня. Позволь мне разогнать тени.

Она говорила едва слышным шепотом. Ее голос, казалось, тоже был частью сна. Но нежные руки скользили по его щекам, подбородку и шее, и, когда Стефа склонилась над ним и он ощутил сладость ее рта и прикосновение языка, Линли понял, что она — самая животрепещущая реальность, она — настоящее, пытающееся изгнать прошлое.

Он хотел бежать прочь от этого натиска, укрыться в том блаженном воспоминании, которое служило ему броней весь последний год, весь год, когда желание было мертво, тоска сделалась глухой, а жизнь — пустой и бессмысленной. Но женщина не позволила ему уклониться, она целенаправленно уничтожала защищавшие его доспехи, и Линли чувствовал не сладостное избавление, а ужас перед необходимостью душой и телом слиться с другим человеком.

Он не мог, просто не мог. Нельзя допустить, чтобы это произошло. Он отчаянно хватался за последние остатки своей брони, тщетно мечтая стать прежним, бесчувственным, полуживым, каким он был лишь полчаса назад, но этого мертвеца вытеснял другой, настоящий — нежный и уязвимый человек, что всегда прятался в нем.

— Расскажи мне про Пола.

Стефа приподнялась на локте, прикоснулась пальцем к его губам, обвела их. Свет ласкал ее волосы, ее плечи и грудь. Она млечно светилась, она источала едва уловимый аромат девонских фиалок.

—Зачем?

— Затем, что я хочу больше знать о тебе. Затем, что он — твой брат. Затем, что он умер.

Она отвела глаза.

— Что сказал тебе Найджел?

— Что смерть Пола все изменила.

— Так и есть.

— Бриди сказала, что он ушел, не попрощавшись.

Стефа вновь опустилась рядом с ним, и он обнял ее.

— Пол покончил с собой, Томас, — прошептала она, дрожа всем телом. Он теснее прижал ее к себе. — Бриди не говорили об этом. Мы все говорим, что он умер от болезни Хантингтона, В каком-то смысле так оно и есть. Эта болезнь убила его. Ты видел когда-нибудь человека, пораженного этим недугом? Похоже на пляску святого Вита. Человек не может управлять своим телом. Дергается, спотыкается, все время падает. А под конец и разум изменяет. Пол этого не допустил. Пол не такой! — Голос ее пресекся. Стефа с трудом перевела дыхание. Рука Линли скользнула к ее волосам, затем он прижался к ним губами.

— Бедняга!

— Он был еще способен понять, что больше не узнает свою жену, не помнит имени своего ребенка, не управляет собственным телом. У него оставалось еще достаточно разума, чтобы понять — наступило время умереть. — Она сглотнула. — Я помогла ему. Это был мой долг. Мы ведь с ним близнецы.

— Этого я не знал.

— Найджел не говорил?

— Нет. Найджел влюблен в тебя, ведь так? —Да, — без всякого притворства отвечала она.

— Он приехал в Келдейл из-за тебя? Она кивнула.

— Мы вместе учились в университете. Все трое — Найджел, Пол и я. Когда-то я даже собиралась выйти за Найджела. Он не был тогда таким злым. Это я довела его. Но теперь я не могу выйти замуж.

— Почему?

— Потому что болезнь Хантингтона передается по наследству. Я — носитель. Я не хочу наградить этим ребенка. Довольно и того, что каждый раз, когда Бриди спотыкается или что-то роняет, мы думаем — она тоже унаследовала эту чертову болезнь. Не знаю, что бы я делала, если бы такое случилось с моим ребенком. Наверное, с ума бы сошла от тревоги.

— Вам не обязательно заводить детей. Можно усыновить.

— Да, разумеется. Найджел все время об этом твердит. Но я не вижу никакого смысла в браке, коли я не могу родить ребенка. Своего собственного здорового ребенка.

— Тот малыш, брошенный в аббатстве, был здоровым?

Стефа приподнялась, пристально всматриваясь в его лицо.

— Вы снова при исполнении, инспектор? Не слишком-то подходящий момент для этого, а?

Он сумрачно усмехнулся.

— Извини. Что-то вроде условного рефлекса. — И упрямо повторил: — Так девочка была здоровенькой?

— Откуда ты знаешь о младенце? Нет, не отвечай. Ясно: об этом говорят в Келдейл-холле.

— Похоже, сбылась местная легенда.

— Вроде того. Бертон-Томасы по всякому поводу твердили, что в гостинице можно иногда расслышать доносящийся из аббатства плач младенца. Подозреваю, на самом деле все проще: ветер завывает, попадая в щель между северным приделом разрушенного храма и главным нефом. Так бывает несколько раз в год.

— Откуда ты знаешь?

— Мы с братом еще подростками как-то провели там пару недель, пока не установили, откуда доносится этот звук. Разумеется, Бертон-Томасов мы разочаровывать не стали. По правде сказать, вой ветра не так уж и похож на плач младенца.

— Что же было с младенцем?

— Не даешь уклониться от темы? — Стефа прислонилась щекой к его груди. — Я мало что знаю об этом. Прошло уже три года. Отец Харт нашел девочку, поднял переполох, Габриэлю Лэнгстону пришлось расследовать эту историю.

Бедняга Габриэль! Ему так ничего и не удалось выяснить. Прошло несколько недель, возмущение улеглось. На похоронах присутствовала почти вся деревня; на том и делу конец. Печальная история.

— Тебе стало легче, когда она закончилась?

— Конечно. Ужасы мне не по душе. Я не впускаю их в свою жизнь. Я хочу заполнить ее смехом и безумным весельем.

— Наверное, других чувств ты просто-напросто боишься.

— Да. Но больше всего я боюсь прийти к тому, к чему пришла Оливия: вложить в человека всю душу и потерять его. Я не могу даже находиться с ней рядом. Пол умер, и она навеки погрузилась в траур. Я не хочу сделаться такой, как она. Ни за что! — Последние слова она произносила с силой и гневом, но глаза ее сияли непролитыми слезами. — Пожалуйста, Томас! — шепнула она, и тело его ответило, гибкое, как ртуть, расплавленное желанием.

Он потянул ее к себе, ощутил ее страсть и жар, услышал радостный вскрик и понял, что тени до поры отступили.

— А как же Бриди?

— В каком смысле?

— Она так одинока. Похоже, этот селезень — ее единственный друг.

Стефа рассмеялась. Свернувшись на боку, она легонько терлась о него спиной.

— Бриди у нас особенная, верно?

— Оливия совсем ею не занимается. Бриди растет как круглая сирота.

— Оливия прежде была другой. Но Бриди слишком похожа на Пола. Как две капли воды. Оливии тяжело даже смотреть на нее. Она так и не справилась с этой утратой. Наверное, она никогда с ней не справится.

— Так чего же ради она задумала вновь выйти замуж?

— Ради Бриди. Пол был строгим отцом. Оливия считала, что обязана кем-то заменить его. Уильям был готов занять его место. — Стефа говорила все медленнее, проваливаясь в сон, — Не знаю, чего она ждала от этого брака для самой себя. Но мне кажется, больше всего она мечтала о том, чтобы кто-то занялся Бриди. Могло бы получиться неплохо. Уильям умел справляться с Бриди. И Роберта была добра к ней.

— Бриди говорит, что и ты к ней добра.

— В самом деле? Мне удалось привести в порядок ее волосы. Вот обезьянка! Боюсь, больше я ни на что не способна.

— Ты сумела прогнать призраков, — прошептал он нежно, — ты справилась даже с этим.

Но Стефа уже спала.

На этот раз, проснувшись, Линли не сомневался в реальности происходящего. Она так и уснула, по-детски свернувшись, поджав коленки и пристроив под подбородок оба кулачка. Во сне Стефа хмурилась. Прядь волос щекотала ей губы. Линли невольно улыбнулся.

Бросил взгляд на часы. Около семи. Наклонившись, поцеловал обнаженное плечо. Женщина тут же открыла глаза, такие ясные, будто она и не спала вовсе. Погладила его по щеке, притянула его лицо к своему.

Линли принялся целовать ее рот, затем шею, добрался до груди и скорее почувствовал, чем услышал, как она затаила дыхание. Провел рукой вдоль всего стройного тела. Стефа вздохнула.

— Томас! — Он поднял голову, поглядел в сияющие глаза. — Мне пора.

— Нет еще.

— Погляди на часы.

— Еще минутку. — Он снова склонился к ней, ее руки запутались в его волосах.

—Ты… я… о, господи. — Стефа смущенно рассмеялась. Ее тело предало ее. Томас улыбнулся.

— Что ж, иди, если спешишь.

Она поднялась, поцеловала его на прощанье и скрылась в ванной. Томас остался в постели, наслаждаясь удовлетворением, какого он уже не надеялся вновь испытать, прислушиваясь к привычным звукам, доносившимся из душа. Как это он ухитрился прожить целый год в одиночестве? Женщина вернулась к нему, улыбаясь, расчесывая его щеткой спутавшиеся волосы. Подхватила серый халат и начала надевать его, грациозно изогнувшись.

И в этот момент в предательском свете раннего утра он увидел на ее теле несомненный признак того, что у этой женщины было когда-то дитя.

Барбара поднялась только тогда, когда услышала, как тихонько отворилась и снова захлопнулась дверь в комнату Линли. До тех пор она лежала на боку, напряженно глядя в одну точку, скрежеща зубами так, что челюсть не на шутку разболелась. Семь часов подряд, с тех пор, как в комнате Линли начали раздаваться тихие шорохи и звуки, она мечтала лишиться всех чувств, оглохнуть, онеметь.

На негнущихся ногах Барбара подошла к окну и тупо уставилась на утреннюю улицу. Деревня казалась вымершей, ни красок, ни звуков. Так и должно быть, решила Барбара.

Хуже всего было прислушиваться к скрипу кровати, к этому ритмичному, без слов обо всем говорящему звуку. Он повторялся вновь и вновь — Барбара готова была завопить, ударить кулаком в стену, лишь бы положить этому конец. Однако наступившее молчание показалось ей еще хуже. Тишина била в уши тяжкими ударами, пока Барбара не догадалась наконец, что ее оглушает стук собственного сердца. И вновь заскрипела кровать. Конца этому не предвиделось. И негромкий женский вскрик.

Горячей сухой рукой Барбара коснулась окна и вздрогнула, ощутив влажную холодную поверхность стекла. Пальцы бессильно скользнули, оставив мокрые полосы. Барбара смотрела на эти следы так, словно то были важные улики.

Итак, покончено с безответной любовью к Деборе. Господи, да она, наверное, с ума сошла. Можно ли было подумать, что Линли — не тот, кем она изначально его считала. Грубый жеребец, бык-производитель, ненасытный самец, готовый доказывать свою мужскую силу любой женщине, которая повстречается на его пути.

Ладно, нынче ночью вы были на высоте, инспектор. Вознесли ее в рай три, а то и четыре раза, верно? Золотой мальчик, ничего не скажешь.

Барбара тихо и невесело рассмеялась. Приятно как-никак увериться, что она не ошиблась в этом человеке. Блудливый кот, гоняющийся за любой юбкой, ловко прикрывающийся аристократической утонченностью высшей знати. Но человеческую природу не скроешь. Поскреби самую малость, и правда выйдет на свет.

В соседней комнате загрохотала вода, звук резко обрушившихся струй показался Барбаре овацией в честь Линли. Покачнувшись, она отвернулась от окна и приняла решение. Теперь она знала, что нужно сделать сегодня.

— Придется прочесать весь дом, комнату за комнатой, — предупредил Линли.

Они стояли в кабинете. Барбара угрюмо перебирала книги на полках, перелистывала зачитанный томик Бронте. Линли наблюдал за ней. Сегодня она почти не разговаривала с ним, если не считать односложных ответов на его реплики за завтраком. Тоненькая нить взаимопонимания, объединившая их накануне, наутро оказалась порванной. Словно назло своему партнеру, Барбара вновь надела светло-голубой костюм и нелепые цветные колготки.

— Хейверс! — резко окликнул он. — Вы меня слушаете?

Она медленно, вызывающе повернула голову.

— Слушаю каждое слово, инспектор.

— Тогда начнем с кухни.

— Одно из двух мест, где должна находиться женщина.

— И что вы хотите этим сказать?

— Ровным счетом ничего. — И она покинула комнату,

Линли озадаченно посмотрел ей вслед. Что творится с этой женщиной? Они так хорошо сработались, и вдруг она ведет себя так, будто готова от всего отказаться и вновь сделаться патрульным полицейским… Глупость какая. Уэбберли предоставил Хейверс шанс спасти свою карьеру. С какой стати она сегодня из кожи вон лезет, чтобы подтвердить дурное мнение, которое уже сложилось о ней у большинства инспекторов Скотленд-Ярда? Пробормотав ругательство, Линли задумался о других проблемах.

Сент-Джеймс, должно быть, уже приступил к работе. Тело собаки, завернутое в целлофан, и платье Роберты в том самом картонном ящике уже доставили в Ньюби-Уиск в багажнике «эскорта». Сент-Джеймсу предстоит вскрыть тело пса, провести анализы пятен и со свойственным ему умением дать заключение. Слава богу, участие Сент-Джеймса в деле гарантирует, что хоть какая-то часть расследования будет проведена по всем правилам.

Главный констебль Керридж из центрального управления графства Йорк был рад-радехонек, услышав, что его отлично оснащенной лабораторией собирается воспользоваться Алкурт-Сент-Джеймс. Что угодно, лишь бы забить последний гвоздь в гроб Ниса. Линли сердито покачал головой и, подойдя к письменному столу Уильяма Тейса, выдвинул верхний ящик.

Ничего неожиданного. Ножницы, карандаши, смятая карта графства, лента для печатной машинки, рулетка. Карта ненадолго заинтересовала инспектора, он внимательно присмотрелся к ней, не хранит ли она следов лихорадочных поисков старшей дочери. Нет, никаких пометок, указывающих на местопребывание таинственно исчезнувшей девушки.

В остальных ящиках «улик» оказалось не больше, чем в первом: тюбик клея, две коробки неиспользованных рождественских открыток, три конверта с фотографиями, сделанными на ферме, бухгалтерские книги, записи о рождении ягнят, забытая пачка жевательной резинки. Ничто здесь не напоминало о Джиллиан.

Линли уселся к кресло. Взгляд его упал на подставку, удерживавшую огромную Библию. Повинуясь внезапной идее, он открыл ее на том месте, что прежде отметил закладкой.

"И сказал фараон Иосифу: так как Бог открыл тебе все сие, то нет столь разумного и мудрого, как ты;

Ты будешь над домом моим, и твоего слова держаться будет весь народ мой; только престолом я буду больше тебя.

И сказал фараон Иосифу: вот, я поставляю тебя над всею землею Египетскою.

И снял фараон перстень свой с руки своей, и надел его на руку Иосифа; одел его в виссонные одежды, возложил золотую цепь на шею ему;

Велел везти его на второй из своих колесниц и провозглашать перед ним: преклоняйтесь! И поставил его над всею землею Египетскою".

— Ищете указания свыше?

Линли оглянулся. В дверях кабинета, небрежно прислонившись к дверям, стояла Барбара. Холодный утренний свет не льстил ее угловатой фигуре, подчеркивал резкие черты лица,

— Закончили с кухней? — поинтересовался он.

— Решила передохнуть. — Хейверс вошла в комнату. — Закурить не найдется?

Линли рассеянно протянул напарнице свой портсигар и, подойдя к полкам, принялся просматривать книги, пока не дошел до тома Шекспира. Вынул его и углубился в чтение.

— А Дейз рыжая?

Что за идиотский вопрос? Он не сразу понял, о чем идет речь. Когда Линли поднял голову, Барбара уже вернулась к двери и задумчиво водила пальцами по косяку, делая вид, будто ей все равно, как он ответит.

— Что такое?

Раскрыв портсигар, она прочла вслух надпись:

— «Дорогой Томас. Париж навсегда останется с нами, правда? Дейз», — и дерзко поглядела ему в глаза. Только теперь Линли заметил неестественную бледность ее щек, темные круги под глазами и предательскую дрожь руки, сжимающей портсигар. — Я вижу, этой девице нравится Богарт. Так она еще и рыжеволосая? — настаивала Хейверс. — Кажется, вы предпочитаете этот тип. Или любая сойдет?

Линли с ужасом осознал, что произошло с Барбарой, и слишком поздно догадался, какую роль в этой метаморфозе сыграл он сам. Он не знал, что ответить. Впрочем, ей и не требовалось ответа. Она могла продолжать свой монолог и без его участия.

— Хейверс…

Она остановила его, вскинув руку. Бледна как смерть. Нос заострился. Голос напряженный.

— Право же, это дурной тон, вам следовало бы самому отправиться к ней в комнату для ночных эскапад. Неужели вы даже этого не знаете, инспектор? Учитывая ваш опыт, вам не полагается забывать о таких мелочах. Разумеется, эта промашка не так уж важна, вероятно, вашу даму она вовсе и не задела. Еще бы, ведь на ее долю выпала такая необыкновенная удача.

Грубость тона усугубляла оскорбительный смысл каждого слова.

— Мне очень жаль, Барбара, — пробормотал Линли.

— О чем вам жалеть? — Она хрипло расхохоталась. — Разве в разгар страсти вспоминают о свидетелях? Я бы не стала думать, кто там у меня за стенкой. — Тут она ни с того ни с сего ухмыльнулась. — А ведь то, что произошло этой ночью, иначе как угаром страсти и не назовешь, верно? Я едва поверила своим ушам, когда вы принялись за дело во второй раз. Почти сразу же! Господи, да вы и передохнуть-то не успели!

Барбара подошла к полке и принялась рассеянно перебирать корешки книг.

— Я не знал, что вам все слышно. Извините меня, Барбара. Мне в самом деле очень жаль.

Она резко обернулась к нему.

— С какой стати вы извиняетесь? — настаивала она, и голос ее становился все пронзительнее. — Вы же не находитесь «при исполнении» двадцать четыре часа в сутки. Да и не ваша это вина, кто ж знал, что Стефа будет вопить во всю глотку?

— По крайней мере я вовсе не хотел как-то задеть ваши чувства.

— Вы не задели никаких таких чувств! — вскинулась она. — Чувства! Да как вам это в голову пришло! Скажем так: вы меня сильно заинтересовали. Я прислушивалась к тому, как вы возносились на небеса вместе со Стефой, — так три раза это было или четыре? — и гадала, удавалось ли вам заставить и Дебору так орать.

Выстрел наугад. Стрела угодила в цель. Она сразу увидела это, и лицо ее вспыхнуло злым торжеством.

— Это не ваше дело.

— Ну конечно же. Знаю, знаю. Но во время вашего второго раунда — он длился по крайней мере час, верно? — я не могла не пожалеть беднягу Саймона. Ему приходится из кожи вон лезть, чтобы вас переплюнуть.

— Вы неплохо подготовились к разговору, Хейверс. Ценю ваше усердие. Сняв белые перчатки, вы стреляете наповал. Я ничего не перепутал в метафорах?

— Оставьте ваш покровительственный тон! Нечего! — выкрикнула она. — Да кто вы вообще такой?

— Прежде всего, я для вас — старший офицер.

— Ах, в самом деле, инспектор. Самое время вспомнить о чинах. Что же мне теперь делать? Заняться этой комнатой? Уж извините, если я сегодня окажусь не слишком расторопной. Не выспалась ночью, знаете ли. — Сердитым жестом она сбросила одну книгу на пол. Линли видел, что женщина едва удерживается от слез.

— Барбара! — Женщина продолжала яростно выдергивать книги и, распахнув страницы, тут же бросала их на пол. Давно не читанные, отсыревшие тома наполняли комнату печальным запахом утраты и забвения. — Послушайте же!

До сих пор вы очень хорошо работали. Не стоит делать глупости.

Дрожа всем телом, она обернулась к нему:

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы получили шанс вернуться в следственный отдел. Не отказывайтесь от него только из-за того, что вы разозлились на меня.

— Я нисколько не сержусь! Мне плевать на вас!

— Разумеется, разумеется. Так я и думал.

— Мы оба знаем, почему меня назначили к вам в напарники. Для расследования требовалась женщина и притом такая, на которую бы вы не польстились! — Она словно выплевывала каждое слово. — Как только это дело закончится, меня снова отправят патрулировать улицы.

— Что вы несете?

— Да полно, инспектор. Не такая уж я дура. В зеркало иногда смотрюсь.

Он был потрясен до глубины души, лишь теперь догадавшись, что она вообразила.

— Так вы решили, что Уэбберли перевел вас в следственный отдел из боязни, что любую другую леди-офицера я уложу в постель? — Она молчала. — Вы так решили? — повторил он. Молчание. — Черт побери, Хейверс, отвечайте!

— Вот именно! — взорвалась она. — Только Уэбберли и не догадывается, что нынче все брюнетки и блондинки могут чувствовать себя в безопасности — все, а не только такая уродина, как я. Вам нужны рыжие, рыжие, как Стефа, взамен той, которую вы упустили.

— Это не имеет никакого отношения к нашему разговору

— Еще как имеет! Если б вы не выли волком с тоски по Деборе, то не стали бы тратить полночи, ухайдакивая Стефу, и этого идиотского разговора попросту не было бы.

— Ну так давайте его прекратим, идет? Я уже извинился. Вы выразили все свои чувства и даже свои убеждения — крайне глупые, должен вам заметить. Полагаю, мы оба уже сказали все, что могли.

— Я-то, ясное дело, круглая дура! — ядовито заметила она. — А как насчет вас? Вы не женились на этой женщине только потому, что ее отец служит у Саймона, вы видели, как ваш ближайший друг женится на ней, вам предстоит провести всю свою жизнь, сожалея об упущенном, и вы еще говорите о моей глупости!

— Вы слишком мало знаете, чтобы судить, — холодно возразил он.

— Я знаю достаточно, чтобы счесть вас законченным глупцом. Вот факты: во-первых, вы влюблены в Дебору Сент-Джеймс, и нет смысла пытаться это отрицать. Во-вторых, она вышла замуж за другого. В-третьих, совершенно очевидно, что у вас с ней был роман, а отсюда мы легко можем перейти к факту номер четыре: вы не пожелали жениться на ней, и теперь будете всю свою распроклятую жизнь расплачиваться за ваши дурацкие великосветские предрассудки!

— Вы так уверены в моей роковой неотразимости? Думаете, стоит мне переспать с женщиной, и она уже мечтает стать моей женой? Верно?

— Вы издеваетесь надо мной! — Глаза ее сузились от злости, превратившись в две крошечные щелочки.

— Нисколько. И давайте на этом прекратим дискуссию. — Линли двинулся к двери.

— Ну конечно! Бегите! Именно этого я и ждала от вас, Линли. Пойдите потрахайтесь со Стефой еще разок. А как же Хелен? Ей приходится надевать рыжий парик, чтобы вы возбудились? Она разрешает вам называть себя Деборой?

Линли почувствовал, как гнев жидким пламенем растекается по жилам. Чтобы успокоиться, он неторопливо достал часы, посмотрел на циферблат.

— Хейверс, я еду в Ньюби-Уиск за результатами анализов. У вас остается примерно три часа на то, чтобы осмотреть весь дом и найти хоть что-нибудь, любую зацепку, которая выведет нас на след Джиллиан Тейс. Раз уж вы проявили столь выдающиеся способности высасывать факты из пальца, эта проблема вас тоже не затруднит. Но если через три часа вы ничего не найдете, вы отстраняетесь от дела. Все ясно?

— Почему бы вам не отстранить меня прямо сейчас — и покончим с этим? — прохрипела она.

— Я люблю растягивать удовольствие, — пояснил он, вынимая портсигар из ее утративших цепкость пальцев. — Дейз — блондинка, — сообщил он на прощание.

— Не могу поверить! — фыркнула она. — Ей тоже приходится в интимные минуты надевать рыжий парик?

— Не знаю. — Он повернул портсигар, и стала видна старинная полустертая монограмма "А" на его боку. — Занятный вопрос. Можно было бы спросить моего отца, будь он еще жив. Дейз — это моя мать. — Он поставил том Шекспира на полку и вышел.

Барбара застыла на месте, глядя ему вслед. Бешеный стук сердца, грохочущий в ее ушах, постепенно выравнивался, стихал. Боже, что она натворила!

«Вы хорошо работали… У вас есть шанс вернуться в следственный отдел. Не отказывайтесь от него только потому, что вы разозлились на меня».

Именно это она и сделала. Ее возмутила готовность, с которой Линли поддался чарам красивой женщины, она поддалась потребности восстать против него, свести с ним счеты, и позабыла свои благие намерения, свое страстное желание на этот раз удержаться в следственном отделе. Что на нее нашло?

Неужели она ревнует? Неужели она, безумица, хоть на единый миг поверила, что Линли однажды взглянет на нее и увидит вовсе не эту некрасивую коренастую женщину, обозленную на весь мир, разочарованную, чудовищно одинокую?

Неужели она начала уже втайне питать надежду, что Линли проявит к ней особого рода интерес, и это побудило ее столь свирепо наброситься на инспектора? Абсурд какой-то.

Нет, этого не может быть. Слишком много она знала про него. Ничего подобного с ней не могло случиться.

Она чувствовала себя совершенно опустошенной. Ей показалось, что виной всему атмосфера этого дома, обиталища призраков. Стоило ей провести здесь несколько минут, и она уже готова была рвать и метать, лезть на стену или выдирать собственные волосы. Вот в чем причина ее дикой выходки.

Подойдя к дверям кабинета, Барбара поглядела издали на посвященный Тессе уголок гостиной. Женщина на фотографии приветливо улыбалась. Не горят ли торжеством ее глаза? Можно подумать, Тесса заранее знала, что, едва войдя в этот дом, ощутив его тишину и мертвенный холод, Барбара была обречена на поражение.

Он дал ей три часа. Три часа, чтобы найти ключ к тайне Джиллиан Тейс.

Барбара сердито засмеялась, смех ее странно прозвучал в гулком пустом помещении. Он, конечно же, знал, что она потерпит неудачу, и тогда он с наслаждением отправит ее обратно в Лондон, патрулировать улицы, нести бремя своего позорного провала. Так какого черта лезть из кожи? Можно уйти прямо сейчас, и пусть не растягивает удовольствие.

Барбара рухнула на диван в гостиной. Тесса продолжала с сочувствием наблюдать за ней. Но… но что, если она и впрямь найдет Джиллиан? Преуспеет там, где ничего не удалось самому Линли? И пусть он разжалует ее в патрульные, это уже не будет иметь значения, если она раз и навсегда поймет, что она на что-то способна, что она могла бы стать частью сплоченной команды.

Отличная идея. Барбара поскребла ногтями поношенную обивку дивана. Тихий скребущий звук. И так же тихо, где-то на самом краю ее сознания, как не высказанная вслух мысль, шуршали мыши.

Барбара задумчиво смерила взглядом лестницу.

Они устроились за угловым столиком в «Ключах и свечках», самом престижном пабе в Ньюби-Уиск. Толпа, собиравшаяся во время ланча, уже поредела. Кроме них в пабе оставались лишь завсегдатаи, пригубливавшие у стойки очередную кружку горького.

Они сдвинули пустые тарелки к краю стола, и Дебора разлила по чашкам только что поданный кофе. В соседнем помещении повар и мойщик посуды счищали с тарелок объедки, во весь голос обсуждая достоинства и недостатки трехлетки, которому предстояло бежать в Ныомаркете. Повар поставил на него большую часть недельного жалованья.

Сент-Джеймс, как обычно, сахара не жалел. Когда четвертая ложечка белого песка плюхнулась в кофе, Линли не выдержал:

— Он хоть их считает?

— По-моему, нет, — откликнулась Дебора.

— Сент-Джеймс, это отвратительно. Как ты это пьешь?

— Подумаешь, лишняя ложечка, возразил Сент-Джеймс, передавая приятелю результаты анализа. — Надо же как-то отбить запах дохлой псины. Ты у меня в долгу, Томми.

— По уши. Что ты нашел?

— Пес истек кровью от раны в шею. Рана нанесена ножом, длина лезвия пять дюймов.

— На перочинный нож не похоже.

— Думаю, нож кухонный, для разделки мяса, например. Проводилась экспертиза всех ножей, какие нашлись на ферме?

Линли перебрал документы в своей папке.

— Скорее всего, да. Но подходящего не нашли. Сент-Джеймс призадумался.

— Интересно. Получается… — Но Сент-Джеймс не стал развивать невысказанную мысль. — Все равно, девушка созналась в убийстве отца, топор был найден там же, на полу…

— Без отпечатков пальцев, — вставил Линли.

— Пусть так. Однако, если общество защиты животных не вмешается по поводу убийства собаки, никому и не понадобится искать оружие, которым ее убили.

— Ты говоришь почти как Нис.

— Боже упаси. — Сент-Джеймс помешал кофе и хотел было добавить сахара, но тут его жена с безмятежной улыбкой отодвинула сахарницу подальше от мужа. Сент-Джеймс добродушно заворчал и продолжал свой отчет: — Есть, правда, кое-что еще. Барбитураты.

— Что?

— Барбитураты, — повторил по слогам Сент-Джеймс, — Обнаружились при токсикологиче-ком анализе. Вот, — Он перебросил Линли данные экспертизы.

Линли с удивлением заглянул в бумаги.

— Получается, пса усыпили?

— Да. Причем снотворного было столько, что животное находилось в бессознательном состоянии, когда его зарезали.

— В бессознательном состоянии! — Еще раз просмотрев отчет, Линли уронил бумагу на стол. — Значит, пса убили не затем, чтобы заставить его замолчать.

— Да уж. Он и звука издать не мог.

— Барбитуратов было достаточно, чтобы убить собаку? Может быть, кто-то попытался убить ее с помощью снотворного, а потом, увидев, что ничего не выходит, взялся за нож, чтобы прикончить бедолагу?

— Возможно и так. Однако это не сходится с тем, что ты рассказал мне об этом деле.

— Что же, по-твоему, не сходится?

— Этот твой «неизвестный» должен был проникнуть в дом, украсть снотворное, скормить его псу, подождать, пока оно подействовало, обнаружить, что пес не умирает, и тогда, сходив еще разок за ножом, зарезать его. А что пес, пока не уснул? Покорно ждал, когда ему перережут глотку? Что же он не поднял лай?

— Погоди. Я за тобой не поспеваю. Почему за барбитуратами нужно было непременно идти в дом?

— Потому что именно это лекарство принимал Уильям Тейс, а он, я полагаю, держал снотворное дома, а не в хлеву.

Линли призадумался.

— А что, если «гость» принес таблетки с собой?

— Пусть так. Значит, кто-то дал собаке снотворное, подождал, пока оно подействует, затем перерезал псу глотку и стал дожидаться, чтобы в хлев пришел и сам Тейс.

— Между десятью вечера и полуночью? С какой стати Тейс пришел бы в хлев в это время?

— Искать свою собаку?

— Но почему в хлеву? Почему не в деревне — пес ведь бегал, где хотел. С какой стати он вообще стал бы его искать? Все говорят, что пес бегал на воле. Почему именно в ту ночь Тейс стал бы волноваться за него?

Сент-Джеймс пожал плечами.

— Что понадобилось в хлеву Тейсу — это спорный вопрос, но он не имеет отношения к разговору о собаке. Только один человек мог убить Пса — и это Роберта.

Выйдя из паба, Сент-Джеймс разложил на капоте арендованного Липли автомобиля платье, материала которого хватило бы на небольшую палатку. Стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды случившихся поблизости немолодых туристов, разыскивавших с фотоаппаратами на шее исторические достопримечательности, эксперт принялся указывать: пятно на внутреннем сгибе левого локтя, сплошь залитый подол, брызги на когда-то белом правом манжете.

— Это все кровь пса, Томми. — Он обернулся к жене. — Покажешь, милая? Как мы делали в лаборатории. Вот здесь, на лужайке.

Дебора с готовностью опустилась на колени, присела на пятки. Пышное янтарного цвета платье опало на землю, точно мантия. Сент-Джеймс встал у нее за спиной.

— Дрессированный пес очень помог бы нам реконструировать события, но обойдемся и так. Роберта — полагаю, она добралась до отцовского снотворного — скормила псу таблетки. Вместе с ужином, скорее всего. Ей нужно было, чтобы собака осталась на ночь в хлеву, а не удрала по обыкновению в деревню. Когда пес уснул, она встала на колени — точно так, как сейчас Дебора. Только такая поза может объяснить подобное распределение пятен. Она подняла голову собаки, пристроила ее морду на сгибе своего левого локтя. — Сент-Джеймс осторожно повернул руку Деборы. — А затем правой рукой она перерезала ей глотку.

— Но это безумие. — Голос Линли охрип. — Зачем она это сделала?

— Погоди, Томми. Голова пса была повернута в сторону от нее. Она вонзила нож ему в глотку — вот откуда эта лужа крови на подоле. Правой рукой она вела нож вверх, пока не закончила дело. — Он указал соответствующие места на платье Деборы. — Мы обнаружили кровь на локте, где лежала голова собаки, кровь на юбке — она хлынула из перерезанной шеи, и пятна на правом манжете — они появились в тот момент, когда она воткнула нож в горло собаки и повела его дальше. — Сент-Джеймс притронулся к волосам жены и поблагодарил: — Достаточно, дорогая.

Линли вернулся к машине и еще раз присмотрелся к пятнам на платье.

— Послушай, но какой же во всем этом смысл? Зачем она это сделала? Выходит, девушка с вечера в субботу надела на себя свой лучший наряд, пошла в хлев и перерезала горло псу, которого она знала и любила с детства? Но зачем?

— На этот вопрос я ответить не могу. Понятия не имею, что она думала. Я могу лишь установить, что она сделала.

— Может быть, она пошла в хлев, обнаружила там мертвого пса, приподняла его, положила его голову себе на колени и потому так перемазалась кровью?

Секундное молчание.

— Возможно. Но почти невероятно.

— Но все же возможно. Возможно.

— Да, Томми. Но очень маловероятно.

— М что же, по-твоему, было, дальше? Дебора и Сент-Джеймс обменялись взглядами.

Линли понял, что они уже обсудили дело и пришли к единому мнению, однако им неприятно сообщать его Линли.

— Ну же? — настаивал он. — Вы считаете, что Роберта убила свою собаку, а потом, когда ее отец пришел в хлев и увидел, что она натворила, у них вышла страшная ссора и она отрубила отцу голову?

— Нет, нет. Вполне возможно, что Роберта не убивала отца. Но она, несомненно, присутствовала при его убийстве. Это очевидно.

— Каким образом?

— Весь подол платья заляпан его кровью.

— Но, может быть, она пришла в хлев, обнаружила тело и в ужасе рухнула на колени?

Сент-Джеймс только головой покачал:

— Не пройдет.

— Почему?

Сент-Джеймс в очередной раз ткнул пальцем в разложенное на заднем сиденье платье.

— Посмотри, как легли пятна, Том. Кровь Тейса забрызгала платье. Ты сам прекрасно знаешь, что это значит. Как же кровь могла попасть на подол?

Линли с минуту помолчал.

— Она находилась рядом с ним, когда это произошло, — подытожил он.

— Иначе быть не могло. Если не она сама нанесла удар, то стояла рядом с тем, кто это сделал.

— Она покрывает кого-то, Томми? — предположила Дебора, догадавшись по лицу Линли о его мыслях.

Он не сразу ответил. Линли перебирал в уме различные модели: модели высказываний, модели представлений, модели поведения. Как странно, человек долго чему-то учится, прежде чем найти познаниям практическое применение. Теоретическое знание в конечном итоге неизбежно соединяется с опытом и приводит к некоей неопровержимой истине.

На вопрос Деборы он предпочел ответить вопросом.

— Сент-Джеймс, что бы ты сделал, как бы далеко ты мог зайти, чтобы спасти Дебору? — Опасный, смертельно опасный вопрос. Неведомые воды, куда лучше было бы не заплывать.

— Ты насчет сорока тысяч братьев? — Голос Сент-Джеймса звучал ровно, но лицо нахмурилось, стало мрачным и угрожающим.

— Как далеко ты мог бы зайти?

— Оставь, Томми! — Дебора приподняла руку, заклиная его остановиться, не разбивать хрупкий хрусталь заключенного между ними союза.

— Ты мог бы скрыть истину? Мог бы принести в жертву собственную жизнь? Как далеко ты мог бы зайти, чтобы спасти Дебору?

Сент-Джеймс поглядел на жену. Она побледнела так, словно какое-то колдовство вмиг стерло живые краски ее лица; резко проступили веснушки на носу, глаза наполнились слезами. Он все понял. Лиили вряд ли интересовали события в Эльсиноре, он спрашивал о том, что происходит здесь и сейчас.

— Я бы на все пошел, — ответил он, не сводя глаз с жены. — Богом клянусь. Я бы пошел на все.

Линли кивнул.

— Люди, как правило, готовы на все ради тех, кого они любят.

На этот раз он выбрал Шестую Патетическую симфонию Чайковского и улыбнулся, когда зазвучали первые мощные такты мелодии. Хелен, конечно, стала бы решительно возражать.

— Томми, дорогой, только не это! — заявляла она в таких случаях. — Ты доведешь нас обоих до депрессии и самоубийства. — И она принималась шарить среди его кассет, пока не отыщется что-нибудь подходящее, поднимающее настроение, и на полную громкость включала Штрауса, ухитрялась вдобавок забавно комментировать содержание оперетты, перекрикивая музыку.

Но нынче мрачная мелодия Патетической симфонии, беспощадно исследующей душевное страдание, как нельзя лучше соответствовала его настроению. Никогда еще Линли не воспринимал расследование так болезненно. Дело Тейса как тяжкий груз давило ему на сердце. Беда не в том, что он взял на себя ответственность выявить первопричину трагедии. Убийство — наиболее страшное из преступлений и по своей атавистической жестокости, и по непредсказуемым последствиям. Оно подобно гидре. Каждый раз, когда, стремясь уничтожить чудовище, отрубаешь одну голову, на ее месте вырастают две другие, гораздо более ядовитые. В прежних расследованиях рутинная работа позволяла Линли обнаружить средоточие зла, остановить кровавый поток, причем его самого, его душу прежние события непосредственно не затрагивали. На этот раз волна захлестнула его с головой. Он инстинктивно чувствовал, что смерть Уильяма Тейса — это лишь одна из голов чудовищной змеи, а прочие восемь еще только готовятся вступить с ним в бой. Линли пока не смог бы даже назвать истинного имени противостоящего ему зла, Однако самого себя он знал достаточно хорошо и понимал, что ужасная смерть, которая настигла фермера из Келдейла, отнюдь не единственная причина его отчаяния и безысходной тоски.

Линли огорчила и встревожила нелепая ссора с Хейверс. Но за беспочвенными и жестокими упреками озлобленной женщины таилась горькая правда о нем самом, скрывалась глубоко затрагивавшая его истина. Ведь он и в самом деле потерял год, пытаясь заполнить пустоту своей жизни без Деборы. Нет, не тем способом, о котором говорила Хейверс: ему претила плотская близость, когда душа и сердце молчат, а соединяются лишь тела, дают друг другу краткое наслаждение и вновь расстаются, ничем не связанные впредь, никак не изменившись в результате этой встречи. Даже такое поведение требует определенных эмоций, нужно хотя бы на миг прилепиться к другому человеку. Но весь последний год Линли, трусливо спрятав голову в песок, просто никого вокруг себя не замечал.

Неужели угрюмое одиночество и строгое воздержание этого года было не выражением любви к Деборе, а своего рода эгоистическим культом собственного прошлого? Повинуясь предписаниям этой уродливой религии, он стал подвергать каждую из встречавшихся на его пути женщин беспощадному анализу, и каждая из них не выдерживала сравнения — не с самой Деборой, а с тем мифическим божеством, которому он воздвиг храм в своей душе.

Теперь Линли отдавал себе отчет, что, вместо того чтобы попытаться забыть прошлое, он изо всех сил старался его удержать. Прошлое сделалось его супругой вместо самой Деборы. Как тяжко на сердце!

Мучительна была и мысль о том, что ему предстоит узнать о Стефе нечто запретное, тщательно ею скрываемое. Нет, к этому знанию он пока не готов. Чуть позже.

Отзвучали последние такты симфонии. Шоссе, извивавшееся между болот, привело его в Келдейл. Осенние листья, красные, золотые, бледно-желтые, вылетали из-под колес автомобиля, кружились вихрем, предвещая скорую зиму. Линли притормозил возле гостиницы и с минуту тупо глядел в окно, гадая, удастся ли ему когда-нибудь заново сложить обломки своей жизни.

Хейверс, видимо, поджидала его. Она вышла на порог в тот самый момент, когда Линли выключал зажигание. Инспектор обреченно вздохнул, предчувствуя очередной конфликт, но Барбара и слова ему не дала вымолвить.

— Я нашла Джиллиан, — заявила она.

13

Как ни странно, ей удалось пережить это утро. Дикая ссора с Линли, ужасная комната Роберты — все это погасило ее гнев и горе, притупило чувства. Барбара решила, что Линли в любом случае отстранит ее от дела. Она это заслужила. Но пока он еще этого не сделал, она должна доказать ему, что она — отличный полицейский. Оставалось выдержать еще и эту, последнюю встречу, последнюю возможность показать себя.

Линли оглядел странную коллекцию, разложенную на столе в гостиной: альбом с искалеченными семейными фотографиями, зачитанный роман, фотография, найденная у Роберты в комоде, еще одна фотография, где улыбались обе сестры, шесть сложенных совершенно одинаково пожелтевших газетных страниц.

Линли машинальным жестом потянулся за сигаретами, закурил и присел на диван.

— Что это, сержант? — спросил он.

— Ключ к исчезновению Джиллиан, — ответила она, стараясь говорить как можно спокойнее, но Линли подметил дрожь в ее голосе. Стараясь скрыть замешательство, Барбара откашлялась.

— Придется вам все объяснить, — попросил Линли. — Хотите сигарету?

Пальцы Хейверс потянулись к портсигару, она так нуждалась в успокоительном глотке дыма, но понимала, что, зажигая сигарету, не сможет скрыть охватившую ее руки дрожь.

— Нет, спасибо, — отказалась она, еще раз глубоко вздохнула и, глядя прямо в суровые глаза старшего офицера, начала свой рассказ с вопроса: — Что ваш камердинер Дентон стелит на дно ящика с бельем?

— Бумагу, полагаю. В жизни не обращал на это внимание.

— Бумагу, но не газету, верно? — Она села прямо напротив Линли, нервно сжимая и разжимая кулаки. Ногти все больнее впивались в беззащитные ладони. — Газета не годится — краска может запачкать белье.

— Верно.

— Вот я и удивилась, когда вы сказали, что Роберта подстилала под белье газеты. И еще я припомнила, как Стефа говорила, что Роберта одно время каждый день приходила к ним за «Гардиан».

— Пока не умер Пол Оделл. С тех пор она не приходила.

Барбара заправила выбившиеся пряди волос за уши. Не важно, твердила она себе, пусть он даже не поверит ей, пусть высмеет те выводы, к которым она пришла, проведя три часа в той страшной комнате.

— Только мне кажется, она перестала приходить за газетой не из-за Пола, а из-за Джиллиан.

Линли посмотрел на газету и понял, на что обратила внимание Барбара: в ящиках своего комода Роберта хранила страницу частных объявлений. Более того, хотя газетных листов было шесть, это были всего лишь две разные страницы, по три экземпляра каждой. В газете было что-то важное для Роберты, настолько важное, что она хранила на память несколько экземпляров этого номера.

— Колонка частных объявлений, — пробормотал Линли. — Джиллиан послала ей весточку.

Барбара придвинула к себе одну страницу и провела пальцем по столбцу объявлений.

— «Р. Посмотри объявление. Дж.», — прочла она. — Полагаю, это и есть наше сообщение.

— Какое объявление она имеет в виду? Барбара протянула ему вторую страницу:

— Полагаю, вот это.

Линли внимательно прочел четырехгодичной давности сообщение о публичной дискуссии, назначенной в Харрогите. В дискуссии участвовала группа воспитанников некоего «Тестамент Хауса». Приводился список участников, но Джиллиан Тейс среди них не числилась. Линли поднял глаза и чуть насмешливо поглядел на свою подчиненную:

— Ничего не понимаю, сержант. Она удивленно приподняла брови:

— Разве вы не знаете, что такое Тестамент Хаус? Ну да, я забыла, вы-то давно уже не патрулируете улицы. Тестамент Хаус — это такое заведение возле Фицрой-сквер, его создал один священник. Прежде он преподавал в университете, но однажды студент спросил его, почему он сам не осуществляет то, к чему призывает — накормить голодных и одеть нагих, — и тогда он решил, что именно этому должен посвятить свою жизнь. И он основал Тестамент Хаус.

— Так что это?

— Приют для бездомных. Подростки, промышляющие проституцией, — и мальчики, и девочки, юные наркоманы, какого бы цвета кожи они ни были, и вообще все ребята моложе двадцати одного года, которые ошиваются в районе Трафальгар-сквер или Пикадилли или где-нибудь на вокзале, покуда их не подберут сутенеры и сводни. Он занимается этим уже много лет. Все уличные полицейские знают его, мы всегда отводим к нему детишек.

— Речь идет об упомянутом здесь достопочтенном Джордже Кларенсе, да?

Барбара кивнула.

— Он организует дискуссии и другие мероприятия, чтобы собрать деньги на содержание приюта.

— И вы хотите сказать, что Джиллиан Тейс добралась до Лондона и оказалась в этом заведении?

— Ну да.

— Докажите.

Сколько времени ей понадобилось, чтобы обнаружить это объявление, чтобы расшифровать его смысл, и теперь все — и в особенности, надо признать, ее карьера — зависит от того, сумеет ли она убедить Линли.

— Вот она. Барбара указала на одно из имен в списке, третье по счету.

— Нелл Грэхем?

— Да.

— Вы совершенно сбили меня с толку.

— Я думаю, это имя, «Нелл Грэхем», и есть то самое сообщение, которого ждала Роберта. Много лет она каждый день прилежно изучала газету, надеясь узнать, что случилось с ее сестрой. «Нелл Грэхем» означало, что Джиллиан в безопасности.

— Но почему «Нелл Грэхем»? Почему не… — он глянул на другие имена в списке, — к примеру, Теренс Хановер, Каролин Полсон или Маргарет Крист?

Хейверс указала на зачитанную до дыр книгу, также красовавшуюся на столе.

— Никто из персонажей сестер Бронте не носит таких имен, — пояснила она. — Зато в романе Эми Бронте есть Хелен Хантингдон, женщина, нарушившая общественные правила своего времени и бросившая мужа-алкоголика, чтобы начать новую жизнь. Она полюбила человека, ничего не знавшего о ее прошлом, которому она была известна под вымышленным именем «Хелен Грэхем». Нелл Грэхем, инспектор, — повторила она и стала с ужасом ожидать его приговора.

И вот она услышала ответ — совершенно неожиданный, полностью ее обезоруживший.

— Браво, Барбара! — негромко произнес он. Глаза его сияли, на губах заиграла улыбка. Полный энтузиазма, Линли наклонился к ней. — Какова ваша гипотеза, как Джиллиан попала в этот приют?

Напряжение было столь велико, что теперь Барбара чувствовала, как дрожь облегчения охватила все ее тело. Она резко вдохнула, пытаясь заговорить.

— Моя… Думаю, Джиллиан сумела добраться до Лондона, но там деньги у нее кончились. Ее подобрали либо на улице, либо на вокзале.

— Почему ее не отправили обратно к отцу?

— В Тестамент Хаусе другие правила. Они уговаривают ребят вернуться домой или хотя бы позвонить родителям и сказать, что у них все в порядке, но никого не заставляют делать это насильно. Если подросток предпочтет оставаться в приюте, все, что от него требуется — соблюдать правила. И никто не задает ему никаких вопросов.

— Джиллиан было шестнадцать лет, когда она сбежала. Если Нелл Грэхем — это она, ей должно было исполниться двадцать три года ко времени той дискуссии в Харрогите. Разве она могла столько лет оставаться в Тестамент Хаусе?

— Это вполне возможно, если ей некуда было идти. Для человека, не имеющего семьи, жизнь в приюте — лучший выход. Во всяком случае, теперь мы можем проверить.

— Попытаемся встретиться с ней! — решительно подхватил инспектор, поднимаясь на ноги. — Собирайте вещи. Через десять минут выезжаем. — Покопавшись в своей папке, он достал фотографию Рассела Маури. — Отдадите это Уэбберли, когда приедете в Лондон, — распорядился он, торопливо надписывая что-то на обороте фотографии.

— Когда приеду в Лондон? — У нее сердце ушло в пятки. Значит, он все же отстраняет ее от расследования. Что ж, именно этим он пригрозил ей после ссоры на ферме. На что она могла рассчитывать?

Линли еще не закончил давать ей указания: — Разыщите ее, сержант. Привезите в Келдейл. Думаю, Джиллиан — единственный человек, который может помочь нам разговорить Роберту. Как вы полагаете?

—Я… А как же?.. — Она запнулась, не решаясь поверить своим ушам. — Разве вы не позвоните Уэбберли? Разве кто-то еще не… Разве вы сами не поедете?

— У меня и здесь дел хватает. Разыщите Джиллиан, удостоверьтесь, что Нелл Грэхем — это она. Побыстрей. Надо срочно выехать в Йорк, чтобы вы успели на поезд.

— Но как я… Как с ней обращаться? Неужели просто…

Линли только рукой махнул:

— Я полностью полагаюсь на вас, сержант. Привезите ее сюда — и как можно скорее.

Барбара наконец разжала кулаки. Все тело казалось ватным и вялым.

— Хорошо, сэр, — покорно прошептала она.

Барабаня пальцами по рулю, Линли задумчиво созерцал красивый дом на пологом склоне холма. Он мчался как бешеный и успел посадить Хейверс на трехчасовой лондонский поезд. Теперь он приехал к дому Рассела Маури и пытался решить, как поговорить с его хозяйкой. Разве не лучше знать правду, как бы она ни была горька? Хотя бы этот урок он уже усвоил.

Женщина встретила его у двери. Она подозрительно оглянулась через плечо, и Линли сразу угадал, что на этот раз его визит еще менее уместен, чем в прошлый приезд.

— Дети только что вернулись из школы, — пояснила она, выходя на порог и закрывая за собой дверь. Она поплотнее запахнула кардиган, облекавший ее изящное, почти девичье тело. — Вы… вы что-то узнали о Расселе?

Линли постарался напомнить себе, что Тесса и не должна интересоваться судьбой дочери. Она отрезала от себя прошлое, произвела ампутацию и ушла, не оглядываясь.

— Вам нужно обратиться в полицию, миссис Маури.

Она побледнела:

— Это не он. Он не мог.

— Вы должны позвонить в полицию.

— Не могу! Не могу! — шепотом повторяла она.

— Он не был у своих лондонских родственников, верно? — Женщина торопливо покачала головой, отворачиваясь от инспектора. — Они слышали что-нибудь о нем? — Снова тот же отрицательный жест. — Стало быть, пора выяснить, что с ним случилось? — На этот раз женщина не ответила. Линли бережно взял ее за руку и продолжал расспросы: — Зачем Уильям хранил все эти ключи?

— Какие ключи?

— Мы нашли коробку с ключами на полке в его платяном шкафу. Больше нигде в доме ключей нет. Вы знаете почему?

Тесса наклонила голову, приложила руку ко лбу, вспоминая.

— А! Я уж и позабыла, — пробормотала она. — Он их спрятал, когда Джиллиан начала капризничать.

— Как это произошло?

— Ей было тогда лет семь. Даже ближе к восьми. Да, я уже была беременна Робертой. Скандал начался вроде бы ни с того ни с сего. Знаете, как бывает: слово за слово, настоящая семейная драма, спустя годы вспомнят и дружно смеются над этим недоразумением. Как-то раз Уильям за ужином сказал: «Джилли, сегодня мы будем вместе читать Библию». Я сидела рядом, мечтала о чем-то. Джилли всегда отвечала: «Да, папочка». И вдруг она решила, что этим вечером она не хочет читать Библию, а Уильям столь же непреклонно настаивал, что они будут читать. Девочка впала в истерику, убежала в свою комнату и заперлась там.

— Что же дальше?

— Джилли никогда прежде не перечила отцу. Бедняга Уильям так и остался сидеть за столом в полной растерянности. Он не знал, как ему поступить.

— А что сделали вы?

— Я ничем не могла помочь. Пыталась поговорить с Джилли через дверь, в комнату она меня не пустила. Кричала, что больше никогда не будет читать Библию и никто ее не заставит. Потом принялась швырять чем-то в дверь. Я… я вернулась в столовую к Уильяму. — Женщина покачала головой, выражая одновременно замешательство и восхищение. — Знаете, Уильям даже не стал ее ругать. Он никогда этого не делал. Просто собрал ключи от всех дверей и спрятал их. Сказал, что он бы никогда не простил себе, если б в ту ночь дом загорелся и он не смог бы спасти Джиллиан, потому что она заперлась изнутри.

— И они снова стали читать Библию?

— Нет. Больше он никогда не звал Джилли читать вместе Библию.

— Он читал ее с вами?

— Нет. Один.

В этот момент к двери подошла дочь Тессы. В руке она держала кусок хлеба, ее губы были перемазаны вареньем. Хрупкая, в мать, но с темными волосами и проницательными глазами отца. Девочка с любопытством уставилась на незнакомца.

— Мама! — воскликнула она чистым и нежным голосом. — Что-то случилось? С папой?

— Нет, милочка, — торопливо откликнулась Тесса. — Сейчас я вернусь в дом. — И она снова обернулась к Линли.

— Вы хорошо знакомы с Ричардом Гибсоном? — продолжал он.

— С племянником Уильяма? Да, конечно. Это был тихий мальчик, очень милый, с прекрасным чувством юмора. Так мне помнится. Джилли его обожала. Почему вы спросили о нем?

— Уильям завещал ферму ему, а не Роберте. Женщина нахмурила лоб:

— А почему не Джилли?

— Миссис Маури, Джиллиан сбежала из дому, едва ей исполнилось шестнадцать лет. С тех пор о ней никто ничего не слышал.

Тесса резко втянула в себя воздух, ошеломленная неожиданной новостью, словно грубым ударом. Изумленно уставилась на Линли.

— Нет! — произнесла она, не в силах поверить.

Он неумолимо продолжал:

— Ричард уехал примерно в то же время. Возможно, Джиллиан последовала за ним, а потом отправилась в Лондон.

— Но почему? Почему? Что могло случиться? Линли прикидывал, что можно ей рассказать.

— У меня сложилось впечатление, — теперь он взвешивал каждое слово, — что у нее были определенные отношения с Ричардом.

— Уильям обнаружил это? В таком случае он должен был бы на части разорвать Ричарда.

— Допустим, он и в самом деле это узнал, а Ричард догадывался, какой будет реакция его дяди. Это могло побудить его покинуть деревню?

— Думаю, что да. Но тогда непонятно, почему Уильям оставил ферму ему, а не Роберте.

— По-видимому, он заключил с Ричардом соглашение. Роберта должна была оставаться на ферме и жить вместе с Ричардом и его семьей, однако землю унаследовали Гибсоны.

— Но ведь Роберта должна будет когда-нибудь выйти замуж. По-моему, это несправедливо. Разве Уильям не хотел, чтобы ферма досталась его потомкам, его внукам — если не от Джилли, то от Роберты?

Прислушиваясь к ее словам, Линли осознал, что от прежней семьи эту женщину отделяет бездна глубиной в девятнадцать лет. Она ничего не ведала о Роберте, не догадывалась о тайных припасах съестного, о нынешнем состоянии дочери, раскачивающейся в забытьи на больничной койке. Роберта была для нее лишь именем, пустым призраком, и этому призраку предстояло выйти замуж, нарожать детей, состариться, Роберта не была реальным существом для своей матери. Ее как бы и не было вовсе.

— Вы никогда не вспоминали о них? — спросил он. Женщина глядела себе под ноги так внимательно, будто для нее не было ничего важнее гладких потертых носков ее туфель. Она молчала, и Линли настойчиво повторил свой вопрос: — Неужели вы не пытались представить себе, как они живут? Не фантазировали, какими стали девочки, как они выглядят?

Вместо ответа она один раз резко качнула головой. Когда она заговорила, напряженный голос выдал давно сдерживаемые чувства. Глаза смотрели куда-то вдаль, в сторону кафедрального собора.

— Я не могла себе это позволить, инспектор. Я знала, что они в безопасности. Я знала, что с ними все в порядке. Для меня они умерли. Иначе я сама не могла бы выжить. Вы понимаете меня?

Несколько дней назад он бы не сумел это понять Но сейчас все было по-другому.

— Да, — откликнулся он, — я понимаю. — Он кивнул на прощанье и направился к машине.

— Инспектор! — Он обернулся, не успев еще снять руку с дверной ручки. — Вы же знаете, где Рассел, да?

Она могла прочесть ответ на его лице, но предпочла услышать ложь.

— Нет, — отвечал он.

Эзра Фармингтон жил напротив «Голубя и свистка» в коттедже по соседству с Маршей Фицалан. Как и садик учительницы, его участок тоже был обихожен и засажен цветами, однако не так старательно. Казалось, Эзра принялся за дело с наилучшими намерениями, но их, как и кусты в его саду, потрепала и согнула жизнь. Кустарник был красив, но нуждался в стрижке, на клумбы надвигались армии сорняков, однолетние цветы пора было выкапывать и выбрасывать прочь, чересчур большая лужайка осталась некошеной.

Фармингтон вовсе не обрадовался этой встрече. Услышав стук в дверь, он встал на пороге, загораживая вход в дом. Заглянув поверх его плеча, Линли догадался, что художник затеял ревизию: на диване и на полу были разложены многие десятки рисунков. Некоторые уже были разорваны в клочья или яростно скомканы, другие валялись под ногами. Эта великая чистка сама по себе казалась творческим усилием, и затеявший ее художник был уже изрядно пьян.

— Инспектор? — с преувеличенной любезностью произнес Эзра.

— Разрешите войти? Хозяин пожал плечами.

— Почему бы и нет? — Он пошире распахнул дверь и небрежным жестом пригласил Линли в дом. — Извините за беспорядок. Выбрасываю всякий мусор.

Линли осторожно перешагнул через несколько акварелей.

— Четырехлетней давности? — спросил он на-угад.

И попал в цель. Достаточно было взглянуть на лицо Эзры: ноздри затрепетали, губы исказились гримасой.

— Че, собссно, вы имеете в'вдут? — Эзра сам почувствовал, как заплетается его язык, и попытался овладеть собой.

— В котором часу произошла ваша ссора с Уильямом Тейсом? — спросил Линли, пропустив мимо ушей эту реплику.

— В котором часу? — Эзра пожал плечами. — Понятия не имею. Выпьем, исп… инспектор? — Напряженно улыбаясь, Эзра проследовал в другой угол комнаты и налил себе джина. — Не хотите? С вашего разрешения. — Он отхлебнул глоток, поперхнулся, расхохотался и ударил себя по губам с такой силой, что едва устоял на ногах. — Черт побери! Уже и спиртное проглотить не могу!

— Вы возвращались с болота. Вряд ли вы бы отважились на такую прогулку в темноте.

— Разумеется, нет.

— На ферме играла музыка, так?

— Ага! — Эзра взмахнул стаканом. — Целый оркестр грохотал. Можно было подумать, там парад устроили.

— Вы видели только Уильяма Тейса? Больше никого?

— Наш друг Найджел, собачий поводырь, считается?

— Кроме Найджела.

— Не-а! — Эзра вновь поднял стакан и на этот раз осушил его. — Роберта небось была в доме. Пластинки переворачивала, бедная толстушка. На что еще она годится? Разве что… — тут блеклые глазки на миг сверкнули, — разве что папочке голову отрубить. Лиззи Борден, да и только! — И он расхохотался во всю глотку.

Линли пытался понять, с какой целью этот человек ведет себя столь отталкивающе, для чего тратит силы, укрепляя и постоянно демонстрируя самые уродливые и нестерпимые свойства своего характера? Он видел его ярость и ненависть, его презрение к людям, до того сильное, что оно, ей-богу, готово было вот-вот отделиться от хозяина и на правах третьего собеседника принять участие в разговоре. Этот талантливый человек разрушал себя, уничтожая свой дар, единственное оправдание своего существования.

Эзра, все еще хохоча, направился в сторону ванной. Линли вгляделся в те рисунки, которые художник не решился уничтожить, и угадал причину его беспросветного отчаяния.

Выполненные углем, карандашом, пастелью, красками, передавая страсть и страдание, каждое движение истерзанной души художника, на Линли со всех сторон смотрели изображения Стефы Оделл.

Услышав шаги хозяина, Линли отвел глаза от его рисунков, заставил себя посмотреть на самого Эзру. Он словно впервые видел его — женолюба и лицемера, превратившего прежнее горе в оправдание нынешних проступков. Он увидел в Эзре своего двойника, человека, которым он сам чуть было не стал.

Войдя в метро на станции Кингз-Кросс, Барбара доехала по Северной линии до Уоррен-стрит. Оттуда было лишь несколько минут пешком до Фицрой-сквер. По пути она обдумывала предстоявшую ей задачу. Джиллиан Тейс, безусловно, по уши увязла в этой истории, но доказать это будет не так-то легко. Если девушке удавалось скрываться одиннадцать лет подряд, значит, ума у нее хватит и на то, чтобы подготовить себе непробиваемое алиби на ночь убийства. Барбара решила: как только она найдет Джиллиан — если Нелл Грэхем и в самом деле Джиллиан и если удастся отыскать ее с помощью той скудной информации, которой они располагают, — следует немедленно, в ту же ночь доставить ее в Келдейл. Не оставлять ей лазеек, на худой конец арестовать. Барбара мысленно перебирала все, что было ей известно о Джиллиан. Буйная молодость, сексуальная распущенность, умение скрывать все это под личиной ангельской невинности. С такой хитроумной особой можно действовать только силой. Прямо, просто, агрессивно и беспощадно.

Фицрой-сквер, чистенький, отстроенный заново район Истона, казался не самым подходящим местом для трудных подростков. Двадцать лет назад, когда эта площадь была не более чем оставшимся после войны прямоугольником разбитой мостовой, окруженным полуразрушенными домами с пустыми впадинами на месте окон, Фицрой-сквер вполне мог служить убежищем для подонков столицы. Но теперь площадь выглядела такой новенькой и ухоженной, в центре сквера, заботливо огражденная от посягательств прохожих, произрастала свежая травка, каждый дом радовал глаз не состарившейся еще покраской, и полированные двери блестели в лучах вечернего солнца, и было почти невозможно поверить, что здесь по-прежнему находят приют забытые и отвергнутые обществом, напуганные и обиженные дети.

Приют располагался в доме номер 11, внушительном здании в георгианском стиле, фасад которого был закрыт строительными лесами. Мусорный ящик, переполненный обломками штукатурки, банками из-под краски и пустыми картонными упаковками, свидетельствовал, что и Тестамент Хаус последовал примеру соседей и стремится к обновлению. Парадная дверь была распахнута, оттуда доносилась музыка, не грубоватый рок-н-ролл, вполне уместный для сборища заблудших подростков, а неясный перебор классической гитары. Больше не было слышно ни звука, слушатели явно полностью подпали под очарование музыки. Но, как догадалась Барбара, дежурным на кухне не удалось послушать концерт — с кухни доносились запахи томатного соуса и специй, возвещавшие приближение ужина.

Поднявшись по ступенькам, Барбара вошла в дом. Длинный коридор был застлан красным ковром, настолько старым, что в некоторых местах сквозь него просвечивал пол. На стенах никаких украшений, только доски с объявлениями о рабочих вакансиях, правилами поведения и распорядком дня. В центре висело расписание занятий в университете на Говер-стрит. Его окружали большие стрелы, вырезанные из картона. Рядом — названия клиник, оказывающих помощь алкоголикам и наркоманам, сообщения службы планирования семьи. Внизу на отрывных листках несколько раз повторялся телефон службы спасения самоубийц. Барбара отметила, что большинство этих листков уже кому-то понадобилось.

— Привет! — окликнул ее бодрый голос. — Чем могу помочь?

Барбара обернулась и увидела в регистратуре пухленькую даму средних лет, лихо сдвинувшую очки в роговой оправе на затылок, поверх пучка поседевших волос. Приветливая улыбка тут же исчезла, как только Барбара предъявила свое удостоверение. С верхнего этажа по-прежнему лилась музыка.

— Что-нибудь случилось? — забеспокоилась дама. — Вам нужно поговорить с мистером Кларенсом.

— Нет, — возразила Барбара, — возможно, это и не понадобится. Я ищу вот эту молодую женщину. Ее зовут Джиллиан Тейс, но здесь ее могут знать под именем Нелл Грэхем. — Она протянула женщине фотографию, хотя и это было уже лишним — в тот самый момент, когда она произнесла имя, лицо пожилой дамы резко изменилось.

И все же она с готовностью взяла фотографию, взглянула на нее.

— Да, это Нелл, — подтвердила она. Барбара, хотя и была с самого начала уверена в правильности своей догадки, только сейчас испытала настоящий триумф.

— Вы поможете мне ее разыскать? Необходимо найти ее как можно скорее.

— С ней ничего не случилось?

— Мне нужно ее найти, — отрезала Барбара.

— Да, да, конечно. Я понимаю, вы не можете мне ничего сообщить. Только вот… — Женщина нервозно потерла подбородок. — Я позову Джонаса, — порывисто объявила она. — Это его дело.

Прежде чем Барбара успела ее остановить, женщина уже взбежала по ступенькам. Гитарный перебор затих, послышались протестующие голоса, смех, а затем шаги. Секретарша о чем-то взволнованно докладывала, ей отвечал мужской голос.

На лестнице показался мужчина, и Барбара поняла, что именно он сейчас музицировал — гитару он все еще держал в руках. Слишком молод, чтобы принять его за достопочтенного Джорджа Кларенса, однако тоже облачен в сутану. Внешне очень похож на основателя Тестамент Хауса. Должно быть, его сын, решила Барбара. Те же точеные черты лица, высокий и широкий лоб, быстрый взгляд, сразу оценивающий ситуацию. И волосы похожи, непокорные кудри, с которыми ни одна расческа не справится. Ростом он был невысок, плечи узковаты, но его осанка говорила об огромном запасе внутренней силы и уверенности.

Пройдя через холл, он приветливо протянул ей руку.

— Джонас Кларенс, — представился он, крепко сжимая ее ладонь. — Мама сказала мне, что вы разыскиваете Нелл.

Миссис Кларенс сняла очки, только что украшавшие ее затылок. Прислушиваясь к их разговору, она безотчетно покусывала дужку, нахмурившись и быстро переводя взгляд с одного собеседника на другого.

Барбара протянула ему фотографию.

— Это Джиллиан Тейс. Ее отец был убит в Йоркшире три недели назад. Я должна доставить ее на допрос.

Кларенс вроде бы никак не отреагировал на это заявление, только глаза его не могли оторваться от лица Барбары. С усилием он отвел взгляд, посмотрел на какую-то картину на стене, затем на мать.

— Это Нелл, — подтвердил он.

— Джонас! — с сочувствием прошептала она. — Дорогой мой…

Кларенс вернул Барбаре фотографию, продолжая при этом разговор с матерью:

— Однажды это должно было случиться, верно? — Его голос выдал обуревавшую молодого человека тревогу.

— Дорогой, может, мне?.. Ты хочешь?.. Он покачал головой:

— Я все равно собирался уходить. — Теперь он смотрел на Барбару. — Я провожу вас к Нелл. Она — моя жена.

Линли смотрел на нарисованное Эзрой аббатство Келдейл, дивясь, как же он раньше не разглядел простого и ясного смысла этой картины. Красота ее заключалась в строгой простоте и точности деталей, в отказе как-то приукрашивать или романтизировать заброшенные руины, делать из этих развалин не то, чем они были на самом деле — свидетельством ушедших времен, которое, в свою очередь, пожрет грядущее.

Полуразрушенные стены поднимались к пустынному небу, словно пытаясь уйти от неизбежного конца, поджидавшего их внизу, на земле. Камень тщетно боролся с папоротником, упрямо пробивавшимся во все трещины и щели, с полевыми цветами, справлявшими свое торжество на зазубренном крае стены, с травой и дикими злаками, которые в изобилии произрастали на тех самых камнях, где некогда в молитве склонялись монахи.

Ступеньки никуда не вели. Винтовые лестницы, по которым некогда верующие спускались с галереи в монастырскую приемную и из трапезной во двор, теперь были скрыты мхом, едва различимы. Они покорились переменам, которые не лишили их красоты, но придали им иной облик и иное назначение.

Исчезли окна. Там, где в прежние времена витражи пропускали разноцветные лучи, освещавшие алтарь и хоры, неф и боковые приделы, теперь остались лишь зияющие дыры, слепо уставившиеся на окрестный пейзаж. Лишь природа торжествовала свою победу в борьбе со временем.

Как же назвать эти руины аббатства Келдейл? Это разоренные развалины славного прошлого или грозное предупреждение о будущем? Все дело в том, как ты на это смотришь, подумал Линли.

Он вздрогнул, услышав, как возле гостиницы остановился автомобиль, распахнулась дверь, послышалось бормотание нескольких голосов, шаги — особая неровная походка. В комнате уже темнело. Линли включил одну из ламп в тот момент, когда в комнату вошел Сент-Джеймс. Линли предвидел, что его друг приедет один.

Они смотрели друг на друга, разделенные лишь небольшим пространством дешевого ковра, разделенные той бездной, которую создала вина одного из них и физическая боль другого. Оба они помнили о страшных событиях своего прошлого, и, словно спеша укрыться от него, Линли зашел за стойку бара и налил два стакана виски. Пройдя через комнату, он протянул стакан Сент-Джеймсу.

— Куда она ушла? — спросил с?н.

— Пошла в церковь. Ты же знаешь Дебору — решила напоследок еще раз осмотреть кладбище. Завтра мы уезжаем.

Линли улыбнулся:

— По сравнению со мной ты смельчак. Я бы сбежал от Хэнка в первый же день. Поедете на озера?

— Нет. На день в Йорк, а затем вернемся в Лондон. В понедельник я должен выступать в суде. До тех пор мне нужно еще закончить анализы.

— Жаль, что у вас получилась такая короткая поездка.

—У нас вся жизнь впереди. Дебора это понимает.

Линли кивнул и перевел взгляд с Сент-Джеймса на оконное стекло, в котором отражались они оба — два человека, столь различные внешне, имевшие сложное, но общее прошлое за спиной, и, если только он пожелает, у них и впереди интересное, полноценное общее будущее. Все дело в том, как ты на это смотришь, повторил он себе, допивая виски.

— Спасибо за помощь, Сент-Джеймс, — произнес он, протягивая руку другу. — На вас с Деборой всегда можно положиться.

Джонас Кларенс отвез Барбару в Ислингтон в своем стареньком «моррисе». Дорога была короткой, и всю дорогу Джонас молчал, только побелевшие костяшки пальцев, сжимавших руль, выдавали его тревогу.

Они жили на своеобразной маленькой улочке Кейстоун-кресент, примыкавшей к Каледониан-роуд. В начале проулка было два кафе, торговавших навынос, откуда доносился запах жареной рыбы, чипсов и яичного рулета; в другом конце, ближе к Пентонвилл-роуд, находилась лавка мясника. Этот район города был наполовину индустриальным, наполовину спальным. Фабрика одежды, инструментальный завод и прокат автомобилей оказались посреди улиц, спешивших придать себе респектабельный и даже модный вид.

Такой была и Кейстоун-кресент — узкая дугообразная улочка, по одной стороне которой располагался полукруг домов с одинаковой металлической оградой. Крошечные садики уступили место бетонным площадкам для парковки автомобилей. Кирпичные двухэтажные коттеджи были украшены слуховыми окнами и немного претенциозным орнаментом вдоль гребня крыши. В каждом домике имелся также подвал. На фоне соседних домов, недавно переделанных в соответствии со всеобщим стремлением к «шику», коттедж, перед которым остановил свою машину Джонас Кларенс, казался довольно убогим. Когда-то он мог похвастаться свежей побелкой и зелеными декоративными ставнями, но теперь выглядел угрюмо, тем более что перед ним громоздилось два ящика с неубранным мусором.

— Сюда, — тусклым голосом сказал он.

Открыв калитку, он провел Барбару по узким и крутым ступенькам к двери в квартиру. В отличие от самого здания, явно нуждавшегося в ремонте, эта дверь была надежной, свежеокрашенной, с блестящей медной ручкой. Джонас отпер дверь и жестом пригласил Барбару войти.

Она сразу увидела, сколько сил обитатели этого дома потратили на внутреннюю отделку, словно стараясь провести черту между внешней убогостью здания и свежестью, чистотой, привлекательностью жилых помещений. Стены недавно покрашены, полы покрыты разноцветными коврами, на окнах белые занавески, на подоконниках — цветы; на низком, но длинном стеллаже, тянувшемся вдоль одной стены, — книги, альбомы фотографий, недорогой проигрыватель с пластинками и три старинных кубка. Мебели немного, но каждый предмет обстановки был подобран очень тщательно.

Джонас Кларенс аккуратно поставил гитару и прошел к двери в спальню.

— Нелл! — позвал он.

— Я переодеваюсь, дорогой. Одну минуту! — ответил ему жизнерадостный голос.

Хозяин посмотрел на Барбару. Сержант Хейверс видела, что лицо его становится совсем больным и серым.

— Я должен войти…

— Нет, — возразила Барбара, — подождем здесь. Прошу вас, мистер Кларенс, — настойчиво повторила она, пресекая его попытку пройти к жене.

Джонас опустился на стул. Он двигался с трудом, словно последние двадцать минут его состарили. Он уставился на дверь, из-за которой доносилось веселое мурлыканье, что-то легкомысленное на мотив «Вперед, Христовы воины». Открывались и закрывались ящики комода. Заскрипела дверь платяного шкафа. На миг пение прервалось, послышались шаги. Дверь растворилась, и Джиллиан Тейс вернулась из царства мертвых,

Она казалась копией своей матери, только светлые волосы были коротко, по-мальчишески пострижены. На вид ей можно было дать лет десять, это впечатление усиливал и ее наряд — прямая юбка, темно-синий пуловер, черные ботинки с гольфами. Школьница, возвращающаяся домой.

— Дорогой, я… — При виде Барбары она замерла. — Джонас? Что-то случилось? — Дыханье ее пресеклось, она попыталась нащупать дверную ручку у себя за спиной.

Барбара решительно шагнула вперед.

— Скотленд-Ярд, миссис Кларенс, — пояснила она. — Я должна задать вам несколько вопросов.

— Несколько вопросов? — Девушка вскинула руку к горлу, синие глаза потемнели. — О чем?

— О Джиллиан Тейс, — ответил ее муж, не поднимаясь со стула.

— О ком? — тихо переспросила она.

— О Джиллиан Тейс, — ровным голосом повторил он. — Ее отец был убит в Йоркшире три недели назад, Нелл.

Ослабев, она прислонилась к двери.

— Нелл…

— Нет! — вскрикнула она. Барбара снова шагнула вперед. — Не подходите ко мне! Я не знаю, о чем вы говорите! Я ничего не знаю о Джиллиан Тейс.

— Дайте мне фотографию, — потребовал Джонас, вставая. Барбара передала ему фотографию. Он подошел к жене, коснулся рукой ее руки. — Вот Джиллиан Тейс, — сказал он, но она отворачивалась, не желая взглянуть на фотографию.

— Я не знаю, я ничего не знаю. — Голос ее становился все пронзительней.

— Посмотри, дорогая. — Он ласково заставил ее повернуть голову.

— Нет! — закричала она, вырываясь из его объятий, и бросилась в соседнюю комнату. Послышался стук еще одной двери. Защелкнулась задвижка.

Замечательно, похвалила себя Барбара. Только этого не хватало! Оттолкнув молодого человека, она подошла к двери в ванную. Внутри царило молчание. Барбара подергала ручку. Будь крепче, напористей, напомнила она себе.

— Миссис Кларенс, вы должны выйти! Никакого ответа.

— Миссис Кларенс, выслушайте меня. В убийстве обвиняется ваша сестра Роберта. Она находится в Барнстингемской клинике для душевнобольных. Она не сказала ни слова за эти три недели — только заявила, что это она убила отца. Обезглавила вашего отца, миссис Кларенс — Барбара еще раз подергала ручку. — Обезглавила, миссис Кларенс. Вы меня слышите?

Из-за двери послышался приглушенный вскрик, больше похожий на вой испуганного раненого животного. Барбара с трудом разбирала слова.

— Я же оставила его тебе, Бобби! Господи, неужели ты его потеряла?

Затем обрушился грохот воды.

14

Стать чистой! Чистой! Скорее! Скорее, скорее, скорее! Это случится прямо сейчас, если я не смогу сделаться чистой. В дверь стучат, кричат, стучат, кричат. Все время, без передышки. Кричат и стучат. Но они оба уйдут — им придется уйти, — если я стану чистой-чистой-чистой.

Горячая вода. Очень горячая. Пар поднимается облаками. Я чувствую его на своем лице, Дышу глубоко. Очиститься изнутри.

— Нелл! Нет, нет, нет.

Скользкие ручки на дверцах шкафчика. Открывай! Открывай! Нащупай их дрожащими руками, они спрятаны здесь, под полотенцами. Грубые, жесткие щетки. Деревянные ручки, металлическая щетина, Хорошие щетки, крепкие щетки. Сделают меня чистой.

— Миссис Кларенс! Нет, нет, нет!

Тяжелое, загнанное дыхание. Оно наполняет комнату, отдается в ушах. Прекрати, прекрати!

Даже схватившись руками за голову, не остановишь это эхо, даже если бить себя кулаками в лицо, не убьешь этот звук.

— Нелли! Открой дверь! Прошу тебя!

Нет, нет, нет! Сейчас нельзя открывать дверь. Это не поможет. Спастись можно только одним способом. Стать чистой-чистой-чистой. Сперва ботинки. Снять их. Убрать с глаз долой. Теперь носки. Сорви их. Руки совсем не слушаются. Скорей, скорей,скорей!

— Миссис Кларенс, вы меня слышите? Вы слышите, что я вам говорю?

Ничего не слышу, ничего не вижу. Не хочу и не стану. Облако пара входит в меня. Пар выжигает, пар отмывает. Облако пара очистит меня!

— Неужели вы этого хотите, миссис Кларенс? Именно это произойдет с вашей сестрой, если она по-прежнему будет отказываться говорить. Она останется в сумасшедшем доме на всю жизнь. На всю жизнь!

Нет! На все отвечай — «нет»! Главное, ничего им не говорить. Не думать, действовать. Поспеши, вода, поспеши! Очисти меня, вода! Вот она на моих ладонях. Нет, еще недостаточно горячо. Не чувствовать, не видеть. Я не смогу, не смогу очиститься.

«И родила старшая сына, и нарекла ему имя: Моав. Он отец Моавитян доныне. И младшая также родила сына, и нарекла ему имя: Бен-Амми… Вот дым поднимается с земли, как дым из печи… И вышел Лот из Сигора, и стал жить в горе, и с ним две дочери его: ибо он боялся жить в пещере».

— Как запирается эта дверь? На засов? На ключ? Как она запирается?

— Я только…

— Соберитесь, слышите? Будем ломать дверь.

— Нет!

Стучат, стучат, громко, безжалостно. Пусть они уйдут, пусть они уйдут!

— Нелл! Нелл!

Вода повсюду. Я не вижу ее, не чувствую, она недостаточно горяча, она не отмоет меня чисто-чисто-чисто! Мыло и щетки, мыло и щетки! Три сильнее, сильнее, сильнее! Взад-вперед, взад-вперед. Я стану чистой-чистой-чистой!

— Либо ломать, либо вызывать подкрепление. Вы этого хотите? Целый взвод полицейских, чтобы взломать эту дверь?!

— Замолчите! Смотрите, что вы сделали с ней! Нелл!

Отче, благослови меня, ибо я согрешила. Пойми и прости. Глубже вонзайтесь, щетки, глубже вонзайтесь, сделайте меня чистой-чистой-чистой!

— У нас нет выбора! Это уголовное дело, мистер Кларенс, а не супружеская ссора.

— Что вы делаете?! Черт побери, не притрагивайтесь к телефону.

Стук в дверь.

— Нелл!

"Я вышла за него замуж, читатель, и у нас была скромная свадьба — присутствовали только он и я, священник и клерк. Вернувшись из церкви, я прошла на кухню, где Мери готовила ужин, а Джон чистил серебро, и сказала: «Мери, сегодня мы с мистером Рочестером поженились».[5]

— Короче, у вас ровно две минуты, чтобы извлечь ее оттуда, или здесь соберется больше полицейских, чем вы видели за всю свою жизнь.

«Ах ты, кошечка! Нет, погоди! Нет так быстро! Господи, Джилли!»

Джилли умерла. Джилли умерла. Но Нелл чиста-чиста-чиста. Скребите сильнее, щетки, сдирайте кожу, сделайте ее чистой-чистой-чистой.

«Давай, Джилли, давай, девочка! Сегодня никто не будет хмуриться! Давай смеяться, давай с ума сходить. Будем пить и плясать до утра. Соберем компанию, поедем в Уитби. И вино с собой захватим, и еду. Будем плясать голышом на развалинах аббатства. Пусть попробуют схватить нас, Джилли. Нам на всех плевать!»

Стук все громче. Стучат сильно-сильно-сильно! Уши лопаются, лопается сердце. Скреби, скреби кожу дочиста.

— Ничего не выйдет, мистер Кларенс. Мне придется…

— Нет! Заткнитесь, черт побери!

Поздно ночью. Я сказала ей «до свидания». Ты меня слышала? Ты меня видела? Ты нашла его там, где я его положила? Бобби, ты его нашла?

Дерево скрипит, дерево трещит. Нигде не укроешься. Последнее прибежище, пока Лот не нашел меня. Последняя возможность стать чистой-чистой-чистой.

— Господи! Господи, Нелл!

— Я вызову «скорую».

— Нет! Уйдите, оставьте нас.

Руки хватают. Руки скользят. Вода розовая, густая от крови. Руки держат. Кто-то кричит. Заворачивает ее в теплое полотенце, прижимает к себе.

— Нелли! Господи, Нелли!

Прижаться к нему. Услышать его плач. Все позади? Теперь я чиста?

— Вынесите ее из ванной, мистер Кларенс.

— Уходите! Оставьте нас.

— Я не могу этого сделать. Она — главный свидетель в деле об убийстве. Вы же понимаете: ее реакция сама по себе подтверждает это.

— Нет! Вовсе нет! Она не была там! Она была со мной.

— Вы же не рассчитываете, что я вам поверю?

— Нелл! Я не дам им! Не дам!

Слезы, слезы. Глаза болят. Тело сотрясает мука и боль. Довольно! Довольно!

— Джонас!

— Да, дорогая. Что?

— Нелл умерла.

— Тогда он выломал дверь, — завершила отчет Барбара.

Линли потер лоб. Голова раскалывалась на куски. От разговора с Хейверс ему становилось все хуже.

Короткая пауза.

— Хейверс! — окликнул он. Он сам слышал, как резко прозвучал в трубке его голос, он казался сердитым, а не усталым. Барбара с трудом переводила дыхание. Плачет она, что ли?

— Она… Она… — Барбара шумно откашлялась. — Она принимала ванну.

— Принимала ванну? — Неужели Хейверс не понимает, какую несет чепуху? Что же произошло на самом деле?

— Да. Только… Она скребла себя щетками. Металлическими щетками. Вся была в крови.

— Господи! — пробормотал он. — Где она сейчас, Хейверс? Как она?

— Я хотела вызвать «скорую».

— Почему же не вызвали, черт побери?

— Ее муж… он… это я во всем виновата, инспектор. Я решила, что должна обойтись с ней сурово. Я… это я виновата! — Голос ее сорвался.

— Бога ради, Хейверс, держите себя в руках.

— Столько крови! Она разодрала себе все тело этими щетками. Он завернул ее в полотенце. Не отпускал ее. Он плакал. Она сказала, что она умерла.

— Боже! — прошептал он.

— Я пошла к телефону. Он пошел за мной. Он…

— Вы в порядке? Он не ударил вас?

— Он вытолкал меня за дверь. Я упала. Все в порядке. Я… я сама виновата. Она вышла из спальни. Я помнила, что мы с вами говорили о ней. Я решила, что нужно проявить твердость. Я не знала. Я и представить себе не могла, что она…

— Хейверс, послушайте!

— Она заперлась в ванной. Кровь в воде. Вода такая горячая! Столько пара! Как она могла вытерпеть это?

— Хейверс!

— Я думала, я справлюсь. На этот раз я загубила дело, верно?

— Разумеется, нет, — возразил он, хотя отнюдь не был уверен, что она не лишила их последнего шанса. — Они остались в той квартире?

— Да. Вызвать кого-нибудь из Ярда?

— Нет! — Линли быстро прикидывал все варианты. Все сложилось крайне неудачно. После стольких лет женщина нашлась — и тут такое! С ума можно сойти от злости! Линли прекрасно понимал, что только с ее помощью он доберется до сути этого дела. Только Джиллиан сумеет дать истолкование той странной картине, которая начала вырисовываться перед ним, едва он столкнулся с шекспировской эпитафией на могиле безымянного младенца.

— Тогда, может быть, я…

— Идите домой. Ложитесь в постель. Я сам разберусь.

— Сэр, пожалуйста. — В голосе ее зазвучала мольба. Но сейчас он не мог ей помочь, не мог даже посочувствовать.

— Делайте, что вам говорят, Хейверс. Идите домой. Ложитесь в постель. Не звоните в Ярд и не возвращайтесь в тот дом. Вам ясно?

— Значит, я…

— Садитесь на утренний поезд и возвращайтесь сюда.

— А как же Джиллиан?

— Я позабочусь о Джиллиан, — угрюмо пообещал он и положил трубку.

Посмотрел еще раз на раскрытую книгу на столе. Он потратил четыре часа, перебирая в уме все приходившие на память строки Шекспира. К сожалению, помнил Линли не так уж много. К елизаветинцам он относился как историк, а не как читатель. Несколько раз за этот вечер Линли пожалел о недостатках своего образования. Если б много лет назад в Оксфорде он решил изучать творчество Великого Барда, загадка была бы уже разгадана.

И все же он наконец нашел нужную цитату и принялся читать и перечитывать строфу, пытаясь выжать некий применимый к двадцатому веку смысл из стихов, написанных в семнадцатом:

«Он дает смысл и жизни, и смерти», — сказал священник. Какое отношение имеют слова Перикла, царя Тирского, к заброшенной могиле в Келдейле? И какое отношение эта могила имеет к смерти фермера?

Никакого отношения, говорил его разум. Самое существенное, возражала интуиция.

Линли захлопнул книгу. Все теперь зависит от Джиллиан, только она способна открыть истину. Он снял трубку и набрал еще один номер.

Уже после десяти вечера она пробиралась по скудно освещенным улицам Актона. Уэбберли удивился при виде нее, но удивление тут же исчезло, когда он вскрыл присланный Линли конверт. Посмотрел на фотографию, покрутил ее в руках и схватился за телефон. Резко приказал Эдвардсу немедленно явиться и отпустил Барбару, даже не спросив, почему она внезапно появилась в столице, одна, без Линли. Он как будто забыл о ней. А может быть, так оно и есть?

Какая разница, думала она. Наплевать, что бы из этого ни вышло. Она обречена на поражение. Кто она такая? Жирная маленькая свинья, тычется повсюду, воображая себя сыщиком. Ты думала, что знаешь все о Джиллиан Тейс? Ты ведь слышала, как она напевает в соседней комнате, и даже это не помогло тебе догадаться.

Она поглядела на свой дом. Темные окна. У миссис Густавсон, как всегда, на полную мощность работал телевизор, но коттедж, перед которым она стояла, не подавал ни малейших признаков жизни. Не было даже заметно, что его обитателям как-то мешает этот шум. Пусто. Ничего нет.

Ничего нет. В этом-то все дело. Там, внутри, нет ничего, и в особенности нет того единственного, кого ты хотела бы увидеть. Все эти годы ты лелеяла химеру, Барб. Какая нелепая, ненужная растрата времени, растрата жизни!

Она тут же оттолкнула от себя эту мысль, отказалась принять ее. Отперла дверь. Внутри замершего домика ее сразу же поразил запах: вонь немытых тел, застоявшихся ароматов кухни, спертого, неподвижного воздуха, вечного отчаяния. Грязный, несвежий, нездоровый запах. Он был ей приятен. Барбара глубоко вдыхала его. Вот и хорошо, вот и славно.

Захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Это здесь, Барб. Здесь все началось. Это поможет тебе ожить.

Она поставила сумку на шаткий столик возле двери и двинулась к лестнице. Едва она добралась до ступенек, как в глаза ей ударил луч света, проникший из гостиной. Любопытство притянуло ее к двери, но гостиная оказалась пустой — этот луч был лишь отблеском дальних фар на стекле, защищавшем портрет. Его портрет. Портрет Тони.

Наперекор самой себе Барбара вошла в комнату, опустилась в отцовское кресло, которое, как и кресло матери, было установлено напротив домашнего святилища. В отблесках вечернего света казалось, что лицо Тони усмехается, а тонкое тело двигается, оживая.

Усталая, сломленная отчаянием, Барбара заставила себя неподвижно смотреть на фотографию, возвращаясь к самым печальным, запретным воспоминаниям: вот Тони лежит, желтый, исхудавший, на узкой больничной койке. Таким он навсегда остался в ее памяти — во все стороны торчат иглы и резиновые трубки, пальцы судорожно теребят одеяло. Голова кажется невероятно большой и уже не держится на исхудавшей шее. Тяжелые веки опустились, скрывают глаза. Потрескавшиеся губы кровоточат.

— Кома! — говорят врачи. — Теперь уже скоро.

Но нет, нет. Еще не сейчас. Пусть сперва он откроет глаза, улыбнется своей летучей улыбкой и шепнет:

— Когда ты рядом, я не боюсь, Барби. Ты не бросишь меня, правда?

Она и впрямь слышала голос Тони в погруженной в темноту гостиной. Она вновь переживала все с самого начала — мучительную скорбь, а затем сокрушительный гнев. Единственное чувство, связывающее ее с жизнью.

— Я тебя не покину! — поклялась она. — Я тебя никогда не забуду…

— Милочка?

Барбара вскрикнула от изумления, вернувшись к призрачному настоящему.

— Милочка, это ты?

Стук сердца оглушал ее, но она сумела ответить спокойным, приятным голосом. После стольких-то лет практики.

— Да, мама. Это я.

— В темноте, милочка? Погоди, я включу свет, вот так…

— Нет! — Голос изменил ей, пришлось откашляться. — Нет, мама. Оставь как есть.

— Но мне не нравится темнота, милочка. Она… она пугает меня.

— Почему ты встала?

— Услышала, как отворилась дверь. Подумала, может быть, это…—'Теперь она стояла прямо против Барбары, чудовищное видение в запачканном розовом халате. — Иногда мне кажется, что он вернулся к нам, милочка. Но он никогда не вернется, да?

Барбара резко поднялась.

— Иди спать, мама! — Голос ее прозвучал грубовато, и она тут же постаралась смягчить интонацию: — Как папа? — Взяв мать за костлявую руку, она решительно выпроводила ее из гостиной.

— Он хорошо провел день. Мы стали думать о Швейцарии. Знаешь, там такой чистый, целебный воздух. Конечно, мы только что вернулись из Греции, вроде бы еще рановато об этом думать, но папе так понравилась эта идея. А как тебе Швейцария, милочка? Если тебе не хочется туда ехать, мы можем выбрать что-нибудь другое. Главное, чтобы ты была счастлива.

Счастлива! Счастлива!

— Швейцария вполне подходит, мам.

Она почувствовала, как мать крепче ухватилась за нее своей птичьей лапкой. Они начали подниматься по лестнице.

— Хорошо. Я так и думала, что тебе понравится. По-моему, лучше всего начать с Цюриха. На этот раз мы устроим настоящий тур, возьмем машину в аренду. Я мечтаю увидеть Альпы.

— Прекрасная мысль, мама.

—Папа тоже так думает, милочка. Он даже побывал в «Туре императрицы» и принес мне проспекты.

Барбара приостановилась.

— Он заходил к мистеру Пателго? Мамина рука слегка задрожала.

— О, не знаю, милочка. Он не упоминал мистера Пателя. Если б он зашел к нему, он бы непременно мне сказал, я уверена.

Они добрались до верхней площадки. Мама помедлила на пороге своей комнаты.

— Он прямо-таки другим человеком становится, если ему удается погулять вечерком. Прямо-таки другим человеком.

Барбара попыталась понять, что ее мать имеет в виду, и отвращение комом встало у нее в горле.

Джонас Кларенс приоткрыл дверь спальни, стараясь не шуметь. Напрасная предосторожность — она не спала. Повернув голову на подушке, Нелл слабо улыбнулась своему мужу.

— Я тебе суп сварил, — похвастался он.

— Джо… — Такой слабый, такой тихий голос. Он сразу же кинулся к ней.

— На самом деле просто разогрел консервную баночку. У меня и хлеб найдется, и масло. — Он поставил поднос на кровать и помог ей сесть. При этом движении самые глубокие порезы начали кровоточить. Джонас взял полотенце и крепко прижал его к израненной коже, словно стараясь не только остановить кровотечение, но и стереть воспоминание о том, что вторглось в их жизнь в тот вечер.

—Я не…

— Потом, дорогая, — остановил он ее. — Сперва ты должна поесть.

— Потом мы поговорим?

Он перевел взгляд с лица на ее руки, покрытые ранами, на ее грудь, живот, бедра — все в порезах. Ужас и горе так сдавили ему горло, что он едва мог вымолвить слово. Но жена смотрела на него, смотрела большими доверчивыми глазами, полными любви, и ждала ответа.

— Да, — прошептал он, — тогда мы поговорим.

Она улыбнулась жалкой, неуверенной улыбкой. Сердце его дрогнуло. Он поставил поднос ей на колени, и Нелл попыталась поднести ложку ко рту. Однако она была слишком слаба даже для того, чтобы самой поесть. Джонас тихонько вынул ложку из ее руки и начал кормить, медленно, осторожно, радуясь каждому ее глотку.

Не надо разрешать ей говорить. Он слишком боялся того, что может узнать. Он шептал жене слова любви и утешения, гадая, кто же она на самом деле и какое горе принесла она в его жизнь.

Они поженились всего год назад, но Джонасу казалось, что они всегда были вместе, что они были предназначены друг другу с той минуты, когда его отец подобрал на вокзале Кингз-Кросс и привел в Тестамент Хаус одинокую маленькую девочку, на вид не старше двенадцати лет. Одни глаза, подумал он, увидев ее впервые, но она улыбнулась — и точно солнышко засияло. Через пару недель он уже твердо знал, что любит ее, но потребовалось почти десять лет, прежде чем она согласилась принадлежать ему.

Тем временем Джонас принял сан, желая помогать отцу в работе, и трудился как Иаков ради Рахили, не будучи даже уверен, получит ли он эту награду. Он не отчаивался. Он выступил в путь, как рыцарь в поисках святого Грааля, и заветной чашей была для него Нелл. Никто не мог занять ее место.

Но она — не Нелл, думал он теперь. Я не знаю, кто она. Хуже того, я вовсе не уверен, что хочу это узнать.

Он всегда считал себя человеком действия, мужественным человеком, черпающим в вере отвагу и силу, оставаясь при том всегда спокойным и дружелюбным, как подобает священнику. Все уничтожил этот вечер. Он увидел Нелл в ванне: она, сама того не замечая, раздирала в клочья свою плоть, смешивая воду с кровью. Это было так страшно, что мир его рухнул, погребя Джонаса под обломками. Он вытащил жену, такую легонькую, отчаянно вопящую, из ванны, он пытался остановить кровотечение, он яростно вышвырнул из квартиры эту женщину-сержанта.

Всего две минуты понадобилось на это, но место бодрого и искреннего служителя Божьего — как долго Джонас прятался под этой маской! — занял кто-то другой, неведомый; маньяк, способный без малейших угрызений совести убить любого, кто покусится на его жену. Он знает, что готов для нее на все, но не знает главного: как, защищая ее от других, спасти Нелл от нее самой.

Но она — не Нелл, вновь напомнил он себе.

Она уже поела, уже несколько минут как перестала есть и откинулась на подушки. На них виднелись пятна ее крови. Джонас поднялся,

— Джо…

— Пойду поищу, чем лечить порезы. Скоро вернусь.

Он порылся в шкафчике в ванной, стараясь не смотреть по сторонам. Сама ванна выглядела и пахла так, словно в ней резали курицу. Кровь повсюду, в каждой щели, в каждой трещине. Ослабевшими руками он нащупал пузырек с перекисью водорода. Ему стало дурно.

— Джонас?

Он несколько раз глубоко вдохнул, чтобы прийти в себя, и вернулся в комнату.

— Запоздалая реакция. — Он попытался улыбнуться, но бутылочку сжал в руках так крепко, что испугался, как бы стекло не треснуло. Присел на край кровати. — Порезы в основном поверхностные, — успокоительно произнес он. — Утром посмотрим повнимательнее. Если есть и глубокие, поедем в больницу. Хорошо?

Он не дожидался ответа. Начал промывать перекисью царапины, продолжая решительно излагать свой план:

— Наверное, хорошо бы поехать на выходные в Пензанс, дорогая. Приятно будет выбраться на несколько дней из города, верно? Я поговорил с одной из девушек насчет гостиницы, в которой она когда-то останавливалась с родителями. Если этот отель еще существует, это просто сказка. С видом на гору Сент-Майкл. Поедем на поезде, а там уж возьмем напрокат автомобиль. Или велосипеды. Хочешь проехаться на велосипеде, Нелл?

Он погладил ее рукой свою щеку. От одного прикосновения сердце его растаяло, и Джонас со страхом почувствовал, как подступают слезы.

— Джо, — шепнула она, — Нелл умерла.

— Не говори так! — яростно воспротивился он.

— Я делала ужасные вещи. Я не могу допустить, чтобы ты о них узнал. Я думала, я спаслась от всего этого, я думала, я навсегда убежала.

— Нет! — Он все так же сосредоточенно, ни на что не обращая внимания, продолжал промывать порезы.

— Я люблю тебя, Джонас.

Тогда он остановился, закрыл руками лицо.

— Как же мне называть тебя? — прошептал он. — Я даже не знаю, кто ты.

— Джо! Джонас! Любовь моя, единственная моя любовь.

Ее голос стал пыткой, которую он не мог больше переносить. Жена потянулась к нему, но тут Джонас вскочил и опрометью выбежал из комнаты. Захлопнул за собой дверь, будто навсегда отрезая то, что осталось по другую сторону.

Добрался до стула и упал на него, прислушиваясь к собственному прерывистому дыханию, чувствуя, как порожденные паникой спазмы сжимают желудок и низ живота. Глаза его, ничего не видя, скользили по предметам привычной домашней обстановки, отвергая, отталкивая единственный факт, который приводил его в состояние животного ужаса. Три недели назад — так сказала женщина-полицейский. Он солгал ей, повинуясь мгновенной потребности защититься от ее чудовищного, ни с чем не сообразного обвинения. Но три недели назад он отнюдь не был с женой в Лондоне, он уезжал на четыре дня на конференцию в Эксетер, а затем еще два дня потратил на сбор средств для фонда. Нелл собиралась ехать с ним, но в последний момент слегла с гриппом. Во всяком случае, так она сказала. А может быть, она использовала эту возможность для того, чтобы навестить Йоркшир?

— Нет! — Короткое слово само по себе, непроизвольно вырвалось из-за стиснутых зубов, Он готов был презирать самого себя за то, что хоть на мгновение заподозрил жену. Нужно успокоить дыхание, расслабить мышцы.

Джонас дотронулся до гитары. Ему бы и в голову не пришло сейчас играть, но это прикосновение возвращало его к реальности их общей с Нелл жизни. Он сидел на крыльце Тестамент Хауса, перебирая струны, играя любимую мелодию, когда Нелл впервые заговорила с ним.

— Как красиво! А что, каждый может научиться? — Она устроилась на крыльце рядом с ним, не сводя глаз с ловких пальцев, перебиравших струны. Она улыбнулась, улыбнулась как дитя, не скрывая радости и удовольствия.

Научить ее играть было нетрудно. Она обладала даром подражания и никогда не забывала того, что ей довелось увидеть или услышать. Теперь она сама нередко играла ему, правда, не так уверенно, как он, и не так страстно. Ее музыка была полна сладостной печали, которая могла бы давно поведать ему о том, чего он не желал признать — даже сейчас.

Джонас резко поднялся. Он открывал книги, ее книги, одну за другой. Каждая из них была надписана ее аккуратным почерком: «Нелл Грэхем». «Она хотела утвердить право собственности на книгу — или на вымышленное имя?» — гадал он.

— Нет!

Он достал с нижней полки альбом с фотографиями, прижал его к груди. Вот документальное подтверждение существования Нелл, ее реальности. Не было у нее никакой другой жизни, кроме той, которую она разделила с ним. Нет даже надобности открывать альбом, проверять, что хранят его страницы. Это история их любви, застывшие воспоминания, стежок за стежком переплетшиеся в единый узор их совместной, нераздельной жизни. Неопровержимое доказательство, наглядная иллюстрация — вот как живет Нелл, вот что она любит.

В поисках еще более убедительного подтверждения Джонас взглянул на цветы, приютившиеся на подоконнике. Больше всего на нее похожи африканские фиалки, такие изящные, деликатные, тонкий стебелек и нежные лепестки, защищенные плотными зелеными листьями. Обманчиво хрупкие, они были необычайно выносливы и прекрасно приспособились к суровому лондонскому климату.

Глядя на эти цветы, Джонас наконец осознал истину, с которой тщетно боролся. Он не мог более сдерживать слезы, из груди его вырвалось рыдание. С трудом вернувшись к стулу, Джонас рухнул на него и безутешно заплакал.

В этот момент послышался стук в дверь.

— Уходите! — всхлипнул он. Снова настойчивый стук.

— Уходите! Уходите!

Стук не стихает. Словно голос его совести. Его не заглушишь.

— Убирайтесь, будь вы прокляты! — заорал он, бросаясь к двери и настежь распахивая ее.

Перед ним стояла женщина в изящном черном костюме с белой шелковой блузой, с пеной кружев на груди. Черная сумочка на плече, в руках — большая книга в кожаном переплете. Спокойное лицо, ясные глаза. Она готова приласкать, утешить. Кто она — миссионер? Видение? Женщина протянула руку и представилась: — Меня зовут Хелен Клайд.

Линли выбрал угол потемнее — свечи мерцали достаточно далеко, и свет почти не проникал в эту часть церкви. В храме чувствовался запах благовоний, но еще сильнее здесь пахло пылью столетий, оплывшими свечами, горелыми спичками, ветхостью. Было тихо и мирно. Голуби, на миг встрепенувшиеся при его приближении, вновь затихли. Ночь была безветренной, ветки деревьев не скрипели, не царапали стены и окна.

Он был здесь один. Компанию ему составляли вырезанные на решетках исповедален юнцы и юницы, переплетавшиеся на греческий манер в безмолвном и вечном танце.

Тяжело на сердце, тоскливо. Старинная история, римская легенда пятого столетия оказалась и ныне столь же реальной, как и во времена Шекспира, превратившего ее в сюжет своей драмы. Царь Тирский приезжает свататься к дочери царя Антиоха, разгадывает загадку, но вместо свадьбы ему приходится спасаться бегством.

Линли преклонил колени. Хотел помолиться, но молитва не шла с языка.

Он знал, что почти уже нащупал тело гидры, но это знание не приносило ни удовлетворения, ни облегчения. Он с радостью бежал бы от последней схватки с чудовищем. Даже если все головы будут отрублены и тело расчленено, эта схватка и на нем оставит шрамы.

«Не страшись нечестивых», — послышался какой-то призрачный, бестелесный голос. Он шел ниоткуда, неуверенный, дрожащий, словно его породил туман, клубившийся в холодном воздухе. Линли не сразу разглядел фигуру в черной сутане.

Отец Харт стоял на коленях у подножия алтаря, склонившись, упираясь лбом в пол.

"Не ревнуй злодеям, не завидуй делающим беззаконие,

Ибо они, как трава, скоро будут подкошены и, как зеленеющий злак, увянут.

Уповай на Господа и делай добро; живи на земле и храни истину.

Утешайся Господом, и Он исполнит желание сердца твоего.

Предай Господу путь твой и уповай на Него, и он совершит.

Ибо делающие зло истребятся, уповающие же на Господа наследуют землю.

Еще немного, и не станет нечестивого".

Линли прислушивался в этим словам с мукой, отвергая открывавшийся в них смысл. В колеблющейся темноте храма вновь воцарилась тишина, слышалось лишь хрипловатое дыхание старого священника, Линли собирался с мыслями, нащупывая ту нить, которая приведет его к окончательной разгадке.

— Вы пришли исповедаться?

Линли вздрогнул. Он не заметил, как священник внезапно возник из скопления теней прямо перед ним. Линли поднялся на ноги.

— Нет, я не католик, — сказал он. — Я просто пытался сосредоточиться.

— Церковь помогает в этом, верно? — просиял отец Харт. — Я всегда молюсь перед тем, как запереть церковь на ночь. Конечно, я сперва тщательно проверяю, не остался ли кто-нибудь внутри. Неприятно было бы остаться тут на ночь в такой мороз, правда?

— Да уж, — признал Линли, — это было бы ни к чему. — Он последовал за низкорослым священником к выходу из церкви, в поджидавшую их ночную тьму. Тучи заслонили и луну, и звезды. Спутник казался ему тенью без облика и человеческих черт.

— Вы хорошо помните «Перикла», отец Харт? Священник помедлил с ответом, нащупывая в кармане ключи, затем запирая дверь.

— «Перикла»? — задумчиво повторил он, проходя мимо Линли в сторону кладбища. — Это Шекспир, не так ли?

— «Как огонь и дым». Да, это Шекспир.

— А, ну да. Полагаю, я довольно хорошо знаю эту вещь.

— И вы помните, почему Перикл бежал от Антиоха? Почему Антиох решил убить его?

— Я… — Священник принялся что-то нащупывать в кармане. — Кажется, я уже позабыл кое-какие подробности.

— Думаю, вы все отлично помните. Спокойной ночи, отец Харт, — произнес Линли, покидая кладбище.

Он спустился с холма по усыпанной гравием дорожке. В ночной тиши шаги звучали угрожающе громко. На мосту Линли остановился, приводя в порядок мысли, оперся на каменные ступени, глядя на деревню. Справа дом Оливии Оделл. Там уже темно; и Оливия, и ее девочка невинно и спокойно спят. Напротив — дом Найджела Парриша. Оттуда струится и растекается по окрестности негромкая музыка органа. Слева маленькая гостиница дожидается своего постояльца, а дальше центральная улица сворачивает в сторону паба. С того места, где стоял Линли, не было видно коттеджей Сент-Чэд-лейн, но Линли отчетливо представлял их себе. Повернувшись, он вошел в гостиницу.

Он отсутствовал меньше часа, но сразу же, едва переступив порог, догадался, что за это время Стефа успела вернуться. Дом затаил дыхание, ожидая, пока Линли войдет в него и все узнает. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он ступал в свинцовых башмаках.

Линли не знал достоверно, где располагаются комнаты Стефы, но догадывался, что они должны быть где-то на первом этаже, по ту сторону холла, ближе к кухне. Он прошел через служебный вход.

И сразу же обнаружил все ответы. Их можно было ощутить в самой атмосфере дома. Он чуял сигаретный дым, он почти ощущал вкус алкоголя. Он слышал смех, страстный шепот, восторги.

Словно какая-то безжалостная рука тянула его вперед и вперед. Он должен был узнать.

Постучал в дверь. За дверью мгновенно все стихло.

—Стефа!

За дверью поспешные, приглушенные движения. Легкий смех Стефы растворяется в воздухе. В последний момент Линли едва не остановился, и все же он повернул ручку. Вошел и узнал истину.

— Ты-то сможешь обеспечить мне алиби! — Ричард Гибсон с ухмылкой похлопал женщину по обнаженному бедру. — Полагаю, инспектор так и не поверил бедной крошке Мэдлин.

15

Леди Хелен увидела его, как только они выбрались с заполненной народом дорожки, выводившей со станции в город. Два часа в поезде она провела достаточно скверно, постоянно опасаясь, что Джиллиан вот-вот впадет в истерику, и в то же время пытаясь извлечь сержанта Хейверс из бездны отчаяния, в которую эта женщина почему-то решила погрузиться. В итоге леди Хелен была «вся на нервах» и при виде Линли, машинально приглаживавшего свои светлые волосы, растрепанные воздушной волной от пронесшегося поезда, она испытала невероятное облегчение. Мимо инспектора, суетясь и толкаясь, спешила толпа, а он стоял себе, словно никого вокруг и не было. Вот он приподнял голову и улыбнулся Хелен. Их глаза встретились, и леди Хелен невольно замедлила шаг.

Даже с такого расстояния она сразу разглядела произошедшую в нем перемену. Темные круги под глазами. Напряженный поворот головы, опущенные плечи, углубившиеся морщины у носа и губ. Все тот же Томми, да не совсем тот. И причина может быть лишь одна — Дебора.

Он виделся с ней в Келдейле. Леди Хелен прочла это по его лицу. Бог знает почему, хотя прошел уже год с тех пор, как он разорвал свою помолвку с Деборой и они с Томми провели столько часов, обсуждая это, но сейчас леди Хелен страшилась мысли о том, как Томми будет рассказывать ей о встрече с бывшей невестой. Нет, она не будет говорить с ним на эту тему! Трусость, конечно. Она готова была презирать себя за это, но даже самой себе не хотела признаться, почему ей вдруг стало так важно, чтобы Томми не затевал разговор о встрече с Деборой.

Томми словно прочел ее мысли, впрочем, так оно всегда и бывало. Он выдавил из себя улыбку и двинулся им навстречу.

— Господи, это же просто замечательно — увидеть наконец тебя, Томми, — проворковала она. — Я всю дорогу, если только не пыталась утешить себя каким-нибудь пирожком, тряслась при мысли, что ты застрянешь в Келдейле и нам придется нанимать машину и мчаться по болотам, разыскивая тебя. Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Не следовало мне пожирать черствые булочки, чтобы хоть как-то унять нервы. В поезде кормят совершенно отвратительно, правда же? — И она покрепче обняла Джиллиан за талию. Хелен знала, что Линли не причинит девушке никакого вреда, но двенадцать часов непрерывного общения породили в ней чувство ответственности за Джиллиан, и ей не хотелось выпускать девушку из-под своей опеки. — Джиллиан, это инспектор Линли, — пробормотала она.

Робкая улыбка коснулась губ Джиллиан, но она тут же опустила глаза. Линли хотел было протянуть ей руку, но леди Хелен упредила его, покачав головой. Только тут Линли обратил внимание на руки молодой женщины. На ее ладонях виднелись уродливые красные полосы, но это был пустяк по сравнению с порезами, покрывавшими все ее тело. Леди Хелен пришлось немало повозиться, пока она выбрала платье, под которым можно было скрыть большую часть этих ран.

— Машина тут рядом.

— Слава богу! — воскликнула леди Хелен. — Веди меня к ней немедленно, иначе мои ноги окончательно превратятся в отбивную в этих ужасных туфлях. С виду-то они потрясные, верно? Но просто передать не могу, какую муку я в них испытываю. Все задаюсь вопросом, зачем это я, как безумная, гонюсь за модой? — Одним движением руки она отмахнулась от этой неразрешимой загадки. — Я согласна даже потерпеть минут пять твоего меланхолического Чайковского, если ты посадишь меня наконец в машину.

Линли усмехнулся:

— Учту, старушка.

— Не сомневаюсь, дорогой! — Она обернулась к сержанту Хейверс, которая бессловесно томилась рядом с ними с самого момента встречи. — Сержант, я намерена посетить дамскую комнату и исправить тот ущерб, который я причинила моему макияжу, когда впилась зубами в пирожное с кремом как раз перед тем последним бесконечным туннелем. Вы проводите Джиллиан до машины?

Хейверс перевела взгляд с леди Хелен на Линли.

— Разумеется, — бесцветным голосом подтвердила она.

Леди Хелен проследила, как удаляется эта парочка.

— Даже не знаю, с которой из них труднее, — вздохнула она.

— Спасибо тебе, что взялась за это, — поблагодарил он. — Очень скверно пришлось прошлой ночью?

Хелен теперь смотрела прямо на него.

— Скверно? — Перед ее глазами еще стояло полное отчаяния лицо Джонаса Кларенса; Джиллиан лежала на кровати, глядя в пустоту, едва прикрытая окровавленной простыней, сукровица до сих пор еще сочилась из наиболее глубоких порезов. В ванной кровь на полу, кровь на стене и даже в отверстии стока, откуда ее уже никогда не удастся смыть; к металлическим щеткам прилипли клочки кожи.

— Прости, что пришлось втянуть тебя в такой кошмар, — извинился Линли. — Но больше я никому не мог это доверить. Не знаю, что бы я делал, если бы не застал тебя дома.

— Я только что вошла. Джеффри, признаться, не сумел по достоинству оценить такое завершение нашего вечера.

Уголки губ и блестящие глаза Линли тут же изобразили веселое удивление.

— Джеффри Кусик? Я думал, ты с ним покончила.

Хелен легкомысленно рассмеялась и оперлась на его руку.

— Томми, дорогой, я пыталась. Старалась изо всех сил. Но Джеффри твердо решил убедить меня, что — сознаю я это или нет — мы с ним постепенно движемся в сторону истинной любви. Так что прошлой ночью он решил кое-что сделать, чтобы поскорее приблизиться к цели этого путешествия. Это было так романтично. Ужин в Виндзоре, на самом берегу Темзы. Коктейли с шампанским в саду. Ты мог бы мной гордиться. Я даже припомнила, что этот дворец построил Рен — как видишь, твои хлопоты о моем образовании не пошли прахом.

— Не думал я, что ты станешь метать бисер перед Джеффри Кусиком.

— А я и не метала. Он вполне симпатичный. Правда-правда. Он даже помог мне одеться.

— Не сомневаюсь в этом, — холодно отвечал Линли.

Хелен его угрюмость только потешила.

— Да не в этом смысле. Джеффри никогда бы не позволил себе. Он чересчур… чересчур…

— Похож на рыбу.

— Ты говоришь как завзятый сноб из Оксфорда, Томми, — попрекнула его Хелен. — Но, если начистоту, он самую чуточку похож на треску. Но чего от него ждать? В жизни не видела, чтобы выпускник Кембриджа поддался пылкой страсти.

— Стало быть, когда я позвонил, на нем был его университетский галстук? — уточнил Линли. — А еще какая-нибудь одежда?

— Томми, это нехорошо! Дай-ка мне сообразить. — Она задумчиво постучала пальцем по щеке. В глазах ее скакали чертики. Леди Хелен притворялась, будто тщательно обдумывает этот вопрос. — Нет, боюсь, мы оба были вполне одеты, когда ты позвонил. А после этого у нас и минутки не было. Бросились опрометью в мою гардеробную и принялись все перебирать в поисках подходящего костюма. Что скажешь? Удачно получилось?

Линли оглядел приталенный черный костюм и аксессуары ему в тон.

— Похожа на квакершу, готовую нести заблудшим слово Божие, — мрачно заметил он. — Господи, Хелен, а это что — Библия?

Она расхохоталась.

— Сошло, правда? — Она взмахнула толстым томом в кожаном переплете. — На самом деле это полное собрание сочинений Джона Донна, которое дедушка подарил мне на семнадцатилетие. Может, когда-нибудь и прочту.

— А что бы ты делала, если бы Джиллиан попросила тебя почитать ей Священное Писание?

— Ну, я могу сымитировать Библию, если мне это понадобится. Какой-нибудь «Аз», потом еще «возлег», «и зачал»… Да что это с тобой? — От ее вроде бы невинных слов Томми словно оцепенел. Даже рука, на которую она опиралась, казалась каменной.

Линли глянул в сторону своего автомобиля, припаркованного возле станции.

— Где ее муж?

Хелен с некоторым удивлением посмотрела на него.

— Не знаю. Он исчез. Я сразу же прошла к Джиллиан, а когда вышла из спальни, его уже не было. Я провела там всю ночь, но он так и не вернулся.

— Как Джиллиан восприняла это?

— Я не… — Леди Хелен помедлила, обдумывая его вопрос — Знаешь, Томми, по-моему, она даже не заметила его исчезновения. Я понимаю, это кажется странным, но он словно перестал существовать для нее. Она ни разу не упомянула его имя.

— О чем она говорила?

— Она все время повторяла, что она оставила что-то для Бобби.

— Она имела в виду это объявление в газете? Леди Хелен покачала головой.

— Нет. У меня сложилось впечатление, что речь идет о чем-то на ферме.

Линли задумчиво кивнул головой и задал последний вопрос:

— Как ты уговорила ее приехать?

— Мне не пришлось ее уговаривать. Она сама уже все решила, причем, как мне кажется, благодаря сержанту Хейверс, хотя та почему-то считает, что я совершила бог весть какое чудо. Поговори с ней, ладно, Томми? Она из себя еле два слова выжала, когда я позвонила ей сегодня утром. По-моему, она винит себя во всем, что произошло.

Линли только вздохнул.

— В этом вся Барбара. Господи, у меня и так голова пухнет от этой чертовой истории!

Леди Хелен широко раскрыла глаза: ей никогда прежде не доводилось видеть Линли таким взволнованным и растерянным.

— Томми, — осторожно начала она, — там, в Келдейле, ты, случайно… ты не… — Господи, как трудно об этом говорить!

Линли кривовато усмехнулся.

— Извини, старушка! — Он обхватил ее за плечи и ласково встряхнул. — Я так и не успел сказать, как я рад твоему приезду.

К ней он ни разу не обратился. Коротко кивнул и с тех пор даже головы не повернул в ее сторону. Еще бы, скакой стати? Теперь эта маленькая леди все тут уладит, как уладила она все прошлой ночью в квартире Кларенсов. А с ней ему уже и разговаривать не о чем.

Могла бы и сама догадаться, что Линли позовет на помощь свою любовницу, а не офицера Скотленд-Ярда. Типично для него, а? Какое самомнение! Уверен, что любая из его женщин примчится по первому зову, а сам пока забавляется в Йоркшире. Интересно, будет ли леди Хелен с такой же готовностью прыгать через обруч, когда выплывет кое-что насчет Стефы? Только посмотрите на нее! Безупречная кожа, безупречная осанка, безупречное воспитание, словно ее предки семь поколений подряд выбрасывали вон любого недостаточно красивого младенца, как те спартанцы. Как еще можно было вывести этот шедевр евгеники — леди Хелен Клайд? Но даже она недостаточно хороша для того, чтобы милорд хранил ей верность, ухмыльнулась про себя Барбара.

Устроившись на заднем сиденье, она подглядывала оттуда за Линли. Провел еще одну жаркую ночку со Стефой. Уж конечно. На этот раз он мог не беспокоиться насчет того, как громко она орет. Небось целыми часами ее обрабатывал. А нынче ночью придется обслужить высокородную леди. Ничего, он справится. Эта задача ему по плечу. А потом сумеет позаботиться и о Джиллиан. Ее замухрышка муж только рад будет вверить вожжи настоящему мужчине.

А как они оба носятся с этой маленькой ведьмой! Ладно, леди Хелен не в чем упрекнуть, она ведь не знает всех фактов о Джиллиан Тейс, но о чем только думает Линли? С каких это пор убийце устраивают прием по высшему разряду?

— Вы увидите, Роберта сильно изменилась, — предупредил ее Линли.

Эти слова насторожили Барбару. Что он задумал? О чем он говорит? С какой стати подготавливает ее к встрече с сестрой, если им обоим отлично известно, что они виделись три недели назад, когда вместе убили Уильяма Тейса?

— Да, понимаю, — тихо, почти беззвучно ответила Джиллиан.

— Ее временно поместили в клинику для душевнобольных, — негромко рассказывал Лин-ли. — В связи с ее признанием в убийстве и отказом говорить возник вопрос о ее вменяемости.

— Как она?.. Кто?.. — Джиллиан пыталась подобрать слова, но это было ей явно не по силам.

— Все бумаги подписал ваш кузен Ричард.

— Ричард? — Ее голос становился все тише.

— Да.

— Ясно.

Все смолкли. Барбара с нетерпением ждала, когда же Линли наконец примется допрашивать эту женщину. Она не могла понять, что его останавливает. Что он делает? Беседует с ней так внимательно, озабоченно, словно эта девушка — жертва преступления, а не преступница!

Барбара искоса поглядывала на Джиллиан. Да уж, эта умеет манипулировать людьми. Ей потребовалось лишь запереться на несколько минут в ванной, и теперь все они делают именно то, чего она хочет.

Затем ее взгляд вернулся к Линли. Почему Линли приказал ей вновь заняться расследованием? Барбара видела только одну причину. Он хотел раз и навсегда указать ей ее место, унизить ее, ткнуть носом в очевидный факт: даже такая дилетантка, как леди Хелен, справилась с делом лучше, чем эта свинья Хейверс. После этого он отправит ее в патрульную службу — навеки.

Все ясно, инспектор. Осталось лишь дождаться возвращения в Лондон. И пусть Линли и его прелестная леди исправят ее ошибки.

Она заплетала волосы в две длинные светлые косы. Вот почему она казалась такой юной, когда впервые появилась в Тестамент Хаусе. Она ни к кому не обращалась, но сама поспешно оглядывала собравшихся, пытаясь понять, можно ли им довериться. Приняв наконец решение, она назвала только свое имя — Грэхем, Нелл Грэхем.

Разве он не догадывался с самого начала, что это вымышленное имя? Кто-то обратился к ней, и она не сразу отозвалась — уже это выдало ее с головой. И какой печальной она казалась, когда сама произносила это имя. И как она плакала, когда он впервые вошел в ее тело, шепча ее имя — «Нелл» — в темноте. Да, то было не ее имя — но разве он не догадывался об этом, не догадывался с самого начала?

Что привлекло его к ней? Сперва та детская невинная радость, с какой она приняла уклад Тестамент Хауса. Ей нравилось учиться, она всей душой отдавалась общественной работе. Более всего Джонаса восхищала ее чистота, чистота, позволившая ей начать новую жизнь, избавиться от дурных воспоминаний, от личной вражды. Она просто решила, что в ее новом мире ничему дурному не будет места. И ее вера в Бога — не бьющая себя в грудь показная набожность неофитов, а спокойное приятие некоей высшей силы — это тоже трогало его. И, наконец, ее твердая вера в его способности, в то, что он непременно осуществит задуманное, слова, ободрявшие его в часы отчаяния, любовь, дававшая ему приют.

И сейчас Джонас Кларенс отчаянно нуждался в ней.

Ему понадобилось двенадцать часов, чтобы полностью, беспощадно проанализировать свое поведение и оценить его по достоинству: подлая, непростительная трусость. Он бросил жену, бросил свой дом и бежал, сам не зная куда, бежал, чтобы не столкнуться лицом к лицу с тем, чего он страшился. Но чего же ему бояться, ведь Нелл — как бы ее ни звали на самом деле — все равно остается той прелестной девушкой, которая всегда была рядом с ним, внимала каждому его слову и с нежностью обнимала его по ночам. Нет в ее прошлом никаких чудовищ, которых ему следовало бы страшиться. Она была и осталась той, какой он ее знал.

Это истина, и он знал это, он чувствовал это, он верил в это. Дверь в клинику для умалишенных растворилась, и Джонас, быстро поднявшись, решительно прошел через центральный холл, чтобы быть рядом со своей женой.

Линли скорее угадал, чем почувствовал, как, войдя в клинику, Джиллиан сбилась с шага, походка ее замедлилась. Он подумал было, что она — и это вполне понятно — боится встречи с сестрой после стольких лет, но тут увидел, как взгляд Джиллиан остановился на молодом человеке, который шел навстречу им через холл. Линли обернулся к Джиллиан, чтобы спросить ее, кто это, и замер, увидев на ее лице выражение неописуемого ужаса.

— Джонас! — выдохнула она, отступая.

— Прости меня. — Джонас Кларенс потянулся к ней, но коснуться так и не решился. — Прости меня, Нелл. Я так виноват перед тобой. — Глаза его потускнели, словно он несколько ночей не спал.

— Не называй меня так. Нелл больше нет. Он словно не расслышал.

— Я провел всю ночь на скамейке на вокзале Кингз-Кросс. Старался разобраться во всем этом, понять, можешь ли ты любить человека, который оказался таким трусом, что бросил свою жену в тот самый момент, когда она больше всего нуждалась в нем.

Джиллиан ответно потянулась к нему, коснулась его руки.

— Возвращайся в Лондон, — выдохнула она. — Прошу тебя, Джонас.

— Нет, не проси меня об этом. Это было бы слишком легко.

— Пожалуйста! Заклинаю тебя. Ради нас обоих.

— Я вернусь только вместе с тобой. Иначе — нет. Зачем бы ты ни приехала сюда, я тоже должен быть здесь. — Он посмотрел прямо в глаза Лиили. — Могу я остаться с моей женой?

— Как решит Джиллиан, — ответил Линли, отметив, что молодой человек невольно вздрогнул, услышав это имя.

— Оставайся, если хочешь, Джонас, — шепнула она.

Он улыбнулся жене, легонько дотронулся до ее щеки. Его взгляд не отрывался от ее лица, пока из бокового коридора не послышались голоса, возвещавшие приближение доктора Сэмюэльса. Врач нес целую стопку медицинских карт, которые он на ходу передал сестре, и быстрыми шагами направился к посетителям.

Молча, без улыбки, он оглядел собравшихся, ничем не выдав своего отношения к появлению сестры Роберты Тейс. Верил ли он, что в состоянии его пациентки теперь произойдут перемены?

— Инспектор, — не здороваясь, проговорил он, — вам совершенно необходимо приводить с собой такое количество людей?

— Совершенно необходимо, — спокойным голосом ответил Линли, надеясь в глубине души, что врач успеет оценить состояние Джиллиан и не станет устраивать скандал, пытаясь выставить их из больницы.

На виске психиатра набухла жилка. Очевидно, он привык, что посетители относятся к доктору с любезностью, переходящей порой в заискивание, и теперь он разрывается между желанием указать Линли на дверь и необходимостью провести запланированную встречу двух сестер. Верх взяла забота о здоровье Роберты.

— Это ее сестра? — Не дожидаясь ответа, Сэмюэльс взял Джиллиан за руку и обращался уже только к ней. Они неторопливо продвигались по коридору к охраняемой части клиники. — Я предупредил Роберту о вашем приходе, — тихонько говорил он, склонив к девушке голову, — но вы должны быть готовы к тому, что она может и не ответить вам. Скорее всего, она не станет говорить.

— Она не… — Джиллиан на миг смолкла, не зная, как сформулировать свою мысль, — Она так и не заговорила?

— Нет. Но речь идет лишь о самой первой стадии лечения, мисс Тейс, и мы…

— Миссис Кларенс, — сердито поправил его Джонас.

Психиатр приостановился, метнул взгляд на Джонаса. Между мужчинами проскочила искра — гнев, недоверие и взаимная неприязнь.

— Миссис Кларенс, — повторил Сэмюэльс, все так же пристально глядя на ее супруга. — Как я уже говорил, миссис Кларенс, речь идет лишь о первом этапе терапии. У нас нет сомнений в том, что постепенно здоровье вашей сестры восстановится полностью.

Джиллиан не пропустила мимо эту оговорку.

— Постепенно? — переспросила она, обхватив руками свое худенькое тело тем самым жестом, который Линли прежде подметил у ее матери.

Психиатр попытался оценить ее реакцию. Видимо, короткая реплика Джиллиан сообщила ему гораздо больше, чем подозревала сама девушка.

— Да, Роберта очень больна. — Он положил руку на локоть Джиллиан и отпер дверь в охраняемое отделение.

Они прошли по коридору, слыша лишь звук своих шагов, заглушённых ковром под ногами, и доносящиеся порой из-за запертых дверей вопли пациентов. В конце коридора их поджидала утопленная в стенную нишу дверь. Здесь Сэмюэльс остановился, отпер дверь и, включив свет, пригласил их в крошечный кабинетик.

— Вам будет тут тесновато, — не без злорадства заметил он.

Узкое прямоугольное помещение размерами не превосходило кладовку уборщицы — собственно, именно для этой цели оно когда-то и предназначалось. Одну стену занимало большое зеркало, по углам висели динамики, посреди стоял стол и несколько стульев. Вся комната, пропитанная запахами полироли и дезинфекции, вызывала клаустрофобию.

— Ничего, мы поместимся, — заявил Линли. Сэмюэльс коротко кивнул.

— Когда я приведу Роберту, я выключу свет, и вы сможете наблюдать через двухстороннее зеркало за тем, что происходит в соседней комнате. Разговор вы также услышите. Роберта не будет вас видеть через зеркало, однако я предупредил ее о вашем присутствии. В противном случае это было бы противозаконно.

— Разумеется.

— Отлично. — Доктор еще раз сумрачно оглядел посетителей. Казалось, он был доволен тем, что они, как и он сам, вовсе не рассчитывают, что предстоящая встреча пройдет легко и безболезненно. — Я тоже буду в той комнате вместе с Джиллиан и Робертой.

— А это необходимо? — робко спросила Джиллиан.

— Учитывая все обстоятельства, боюсь, что да.

— Обстоятельства?

—Убийство, миссис Кларенс. — Сэмюэльс еще раз оглядел собравшихся и, глубоко засунув руки в карманы своих брюк, обратился к Линли. — Будем обсуждать юридические детали? — поинтересовался он.

— Не стоит, — возразил Линли, — процедура мне хорошо знакома.

— Помните, ничто из того, что она скажет…

— Я знаю, — повторил Линли. Доктор снова коротко кивнул.

— Хорошо, я пошел за ней. — Резко развернулся на одном каблуке, выключил свет и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Свет, проникавший из соседней комнаты, отчасти рассеивал тьму и в этом кабинете, наполняя его рожденными сумраком тенями. Все расселись на жестких деревянных стульях и стали ждать. Джиллиан вытянула ноги, неподвижно уставившись на носки своих туфель, Джонас — поблизости, положив руку на спинку ее стула, инстинктивно пытаясь как-то защитить жену; сержант Хейвере пристроилась где-то в самом темном уголке комнаты, леди Хелен — рядом с Линли, вместе с ним наблюдая за безмолвным диалогом супругов. Линли погрузился в глубокое размышление, но леди Хелен вывела его из задумчивости, легонько сжав его руку.

Умница, подумал он с благодарностью, ответно пожимая ей руку. Она понимает, она все понимает. Он улыбнулся ей, радуясь тому, что она так близко, что ее широко открытые глаза так ясно смотрят на мир, который вот-вот вдребезги разнесет безумие.

Роберта с виду почти не изменилась. Она вошла в кабинет в сопровождении двух санитарок в белых халатах. И одежда на ней была прежняя — коротковатая юбка, плохо пошитая блуза, сваливающиеся с ног тапочки, которые были ей явно малы. И все же перед свиданием ее выкупали, и густые волосы, на этот раз влажные и чистые, были собраны в пучок и стянуты алой ленточкой — неуместно яркое пятно в однообразной цветовой гамме. Кабинет был почти пуст — лишь три стула и невысокий металлический шкаф. Ни одной картины на стенах. Ничто не отвлекает взгляд, ничто не дает ускользнуть мысли.

— О, Бобби! — прошептала Джиллиан, глядя на свою сестру через стекло.

— Вы видите, Роберта, — в этой комнате три стула. — Голос Сэмюэльса доносился к ним через динамик. — Сейчас я приглашу в эту комнату вашу сестру. Вы помните свою сестру Джиллиан, Роберта?

Девушка начала раскачиваться на стуле. Она не отвечала. Обе санитарки вышли из комнаты.

— Джиллиан приехала из Лондона. Однако прежде, чем я позову ее сюда, я хочу, чтобы вы оглядели комнату и привыкли к обстановке. Мы здесь еще никогда не были, правда?

Тусклые глаза девушки не двигались, она сидела, уставившись в одну точку на противоположной стене. Руки бессильно повисли, тело оплыло на стуле безжизненной массой жира. Сэмюэльса ее молчание не тревожило, он продолжал спокойно наблюдать за своей пациенткой. Проползли две бесконечные минуты, затем он поднялся на ноги.

— Теперь я пойду за Джиллиан, Роберта. Я буду с вами в комнате во время вашего разговора. Вам нечего бояться.

Последняя фраза показалась зрителям излишней — девушка не проявляла никаких признаков страха или иных эмоций.

В соседней комнате Джиллиан рывком поднялась на ноги. Она поднялась таким странным, неестественным движением, словно какая-то сила вопреки ее собственной воле повлекла ее вверх и вперед.

— Дорогая, тебе ведь не обязательно идти туда, если ты этого не хочешь, — попытался остановить ее муж.

Вместо ответа она мимолетным прощальным жестом коснулась его щеки тыльной стороной ладони, на которой многочисленные следы металлических щеток отпечатались, словно сетка вен под кожей.

— Готовы? — позвал ее Сэмюэльс, приоткрывая дверь. Опытным взглядом он оглядел Джиллиан, взвешивая сильные и слабые стороны ее натуры. Дождавшись кивка, он бодро продолжал: — Вам нечего бояться. Я все время буду с вами, и несколько санитаров находятся поблизости на случай, если появится необходимость ее усмирить.

— Можно подумать, Бобби и впрямь может причинить кому-нибудь зло, — возмутилась Джиллиан и, не дожидаясь ответа, прошла в кабинет.

Мужчины остались в приемной, следя за реакцией Роберты. Она даже не заметила, как открылась дверь и перед ней предстала сестра. Тяжелое тумбообразное тело продолжало мерно раскачиваться.

Джиллиан помедлила, ее рука еще касалась дверной ручки.

— Бобби! — позвала она. Голос ее был тих и спокоен, так разумная мать могла бы обратиться к непослушному малышу. Не получив ответа, она выбрала один из трех стульев, поставила его прямо перед стулом, на котором сидела ее сестра, чтобы все время находиться в поле ее зрения. Роберта продолжала глядеть сквозь нее на облюбованное ею пятно на стене. Джиллиан оглянулась на психиатра: тот сидел чуть сбоку, и Роберта не видела его.

— Что я должна?

— Расскажите ей о себе. Она вас слышит. Джиллиан разгладила складки на юбке и заставила себя вновь посмотреть в лицо сестры.

— Я приехала из Лондона, чтобы повидать тебя, Бобби, — заговорила она. Голос ее дрожал, но постепенно набирал силу. — Я теперь живу там. С моим мужем. Я вышла замуж в ноябре. — Она оглянулась на доктора, и тот ободряюще кивнул. — Тебе это покажется очень странным. Я вышла замуж за священника. Представляешь, девушка из католической семьи вышла замуж за англиканского священника, а? Что бы папа на это сказал?

На тупом лице больной не выражалось ни интереса, ни понимания. С тем же успехом Джиллиан могла бы обращаться к стенке. Облизав пересохшие губы, она отважно продолжала:

— У нас квартира в Ислингтоне. Не слишком большая квартира, но тебе там понравилось бы. Помнишь, я всегда любила цветы? Теперь у меня их очень много, потому что окно в кухне выходит на солнечную сторону. Ты же помнишь, мне никогда не удавалось вырастить цветы у нас дома. Там было слишком темно.

Девушка продолжала раскачиваться. Стул под ней надсадно скрипел.

— У меня есть работа. Я работаю в приюте. Ты ведь знаешь, что это такое? Туда приходят дети, убежавшие из дому. Я делаю всякую работу, но больше всего мне нравится разговаривать с детьми. Они говорят, что со мной легко разговаривать. Бобби, почему бы тебе не поговорить со мной?

Роберта дышала медленно и тяжело, словно под наркозом, голова ее неуклюже склонилась набок. Казалось, что она отключилась.

— Мне нравится Лондон. Не думала прежде, что город мне понравится, но так оно вышло. Наверное, это потому, что с ним связаны мои мечты. Я бы хотела иметь ребенка. Это первая моя мечта. А еще я бы хотела написать книгу. Во мне спрятано множество историй, и я бы хотела все их записать. Как сестры Бронте. Помнишь, мы читали их романы? У них тоже были свои мечты, верно? Мне кажется, это очень важно — чтобы у человека была мечта.

— Ничего не получится, — произнес Джонас Кларенс. Лишь только его жена вошла в кабинет, им овладела тревога: он понял,.что, встретившись с сестрой, Джиллиан вновь оказалась втянута в свое прошлое, и в этом прошлом Джонасу не было места, он не в силах был спасти от него Нелл. — Сколько еще она должна там пробыть?

— Сколько пожелает, — холодно отвечал Линли. — Все зависит от Джиллиан.

— Но ведь с ней может что-нибудь случиться! Разве она не понимает? — Джонас сорвался с места, он готов был распахнуть дверь, силой уволочь жену прочь. Само пребывание в той комнате, рядом с ужасным, похожим на китовую тушу существом — подумать только, это ее сестра! — способно навеки запятнать ее, разрушить ее душу. — Нелл! — яростно окликнул он.

— Бобби, я хочу припомнить вместе с тобой ту ночь, когда я ушла из дому, — продолжала Джиллиан, не сводя глаз с лица сестры, подстерегая любую искру понимания, узнавания. — Не знаю, может быть, ты забыла. Это было в ночь после моего дня рождения. Мне исполнилось шестнадцать. — Она запнулась. — Я… Я украла деньги у папы. Он тебе говорил? Я знала, где он хранит деньги, те, что откладывал на строительство, и я их взяла. Конечно, это было дурно, но мне… мне было необходимо уехать. Ты ведь понимаешь, правда? — Она настойчиво повторила, надеясь на подтверждение: — Ты понимаешь?

В самом ли деле Роберта начала раскачиваться быстрее, или это только казалось тем, кто за ней наблюдал?

— Я отправилась в Йорк. Добиралась всю ночь. Пешком и на попутках. Я взяла рюкзачок, знаешь, тот, в котором я носила книги в школу, туда вошла только смена одежды. Едва ли я соображала, что творю. Теперь это кажется просто безумием. — Джиллиан робко улыбнулась сестре. Сердце молотом стучало в ее груди. Дышать становилось все труднее. — К рассвету я добралась до Йорка. Никогда не забуду, как я увидела собор в свете утренних лучей. Это было так прекрасно. Мне хотелось остаться там навсегда. — Она умолкла на миг, сложила руки на коленях, и стали видны глубокие царапины. — Я провела в Йорке весь день. Мне было страшно, Бобби, ведь раньше я из дому не отлучалась. Я не знала, стоит ли мне ехать дальше, в Лондон. Может быть, лучше было бы вернуться на ферму. Но я не могла. Я просто не могла.

— К чему все это? — рявкнул Джонас. — Чем это поможет Роберте?

Линли сердито глянул на него, но Кларенс уже взял себя в руки. Лицо напряженное, челюсти крепко сжаты.

— Вечером я села на поезд. Столько станций было по пути, и на каждой меня могли схватить. Я боялась, что папа послал полицейских разыскивать меня или сам гонится за мной по пятам. Но ничего плохого не случилось. Во всяком случае, пока я не вышла на вокзале Кингз-Кросс.

— Не рассказывай ей о сутенере, — прошипел Джонас. — Кому это надо?

— На вокзале я натолкнулась на доброго человека, который купил мне еды. Я была ему так благодарна, он показался мне истинным джентльменом. Я начала есть. Он принялся рассказывать мне о своем доме, где и я тоже смогу поселиться, но тут в кафетерий зашел другой мужчина. Когда он увидел нас, он сразу подошел и сказал: «Она пойдет со мной». Я решила, что это полицейский, что он отправит меня обратно домой. Я разрыдалась. Я цеплялась за своего друга, но он оттолкнул меня и убежал. — Джиллиан умолкла, перебирая в памяти события той ночи. — Второй джентльмен был совсем другой. В старой, довольно изношенной одежде. Голос у него был добрый. Он сказал, его зовут Джордж Кларенс, он священник. Тот человек хотел отвезти меня в Сохо, чтобы… хотел отвезти меня в Сохо. Священник сказал, что у него есть дом в Истоне и там я могу жить.

Джонас отчетливо припомнил все это: старый рюкзачок, перепуганная девочка, разбитые ботинки, изношенные джинсы. Он помнил, как его отец вернулся домой и о чем говорили между собой родители. Фразы: «Сутенер из Сохо… Она даже не понимала… Похоже, всю ночь не спала» — эхом отдавались у него в мозгу. Он наблюдал за гостьей, сидя за столом; перед ее приходом он как раз начал есть яичницу, не выпуская из рук книги: готовился к контрольной по литературе. Девушка в его сторону не глядела. Тогда она ни на кого не глядела.

— Мистер Кларенс был очень добр ко мне, Бобби. Я стала частью его семьи. Я вышла замуж за его сына Джонаса. Ты полюбишь Джонаса, Бобби. Он такой добрый. Он все понимает. С ним я верю, что ничего плохого не может… ничто снова… — Она смолкла.

Что еще нужно сделать? Она исполнила все, зачем пришла. Джиллиан поглядела на психиатра, дожидаясь новых указаний, дожидаясь кивка, который подтвердил бы, что она свободна. Но Сэмюэльс молча наблюдал за ней из-под очков, слегка жмурясь от яркого света. Лицо его казалось бесстрастным, но в глазах Джиллиан уловила сочувствие.

— Ну вот и все. Ничего не вышло, — подвел итоги Джонас. — Вы притащили ее сюда и ничего не добились. Теперь я отвезу ее домой. — Он вновь поднялся на ноги.

— Сядьте, — приказал Линли. Когда он говорил таким тоном, о неповиновении не могло быть и речи.

— Бобби, поговори со мной, — молила Джиллиан. — Они думают, что ты убила папу. Но я же знаю, ты этого не делала. Ты не похожа… У тебя не было причины. Я же знаю. Скажи, что у тебя не было причины. Он водил нас в церковь, он читал нам, он придумывал для нас игры. Бобби, ведь это не ты убила его, правда же?

— Тебе важно убедиться, что я его не убивала? — негромко спросил доктор Сэмюэльс. Его голос легким перышком поплыл по воздуху.

— Да, — тут же ответила Джиллиан, продолжая обращаться к сестре. — Я положила ключ тебе под подушку, Бобби. Ты же не спала! Я говорила с тобой! Я сказала : «Запрись завтра», и ты меня поняла. Не говори, что ты не поняла. Я же знаю — ты все поняла.

— Я была еще маленькая. Я не поняла, — ответил доктор.

— Ты должна была понять! Я говорила тебе, что помещу объявление в «Гардиан» под именем Нелл Грэхем, ты помнишь? Мы обе с тобой любили эту книгу, правда? Миссис Грэхем была такая храбрая, сильная. Мы сами хотели стать такими же.

— Но ведь я не была сильной, — пожаловался врач.

— Была! Ты же не похожа… Ты должна была приехать в Харрогит! Я дала объявление, чтобы ты приехала в Харрогит, Бобби. Тебе было уже шестнадцать. Почему ты не приехала?

— Я была совсем не похожа на тебя в шестнадцать, Джиллиан. Что я могла поделать? — Психиатр не двигался с места. Взгляд его перебегал с одной сестры на другую, подмечая каждое движение, расшифровывая значение позы, жеста, интонации.

— Слава богу, что ты не была похожа на меня! И не надо, ни в коем случае! Ты должна была только приехать в Харрогит. Не в Лондон — всего лишь в Харрогит. Там я ждала тебя. Но ты не приехала, и я подумала — я была убеждена, что с тобой ничего не случилось. Что тебе хорошо дома. Ведь ты не похожа на маму. А значит, все в порядке.

— Не похожа на маму?

— Да, на маму. Я была похожа на нее. Как две капли воды. Это видно на фотографиях. Но ты не похожа. Ты была в безопасности.

— Почему плохо быть похожей на маму? — спросил врач.

Джиллиан окаменела. Ее губы сложились, беззвучно выталкивая слово «нет» — трижды подряд, один раз за другим. Это ей не по силам. Она отказывается продолжать.

— Бобби была все-таки похожа на маму, хоть ты так и не думала?

Нет!

— Не отвечай ему, Нелл, — пробормотал Джонас Кларенс, — ты же не его пациентка. Ты не обязана отвечать.

Джиллиан рассматривала свои ладони. Вина тяжким грузом давила ей на плечи. Она слышала негромкий однообразный звук — ее сестра все быстрее раскачивалась на стуле, она слышала ее тяжелое дыхание и биение собственного сердца. Нет, она не в силах продолжать. Если ступить на этот путь, то уже не вернешься.

— Ты же знаешь, почему я сбежала? — тусклым голосом произнесла она. — Из-за подарка, который я получила на день рождения, из-за этого особенного подарка, того самого… — Дрожащей рукой она прикрыла глаза. Переборола себя. — Скажи им правду, Бобби! Скажи им всю правду! Иначе они запрут тебя за решетку на всю жизнь!

Тишина. Она не может об этом говорить. Все в прошлом, словно случилось с кем-то другим. И та восьмилетняя девочка, которая бродила за ней по пятам по всей ферме, таращась на нее блестящими обожающими глазами, — та девочка умерла. Это разбухшее, непристойное существо перед ней — не Роберта. Что толку продолжать. Роберты больше нет.

Джиллиан подняла голову и увидела, как изменился взгляд Роберты. Глаза сестры смотрели теперь прямо на нее, и Джиллиан поняла, что ей удалось добиться того, с чем не могли все эти три недели справиться психиатры. Но никакой радости это открытие ей не принесло. Теперь она знала о своей вине. Она смотрела в глаза обвиняющему, неотменяемому, непоправимому прошлому.

— Я ничего не понимала, — подавленно призналась она. — Мне было года четыре или пять. Тебя еще и на свете не было. Он сказал, это особая любовь. Особая дружба между папочкой и дочкой. Как у Лота.

— О нет! — прошептал Джонас.

— Он и тебе читал Библию, Бобби? Мне он читал. Приходил ночью, садился ко мне на постель и читал мне Библию. И, когда он ее читал…

— Нет, нет, нет!

— Его рука пробиралась ко мне под одеяло. «Тебе так нравится, Джилли? — спрашивал он меня. — Чувствуешь себя счастливой? Папа становится от этого очень счастливым. Такое миленькое. Такое мягонькое. Тебе нравится, Джилли?»

Джонас с размаху ударил себя кулаком в лоб. Левой рукой он туго сдавил себе грудь. «Пожалуйста!» — стонал он.

— Я ничего не знала, Бобби. Я не понимала. Мне было всего пять лет. В комнате было темно. «Повернись, — говорил он, — папа тебе спинку потрет. Так тебе нравится? Где самое чувствительное местечко? Здесь, Джилли? Вот так хорошо?» А потом он брал меня за руку и говорил: «Папочке нравится, когда его трогают вот тут. Потри папочку вот тут».

— Где была мама? — спросил доктор.

— Мама спала. Она была в своей комнате. Может быть, читала. Какая разница. Ведь это были особые отношения. Любовь между папочкой и дочкой. Маме не следовало об этом знать. Мама бы это не поняла. Она не читала Библию вместе с нами, она бы не поняла. А потом она уехала. Мне было тогда восемь лет.

— И ты осталась одна.

Джиллиан тупо покачала головой. Глаза ее расширились, но слез в них не было.

— О нет, — слабым голосом выговорила она. — Тогда я стала мамочкой.

При этих словах с губ Джонаса Кларенса сорвался хриплый вопль. Леди Хелен быстро глянула на Линли и накрыла его ладонь своей рукой. Он судорожно повернул руку, цепляясь за ее пальцы.

— Папа развесил ее фотографии по всей гостиной, чтобы я смотрела на нее каждый день. «Мама уехала», — сказал он и велел мне смотреть на фотографии, чтобы я поняла, какая она красивая и как я виновата в том, что родилась на свет и сделалась причиной того, что мама уехала от нас. «Мама знала, как сильно папочка любит тебя, Джилли. Вот почему она уехала. Теперь ты должна стать мамочкой для меня». Я не знала, что это значит. Он мне показал. Он читал Библию. Он молился. И показывал мне, что надо делать. Но я была слишком маленькой, чтобы стать для него настоящей мамочкой. Так что он… я делала это по-другому. Он учил меня. Я… я очень старалась.

— Ты хотела угодить ему. Это твой отец. У тебя больше никого на свете не было.

— Я хотела, чтобы он любил меня. Он говорил, что любит меня, когда я… когда мы… «Папа любит делать это в ротик, Джилли». А потом мы молились. Мы все время молились. Я надеялась, Бог простит меня за то, что я вынудила мамочку уйти от нас, если только я сумею стать настоящей мамочкой для папы. Но Бог так и не простил меня. Бога нет.

Джонас уронил голову иа стол, обхватив себя обеими руками, и заплакал.

Джиллиан снова посмотрела на сестру. Роберта встретила ее взгляд. На ее лице так и не проступило осмысленное выражение, но раскачиваться она перестала.

— И я делала все это, Бобби, я не понимала, что это значит, я делала это, потому что мама уехала, а я хотела… я хотела, чтобы мамочка вернулась. Мне казалось, единственный способ вернуть маму — это самой стать мамой.

— И ты стала ей, когда тебе исполнилось шестнадцать? — тихо спросил доктор Сэмюэльс.

— Он пришел ко мне в комнату. Глубокой ночью. Он сказал, настала пора мне сделаться дочерью Лота по-настоящему, так, как написано в Библии, и он разделся.

— Раньше он никогда не раздевался?

— Он не снимал с себя всю одежду. Нет. Я думала, он хочет… то, что я обычно… но нет. Он раздвинул мне ноги и… «Ты… Папочка, я не могу дышать. Ты слишком тяжелый. Пожалуйста, не надо. Боюсь! Ой, больно, больно, больно!»

Ее муж вскочил на ноги, яростно отшвырнув от себя стул. Шатаясь, он подбежал к двери.

— Этого не было! Не было! — кричал он. — Не было! Ты — моя жена.

— Он закрыл мне ладонью рот. Он сказал: «Мы же не хотим разбудить Бобби, правда, лапонька? Папа любит тебя больше всех. Позволь папочке доказать тебе это, Джилли. Впусти в себя папочку. Как мама. Как настоящая мамочка». Мне было больно. Больно! Больно! Я возненавидела его.

— Нет! — еще раз выкрикнул Джонас и распахнул дверь. Она с грохотом ударилась о стену. Джонас бросился прочь.

Только теперь из глаз Джиллиан полились слезы.

— Я была пустой оболочкой, никем. Не все ли равно, что он делает со мной? Я стала такой, какой он хотел меня видеть. Он или кто другой — все равно. Вот как я жила. Вот как я жила, Джонас!

— Угождая всем? — спросил доктор.

— Людям нравится глядеться в зеркало. Он превратил меня в зеркало. Вот что он со мной сделал. Господи, я его ненавидела! Ненавидела! — Спрятав лицо в ладони, она зарыдала, не в силах совладать со скорбью, подавить рыдания, накапливавшиеся долгих одиннадцать лет. Все сидели неподвижно, прислушиваясь к ее всхлипываниям. Прошло несколько мучительных минут. Джиллиан подняла искаженное лицо и встретила взгляд сестры. — Не позволяй ему убивать тебя, Бобби! Не позволяй ему. Бога ради, скажи им всю правду!

Ответа не было. Глухое молчание. Мучительные рыдания Джиллиан. Роберта не шевелилась. Она казалось глухой.

— Я не могу больше выносить это, Томми, — прошептала леди Хелен. — Она прошла через все это — и напрасно.

Линли все еще смотрел сквозь стекло в соседнюю комнату. В висках у него стучала кровь, рот наполнился горечью, глаза словно огнем жгло. Попадись ему Уильям Тейс — попадись он живым ему в руки, — он бы его на куски разорвал. За всю жизнь Линли не испытывал подобной ярости, подобного отвращения. Пытка, которой подверглась Джиллиан, терзала и его самого, страдание передалось ему, словно болезнь.

Рыдания стихли. Женщина поднялась на ноги. Неровной походкой направилась к двери. Коснулась ручки, повернула ее, потянула на себя. Ее приезд оказался бесполезным. Все кончено.

— Он заставлял тебя маршировать голой, Джилли? — спросила Роберта.

16

Медленно, словно двигаясь под водой, Джиллиан повернулась на хриплый звук голоса сестры.

— Расскажи мне, — прошептала она, возвращаясь на свое место и придвигая стул поближе к Роберте.

Глаза Роберты, еле различимые среди складок жира, смотрели в лицо Джиллиан, но взгляд казался отсутствующим. Губы судорожно двигались, пальцы конвульсивно сжимались и разжимались.

— Музыка. Громкая. Он снимал с меня одежду, — Тут голос девушки изменился. Сладостный, медоточивый, вкрадчивый и отчетливо, до ужаса, мужской. «Детка, детка. Пора шагать, детка. Пора шагать для папы, детка». И тогда он… в его руке… «Смотри, что папа делает, когда ты маршируешь для него, сладкая детка».

— Я оставила тебе ключ, Бобби, — с трудом произнесла Джиллиан. — Той ночью он уснул в моей постели, а я пошла в его комнату и взяла ключ. Что случилось с этим ключом? Я оставила его тебе.

Роберта вздрогнула. В ней оживали давно подавленные страхи детства.

— Я не… я не знала. Я заперла дверь. Но ты не сказала, зачем это надо. Ты не сказала, что надо спрятать ключ.

— Боже! — горестно вздохнула Джиллиан. — Значит, ты заперла дверь на ночь, а днем оставила ключ в замочной скважине? Так было, Бобби?

Роберта прикрыла рукой, как щитом, свое влажное лицо. Не убирая руки, она кивнула. Все ее тело всколыхнулось немым рыданием.

— Я не знала.

— Он нашел ключ и забрал его.

— Он положил его к себе в шкаф. К остальным ключам. Оттуда я не могла его взять. «Не надо ключей, сладкая крошка. Сладкая крошка, маршируй для папочки».

— Когда ты маршировала?

— Днем, ночью. «Пойди сюда, сладкая крошка. Папочка поможет тебе шагать».

— Как?

Роберта уронила руку. Все лицо ее мелко дрожало. Пальцы безжалостно теребили, мяли нижнюю губу.

— Бобби, скажи как, — настаивала Джиллиан. — Скажи мне, что он делал.

— Я люблю папочку. Я люблю папочку.

— Не повторяй это. — Протянув руку, Джиллиан легонько встряхнула сестру. — Скажи мне, что он делал с тобой.

— Люблю. Люблю папочку.

— Не повторяй! Он был плохим! Роберта вздрогнула, как от удара.

— Нет, это я плохая!

— Почему?

— Я вынудила его… он не мог… он молился и молился, но не мог сдержаться, а тебя не было. «Джилли знала, что мне нужно. Джилли знала, как это делать для меня. От тебя никакого проку, крошка. Маршируй для папы. Шагай по папочке».

— Шагай по папочке? — Джиллиан задохнулась.

— Вверх и вниз, на одном месте. Вверх и вниз. «Так-то лучше, сладкая крошка. Папочка растет между твоими ножками».

— Бобби! Бобби! — Джиллиан, не выдержав, отвернулась. — Сколько тебе было лет?

— Восемь. «М-м-м, папочке нравится чувствовать это всем телом. Всем телом. Всем телом».

— Ты никому не говорила? Неужели никому?

— Мисс Фицалан. Я сказала ей. Она не… она не поняла.

— Она ничего не сделала? Не помогла?

— Она ничего не поняла. Я сказала — «усишки». Его колючие щеки, когда он терся об меня. Она не поняла. «Ты донесла, малютка? Ты пыталась донести на папочку?»

—Господи, она все рассказала ему?!

— «Джилли никому не говорила. Джилли не стала бы доносить на папочку. Очень нехорошо, моя крошка. Папочке придется тебя наказать».

— Как?

Роберта не ответила. Она вновь начала раскачиваться, спеша укрыться в своем убежище.

— Тебе было всего восемь лет! — Джиллиан снова заплакала. — Бобби, прости меня. Я не знала. Я думала, он не станет. Ты не похожа на меня. Ты не похожа на маму.

— Он сделал Бобби больно в плохом месте. Не как Джилли. Не как Джилли.

— Не как Джилли?

— «Повернись, крошка. Папочка должен тебя наказать».

— Господи! — Джиллиан рухнула на колени, обнимая сестру. Она рыдала у нее на груди, но Роберта не отзывалась. Ее руки вновь бессильно повисли и все тело напряглось, словно объятия сестры внушали ей страх или отвращение. — Почему ты не приехала в Харрогит? Разве ты не видела мое объявление? Я думала, с тобой все в порядке. Я думала, он не трогал тебя. Почему ты не приехала?

— Бобби умерла. Бобби умерла.

— Не говори так! Ты не умерла. Не позволяй ему убивать тебя.

Роберта вырвалась из сжимавших ее рук, яростно оттолкнула сестру.

— Папа не убивал, папа не убивал, папа не убивал, — пронзительно визжала она.

Психиатр подался вперед.

— Кого не убивал, Роберта? — быстро спросил он, и еще раз, настойчивее: — Кого папа не убивал?

— Ребенка. Папа не убивал ребенка.

— Нет, Бобби, не останавливайся, — потребовала Джиллиан. — Ты должна теперь говорить все до конца. Ты маршировала для папы, чтобы он был доволен и не трогал кого-то еще. Кого?

Линли, стоя в затемненной приемной, почувствовал, будто его позвоночник пронзает ледяная шпага. Он понял все — давно мог бы это понять. Девятилетняя девочка, читавшая вместе с Уильямом Тейсом Библию, читавшая Ветхий Завет, твердившая урок о Лоте и его дочерях.

— Бриди! — яростно выплюнул он. Теперь истина полностью предстала перед ним. Он мог бы сам завершить эту историю, но он не смел оторваться от продолжавшейся перед ним пытки освобождения измученной души.

— Папа хотел Джилли, а не корову Роберту.

— Твоему папе была нужна не женщина, а девочка, так? — вновь вступил в разговор доктор Сэмюэльс. — Ему требовалось детское тело. Оно возбуждало его. Так было с Джилли. Так было с твоей мамой.

— Он нашел ребенка.

— И что дальше?

Роберта крепко сжала губы, запрещая самой себе говорить. В уголках рта проступила кровь. Она хрипло вскрикнула, и слова сами, против ее воли, вырвались наружу:

— "Фараон надел ему на шею цепь и одел его в новую одежду, и он правил Египтом, и братья Иосифа пришли к нему, и Иосиф сказал: «Я спасу вашу жизнь великим избавлением».

— Библия подсказала тебе ответ, как папе, — сквозь слезы произнесла Джиллиан.

— Оделась в новую одежду. Надела цепь.

— Что потом?

— Заманила его в хлев.

— Как ты это сделала? — совсем тихо спросил врач.

Лицо Роберты жалобно задергалось. В глазах выступили слезы, покатились по прыщавым щекам.

— Пыталась два раза. Не получалось. Тогда… Усишки, — шептала она.

— Ты убила Усишки, чтобы заманить отца в хлев? — уточнил доктор.

— Усишки не было больно. Дала ему таблетки. Папины таблетки. Он спал. Перерезала… перерезала ему горло. Позвала папу. Папочка прибежал. Опустился на колени возле Усишки. — Она снова раскачивалась изо всех сил, крепко обняв руками свое разбухшее тело, сопровождая движение негромким, монотонным жужжанием. Уходила в себя.

— А дальше, Роберта? — настаивал психиатр. — Теперь ты можешь преодолеть и это. Джиллиан рядом с тобой.

Качается. Качается. Молча, неистово, слепо. Взгляд упирается в стену.

— Люблю папочку. Люблю папочку. Не помню. Не помню.

— Разумеется, ты помнишь, — мягко, но решительно звучит голос психиатра. — Библия подсказала тебе, что надо делать. Если бы ты не сделала этого, твой папа начал бы делать с маленькой девочкой то же самое, что он делал столько лет с тобой и Джиллиан. Он бы насиловал ее. Он бы подвергал ее противоестественному разврату. Он бы терзал ее. Но ты остановила его, Роберта, ты спасла ребенка. Ты оделась в красивое платье. Ты надела золотую цепочку. Ты убила собаку. Ты позвала отца в хлев. Он прибежал туда, так? Наклонился над собакой и…

Роберта вскочила со стула. Стул пролетел через весь кабинет, врезавшись в металлический шкаф, но в тот же миг Роберта настигла его, подхватила, швырнула в стену, опрокинула металлический шкафчик и пронзительно завизжала:

— Я отрубила ему голову! Он встал на колени. Наклонился над Усишки. Я отрубила ему голову! И мне плевать! Я хотела, чтобы он умер. Я не позволила ему трогать Бриди! Он хотел ее. Он начал читать ей, как читал мне. Он говорил с ней, как прежде со мной. Он собирался сделать с ней это! Я видела! Я убила его! Убила! Мне ничуть не жаль. Мне ничуть не жаль. Он заслужил смерть! — Она рухнула на пол и зарыдала, уткнувшись лицом в ладони, в свои большие серые влажные ладони, которые продолжали мять, коверкать лицо даже сейчас, когда девушка пыталась найти в них защиту. — Его голова покатилась по полу. Мне было плевать. Крыса вылезла откуда-то, стала нюхать кровь. Грызла его мозги. А мне было плевать, плевать, плевать!

С приглушенным вскриком сержант Хейверс вскочила на ноги и выбежала из комнаты.

Барбара ворвалась в туалет, упала грудью на раковину, и ее вырвало. Комната кружилась. Ей было безумно жарко, так жарко, что она боялась упасть в обморок. Рвота не прекращалась. Содрогаясь в мучительных спазмах, Барбара понимала, что из ее тела сгустками, пеной, изливается ее собственное давнее отчаяние.

Цепляясь за гладкий фаянс раковины, она с трудом втягивала в себя воздух, вновь и вновь скрючиваясь от позывов тошноты. Ей казалось, что никогда прежде она не глядела в угрюмое лицо реальности. Сегодня, столкнувшись с грязной изнанкой жизни, она пыталась спастись от нее, пыталась ее извергнуть.

Голоса сестер, только что прозвучавшие в темной, душной комнате, безжалостно язвили ее. Это была не только их судьба, ад их прошлого — это был голос и того кошмара, который она пережила и который остался с ней. Это невыносимо. Она не может и дальше держать это в себе. Она не может больше жить с этим.

— Не могу! — стонала она. — Тони, я больше не могу. Прости меня, я больше не могу.

На пороге послышались шаги. Барбара попыталась привести себя в порядок, но дурнота не отпускала, и она поняла, что ей придется испытать еще и это унижение — корчиться от рвоты в присутствии изысканной леди Хелен Клайд.

Кто-то включил воду. Вновь послышались шаги. Дверь отворилась, к ее затылку кто-то прижал влажное полотенце, легонько отжал, протер ее горящие щеки.

— Нет! Пожалуйста! Уйдите! — Ей вновь стало дурно, и, хуже всего, теперь она начала рыдать. — Не могу! — стонала она. — Не могу! Уйдите! Пожалуйста, уйдите!

Прохладная ладонь отвела пряди волос с ее лица, поддержала отяжелевший лоб.

— Жизнь нелегка, Барб. А хуже всего то, что она становится все тяжелее. — Это был голос Линли.

В ужасе она резко обернулась. Да, это был Линли, и в его глазах она прочла сочувствие, уже виденное ею прежде — в его обращении с Робертой, в его снисходительных беседах с Бриди, в его разговоре с Тессой. И внезапно Барбара поняла, чему именно, по замыслу Уэбберли, ей следовало научиться у Линли. Доброта была источником его силы, средоточием столь хорошо ей известного поразительного личного мужества. Мягкость и сочувствие сломили ее сопротивление.

— Как он мог? — задыхалась она. — Своего же ребенка… Родители должны любить ребенка, не обижать. Не дать ему умереть. Не дать ему умереть! Они позволили ему умереть! — В ее пронзительном голосе зазвучали истерические нотки, но темные глаза Линли не отрывались от ее лица. — Ненавижу! Не могу! Они должны были быть рядом с ним. Это же их сын. Они должны были любить его. Они его не любили! Он болел четыре года, последний год все время лежал в больнице. Они его даже не навещали! Они говорили, что не могут этого вынести, это для них слишком мучительно. Я ходила к нему. Я ходила каждый день. Он спрашивал о них. Спрашивал, почему не приходят мама и папа. Я лгала ему. Я ходила к нему каждый день, и каждый день я лгала. Когда он умирал, он был совсем один. Я была в школе. Я не успела вовремя. Мой маленький братик. Ему было всего десять лет! А мы все — мы все — позволили ему умереть в одиночестве.

— Это ужасно, — сказал Линли.

— Я поклялась, что никогда не позволю им забыть, что они натворили. Я просила у его учителей отзывы. Я сделала рамку и повесила на стену свидетельство о смерти. Я устроила святилище. Я заставила их сидеть дома. Я затворила все двери и окна. Каждый день я заставляла их сидеть там и смотреть на Тони. Я свела их с ума. Я этого и добивалась, Я их уничтожила. Я уничтожила себя!

Уронив голову на умывальник, Барбара зарыдала. Она выплакивала ненависть, исказившую ее жизнь, вину и ревность, бывшие ее единственными спутниками в жизни, одиночество, на которое она сама обрекла себя, презрение и злобу, которые она обратила на всех встречавшихся ей людей.

Наконец Линли молча обнял ее, и Барбара рыдала у него на груди, оплакивая гибель дружбы, которая могла расцвести и связать их воедино.

Сквозь невысокие окна в аккуратном кабинете доктора Сэмюэльса был виден сад и розарий. Розарий был разбит на отдельные участки и террасы, разделяя цветы различных сортов и оттенков. На некоторых кустах назло осени, холодным ночам и утренним заморозкам еще красовались бутоны, но скоро цветы и листья осыплются на землю. Придут садовники и обрежут кусты, подготавливая их к зимней спячке. Весной розы оживут, и возобновится непрерывный круговорот бытия.

Врач и полицейский смотрели из окна на маленькую компанию, блуждавшую по посыпанным гравием дорожкам. Контрастные пары — Джиллиан и ее сестра, леди Хелен и сержант Хейверс, а далеко позади две санитарки, прикрывшие белые халаты длинными плащами, чтобы укрыться от резкого ветра.

Линли отвернулся от окна и встретил внимательный взгляд доктора Сэмюэльса. Врач расположился за письменным столом, лицо его вновь было бесстрастно.

— Вы знали, что у нее был ребенок, — сказал Линли. — Вероятно, обнаружили еще при осмотре в приемном покое.

— Верно.

— Почему вы ничего нам не сообщили?

— Я вам не доверял, — ответил Сэмюэльс. — Тогда не доверял. Мне было гораздо важнее установить хоть какой-то контакт с Робертой, чем поделиться этой информацией с вами и рисковать, что вы обрушите эти сведения на нее и еще больше ей повредите. В конце концов, это врачебная тайна, — примирительно добавил он.

— Что с ними теперь будет? — спросил Линли.

— Они оправятся.

— Откуда вы знаете?

— Они начинают осознавать, что обе были его жертвами. Это первый шаг. — Сняв очки, Сэмюэльс тщательно протер их полой пиджака. Худое лицо врача казалось усталым. Сколько уже раз он проводил такие беседы!

— Не понимаю, как они могли вынести все это.

— Они находили выход.

— Какой?

Доктор критически осмотрел стекла очков и вновь водрузил их на нос, тщательно поправил. Он носил эти очки много лет, и на крыльях носа давно появились глубокие отпечатки.

— У Джиллиан наступила диссоциация, то есть она умудрилась подавить свое "я" до такой степени, что могла притворяться, будто у нее есть то, чего у нее не могло быть, будто она является тем, чем она на самом деле не была.

— А именно?

— Нормальные чувства. Нормальные человеческие отношения. Она сказала, что была зеркалом, отражающим поведение окружающих. Это защитная реакция, помогавшая не чувствовать того, что происходило с ней на самом деле.

— Каким образом?

— Она не была «настоящей», и потому отец не мог коснуться ее, не мог ничего с ней сделать.

— Все в деревне вспоминают о ней совершенно иначе.

— Да. Так она вела себя — отражала их, как в зеркале. Когда подобное состояние доходит до крайности, наступает расщепление личности, но Джиллиан удалось этого избежать. Это всецело ее заслуга, учитывая, через что ей пришлось пройти.

— А Роберта? Психиатр нахмурился.

— Ей это далось труднее, чем Джиллиан, — печально признал он.

Линли в последний раз глянул в окно и вернулся на свое место, к стулу с облезшим сиденьем. Сколько несчастных уже сидело на нем!

— Поэтому она начала так много есть?

— Вы имеете в виду — в поисках выхода? Нет, не думаю. Скорее это была попытка самоуничтожения.

— Не понимаю.

— Когда ребенок подвергается насилию, ему кажется, что это он сделал что-то дурное и несет наказание за это. Вероятно, Роберта начала много есть потому, что насилие пробудило в ней отвращение к самой себе, к своей «испорченности», и она пыталась очиститься, уничтожая собственное тело. Это одно объяснение. — Доктор умолк.

— А другое?

— Трудно сказать. Быть может, это казалось ей единственным способом избавиться от постоянного насилия. Не самоубийство, но прекрасный способ уничтожить свое тело, сделаться совершенно непохожей на Джилли, чтобы отец прекратил сексуальные домогательства.

— Но это ей не помогло.

— Нет, к несчастью, нет. Хуже того: ему потребовались извращенные виды секса, чтобы продолжать возбуждаться, а ей приходилось участвовать и в этом. Так он удовлетворял свою потребность господствовать.

— Мне кажется, я бы на части разорвал этого Тейса! — пробормотал Линли.

— Да, меня тоже преследует это желание, — признался доктор.

— Неужели человек способен на такое? Я просто этого не понимаю.

— Отклонение в поведении, болезнь. Тейса возбуждали маленькие девочки. Женитьба на шестнадцатилетней девушке — не на зрелой, с пышными формами шестнадцатилетней, а на субтильной, с задержкой физического развития — уже должна была бы насторожить, это очевидный симптом. Но он сумел скрыть свое отклонение под маской благочестивого прихожанина и любящего отца. Все это так типично, инспектор Линли. Мне просто неприятно обсуждать с вами, насколько это типично.

— И никто не подозревал? Это невероятно.

— Не столь уж невероятно, если представить себе ситуацию в целом. Тейс очень успешно создавал себе положительную репутацию в общине, а дочерей загонял в потайную жизнь, полную самообвинений. Джиллиан считала себя виноватой в том, что мать покинула отца, и старалась как могла компенсировать ему утрату, «сделалась мамочкой». Роберта верила, что Джиллиан удавалось угодить отцу и что она обязана делать то же самое. К тому же он наставлял обеих, читая им Библию и, разумеется, тщательно выбирая подходящие места и толкуя их на свой лад — они, дескать, всего-навсего выполняют дочерний долг, делают то, что предписал им Господь.

— Меня тошнит от этого.

— Конечно, тошнит. Это был больной человек. Смотрите, как развивался его недуг: сперва он выбрал себе в жены ребенка. С этой девочкой он чувствовал себя в безопасности. Угроза исходила от мира взрослых, а он получил шестнадцатилетнюю девочку, чье детское тело возбуждало его, и в то же время этот брак удовлетворял потребность Тейса в самоуважении и социальном статусе.

— Но в таком случае почему же он терзал своих дочерей?

— Когда Тесса, его девочка-жена, дала жизнь ребенку, Тейс получил страшное и неопровержимое доказательство того, что это существо, возбуждавшее и удовлетворявшее его желание, было вовсе не девочкой, а взрослой женщиной. Тейс боялся женщин, полагаю, именно женщины казались ему наиболее грозным воплощением взрослого мира, которого он так страшился.

— Она сказала, что он перестал с ней спать.

— Разумеется. Вообразите, какое унижение он испытал, если в какой-то момент оказался несостоятельным. И больше он не стал подвергать себя подобному риску. Зачем, ведь у него под рукой был беспомощный младенец, который мог доставить ему полноценное удовольствие и удовлетворение? Линли почувствовал, как сжимается его горло.

— Младенец? — хрипло повторил он. — То есть?..

Доктор Сэмюэльс прекрасно понял реакцию Линли и печально кивнул. Ему и это было давно уже знакомо.

— Думаю, что он насиловал Джиллиан еще в колыбели. Она помнит первый инцидент, когда ей было четыре года или пять, но маловероятно, чтобы Тейс ждал столько лет — разве что его вера помогла ему продержаться. Такое тоже возможно.

Вера. С каждым новым кусочком головоломки картина становилась все яснее, но тем сильнее становился гнев, который Линли едва мог сдержать. И все же он сделал над собой усилие.

— Ее ждет суд.

— Несомненно. Роберта поправится. Она сможет предстать перед жюри. — Доктор развернул свое кресло так, чтобы видеть группу людей, прогуливавшихся вместе в саду. — Но вы прекрасно понимаете, инспектор, что теперь, когда истина вышла на свет, ни один присяжный не признает ее виновной. Так что можно считать, что справедливость наконец восторжествовала.

Деревья, нависавшие на церковью Святой Екатерины, отбрасывали длинные тени, и внутри здания уже царил полумрак, хотя снаружи еще было светло. Сквозь цветные стекла окон, сквозь неистовый багрянец и пурпур витражей струился окрашенный кровью свет, растекавшийся по трещинам мозаичного пола. Статуи, перед которыми горели тонкие свечи, немо наблюдали за приближением инспектора Линли, Самый воздух казался здесь немым, мертвым. Подходя к исповедальне, сооруженной в эпоху Елизаветы, Линли почувствовал, как его пробирает дрожь.

Он отворил дверцу, ступил вовнутрь, опустился на колени и замер в ожидании. Непроницаемая тьма, вечное спокойствие. Подходящее местечко, чтобы поразмыслить о своих грехах, подумал Линли.

В сумраке скользнула решетка. Тихий голос пробормотал обычную формулу, молитву несуществующему Богу.

— Слушаю тебя, дитя мое.

До последнего момента Линли сомневался, сможет ли он заговорить: голос ему не повиновался.

— Он приходил сюда, к вам, — начал Линли. — Здесь, на этом месте он исповедовался в своих грехах. Вы давали ему отпущение, отец? Вы чертили в воздухе таинственные знаки, которые освобождали Уильяма Тейса от греха — Уильяма Тейса, который насиловал своих дочерей?! Что вы говорили ему? Давали ему свое благословение? И он выходил из исповедальни с очищенной душой, он возвращался домой, на ферму, и все начиналось сызнова? Так это было, отец?

В ответ он услышал лишь учащенное дыхание, тревожное, неровное — только оно и свидетельствовало о присутствии собеседника.

— А Джиллиан — она тоже исповедовалась? Или она была слишком запугана? Вы когда-нибудь говорили о том, что делает с ней ее отец? Вы пытались помочь ребенку?

— Я… — Казалось, голос священника доносится откуда-то издали. — Поймите, простите меня!

— Это вы и говорили ей? Надо понять, надо простить? А как же Роберта? Она тоже должна была понять и простить? Шестнадцатилетняя девочка должна была смириться с тем, что отец воспользовался ее телом, обрюхатил ее, а потом убил ее ребенка? Или насчет ребенка вы распорядились, отец?

—Я не знал о ребенке! Я ничего не знал! Я не знал! — Слова поспешно слетали с его губ.

— Но вы все поняли, когда нашли тело в аббатстве. Вы чертовски хорошо все поняли. Недаром в качестве эпитафии вы выбрали строку из «Перикла». Вы все прекрасно знали, отец Харт.

— Он… Он не исповедовался в этом.

— А что бы вы сделали, если бы он исповедался? Какую епитимью наложили бы на отца за убийство родной дочери? Ведь это было убийство. И вы знали, что это убийство.

— Нет! Нет!

— Уильям Тейс принес младенца со своей фермы в аббатство. Он не мог завернуть ребенка хоть в какую-нибудь тряпку, потому что она послужила бы уликой против него. Он бросил ребенка обнаженным, и ребенок умер. Как только.вы увидели младенца, вы сразу поняли, чей это ребенок и как он попал в аббатство. Вы написали шекспировскую цитату на его надгробье. «Убийство и разврат… неразлучны, как огонь и дым». Вы все прекрасно знали.

— Он сказал… после этого он поклялся, что он исцелился.

— Исцелился? Чудесное исцеление сексуального извращенца, произошедшее благодаря гибели его новорожденного ребенка? И вы в это поверили? Или — хотели поверить? Да, он исцелился. На его языке это означало, что он перестал спать с Робертой. Но — слушайте меня, отец, это на вашей совести, и, Богом клянусь, вы выслушаете меня до конца — на самом деле он вовсе не исцелился.

— Господи, нет!

— Вы сами это знаете. Для него это было как наркотик. Только ему требовалась новая жертва, невинная маленькая девочка. Он захотел Бриди. И вы готовы были допустить даже это.

— Он мне поклялся…

— Он поклялся? На чем? На Библии, которую он читал Джиллиан, чтобы та поверила, будто должна угождать отцу своим телом? На этой книге он клялся?

— Он больше не приходил на исповедь. Я не знал. Я…

— Вы знали. Вы все поняли в тот самый момент, когда он обратил внимание на Бриди. А когда вы пришли на ферму и обнаружили, что сотворила Роберта, вы поняли все до конца, не правда ли?

Глухое рыдание. Затем раздался горестный вопль, подобный плачу Иакова, и оборвался тремя едва внятными словами:

— Mea… Mea culpa!

— Да! — прошипел Линли. — По вашей вине, отец!

— Я не мог. Тайна исповеди. Эта тайна священна.

— Нет ничего более священного, чем жизнь. Нет ничего более кощунственного, чем надругательство над ребенком. Вы все поняли, когда пришли в тот день на ферму, ведь так? Вы знали, что наступила пора нарушить молчание. Вот почему вы вытерли отпечатки пальцев с топора, спрятали нож и явились в Скотленд-Ярд. Вы знали, что в результате вся правда станет известна, вся правда, которую сами вы так и не посмели открыть!

— Господи, я… простите, поймите меня. — Шепот прерывался на каждом слове.

— Этого нельзя простить. Двадцать семь лет вы позволяли ему насиловать детей. Разрушить две жизни. Уничтожить все их мечты. Это нельзя ни понять, ни простить. Все что угодно, только не это. — Он распахнул дверцу и покинул исповедальню.

Вслед ему возносился в молитве дрожащий голос.

«И не страшись творящих зло… ибо исчезнут, как трава… доверься Господу… Он утолит желанье сердца твоего… творящих зло скосит, как траву…»

Задыхаясь, Линли отворил дверь храма и выбежал на улицу.

Леди Хелен опиралась на край заросшего мхом каменного саркофага, наблюдая за Джиллиан, стоявшей у маленькой могилы под кипарисами, склонив светлую коротко остриженную голову то ли в молитве, то ли в печальном размышлении. Услышав шаги Линли, Хелен не обернулась, не обернулась даже тогда, когда он подошел к ней вплотную и ее рука ощутила твердое и надежное пожатие его руки.

— Я встретился с Деборой, — сказал он.

— А! — Она все еще смотрела в сторону Джиллиан. — Я так и думала, Томми. Я надеялась, что этого не произойдет, но догадывалась, что скорее всего вы встретитесь.

— Ты знала, что они поехали в Келдейл. Почему ты не предупредила меня?

Она по-прежнему отводила взгляд, опускала глаза

— О чем тут было говорить? Все уже столько раз говорено-переговорено. — Хелен предпочла бы на этом остановиться, не вникать, но верность многолетней дружбе побуждала ее продолжать расспросы. — Тебе очень скверно пришлось? — выдавила она из себя.

— Сперва да.

— А потом?

— Потом я понял, что она его любит. Как ты когда-то.

Печальная улыбка скользнула по ее губам:

— Да, как я когда-то.

— Как ты сумела отказаться от Сент-Джеймса, Хелен? Как ты справилась с этим?

— Ну, как-то пережила. И ты был всегда рядом, Томми. Ты помогал мне. Ты же мой лучший друг.

— И ты — мой. Мой лучший друг. Она тихонько рассмеялась.

— Обычно мужчины так говорят о собаке. Не думаю, что могу принять это за комплимент.

— Но ты же мой друг! — настаивал он.

— Безусловно! — подтвердила она, обернувшись к нему и всматриваясь в его лицо. Он выглядел изнуренным, но уже не таким печальным, как прежде. Грусть еще не исчезла вовсе, для этого требовалось время, но от уз прошлого он уже освободился. — Худшее для тебя уже позади, верно?

— Думаю, что да. Надеюсь, меня еще много хорошего ждет впереди. — И он, ласково улыбаясь, коснулся роскошных волос Хелен.

Поверх его плеча Хелен видела, как отворилась калитка и вошла Барбара Хейверс. Барбара замедлила шаг, увидев, как беседуют друг с другом эти двое, но тут же, кашлянув в знак предупреждения, она направилась к ним, решительно распрямив плечи.

— Сэр, вам сообщение из Скотленд-Ярда, — сказала она Линли. — Стефа получила его на адрес гостиницы.

— Что там?

— Как всегда, загадочно. — Она протянула ему листок. — «Идентификация верна. Лондон подтверждает. Йорк извещен сегодня днем», — зачитала она. — Вы что-нибудь понимаете?

Линли пробежал глазами сообщение, сложил листок и отсутствующим взглядом уставился на далекие холмы.

— Да, — произнес он. Слова не шли с языка. — Да, все понятно.

— Рассел Маури? — догадалась Барбара и, дождавшись кивка, продолжала: — Значит, он и впрямь поехал в Лондон, чтобы донести на Тессу? Как странно! Почему он не обратился в полицию Йорка? Какое дело Скотленд-Ярду…

— Нет. Он поехал в Лондон повидать родных, как Тесса и думала. Но он добрался только до вокзала Кингз-Кросс.

— До вокзала Кингз-Кросс? — повторила Барбара.

— Там его настиг Потрошитель. Я видел его фотографию в кабинете Уэбберли.

В гостиницу он вернулся один. Прошел по Черч-стрит и с минуту постоял на мосту, на котором задержался в прошлую ночь. Деревня затихла, однако в тот самый момент, когда он бросил прощальный взгляд на Келдейл, неподалеку хлопнула дверь и рыжая девчонка, сбежав по ступенькам, устремилась в сарай. Она скрылась там на минуту и вернулась, таща за собой туго набитый мешок с кормом.

— Где же Дугал? — окликнул Линли. Бриди подняла голову. Лучи осеннего солнца, запутавшись у нее в волосах, отсвечивали золотом, для защиты от утреннего холодка девочка надела слишком большой для нее ярко-зеленый свитер.

— Дома остался. У него животик побаливает.

Линли тщетно ломал голову над тем, как можно диагностировать кишечные колики у селезня. Лучше, пожалуй, не спрашивать.

— Так стоит ли его сейчас кормить? — поинтересовался он.

Бриди серьезно обдумала его вопрос, правой ногой почесывая левую.

— Мама говорит — надо. Она весь день держала его в тепле и считает, что теперь он мог бы поесть.

— Похоже, она в этом разбирается.

— Еще бы! — Бриди помахала своей грязной ручонкой и скрылась в доме. Эта маленькая жизнь и ее мечты спасены.

Линли прошел по мосту, вошел в гостиницу. Стефа поднялась ему навстречу, губы ее дрогнули, собираясь заговорить.

— Это был ребенок Эзры Фармингтона, верно? — спросил он, даже не поздоровавшись. — Тоже часть того легкого веселого безумья, которое овладело вами после смерти брата, так?

— Томас…

— Так?

— Да.

— Вам нравится смотреть, как они с Найджелом терзают друг друга — из-за вас? Вас забавляет, что Найджел упивается до полусмерти в «Голубе и свистке», чтобы проследить, не отправились ли вы в дом напротив — в объятия Эзры? Или вы уже позабыли о них обоих с помощью Ричарда Гибсона?

— Вы несправедливы.

— Неужто? Вам известно, что Эзра не может больше рисовать? Это вас тоже не касается, Стефа? Он уничтожил все свои рисунки. Сохранил только ваши портреты.

— Ничем не могу ему помочь.

— Вы не хотите помочь.

— Это неправда.

— Вы не хотите помочь, — повторил Линли. — По той или иной причине, вы все еще нужны ему. И ребенок тоже. Он хочет знать, что случилось с его ребенком. Он хочет знать, что вы с ним сделали, у кого теперь этот ребенок. Вы хотя бы сказали ему, мальчик это или девочка?

Стефа опустила глаза.

— Ее… ее усыновила одна семья в Дерхэме. Так было нужно.

— И это должно было стать карой для Эзры, верно?

Стефа подняла взгляд.

— За что? С какой стати мне наказывать его?

— За то, что он положил конец веселью. За то, что он пожелал большего. За готовность рискнуть. За то, что он пошел на то, чего вы всегда боялись.

Стефа не ответила. Ответа и не требовалось — он был написан у нее на лице.

Она не хотела ехать на ферму. Она рада была бы оставить в прошлом, похоронить само воспоминание об этом месте, где сосредоточились все страхи ее детства. Она хотела только посетить могилу ребенка. После этого Джиллиан была готова к отъезду. Остальные — эти доброжелательные чужаки, вторгшиеся в ее жизнь, — не задавали лишних вопросов. Усадили ее в большой серебристый автомобиль и поехали прочь из Келдейла.

Джилли понятия не имела, куда ее везут, но не очень-то об этом и задумывалась. Джонас исчез из ее жизни. Нелл умерла. А Джиллиан еще только предстояло найти себя. Сейчас она была лишь оболочкой. Пустой, внутри ничего не осталось.

Линли поймал в зеркале отражение Джиллиан. Он не был уверен в правильности принятого решения. Не знал, что из этого выйдет. Он повиновался инстинкту, слепому инстинкту, который учил его — из пепла этого дня, подобно торжествующему фениксу, должно воскреснуть некое благо.

Линли понимал, что пытается отыскать какой-то смысл во всем случившемся, не в силах признать случайность и бессмысленность гибели Рассела Маури, ставшего жертвой неустановленного убийцы на вокзале Кингз-Кросс. Все в нем восставало против подлой жестокости этого убийства, против его зловещего уродства и бессмысленного итога.

Необходимо найти связующую нить, как-то склеить несколько разбитых жизней. Быть может, они все-таки сумеют воссоединиться, преодолев девятнадцатилетнюю разлуку, — и обретут мир.

Да, он многим рискует. Пусть. Он все берет на себя. Когда машина остановилась перед коттеджем на окраине Йорка, пробило шесть часов.

— Скоро вернусь, — пообещал он обеим женщинам и взялся за ручку дверцы.

Сержант Хейверс осторожно притронулась к его плечу.

— Разрешите мне, сэр. Прошу вас. Он колебался. Она ждала ответа.

— Прошу вас, — повторила Барбара. Линли поглядел на закрытую дверь. Имеет ли он право взять на себя еще и такую ответственность, доверить это неумелым и неуклюжим рукам сержанта? Только не это. Не в этот раз. Слишком многое поставлено на карту.

— Хейверс…

— Я справлюсь, — сказала она, — Прошу вас. Поверьте мне.

Тут он понял, что Хейверс предлагает ему произнести окончательный приговор. Она хочет, чтобы именно он решил ее будущее — вернется ли она в следственный отдел или навсегда останется в патрульных. Вот о чем шла сейчас речь.

— Сэр?

Линли готов был отвергнуть ее просьбу, ведь на карту поставлены судьбы нескольких человек. Но не к этому стремился Уэбберли, вручая Линли также и судьбу сержанта Хейверс. Теперь, глядя в ее полное доверия и решимости лицо, Линли понимал, что Барбара сразу же угадала цель этой поездки, что она уже сложила костер и готова поднести спичку в той же надежде — увидеть воскресшего из пламени феникса.

— Хорошо, — согласился он наконец.

— Спасибо, сэр. — Барбара вышла из машины и направилась ко входу в дом. Дверь отворилась. Барбара вошла. Потянулись минуты ожидания.

Линли никогда не был набожным, но, сидя в машине посреди сгущающихся сумерек и считая утекающие минуты, он чувствовал, что настала пора молитвы — молитвы о воскресении блага из зла, надежды из отчаяния, жизни — из смерти. Пусть хоть какие-то наши мечты станут реальностью, пусть реальность осветится новыми оттенками, положив конец страданиям и начало радости.

Джиллиан пошевелилась на заднем сиденье.

— Чей это дом? — спросила она, и голос ее затих: дверь распахнулась, и Тесса выбежала во двор, замерла на мгновение, всматриваясь в пассажиров машины.

— Мамочка! — выдохнула Джиллиан. Больше она не произнесла ни слова. Вышла из машины и уставилась на эту женщину так, словно она — призрак, видение. — Мама?!

— Джилли! Боже мой, Джилли! — со слезами воскликнула Тесса, бросившись к ней.

Только это и нужно было им обеим. Джиллиан кинулась в объятия матери, и они обе скрылись в доме.

Элизабет Джордж Расплата кровью

Светлой памяти Джона Вира

Когда к безумству женщина склонится

И узнает, что другом предана,

Как ей от мук, бедняжке, исцелиться?

Как может честь спасти она?

Один есть путь о клятвах вероломных

Неверного заставить сожалеть,

Свое бесчестье скрыть от глаз нескромных,

Одно есть средство – умереть!

Оливер Голдсмит (Перевод Д. Закса)

1

Шестнадцатилетний Гоуван Килбрайд терпеть не мог вставать спозаранку. Еще живя на ферме у родителей, он каждое утро выбирался из постели с ворчанием, разнообразными сетованиями и берущими за душу жалобами оповещая всех, кто оказывался поблизости, насколько ему обрыдла жизнь земледельца. Поэтому когда Франческа Джеррард, недавно овдовевшая владелица самого крупного в их краях поместья, решила превратить свой огромный шотландский дом в деревенскую гостиницу (надо было как-то возместить налог на наследство), Гоуван тут же отрекомендовался ей: он тот самый человек, который ей требуется – готов быть официантом, барменом, а также надзирателем над двумя десятками цветущих юных особ, которые, вне всякого сомнения, рано или поздно наймутся сюда служанками или горничными. Но Гоуван вскоре обнаружил, что не все мечты сбываются. Ибо, не проработав в Уэстербрэ и недели, он понял, что обихаживать весь этот громадный, построенный из гранита домище предстоит штату всего из четырех человек, в состав коего входят: сама миссис Джеррард, средних лет кухарка с чрезмерной растительностью над верхней губой, Гоуван и семнадцатилетняя девушка из Инвернесса – Мэри Агнес Кэмпбелл.

Работа устраивала Гоувана так же, как и его положение в иерархии гостиницы, то есть не устраивала вовсе. Он был мастером на все руки и на все сезоны: привести в порядок участок – он, подмести полы – он, покрасить стены – тоже он, починить древний бойлер, ломающийся каждые две недели, – он, оклейка новыми обоями будущих номеров – тоже на нем. Все эти унизительные хлопоты (а он-то всегда мнил себя очередным Джеймсом Бондом!) и постоянные обиды можно было терпеть исключительно ради Мэри Агнес Кэмпбелл. Это чарующее создание появилось в поместье, чтобы навести лоск перед приемом первых постояльцев.

Не прошло и месяца, как Гоуван перестал воспринимать утренний подъем как тяжкий долг, ибо чем скорее он выбирался из своей комнаты, тем скорее он мог лицезреть Мэри Агнес, вступить с ней в беседу, почуять дурманящий аромат, когда она проходит мимо. А уж через три месяца все его заветные мечты о водке с мартини (смешанных в шейкере, а не просто взболтанных) и о зажатом в чьей-то мертвой руке (после его выстрела!) легком итальянском пистолете были напрочь забыты. Их сменила надежда удостоиться одной из солнечных улыбок Мэри Агнес, увидеть ее красивые ножки, надежда – по-юношески мучительная, дразнящая – хоть на миг прикоснуться к ее восхитительно полной груди, нечаянно столкнувшись с девушкой в одном из коридоров.

Все это казалось вполне возможным и естественным, пока накануне вечером не нагрянули первые постояльцы: группа актеров из Лондона, прибывших вместе со своим продюсером, режиссером и несколькими неизбежными прихлебателями. А прибыли они, чтобы отшлифовать новую постановку. Присутствие лондонских знаменитостей да еще некий сюрприз, обнаруженный Гоуваном нынче утром в библиотеке, с каждой минутой, похоже, все дальше отодвигали его мечту о блаженстве с Мэри Агнес. Поэтому, извлекши из кучи мусора, валявшегося в библиотеке, скомканный лист почтовой бумаги с гербом Уэстербрэ, он сразу отправился на поиски Мэри Агнес; нашел он ее в похожей на пещеру кухне, где девушка в одиночестве сервировала подносы для утреннего чая, которые надо было разнести по комнатам.

Кухня уже давно была излюбленным местом Гоувана, главным образом потому, что, в отличие от остальных помещений, на нее не посягнули и, стало быть, не испортили. Подгонять ее под вкусы будущих гостей не было нужды. Вряд ли они забредут сюда, чтобы попробовать соус или потолковать о том, насколько хорошо прожарено мясо.

Поэтому кухню и оставили такой, какой Гоуван помнил ее с детства. Пол, выложенный плиткой – неяркого красного и приглушенно кремового цвета, – по-прежнему напоминал огромную шахматную доску. Ряды блестящих медных сковородок висели вдоль одной из стен на дубовых рейках, и металлические крепления казались неясными тенями на потрескавшемся кафеле стен. Четырехъярусный сосновый стеллаж над одним из рабочих столов был полон разномастной посуды для повседневных нужд, а рядом шаталась под тяжестью чайных полотенец и скатертей треугольная сушилка. В глиняных горшках на подоконниках сидели чудные тропические растения с крупными, похожими на пальмовые листьями, – растения, которым, по всем правилам, следовало бы погибнуть под напором леденящей шотландской зимы, но которые тем не менее прекрасно разрастались в теплом помещении.

Однако сейчас здесь было совсем не жарко. Когда вошел Гоуван, было почти семь утра, и огромная плита, разогревавшаяся у одной из стен, еще не изгнала холодный утренний воздух. На конфорке кипел большой чайник. Сквозь узкие арочные окна Гоуван увидел, что обильный ночной снегопад укрыл гладким ковром луга, простиравшиеся до озера Лох-Ахиемор. В другое время он, может быть, и насладился бы этим зрелищем. Но в данный момент праведный гнев мешал ему увидеть что-либо, кроме светлокожей сильфиды, стоявшей у стола в центре кухни и застилавшей салфетками подносы.

– Объясни-ка мне, Мэри Агнес Кэмпбелл, что это такое.

Лицо Гоувана, вспыхнув, почти сровнялось цветом с его волосами, а веснушки потемнели. Он протянул выброшенный листок, большой палец широкий, мозолистый, прижимал на бумаге герб Уэстербрэ.

Мэри Агнес устремила на листок простодушный взгляд своих голубых глаз и мельком глянула на Гоувана. Нисколько не смутясь, она прошла в буфетную и принялась снимать с полок чайники, чашки и блюдца. Можно было подумать, что это не она, а кто-то другой вдоль и поперек исписал листок бумаги непривычной к этой работе рукой: миссис Джереми Айронс, Мэри Агнес Айронс, Мэри Айронс, Мэри и Джереми Айронс, Мэри и Джереми Айронс с детьми.

– А чего такого? – отозвалась она, откидывая назад густые черные волосы. Из-за этого движения, нарочито стыдливого, белая наколка, лихо сидевшая на кудрях, съехала и закрыла девушке один глаз. Она стала похожа на очаровательного пирата.

В том-то и была загвоздка. Еще ни одну женщину Гоуван не желал так страстно, как Мэри Агнес Кэмпбелл. Он вырос на ферме Хиллвью-фарм, которую, среди прочих, хозяева Уэстербрэ сдавали в аренду, и ничто в его здоровой жизни, полной свежего воздуха и плаванья в лодке по озеру, среди овец, пятерых братьев и сестер, не подготовило его к тому воздействию, которое всякий раз оказывала на него Мэри Агнес, когда он находился в ее обществе. И только мечта в один прекрасный день сделать ее своей удерживала его от объяснения.

И эта мечта никогда не казалась ему совсем уж несбыточной, несмотря на существование Джереми Айронса, чье красивое лицо и выразительные глаза смотрели с многочисленных вырезок из журналов о кино, развешанных по стенам в комнате Мэри Агнес. В конце концов, все девушки обожают всяких недоступных красавчиков, верно? По крайней мере так постаралась объяснить Гоувану миссис Джеррард, когда он, по своему обыкновению, облегчал перед ней душу во время ежедневных, все более успешных занятий: он учился разливать вино и уже не проливал большую часть оного на скатерть.

Все это, конечно, было прекрасно, до тех пор пока красавчики существовали в каком-то другом измерении. Но теперь, когда в доме кишмя кишели лондонские актеры, Гоуван вдруг осознал, что Джереми Айронс начинает казаться Мэри Агнес не таким уж и недоступным. Наверняка хоть кто-то из постояльцев с ним знаком, он их сведет, а там уж природа возьмет свое. И эти его опасения подкреплялись обнаруженной Гоуваном бумагой, предельно ясно указывающей, каким Мэри Агнес представляла свое будущее.

– Чего такого? – повторил он, ни на миг не поверив этому небрежному тону. – Ты оставила это в библиотеке, вот чего такого!

Мэри Агнес вырвала у него листок и сунула в кармашек фартука.

– Вот спасибо, что принес, дружок, – сказала она.

Ее спокойствие выводило из себя.

– И ты мне так ничего и не объяснишь?

– Я тренировалась, Гоуван.

– Тренировалась? – Молодая горячая кровь прямо-таки закипела от этих слов. – Это еще зачем? Чтобы черкать «Джереми Айронс»? Всю бумажку исчеркала. Он, между прочим, женат!

Мэри Агнес побледнела.

– Женат? – Она поставила одно блюдце на другое. Фарфор противно клацнул.

Гоуван тут же пожалел о непроизвольно вырвавшихся словах. Он понятия не имел, женат ли Джереми Айронс, но одна мысль о том, что Мэри Агнес грезит по ночам об этом актере, в то время как он в соседней комнате, весь обливаясь потом, мечтает прикоснуться губами к ее губам, доводила Гоувана до отчаяния. Это было не по-божески. Это было несправедливо. Она непременно должна получить по заслугам.

Но, увидев, как задрожали ее губы, он отругал себя за подобную глупость. Если он будет нести всякую чушь, она возненавидит его, а не Джереми Айронса. А он этого просто не переживет.

– Ну, Мэри, это еще не точно. Точно я ничего сказать не могу, – признался Гоуван.

Мэри Агнес фыркнула, собрала фарфор и вернулась в кухню. Гоуван не отступал от нее ни на шаг, как щенок. Она расставила чайники по подносам и принялась насыпать в них чай, потом расправила салфетки и стала раскладывать серебряные ложки, демонстративно игнорируя молодого человека. Жестоко наказанный, Гоуван подыскивал, что бы такое сказать, чтобы вернуть ее расположение. Он смотрел, как она подалась вперед, чтобы взять молоко и сахар. Под напором ее полной груди мягкая шерстяная ткань платья натянулась.

У Гоувана пересохло во рту.

– А я тебе рассказывал, как плавал на остров Гробницы?

Не самое вдохновляющее начало для беседы. Остров Гробницы был густо поросшим деревьями холмом посреди озера Лох-Ахиемор. Увенчанный любопытным сооружением, которое издалека казалось искусственной руиной в викторианском стиле, он был местом последнего упокоения Филипа Джеррарда, недавно ушедшего в мир иной мужа нынешней владелицы Уэстербрэ. Такому парню, как Гоуван, сызмальства привыкшему к физическим нагрузкам, конечно же, ничего не стоило туда сплавать. Едва ли и Мэри Агнес, которая, вероятно, и сама могла бы запросто проделать то же самое, сочла бы это великим подвигом. Поэтому он начал срочно придумывать, чем бы приукрасить свой рассказ.

– А ты ничего не слыхала про этот остров, Мэри?

Мэри Агнес пожала плечами, ставя чашки на блюдца. Но ее лучистые глаза метнули короткий взгляд в его сторону, этого Гоувану оказалось достаточно, чтобы ощутить прилив вдохновения.

– Не слыхала? Ну, Мэри, все в деревне знают – в полнолуние миссис Франческа Джеррард стоит вся голая у окна в своей спальне и зовет, значит, мистера Филипа, чтобы он пришел к ней. С острова Гробницы. Где его похоронили.

Теперь он точно привлек внимание Мэри Агнес. Забыв о подносах, она прислонилась к столу и сложила руки на груди, приготовившись слушать дальше.

– Ни словечку не верю, – предупредила она. Но тон ее голоса говорил о другом, как и лукавая улыбка.

– Да я тоже не верил, лапуля. Ну так вот, в последнее полнолуние я поплыл туда на лодке сам. – Гоуван с опаской ждал ее реакции. Но улыбка ее стала шире. Глаза еще больше заискрились. Воодушевленный, он продолжал: – Миссис Джеррард – какой это был вид, Мэри! Голая, в окне! Руки протягивает! И сиськи ейные свисают прям до пояса! Вот ужас! – Он театрально передернулся. – Так что мне-то ясно, чего мистер Филип так спокойненько лежит! – Гоуван бросил тоскующий взгляд на прелести Мэри Агнес. – Потому как это чистая правда, что при виде красивой женской груди мужчина нипочем не останется спокойным.

Мэри Агнес проигнорировала более чем прозрачный намек и вернулась к своим чайным подносам, отмахнувшись от его попытки продолжить рассказ:

– Шел бы ты работать, Гоуван. Ты вроде должен был утром заняться бойлером? Этой ночью он все чихал, как моя бабуля.

От столь прохладной реакции у Гоувана упало сердце. Рассказ о миссис Джеррард наверняка должен был поразить воображение Мэри Агнес, так что она могла даже, например, попросить отвезти ее на остров в следующее полнолуние. Сгорбившись, он поплелся в судомойню, где покряхтывал бойлер.

Однако Мэри Агнес, словно сжалившись над ним, заговорила снова:

– Но даже если б миссис Джеррард и хотела, мистер Филип не вернулся б к ней, дружок.

Гоуван замер на полпути.

– Почему?

– «И чтобы тело мое не лежало в этой проклятой земле Уэстербрэ», – язвительно процитировала Мэри Агнес. – Так говорится в завещании мистера Филипа Джеррарда. Миссис Джеррард сама мне это сказала. Так что, если твоя история верная, она может хоть вечность простоять у окна, если надеется воротить его таким манером. Не будет же он ходить по воде, как Иисус. Даже ради сисек, вот так-то, Гоуван Килбрайд.

Завершив свою речь сдержанным смешком, она пошла за чайником. И когда вернулась к столу, чтобы налить воду, прошла так близко от Гоувана, что вся его кровь забурлила снова.

Всего нужно было разнести десять подносов с утренним чаем, включая хозяйкин. Мэри Агнес была преисполнена решимости проделать это не споткнувшись, не разлив ни капли и не смутившись, если вдруг застанет кого-нибудь за одеванием. Или за чем похуже.

Она много раз репетировала свой первый выход в качестве гостиничной прислуги. «Утро доброе. Чудный денек», – и быстро пройти к столу и поставить чайный поднос, стараясь не смотреть на кровать.

«На всякий случай», – смеялся Гоуван.

Она прошла через буфетную, через столовую с задернутыми шторами и вышла в обширный холл Уэстербрэ. Ни на лестнице в его дальнем конце, ни в самом холле ковров не было. А обитые дубовыми панелями стены были в пятнах копоти. С потолка свисала люстра восемнадцатого века, в ее подвесках отражался, преломляясь, мягкий свет лампы, которую Гоуван всегда включал ранним утром кнопкой на стойке портье. Пахло масляной краской, чуть меньше – древесными опилками и совсем еле-еле – скипидаром – миссис Джеррард не щадила сил на ремонт и превращение своего старого дома в гостиницу.

Но, заглушая все эти ароматы, в воздухе витал более специфический запах – результат внезапной и необъяснимой вспышки страстей, ознаменовавшей собой прошлый вечер. Гоуван только что вошел тогда в огромный холл, неся поднос со стаканами и пятью ликерными бутылками, чтобы обслужить постояльцев, как вдруг из маленькой гостиной буквально вылетела миссис Джеррард, рыдая как ребенок. Ничего не видя перед собой, она столкнулась с Гоуваном, в результате чего он оказался на полу посреди груды осколков уотерфордского хрусталя и ликерной лужи глубиной в четверть дюйма, протянувшейся от дверей гостиной до стойки портье под лестницей. Гоувану понадобился почти час, чтобы ликвидировать весь этот разгром. Он ловко орудовал веником и совком, картинно поругиваясь каждый раз, когда мимо проходила Мэри Агнес, – и все это время туда-сюда, топоча, сновали люди, а на лестнице и в коридорах звучали взволнованные голоса.

Мэри Агнес так толком и не поняла, чем был вызван этот бурный всплеск эмоций. Она только знала, что компания актеров отправилась в гостиную вместе с миссис Джеррард, чтобы прочитать сценарий, но не прошло и пятнадцати минут, как там началась шумная ссора, завершившаяся сокрушением антикварной горки, не говоря уже о катастрофе с ликерами и хрусталем.

Мэри Агнес прошла через холл до лестницы, осторожно поднялась по ней, стараясь не грохотать каблуками по голому дереву. Комплект ключей от дома внушительно постукивал по правому бедру, придавая ей уверенности.

«Сначала негромко постучи, – наставляла ее миссис Джеррард. – Если никто не ответит, открой дверь – воспользуйся своим ключом, если придется – и поставь поднос на стол. Раздвинь шторы и скажи: какой прекрасный день!»

«А если день не прекрасный?» – с озорством спросила Мэри Агнес.

«Тогда сделай вид, что прекрасный».

Мэри Агнес добралась до верхней площадки лестницы, сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и окинула взглядом ряд закрытых дверей. Первую комнату занимала леди Хелен Клайд, и хотя Мэри Агнес видела, как накануне вечером леди Хелен самолично помогала Гоувану убирать осколки и разлитые в большом холле ликеры, девушка оробела, не решившись самый первый в своей жизни поднос с утренним чаем подать дочери графа. Нет, вдруг что-то не так… Поэтому Мэри Агнес двинулась дальше, во вторую комнату, обитательница которой, скорей всего, не обратит внимания на несколько капель чая, пролитых на льняную салфетку.

На стук никто не отозвался. Дверь была заперта. Нахмурившись, Мэри Агнес поставила поднос на левое колено и, удерживая равновесие, стала перебирать ключи, пока не нашла соответствующий дубликат.

Отперев дверь, она толкнула ее и вошла, стараясь не забыть все отрепетированные реплики.

В комнате было ужасно холодно и темно и не слышалось абсолютно никаких звуков, даже тихого шипения радиатора. Но, возможно, обитательница номера просто не стала его вечером включать. Или, возможно, улыбнулась про себя Мэри Агнес, она была в постели не одна, а нежилась, прижавшись под стеганым пуховым одеялом к какому-нибудь джентльмену. А может, и не просто прижавшись. Мэри Агнес подавила смешок.

Она подошла к столу у окна, поставила поднос и раздвинула шторы, как учила миссис Джеррард. Едва рассвело, над туманными холмами за озером Лох-Ахиемор сиял только яркий краешек солнца. Само озеро отливало серебром, и в его шелковистой, гладкой поверхности, точно в зеркале, отражались холмы, небо и близлежащий лес. В небе висело несколько редких облачков, похожих на сгустки дыма. День обещал быть великолепным, полная противоположность вчерашнему – с ревом ветра и снегопадом.

– Красота, – весело сказала Мэри Агнес. – Доброго вам утра.

Она отвернулась от окна и расправила плечи, собираясь направиться к двери.

Но что-то было не так. Возможно, эта странная, какая-то неестественная тишина – словно комната затаила дыхание. Или запах – довольно сильный и почему-то смутно напоминавший тот, что стоял, когда ее мать отбивала мясо. И еще груда покрывал, будто наброшенных в спешке, да так и оставленных. И ни малейшего движения под ними. Словно никто не шевелился.

И не дышал…

Мэри Агнес почувствовала, как на затылке у нее зашевелились волосы. Ее ноги будто приросли к месту.

– Мисс? – слабо прошептала она. И второй раз, чуть громче, потому что и в самом деле женщина могла спать слишком крепко. – Мисс?

Ответа не последовало.

Мэри Агнес нерешительно шагнула вперед. Ладони ее похолодели, пальцы не гнулись, но она заставила себя протянуть руку. Взялась за край кровати и потрясла ее.

– Мисс?

Третий призыв не вызвал отклика, как и первые два.

Машинально ее пальцы захватили пуховое одеяло и начали его стягивать. Одеяло, отсыревшее оттого пробирающего до костей холода, которым сопровождается обильный снегопад, сначала не поддавалось, но потом соскользнуло. И тогда Мэри Агнес увидела перед собой нечто ужасное… существовавшее уже по каким-то своим кошмарным законам.

Женщина лежала на правом боку, ее открытый в немом крике рот напоминал выбоину в камне, валяющемся в луже крови. Одна закоченевшая рука была вытянута, ладонью вверх, как будто в мольбе. Другая зажата между ног, словно ее пытались согреть. Длинные черные волосы разметались в разные стороны. Как крылья ворона, они раскинулись по подушке, обвились вокруг руки, пропитавшись кровью. Она уже начала свертываться, поэтому багровые сгустки отдавали черным и казались окаменевшей накипью на поверхности адского варева. И в таком ореоле, – неподвижно, как наколотая на булавку букашка в музейной витрине, лежала женщина; кинжал с роговой рукояткой пропорол ее шею с левой стороны и воткнулся в матрас.

2

Детектив-инспектор Томас Линли получил сообщение незадолго до десяти часов утра. Он ездил на ферму замка Шеннен, чтобы посмотреть на молодняк, и возвращался на принадлежавшем поместью «лендровере», вот тут-то его и перехватил брат, придержав тяжело поводившую боками гнедую лошадь, из раздувавшихся ноздрей которой вырывались облака пара. Было очень холодно, гораздо холоднее, чем обычно в Корнуолле, даже в это время года. Линли невольно прищурился от обжигающего морозца, когда опустил стекло «ровера».

– Тебе сообщение из Лондона! – прокричал Питер Линли, ловко наматывая на руку поводья. Кобыла дернула головой, замышляя какой-то фокус, и бочком шагнула поближе к сложенной из камня изгороди, отгораживавшей поле. – Суперинтендант Уэбберли. Что-то насчет Департамента уголовного розыска Стрэтклайда. Он просил перезвонить ему как можно скорее.

– Это все?

Гнедая пошла по кругу, словно пытаясь избавиться от бремени, и Питер рассмеялся в ответ на этот вызов. Они минутку посражались, причем каждый стремился доказать превосходство над другим, но Питер знал, что делал; его рука словно чувствовала, когда нужно дать лошади ощутить поводья, а когда это будет посягательством на свободу вольнолюбивого животного. Он направил гнедую в лежавшее под паром поле, словно идея пройтись по кругу была обоюдной, и привел назад, к тронутой морозом изгороди.

– На звонок ответил Ходж – Питер ухмыльнулся. – Можешь себе представить. «Из Скотленд-Ярда – его светлости. Мне поехать или съездите вы?» Слышал бы ты, как он говорил, с каким неодобрением.

– Тут уж ничего не поделаешь, – отозвался Линли. Прослужив в его семье более тридцати лет, старый дворецкий никак не желал примириться с тем, что упрямо именовал «прихотью его светлости» – даром что она длилась вот уже двенадцать лет. Словно считал, что Линли мог в любой момент прийти в себя, узреть свет и проникнуться его сиянием, ведя тот образ жизни, к которому, как горячо надеялся Ходж, он привыкнет, поселившись в Корнуолле, в Хоуэнстоу, как можно дальше от Скотленд-Ярда. – И что же Ходж ему сказал?

– Вероятно, что ты занят выслушиванием подобострастных заверений своих арендаторов в вечной преданности. Ты же знаешь. «Его светлость в настоящий момент находится в своих владениях». – Питер очень точно изобразил похоронные интонации дворецкого. Братья рассмеялись. – Хочешь вернуться назад верхом? Это быстрее, чем в «ровере».

– Благодарю, нет. Как говорится: тише едешь, дальше будешь.

Линли с шумом рванул с места. Испугавшись, лошадь встала на дыбы и понеслась было прочь, не обращая внимания ни на удила, ни на поводья, ни на каблуки. Защелкали по камням подковы, тихое ржание уступило место безумному кличу страха. Линли молча смотрел, как его брат сражается с животным, зная, что бесполезно просить его поберечься. Ежесекундный риск, ощущение того, что одно неосторожное движение может обернуться каким-нибудь переломом, а то и несколькими – этим в основном и привлекали Питера его лошадки.

Как бы там ни было, Питер в возбуждении откинул голову назад. Он прискакал без шапки, и его густые волосы блестели под зимним солнцем, как золотистый шлем. Его руки, огрубевшие от работы, даже сейчас, зимой, сохраняли загар, заработанный за месяцы трудов под солнцем юго-запада Англии. Жизнь била в нем ключом, он выглядел необыкновенно молодым. Наблюдая за братом, Линли чувствовал себя старше не на десять, а на все сорок лет.

– Эй, Шафран! – крикнул Питер, натягивая поводья, и, махнув рукой, помчался по полю. Было ясно, что он и в самом деле достигнет Хоуэнстоу задолго до Линли.

Когда лошадь и всадник исчезли вдалеке, за лесозащитной полосой из платанов, Линли нажал на газ и чертыхнулся: сцепление старого автомобиля сработало не сразу. Но через минуту он уже потихоньку ехал вперед по узкой дороге.

Линли связался с Лондоном из маленького алькова в гостиной. Это было его личное убежище, сооруженное прямо над парадным крыльцом фамильного дома и обставленное в начале двадцатого века его дедом, знавшим толк в том, что делает жизнь сносной. Под двумя узкими окнами помещался небольшой письменный стол красного дерева. На полках стояли разнообразные книги развлекательного содержания и переплетенные комплекты «Панча» за несколько десятков лет. Часы из золоченой бронзы тикали на резной полке камина, к которому было придвинуто удобное кресло для чтения. Оно всегда было долгожданной целью в конце утомительного дня.

Ожидая, пока секретарь Уэбберли разыщет патрона, и пытаясь понять, какого дьявола и секретарь, и суперинтендант торчат в выходной, да еще в такую стужу, на службе, Линли смотрел в окно на обширный сад. Там сейчас была его мать – высокая, стройная, в наглухо застегнутой толстой куртке и бейсболке, прикрывавшей рыжеватые волосы. Увлеченная беседой с одним из садовников, она не видела, что ее ретривер набросился на оброненную перчатку, явно намереваясь ею позавтракать. Линли улыбнулся, когда мать, обернувшись, вскрикнула и вырвала из пасти пса перчатку.

Когда на линии прорезался голос Уэбберли, звучал он так, будто его обладатель мчался к телефону бегом.

– У нас тут чреватая неожиданностями ситуация, – с ходу объявил суперинтендант. – Какие-то актеры из «Друри-Лейн» нашли труп, а местная полиция ведет себя так, словно разразилась эпидемия бубонной чумы. Они позвонили в свой местный Департамент уголовного розыска, в Стрэтклайде. Но Стрэтклайду это дело не достанется. Оно наше.

– Стрэтклайд? – тупо повторил Линли. – Но ведь это в Шотландии.

Можно подумать, что его начальник сам этого не знал! В Шотландии существовала собственная полиция, они редко обращались в Ярд за помощью. А если и обращались, особенности шотландского законодательства не позволяли лондонским коллегам работать эффективно и вообще исключали их участие в последующих судебных разбирательствах. Линли охватило мучительное предчувствие, но он потянул время, спросив:

– А разве в эти выходные никто не дежурит?

Он знал, что в ответ на эту реплику Уэбберли по крайней мере объяснит, в чем дело. Ведь уже в четвертый раз за пять месяцев он вызывал Линли на службу в неурочное время.

– Ну-да, дежурят, – резко ответил Уэбберли. – Но что толку? Отдыхать будем, когда все это закончится.

– Когда что закончится?

– Да вся эта кутерьма. – Голос Уэбберли затих, потому что в его лондонском кабинете заговорил кто-то другой, изысканно и весьма пространно.

Линли узнал звучный баритон сэра Дэвида Хильера, старшего суперинтенданта. Значит, действительно стряслось что-то из ряда вон… Пока он прислушивался, стараясь разобрать слова Хильера, коллеги его явно пришли к какому-то соглашению, и Уэбберли продолжил в более доверительном тоне, словно опасался возможных нежелательных слушателей:

– Как я сказал, ситуация чревата неожиданностями. В этом замешан Стюарт Ринтул, лорд Стинхерст. Вы его знаете?

– Стинхерст. Продюсер?

– Он самый. Мидас[1] сцены.

Линли улыбнулся этому очень точному определению. Лорд Стинхерст был знаменит в лондонском театральном мире тем, что финансировал одну успешную постановку за другой. Наделенный острым чутьем на то, что любит публика, и умением рисковать огромными деньгами, он обладал и еще одним поистине бесценным даром, он умел распознать новый талант, выловить из проходившей каждый день через его руки массы бездарных поделок сценарий, просто обреченный впоследствии на награды. Последним его дерзким проектом, насколько мог узнать любой читатель «Тайме», было приобретение оставшегося без хозяина лондонского театра «Азенкур». В этот проект лорд Стинхерст вложил больше миллиона долларов. Обновленный «Азенкур» должен был открыться, естественно, с триумфом, всего через два месяца. Линли показалось весьма странным, что Стинхерст решился, пусть и ненадолго, уехать из Лондона, когда данное событие было уже совсем не за горами. В извечном стремлении к совершенству лорд в свои семьдесят с лишним лет не отдыхал годами. Это было частью его светской легенды. Так что же он делает в Шотландии?

Уэбберли, словно услышав этот незаданный вопрос Линли, продолжал:

– По-видимому, Стинхерст привез туда своих актеров, чтобы обкатать сценарий спектакля, который, как предполагалось, должен был покорить зрителей на открытии «Азенкура». С ними там один газетчик – какой-то парень из «Тайме». Театральный критик, я думаю. Вероятно, ему было велено день за днем фиксировать историю театра «Азенкур». Но, судя по тому, что мне сказали сегодня утром, в настоящий момент ему не до театра, он из кожи вон лезет, прорываясь к телефону. Знает, что ему придется заткнуться, как только мы туда к ним доберемся.

– А что это он так суетится? – спросил Линли, понимая, что Уэбберли приберег самый лакомый кусочек напоследок.

– Потому что звездами новой постановки лорда Стинхерста должны стать Джоанна Эллакорт и Роберт Гэбриэл. И они тоже в Шотландии.

Линли даже тихо присвистнул от удивления. Джоанна Эллакорт и Роберт Гэбриэл! Они и в самом деле были аристократами в своей среде, на данный момент два наиболее востребованных актера страны. За годы своего партнерства Эллакорт и Гэбриэл блистали во всех спектаклях – от Шекспира до Стоппарда[2] и О'Нила[3]. И хотя порознь они работали так же часто, как и вместе, только когда они выступали вдвоем, случалось истинное волшебство. И газетные отклики в этом случае всегда были одинаковыми: «Эмоциональный накал, остроумие, тончайший эротизм, который держит аудиторию в напряжении».

В последний раз, припомнил Линли, такие дифирамбы вызвал «Отелло», который при переполненных залах шел в театре «Хеймаркет» несколько месяцев. Он был снят со сцены только три недели назад.

– И кого же убили? – спросил Линли.

– Автора новой пьесы. Видимо, многообещающего. Женщину. Ее имя… – Послышался шорох бумаг. – Джой Синклер. – Уэбберли прочистил горло, что всегда предшествовало неприятной новости. И она не замедлила прозвучать. – Боюсь, тело уже увезли.

– Проклятье! – ругнулся Линли. Теперь никакой реальной картины места преступления, а стало быть, куча всякой лишней мороки.

– Понимаю вас, дружище. Но теперь уж ничего не попишешь. Как бы там ни было, сержант Хейверс встретит вас в Хитроу Я заказал вам билеты на час – до Эдинбурга.

– Хейверс не подойдет для этого дела, сэр. Если тело уже таскали туда-сюда, мне понадобится Сент-Джеймс.

– Сент-Джеймс больше не работает в Скотленд-Ярде, инспектор. Я не могу заполучить его за такой короткий срок. Если вам нужен судебный эксперт, возьмите одного из наших людей, а не Сент-Джеймса.

Линли очень хотелось воспротивиться, в душе он понимал, почему на дело вызвали именно его, а не другого детектива-инспектора, дежурившего в эти выходные. Стюарт Ринтул, граф Стинхерст, явно находился под подозрением, но начальство желало вести расследование деликатно, что было бы гарантировано присутствием восьмого графа Ашертона, то есть Линли. Пэр, то и дело повторяющий «ну, мы-то с вами люди одного круга» и осторожно выведывающий правду у другого пэра. Все это, конечно, прекрасно, но если Уэбберли совершенно не собирался считаться с чинами ради того, чтобы свести лорда Стинхерста и лорда Ашертона, то Линли стоило позаботиться и о себе – то есть во что бы то ни стало избежать сотрудничества с детективом-сержантом Барбарой Хейверс. У нее был пунктик: она во всем хотела быть первой – начиная с учебы в средней школе и кончая желанием надеть наручники на какого-нибудь графа.

По мнению сержанта Хейверс, причиной всех главных проблем в жизни – от кризиса в экономике до роста числа венерических заболеваний – была классовая система, из которой они являлись в готовом виде, как Афина из головы Зевса[4]. Классовый вопрос, говоря откровенно, был самым больным местом в отношениях между ними и неизменно становился фундаментом, сутью и завершающим украшением каждой словесной баталии, в которую ввязывался Линли в те пятнадцать месяцев, что Хейверс была его напарницей.

– В силу некоторых особенностей характера Хейверс, ей нельзя доверять это дело, – резонно заявил Линли. – Как только она узнает, что здесь замешан лорд Стинхерст, она забудет о всякой объективности.

– Она преодолела это. А если нет, то ей давно пора это сделать, если она хочет сотрудничать с вами.

Линли содрогнулся при мысли, что суперинтендант, вероятно, намекает, что они с сержантом Хейверс вот-вот должны стать постоянной командой, соединенной в законном браке карьеры, из которого ему уже никогда не вырваться. Надо было как-то нейтрализовать планы начальника насчет Хейверс, найти приемлемый компромисс – на данный момент.

И он ловко воспользовался предыдущей репликой шефа.

– Что ж, если вы так решили, сэр… – спокойно произнес он. – Но что касается проблем, связанных с тем, что тело уже увезли… Наши нынешние сотрудники не чета Сент-Джеймсу, у него колоссальный опыт. Вы лучше меня знаете, что он был нашим лучшим криминалистом и…

– Он и сейчас наш лучший криминалист. Мне известен обычный порядок действий, инспектор. Но все дело во времени. Заполучить Сент-Джеймса просто невозможно… – Послышалась короткая, резкая реплика старшего суперинтенданта Хильера. Уэбберли тут же приглушил ее, без сомнения, зажав ладонью микрофон. И почти сразу сказал: – Ладно. Будет вам Сент-Джеймс. Так что быстренько летите туда и посмотрите, что там за каша заварилась. – Он кашлянул, прочищая горло. – Мне все это нравится не больше, чем вам, Томми.

И Уэбберли дал отбой, прежде чем последовала дальнейшая дискуссия или расспросы. И, только держа в руке уже умолкнувшую трубку, Линли задумался о двух любопытных деталях. Ему практически ничего не сказали о преступлении и впервые за двенадцать лет сотрудничества суперинтендант назвал Линли по имени. Очень странная причина для смутного беспокойства. Тем не менее его вдруг одолело любопытство: чем же их все-таки так всполошило это убийство в Шотландии? Но он быстро отвлекся на другие мысли.

Когда Линли покинул нишу в гостиной, направившись в свои комнаты в восточном крыле Хоуэнстоу, его вдруг поразило имя. Джой Синклер. Где-то он его видел. И совсем не так уж давно. Он остановился в коридоре рядом со старинным комодом и вперился невидящим взглядом в стоявшую на нем фарфоровую вазу. Синклер. Синклер. Фамилия казалась такой знакомой, вот сейчас он вспомнит. Изящные голубые на белом фоне узоры вазы расплывались у него перед глазами, накладывались друг на друга, пересекались, менялись местами…

Менялись местами. Из конца в начало. Игра слов. Не Джой Синклер он видел, «Синклер'с Джой»[5], заголовок в воскресном приложении к газете. Это была инверсия, явно подразумевающая: «вот какие мы остроумные», а за ней следовала дразнящая фраза «С „Тьмой“ рассчитались, вперед – к вершинам».

Он вспомнил, что из-за этого заголовка подумал: неуж-то речь идет о какой-то слепой спортсменке перед Олимпийскими играми? И даже довольно основательно углубился в статью; выяснилось, что эта радостная Синклер никакая не спортсменка, а драматург, что ее первая пьеса была хорошо встречена критикой и зрителями, жаждущими отдохновения от обычной лондонской мишуры, и что ее второй пьесой откроется театр «Азенкур». Вот, собственно, и все, что он тогда о ней узнал. Потому что звонок из Скотленд-Ярда оторвал его от газеты: надо было мчаться в Гайд-парк, где нашли труп совершенно раздетой пятилетней девочки, спрятанный в кустах под мостом через Серпентайн[6].

Надо ли удивляться, что до сего момента он и не вспоминал о Синклер. Это жуткое зрелище… Одна мысль о том, что вынесла Меган Уолшем, прежде чем умерла, на многие недели изгнала из его головы любые другие мысли. От ярости он ничего вокруг не видел, а ел и спал лишь по необходимости – чтобы были силы на поиски убийцы Меган… а затем – арест дяди девочки, брата ее матери… а затем – он должен был сообщить убитой горем матери, кто виновен в изнасиловании, нанесении телесных повреждений и убийстве ее младшего ребенка.

Ведь он только-только отошел от этого расследования. Он был совершенно измотан теми долгими днями и еще более долгими ночами, он жаждал отдохновения, очищения души, сокрушенной этим мерзким убийством и бесчеловечностью.

Но его мечтам не суждено было сбыться. По крайней мере, не здесь и не сейчас. Он вздохнул, выбил пальцами дробь на крышке комода и пошел укладывать чемодан.

Детектив-констебль Кевин Лонан терпеть не мог чай из термоса. На нем всегда образовывалась отвратительная пленка, напоминавшая ему пену в ванне. И когда обстоятельства вынудили его налить себе желанной влаги из помятого термоса, извлеченного из затянутого пылью угла в конторе Департамента уголовного розыска Стрэтклайда, он, давясь, проглотил всего один глоток, а остальное выплеснул на узкую, залитую гудроном полосу, представлявшую собой местное летное поле. Погримасничав, он вытер рот рукой, обтянутой перчаткой, и начал похлопывать в ладоши, чтобы немного разогнать кровь. В отличие от предыдущего дня, в небе сверкало солнце, совсем по-весеннему, несмотря на пышные сугробы, но морозец все равно был крепкий. А густая гряда облаков, надвигавшаяся с севера, обещала еще одну метель. Если эти деятели из Скотленд-Ярда желают сюда добраться, им стоит поторопиться, мрачно подумал Лонан.

И, словно ему в ответ, воздух прорезал ровный рокот винтов. Мгновение спустя с востока показался вертолет Королевской шотландской полиции. Он дал круг над Ардмакнишбей, примериваясь к тому, что земля могла предложить в качестве посадочной площадки, затем медленно опустился на квадрат гудрона, который был расчищен тяжело сопевшим снегоочистителем за полчаса до этого. Винты вертолета продолжали вращаться, взметая небольшие вихри снега из сугробов, окаймлявших летное поле. От рева винтов ныли зубы.

Невысокая, пухлая фигура, как мумия закутанная с головы до ног в нечто, напоминающее потрепанный коричневый коврик, распахнула пассажирскую дверь вертолета. Сержант Барбара Хейверс, решил Лонан. Она лихо сбросила трап – будто это был не трап, а веревочная лестница из шалаша на дереве, потом скинула вниз три чемодана, которые глухо стукнулись о землю, и стала спускаться. За ней показался мужчина. Он был очень высоким, с очень светлыми волосами, с непокрытой, несмотря на холод, головой, в хорошо сшитом кашемировом пальто, кашне и перчатках – единственные две уступки минусовой температуре. Это, подумал Лонан, верно, инспектор Линли, объект особого в данный момент интереса Департамента уголовного розыска Стрэтклайда, интереса, разожженного тем, как Лондон настаивал на его приезде, как давил. Вот инспектор обменялся несколькими словами с сержантом Хейверс. Она указала на фургон, и Лонан ждал, что теперь они двинутся к нему. Однако вместо этого оба повернулись к трапу вертолета, по которому медленно сходил третий человек. Спускаться ему было неудобно и тяжело из-за поврежденной левой ноги. Как и блондин, он был без шляпы, и его черные волосы – кудрявые, слишком уж длинные и совершенно непослушные – развевались вокруг бледного лица. Черты этого лица были резкими и чересчур угловатыми. Сразу чувствовалось, что этот человек никогда не упускает из виду ни малейшей подробности.

При виде этого нежданного гостя констебль Лонан беззвучно ругнулся. Интересно, знает ли уже инспектор Макаскин о том, что Лондон прислал тяжелую артиллерию: судебно-медицинского эксперта Саймона Алкурт-Сент-Джеймса? Констебль энергично зашагал к вертолету, где прибывшие заталкивали трап назад в вертолет и подбирали свои вещи.

– А вам не приходило в голову, что в моем чемодане может быть что-то хрупкое, Хейверс? – спрашивал Линли.

– Намерены пить при исполнении? – едко отбрила она. – Если вы захватили сюда виски, тем хуже для вас. Это все равно что приезжать в Ньюкасл со своим углем, вам не кажется?

– Похоже на реплику, которую вы приберегали несколько месяцев.

Когда Лонан подошел к ним, Линли махнул рукой и кивком поблагодарил пилота.

Когда все начали знакомиться, Лонан, пожимая руку Сент-Джеймсу, выпалил:

– Я как-то слышал ваше выступление в Глазго. – Даже сквозь перчатку Лонан почувствовал худобу его руки, однако пожатие оказалось на удивление крепким. – Это была лекция об убийствах Крэдли.

– Ах да. Обвинение основывалось на причинном месте преступника, – пробормотала сержант Хейверс.

– Что, помимо всего прочего, звучит как-то двусмысленно, – добавил Линли.

Было ясно, что Сент-Джеймсу не в новинку словесные подковырки его спутников, потому что он спокойно улыбнулся и сказал:

– Нам повезло, что у нас оказались его лобковые волосы. Бог свидетель, у нас больше ничего не было, кроме нечетких отпечатков зубов на трупе.

Лонана так и подмывало обсудить все поразительные подробности этого головоломного расследования с человеком, который четыре года назад выложил их перед ошеломленными присяжными заседателями. Однако, настроившись на беседу с обладателем потрясающей интуиции, он вспомнил об инспекторе Макаскине, который ждал их сейчас в полицейском участке и наверняка уже метался взад и вперед по кабинету.

Слова «Фургончик вон там» заменили его блистательное замечание об искажении следов зубов на фрагменте тела, который сохраняли в формальдегиде. Он мотнул головой в сторону полицейской машины, и, когда прибывшие обратили на нее свое внимание, на его лице мелькнуло виноватое выражение. Он не думал, что их будет трое. И не думал, что они привезут с собой самого Сент-Джеймса. Иначе настоял бы на каком-нибудь более подходящем автомобиле, вроде новенького «вольво» инспектора Макаскина, в котором были нормальные сиденья – и спереди, и сзади – и исправный обогреватель. В машине же, к которой он их вел, было всего два передних сиденья – из обоих выпирала набивка и пружины – и единственное откидное, зажатое сзади двумя комплектами оборудования для осмотра места преступления, тремя мотками веревки, несколькими сложенными кусками брезента, лестницей, ящиком с инструментами и грудой промасленных тряпок. Неловкая ситуация. Но если троица из Лондона и была недовольна, комментариев никаких не последовало. Они молча разместились, естественно, усадив Сент-Джеймса впереди, а двое устроились сзади, причем, по настоянию сержанта Хейверс, Линли занял сиденье.

– А то еще испачкаете свое красивое пальто, – сказала она, прежде чем плюхнуться на брезент и размотать добрых тридцать дюймов шарфа.

Лонан наконец смог получше рассмотреть сержанта Хейверс. Далеко не красотка, заключил он, глядя на ее вздернутый нос, густые брови и круглые щеки. Уж конечно она попала в столь избранную компанию не из-за своей внешности. Наверное, у нее какие-нибудь потрясающие криминологические способности. Лонан всерьез решил понаблюдать за каждым ее шагом.

– Спасибо, Хейверс, – мирно отозвался Линли. – Видит бог, одно масляное пятно может запросто выбить меня из колеи.

Хейверс фыркнула.

– Тогда давайте припорошим его пеплом.

Линли достал золотой портсигар, который подал ей, а затем протянул серебряную зажигалку. У Лонана упало сердце. Курящие, подумал он, и заранее смирился с разъедающим глаза дымом и аллергическим насморком. Однако Хейверс не закурила, потому что слышавший их разговор Сент-Джеймс открыл свое окно, отчего резкий порыв ледяного ветра ударил ей прямо в лицо.

– Хватит. Я поняла, – проворчала Хейверс и, нахальным образом вытащив сразу шесть сигарет, вернула портсигар Линли. – Сент-Джеймс всегда такой неженка?

– С рождения, – ответил Линли.

Лонан с трудом завел фургон, и они направились в Департамент уголовного розыска в Обане.

Инспектора-детектива Иена Макаскина из Департамента уголовного розыска Стрэтклайда передвигало по жизни единственное горючее: гордость. Она принимала разные формы, в сущности, совершенно между собой не связанные. Самой весомой была гордость за семью. Ему нравилось, что люди знают – ему удалось добиться благополучия несмотря ни на что. В двадцать лет он женился на семнадцатилетней девушке, прожил с ней двадцать семь лет, вырастил двоих сыновей, дал им университетское образование и ревностно следил за их карьерами: один был ветеринаром, другой – морским биологом. Еще он гордился своей отменной физической формой. При росте пять футов девять дюймов он весил не больше, чем в двадцать один год, когда еще был констеблем. Его тело было здоровым и подтянутым благодаря ежевечерней гребле по проливу Керрера летом и таким же планомерным занятиям зимой на тренажере, установленном у него в гостиной. И хотя вот уже десять лет волосы у него были совершенно седые, они по-прежнему оставались густыми и сверкали, как серебро, под лампами дневного света полицейского участка. И этот полицейский участок был еще одним предметом его гордости. На протяжении своей службы он ни разу не закрыл дело за неимением улик и всячески старался, чтобы любой из его людей мог сказать то же самое и о себе. Его розыскная группа работала очень слаженно – полицейские вынюхивали каждую деталь, как гончие в погоне за лисой. Он следил за тем, чтобы они не расслаблялись. Все это помогало ему быть поистине вездесущим в своей конторе. Типичный неврастеник, он грыз ногти до мяса и поэтому сосал освежающие мятные лепешки, или жевал резинку, или поглощал картофельные чипсы – целыми пакетами, пытаясь отучить себя от этой единственной дурной привычки.

Инспектор Макаскин встретил лондонскую группу не в своем кабинете, а в комнате для совещаний – небольшой конурке десять на пятнадцать футов, с неудобной мебелью, недостаточным освещением и плохой вентиляцией. Выбрал он ее намеренно.

Ему очень не нравилось то, как все начиналось. Макаскин любил, чтобы все шло по порядку, без путаницы и суеты. Каждый должен был делать то, что ему положено. Жертвы – умирать, полиция – допрашивать, подозреваемые – отвечать, а криминалисты – собирать улики.

Однако, за исключением жертвы, которая любезно лежала бездыханной, с самого начала расспросы вели подозреваемые, а полиция отвечала. Что же касается улик, то это вообще была особая история.

– Объясните мне все еще раз. – Голос инспектора Линли звучал ровно, но в нем слышались резкие нотки, по которым Макаскин понял, что сам Линли недоволен двусмысленной ситуацией, которая сложилась из-за его назначения на расследование. Это радовало… Макаскин даже сразу почувствовал симпатию к детективу из Скотленд-Ярда.

Скинув верхнюю одежду, все расселись вокруг соснового стола, все, кроме Линли, который стоял, сунув руки в карманы и зло посверкивая глазами.

Макаскин был только счастлив снова поведать данную историю.

– Сегодня утром я приезжаю в Уэстербрэ, и проходит всего минут тридцать, как мне передают, чтобы я срочно позвонил своим людям в Департамент.

Главный констебль сообщил мне, что делом будет заниматься Скотленд-Ярд. Это все. Больше ничего не смог от него добиться. Только инструкции – оставить людей в доме, вернуться сюда и ждать вас. Сдается мне, что какой-то умник с вашей стороны решил, что здесь будет действовать Скотленд-Ярд. Он дал понять это нашему главному констеблю, и мы, чтобы все было честь по чести, с готовностью позвонили с «просьбой о помощи». Вот так.

Линли и Сент-Джеймс обменялись загадочными взглядами.

– Но почему тогда вы увезли тело? – спросил Сент-Джеймс.

– Поступил приказ, – ответил Макаскин. – Чертовски странный, по моему разумению. Опечатать комнату, забрать тело и привезти его на вскрытие, после того как наш судмедэксперт оказал нам честь, объявив ее умершей на момент обнаружения.

– Что-то типа «разделяй и властвуй», – заметила сержант Хейверс.

– Да, похоже на то, – отозвался Линли. – Стрэтклайд разбирается с вещественными уликами, Лондон занимается подозреваемыми. И если кому-то где-то повезет, мы не сможем должным образом поддерживать друг с другом связь, и все заметут под ближайший коврик.

– Но под чей?

– Да. Вот в чем вопрос, верно? – Линли уставился на столешницу, испещренную множеством отпечатков кофейных кружек которые сплетались в забавный узор. – Что же именно произошло? – спросил он у Макаскина.

– Эта девушка, Мэри Агнес Кэмпбелл, обнаружила тело в шесть пятьдесят сегодня утром. Нам позвонили в семь десять. Туда мы добрались в девять.

– Почти через два часа?

Вмешался Лонан:

– Из-за вчерашней метели занесло все дороги, инспектор. От ближайшей деревни до Уэстербрэ пять миль, и еще ни одна дорога не была расчищена.

– Ради бога, на кой черт лондонской труппе понадобилось тащиться в такую глухомань?

– Франческа Джеррард – вдова и владелица Уэстербрэ – сестра лорда Стинхерста, – объяснил Макаскин. – По всей видимости, у нее были большие планы – хотела превратить поместье в шикарную сельскую гостиницу. Оно стоит как раз на берегу Лох-Ахиемор, и я полагаю, хозяйка решила, что это весьма романтичное место для отдыха. Мечта новобрачных. Ну, сами знаете все эти штучки. – Макаскин скорчил брезгливую гримасу, вдруг сообразив, что подобные речи пристали рекламному агенту, а не полицейскому, и поспешно закончил: – Она сделала там кое-какой ремонт, и, как я разузнал сегодня утром, Стинхерст привез своих людей в качестве «пробных» клиентов, чтобы дать сестре возможность отладить весь механизм обслуживания, прежде чем она по-настоящему откроет свое заведение.

– Что насчет жертвы, Джой Синклер? Есть у вас о ней какие-нибудь сведения?

Макаскин сложил руки и мрачно посетовал, что не смог вырвать побольше сведений у труппы в Уэстербрэ, а все потому, что ему приказали уехать.

– Да, сведений маловато. Автор пьесы, над которой они и приехали работать на эти выходные. Дама из числа литераторов, насколько я понял со слов Винни.

– Винни? Кто это?

– Газетчик Джереми Винни, театральный критик из «Таймс». Похоже, они с Синклер были хорошими друзьями. Больше всех потрясен, насколько могу судить. Хотя это странно, если задуматься.

– Почему?

– Потому что здесь находится и ее сестра. Но это Винни требовал, чтобы убийцу арестовали, тогда как Айрин Синклер абсолютно ничего не сказала. Даже не спросила, как убили ее сестру. Ее это не волновало, если вы спросите мое мнение.

– И в самом деле, странно, – заметил Линли.

Сент-Джеймс пошевелился.

– Вы сказали, что была задействована еще одна комната?

Макаскин кивнул. Подойдя к столику у стены, он взял несколько папок и рулон бумаги. Когда он развернул его на столе, все увидели весьма точный поэтажный план дома. Он был проработан до мельчайших деталей, несмотря на то, что побыть в Уэстербрэ довелось очень недолго. Макаскин улыбнулся, и сам довольный своей работой. Прижав углы листа папками, он указал на правую сторону.

– Комната жертвы находится в восточной части дома. – Он открыл одну из папок, глянул на свои записи, затем продолжил: – С одной стороны к ней примыкает комната Джоанны Эллакорт и ее мужа… Дэвида Сайдема. С другой стороны живет молодая женщина… вот она. Леди Хелен Клайд. Это вторая комната, которую опечатали. – Он как раз вовремя поднял глаза, чтобы прочесть удивление на лицах всех трех лондонцев. – Вы знаете этих людей?

– Только леди Хелен Клайд. Она со мной работает – ответил Сент-Джеймс. Он посмотрел на Линли. —Ты знал, что Хелен поедет в Шотландию, Томми? А я-то думал, что она собиралась поехать с тобой в Корнуолл.

– Она упросила меня отпустить ее сюда вечером в прошлый понедельник, поэтому я поехал один. – Линли посмотрел на план, задумчиво проведя по нему пальцами. – Почему опечатали комнату Хелен?

– Она соединяется с комнатой жертвы, – ответил Макаскин.

– Нам повезло, – улыбнулся Сент-Джеймс. – Где же еще могла поселиться наша Хелен! Конечно, по соседству с жертвой. Нам стоит немедленно с ней поговорить.

При этих словах Макаскин нахмурился и наклонился вперед, многозначительно вклинившись между двумя мужчинами, явно желая привлечь их внимание.

– Инспектор, – произнес он, – что касается леди Хелен Клайд… – Что-то в его голосе заставило его собеседников умолкнуть. Они украдкой переглянулись, когда Макаскин сурово добавил: – Что касается ее комнаты…

– А что с ее комнатой?

– Похоже, до жертвы добрались через нее.

В ту минуту, когда инспектор Макаскин выдал эту потрясающую информацию, Линли лихорадочно пытался понять, какого черта Хелен торчит со всеми этими актерами в Шотландии.

– Что заставляет вас так думать? – спросил он наконец, хотя его мозг все еще был занят последним разговором с Хелен, менее недели назад, в его библиотеке в Лондоне. Она тогда была в прелестнейшем шерстяном платье цвета нефрита, попробовала его новый испанский херес – как всегда весело смеясь и болтая, а потом поспешно ушла, чтобы встретиться с кем-то за ужином. С кем? Хотел бы он это знать. Она не сказала. Он не спросил.

По лицу Макаскина он понял, что у того припасены кое-какие соображения и он просто ждет подходящего момента, чтобы предъявить их все разом.

– Потому что дверь, ведущая из комнаты жертвы в коридор, была заперта, – ответил Макаскин. – Когда Мэри Агнес безуспешно пыталась разбудить ее сегодня утром, ей пришлось воспользоваться запасным хозяйским ключом…

– Где они хранятся?

– В кабинете. – Макаскин указал на план. – Нижний этаж, северо-западное крыло. – Он продолжал: – Она отперла дверь и нашла тело.

– У кого есть доступ к дубликатам ключей? Есть еще комплект?

– Запасные только одни. Ими пользуются исключительно Франческа Джеррард и Мэри Агнес. Их держат запертыми в нижнем ящике стола миссис Джеррард. И только у нее и у этой девушки Кэмпбелл есть ключи от данного ящика.

– И больше ни у кого? – спросил Линли.

Макаскин задумчиво посмотрел на план, найдя взглядом нижний северо-западный коридор. Он был частью четырехугольника, возможно пристройкой к зданию, и отходил от большого холла почти у лестницы. Он указал на первую комнату в коридоре.

– Здесь живет Гоуван Килбрайд, – пробормотал он. – Он у них тут мастер на все руки. Он мог бы добраться до ключей, если бы знал, что они там.

– А он знал?

– Вполне возможно. Я выяснил, что обязанности Гоувана в основном не связаны с апартаментами постояльцев, поэтому ему дубликаты ключей ни к чему. Но он мог знать о том, что «хозяйский» комплект ключей существует. Мэри Агнес могла сказать ему, где они лежат.

– Вы полагаете?

Макаскин пожал плечами:

– А почему нет? Они еще совсем юные. А молодые иногда довольно нелепым образом пытаются произвести друг на друга впечатление. Особенно если между ними существует симпатия.

– Что сказала Мэри Агнес, были ли хозяйские ключи на своем обычном месте сегодня утром? Их никто не трогал?

– По-видимому, нет, поскольку стол был заперт. Но на такие вещи девушки вряд ли обращают внимание. Она отперла стол, взяла в ящике ключ. Лежали они или нет на том самом месте, куда она их положила, она не знает, так как в последний раз просто бросила их в ящик не глядя.

Линли был восхищен: масса информации за столь короткое время! Он смотрел на Макаскина с растущим уважением.

– Все сюда приехавшие друг друга знают, так? Тогда почему была заперта дверь Джой Синклер?

– Из-за вчерашней свары, – подал голос из своего угла Лонан.

– Свары? По какому поводу?

Макаскин бросил на констебля порицающий взгляд: его людям не пристало употреблять такие вульгарные словечки. Извиняющимся тоном он сказал:

– Это все, что нам пока удалось узнать сегодня утром у Гоувана Килбрайда – до того, как миссис Джеррард отослала его прочь, приказав дожидаться сотрудников Скотленд-Ярда. Только то, что произошла какая-то ссора, в которую оказались вовлечены все актеры. В разгар ее что-то там разбили и разлили в холле, какие-то напитки. Один из моих людей нашел в мусоре осколки фарфора и стекла. И еще уотерфордского хрусталя. Похоже, спор был жарким.

– И Хелен приняла в нем участие? – Сент-Джеймс не стал дожидаться ответа. – Томми, насколько хорошо она знает этих людей?

Линли медленно покачал головой:

– Я вообще не знал, что она их знает.

– Она тебе не сказала…

– Она отказалась ехать в Корнуолл, сославшись на то, что у нее другие планы, Сент-Джеймс. Она не сказала, что за планы. А я не спросил. – Линли поднял взгляд и увидел, как изменилось выражение лица Макаскина – внезапное движение глаз и губ, почти неуловимое. – Что такое?

Макаскин задумался, но всего на секунду, потом взял одну из папок и вытащил листок бумаги. Это был не отчет, а сообщение, из тех, что содержат информацию с грифом «для внутреннего пользования», профессионалу от профессионала.

– Отпечатки пальцев, – пояснил он. – На ключе, которым запирали дверь, соединяющую комнату Хелен Клайд и убитой. – Словно понимая, что он балансирует на грани неподчинения своему начальству (главный констебль приказал все оставить Скотленд-Ярду) и оказания всей посильной помощи своему брату полицейскому, Макаскин добавил: – Буду признателен, если вы не станете упоминать мое имя в отчете, но как только мы поняли, что в комнату убитой проникли через дверь смежной комнаты, мы тайком принесли ключ сюда и сравнили отпечатки на нем с теми, что сняли со стаканов для воды в других комнатах.

– В других комнатах? – быстро спросил Линли. – Значит, отпечатки на ключе принадлежат не Хелен?

Макаскин покачал головой, потом нехотя произнес:

– Нет. Они принадлежат режиссеру постановки. Он валлиец, некто Рис Дэвис-Джонс.

Линли, немного подумав, заключил:

– Значит, Хелен и Дэвис-Джонс прошлой ночью обменялись комнатами.

Сидевшая напротив него сержант Хейверс скривилась, но на него не посмотрела, только зачем-то провела своим коротким пальцем по краю стола, не отводя глаз от Сент-Джеймса.

– Инспектор, – осторожно начала она, но Макаскин ее перебил:

– Нет. Согласно показаниям Мэри Агнес Кэмпбелл, в комнате Дэвис-Джонса вообще никто не ночевал.

– Тогда где же была Хелен… – Линли резко замолчал, чувствуя, как его охватывает дурное предчувствие, как предвестие болезни, уже проникшей в организм. – О, – произнес он и затем: – Простите, сам не знаю, что говорю.

Он внимательно принялся разглядывать поэтажный план и чуть погодя услышал, как сержант Хейверс бормочет какое-то ругательство. Она сунула руку в карман и вытащила шесть сигарет, которые взяла у него в фургоне. Одна сломалась, поэтому она выбросила ее в корзину и взяла другую.

– Покурите, сэр, – вздохнула она.

Одна сигарета, как обнаружил Линли, оказалась не слишком действенным успокаивающим. У тебя нет никаких прав на Хелен, грубо одернул он себя. Всего лишь дружба, всего лишь приятное прошлое, всего лишь годы веселых шуточек и смеха. Ничего более. Занятная собеседница, наперсница, подруга. Но никогда она не была его любовницей. Они оба были слишком осторожны, слишком не хотели этого, слишком опасались увлечься друг другом.

– Вы начали делать вскрытие? – спросил он Макаскина.

Ясно, что шотландец ждал этого вопроса с момента их приезда. С откровенно эффектным жестом, достойным эстрадного фокусника, он вынул из одной папки несколько экземпляров отчета и передал им, отметив наиболее существенную информацию: жертву закололи кинжалом шотландских горцев длиной восемнадцать дюймов, который проткнул ей шею и перерезал сонную артерию. Она умерла от потери крови.

– Однако полного вскрытия мы не сделали, – с сожалением добавил Макаскин.

Линли повернулся к Сент-Джеймсу:

– Могла она закричать или застонать?

– Едва ли. Разве что тихо что-нибудь пробормотать. Ничего такого, что можно было бы услышать в другой комнате. – Он опустил взгляд на листок. – Вам удалось сделать тест на наркотики? – спросил он Макаскина.

– Страница три. Отрицательный, – тут же отчеканил инспектор. – Ничего похожего. Ни барбитуратов, ни амфетамина, ни токсинов.

– Вы установили время смерти между двумя и шестью часами?

– Это предварительно. Мы еще не исследовали ее кишечник. Но наш эксперт дал нам волокна из раны. Кожа и шерсть кролика.

– Убийца действовал в перчатках?

– Так мы предполагаем. Но их не нашли, а на основательные поиски у нас не было времени, мы ведь должны были вернуться сюда. Но могу точно сказать, что шерсть и кожа попали туда не с орудия убийства. На нем вообще ничего нет, кроме крови жертвы. Рукоятка протерта начисто.

Сержант Хейверс просмотрела свой экземпляр отчета и бросила его на стол.

– Восемнадцатидюймовый кинжал, – медленно произнесла она. – Где можно такой раздобыть?

– В Шотландии? – Макаскин, казалось, был поражен ее невежеством. – Да в любом доме. Были времена, когда ни один шотландец не выходил из дому без кинжала на боку. А в этом доме, – он указал на столовую на плане, – на стене висит целая коллекция. Рукоятки с ручной резьбой, концы как у рапир. Настоящие музейные экспонаты. Орудие убийства было взято оттуда.

– Согласно вашему плану, где спит Мэри Агнес?

– В комнате в северо-западном коридоре, между комнатой Гоувана и кабинетом миссис Джеррард.

Пока инспектор говорил, Сент-Джеймс делал заметки на полях отчета.

– А что насчет передвижений жертвы? – спросил он. – Такая рана не вызывает моментальной смерти. Есть ли какие-то свидетельства того, что она искала помощи?

Макаскин поджал губы и покачал головой:

– Этого не могло быть. Невозможно.

– Почему?

Макаскин открыл свою последнюю папку и вынул пачку фотографий.

– Нож пригвоздил ее к матрасу, – резко сказал он. – Боюсь, она не могла двинуться. – Он положил фотографии на стол. Они были большие, восемь дюймов на десять, глянцевые, цветные. Линли стал их рассматривать.

Он привык к виду смерти. Он видел ее во всех мыслимых проявлениях за годы службы в Ярде. Но никогда еще не видел такого изуверства.

Убийца вогнал кинжал по самую рукоятку, словно ему было мало просто уничтожить Джой Синклер, словно его обуревала какая-то первобытная ярость. Она лежала с открытыми глазами, но их цвет изменился и потускнел, а взгляд стал застывшим и мертвым. Интересно, как долго она прожила после того, как кинжал вонзился ей в горло? И поняла ли она вообще, что с ней случилось – в момент, когда убийца ударил ее кинжалом? Сразу ли ее охватило благословенное забытье или она лежала, беспомощная, ожидая и беспамятства, и смерти?

Это было чудовищное преступление, о чем свидетельствовал и этот пропитавшийся кровью матрас, и эта судорожно протянутая рука, молящая о помощи, которая так и не пришла, и эти раскрытые в безмолвном призыве губы… Нет преступления отвратительней убийства, думал Линли. Оно заражает, оно пачкает, и ни один человек, который соприкасался с ним – не важно, насколько близко, – никогда не будет прежним.

Он передал фотографии Сент-Джеймсу и посмотрел на Макаскина.

– А теперь, – сказал он, – не пора ли нам обсудить эту интригующую тайну: что случилось в Уэстербрэ между шестью пятьюдесятью, когда Мэри Агнес Кэмпбелл нашла тело, и семью десятью, когда кто-то наконец удосужился позвонить в полицию?

3

За дорогой, ведущей в Уэстербрэ, следили плохо. Даже летом довольно сложно было преодолевать все эти резкие повороты, колдобины, крутые подъемы к поросшим вереском пустошам и стремительные спуски в долины. Зимой же путешествие по ней превращалось в настоящий ад. И хотя за рулем «лендровера» Департамента уголовного розыска Стрэтклайда сидел констебль Лонан, привычный к подобным испытаниям, до дома они добрались только к сумеркам, вынырнув наконец из леса и юзом пролетев последний обледенелый поворот, что заставило Лонана и Макаскина хором выругаться. Последние сорок ярдов констебль вынужден был чинно тащиться на малой скорости, после чего с нескрываемым облегчением выключил зажигание.

Перед ними, как некий готический кошмар, возвышалось на фоне окружающего пейзажа здание, совершенно не освещенное и ужасающе тихое. Построенное целиком из серого гранита в стиле охотничьего дома довикторианской эпохи, оно распростерло флигели, ощетинилось трубами и сумело принять угрожающий вид, несмотря на снег, который, как свежевзбитые сливки, лежал на его крыше. У него были своеобразные фронтоны из сложенных уступами более мелких гранитных блоков. Позади одного из них маячил странноватый придаток – крытая шифером башня, своеобразный контрфорс двух флигелей дома. Глубокие окна башни были ничем не закрыты и не освещены. Парадную дверь предварял портик с белыми дорическими колоннами, и ползучие ветви голой сейчас виноградной лозы предпринимали героическое усилие, чтобы взобраться по нему на крышу.

В целом это сооружение соединяло в себе причуды трех архитектурных стилей и по меньшей мере стольких же культур. Вспомнив реплику Макаскина, Линли подумал, что на романтическое местечко для новобрачных этот дом явно не тянет.

На подъездной дорожке, на которой они поставили машину, образовалась отличная колея, проторенная явно не одним, а несколькими автомобилями, успевшими наведаться сюда в течение дня. Но в этот час Уэстербрэ вполне мог пустовать. По крайней мере, окружавший его снег – на лужайке и дальше по склону, ведущему к озеру, – был чист и нетронут.

Мгновение никто не шевелился. Затем Макаскин, бросив через плечо взгляд на своих пассажиров, распахнул дверцу, и на них дохнул пронизывающий ледяной ветер. Они неохотно выбрались наружу.

Совсем неподалеку этот же противный ветер порывами гнал воду от берега, неумолимо напоминая о том, как далеко на севере расположены Лох-Ахиемор и Уэстербрэ. Он дул со стороны Арктики, заставляя коченеть, покусывая щеки и покалывая легкие, неся с собой запах соседних сосняков и слабый мускусный аромат горящего торфа, которым в местных краях топили камины. Зябко поеживаясь, все торопливо пересекли дорожку. Макаскин постучал в дверь.

Утром он оставил здесь двух своих людей, и в дом их впустил один из них – веснушчатый констебль, здоровяк с огромными ручищами, форма на котором чуть ли не трещала по швам. Держа поднос, полный тех несытных сэндвичей, что обычно украшают блюда во время чаепития, он с жадностью жевал и был похож сейчас на переростка-беспризорника, который много дней ничего не ел и, возможно, еще очень не скоро получит какую-то еду. Он пригласил их в большой холл и, судорожно глотая, со стуком захлопнул за ними дверь.

– Кьюик прибыл тридцать минут назад, – поспешно объяснил он Макаскину, который, поджав губы, с неодобрением смотрел на него. – Я просто нес это им. Кажись, они уже больше не могут без еды.

Суровый взгляд Макаскина заставил констебля умолкнуть. От растерянности на щеках у него проступили пятна, он виновато переминался с ноги на ногу, не зная, что ему делать, как оправдаться перед начальством.

– Где они? – спросил Линли, охватывая взглядом холл и отметив ручной работы панели и огромную, не горевшую люстру. Не прикрытый ковром пол был недавно отполирован, но его уже успели испортить огромным пятном, сползшим, как патока, к одной из стен. Все двери, ведущие из холла, были закрыты, и единственный источник света находился на стойке портье, расположенной под лестницей. По-видимому констебль нес свою вахту именно здесь, поскольку на стойке теснились чашки и громоздились журналы.

– В библиотеке, – ответил Макаскин. Он с подозрением стрельнул глазами в сторону своего подчиненного, словно его любезная заботливость об оголодавших подозреваемых могла этим не ограничиться, могла привести к другим проявлениям любезности, о которых потом пришлось бы пожалеть. – Они там с тех пор, как мы утром уехали, Юан?

Молодой констебль ухмыльнулся.

– Ага. Только быстренько водили их в туалет. Две минуты, дверь не запирать, я или Уильям снаружи. – Когда Макаскин повел остальных через холл, он продолжал: – Одна все еще ярится, инспектор. Наверно, не привыкла целый день сидеть в ночной рубахе.

Вскоре Линли обнаружил, что констебль предельно точно описал состояние леди Хелен Клайд. Когда инспектор Макаскин отпер и распахнул дверь в библиотеку, она вскочила первой, и что бы там ни кипело у нее внутри, оно грозило выплеснуться наружу, пробив броню самообладания.

Она сделала три шага вперед, ее шлепанцы беззвучно ступали по тому, что выглядело – но никак не могло быть – обюссонским ковром.

– А теперь послушайте меня. Я решительно настаиваю… — Ее слова были полны пылкого гнева, но они замерли – она онемела от удивления при виде вновь прибывших.

Линли знал, что встреча с леди Хелен не оставит его равнодушным, но никак не ожидал от себя нежности. И тем не менее именно это чувство с неожиданной стремительностью охватило его. Хелен выглядела такой жалкой. В шлепанцах и мужском пальто поверх ночной рубашки. Рукава она загнула, но ни с длиной, ни с широкими плечами ничего нельзя было сделать, и поэтому оно висело на ней мешком, доставая до самых щиколоток Ее обычно гладко зачесанные каштановые волосы были растрепаны, никакой косметики, и в полумраке комнаты она казалась одним из мальчишек Феджина[7] – двенадцатилетних и отчаянно нуждавшихся в спасении.

В голове Линли промелькнуло, что, вероятно, он впервые видит Хелен, не знающую что сказать, и сухо промолвил:

– Ты всегда знала, как одеться в соответствии с обстоятельствами.

– Томми, – отозвалась леди Хелен. Ее ладонь поднялась к волосам жестом, рожденным скорее замешательством, чем неловкостью. Она бессмысленно добавила: – Ты не в Корнуолле.

– Действительно, я не в Корнуолле.

Этот короткий обмен репликами вдохновил затворников на энергичные действия. Они были рассредоточены по всей комнате: кто у камина, кто у бара, кто на стульях у застекленных книжных шкафов. Но теперь все, как один, вскочили и ударились в крик. Голоса понеслись со всех сторон, никто не ждал ответов, просто люди стремились дать выход гневу. Мгновенно начался кромешный ад.

– Мой адвокат узнает…

– Нас держат под замком…

– … никогда не встречала более безобразного обращения!

– Мы как будто живем в цивилизованном…

– ... и не удивляюсь, что эта страна катится в тартарары!

Словно не слыша их, Линли переводил взгляд с одного человека на другого, потом быстро осмотрел комнату. Тяжелые розовые шторы были задернуты, и горели всего две лампы, но света вполне хватало, чтобы изучить эту компанию, продолжавшую громко галдеть, на требования которой он по-прежнему не обращал внимания.

Он узнал главных участников этой драмы в основном потому, что они составляли окружение самой притягательной и яркой особы в этой комнате – Джоанны Эллакорт. Знаменитая актриса стояла у бара, прекрасная и холодная блондинка, ее белый свитер из ангоры и белые же шерстяные брюки, казалось, подчеркивали то ледяное презрение, с которым она встретила приехавшую полицию. Словно готовый исполнить любое ее повеление, рядом с Джоанной стоял дюжий мужчина постарше – глаза с тяжелыми веками, жесткие седеющие волосы, – без сомнения, ее муж Дэвид Сайдем. По другую сторону от Джоанны, всего в двух шагах, ее партнер по будущему спектаклю – он резко вернулся к своему бокалу, который как раз наливал. Роберт Гэбриэл либо не интересовался прибывшими, либо просто решил основательно подкрепиться для схватки. А перед Гэбриэлом, быстро поднявшись с дивана, воздвигся Стюарт Ринтул, лорд Стинхерст. Он внимательно разглядывал Линли, словно собираясь попробовать его в какой-то из своих будущих постановок.

О том, кто были остальные присутствующие, Линли мог пока только догадываться. Две пожилые женщины у камина – скорей всего жена лорда Стинхерста и его сестра Франческа Джеррард; мужчина за тридцать, низенький толстячок со злой физиономией, куривший трубку, в довольно новом твидовом костюме, надо полагать, это журналист Джереми Винни; вместе с ним на канапе сидела на удивление плохо одетая, непривлекательная женщина – типичная старая дева, – смутное сходство с лордом Стинхерстом, а особенно исключительная долговязость указывали на то, что это его дочь; двое юнцов, работающих в гостинице, сидели рядышком в самом дальнем углу комнаты; и в низком кресле, почти скрытая тенью, черноволосая женщина, которая подняла поникшую голову при появлении Линли – ввалившиеся щеки, затравленный взгляд темных глаз, в которых угадывалась скрытая страсть, удерживаемая в жестокой узде. Айрин Синклер, догадался Линли, сестра жертвы.

Но никто из них не интересовал Линли, и он еще раз обвел всех взглядом, пока не нашел режиссера пьесы. Он узнал его по оливковой коже, по черным волосам и по темным валлийским глазам. Рис Дэвис-Джонс стоял рядом со стулом, с которого только что вскочила леди Хелен. Он тоже двинулся вслед за ней, словно не хотел допустить, чтобы она сражалась с полицией в одиночку. Однако он остановился, когда ему, как и всем остальным, стало ясно, что прибывший полицейский – знакомый леди Хелен Клайд.

Через все пространство комнаты и как бы сквозь призму непримиримых различий, обусловленных извечным конфликтом их культур, Линли смотрел на Дэвис-Джонса, чувствуя, как его охватывает жестокая антипатия, почти физическое страдание. Любовник Хелен, подумал он, и еще раз яростно это повторил, чтобы осмыслить мрачную непреложность факта: это любовник Хелен.

Вот уж кто совсем не годился на эту роль. Валлиец был лет на десять старше Хелен, а то и больше. С кудрявыми волосами, слегка тронутыми сединой на висках, с худым обветренным лицом, он был гибким и крепким, как его предки кельты. И так же, как они, он был довольно низкорослым и далеко не красавцем. Черты его лица были резкими и маловыразительными. Но Линли не мог не признать, что в этом человеке чувствовались ум и внутренняя сила, качества, которые Хелен ставила выше всех остальных.

– Сержант Хейверс, – резко крикнул Линли, пресекая негодующие реплики, – проведите леди Хелен в ее комнату и позвольте ей одеться! Где ключи?

Вперед выступила юная девушка с широко распахнутыми глазами и бледным лицом. Мэри Агнес Кэмпбелл, обнаружившая тело. Она протянула серебряный поднос, на который кто-то сложил все гостиничные ключи, руки у нее дрожали, поэтому поднос слегка подрагивал. Взгляд Линли с ключей снова переместился на собравшихся.

– Я запер все комнаты и собрал ключи сразу же после того, как она… как тело было обнаружено сегодня утром, – объяснил лорд Стинхерст и снова сел на свое место у камина, на диван, где сидела одна из пожилых женщин. Ее ладонь ощупью нашла его руку, и их пальцы переплелись. – Я не знаю точно, как положено действовать в подобных случаях, – добавил Стинхерст, – но мне показалось, что это самое разумное.

Увидев, что Линли не собирается выказывать ни малейшей признательности, Макаскин решил вступиться за Стинхерста:

– Сегодня утром, когда мы приехали, все находились в салоне. Его светлость оказал нам услугу, заперев всех там.

– Как это любезно со стороны лорда Стинхерста. – Это сержант Хейверс заговорила тоном настолько вежливым, что в нем звучали стальные нотки.

– Найди свой ключ, Хелен, – сказал Линли. Она все это время не сводила с него глаз. Он и сейчас чувствовал на себе ее взгляд, теплый, как ласковое прикосновение. – Остальным придется еще немного потерпеть все эти неудобства.

Это заявление было встречено новой бурей протестов, леди Хелен хотела было что-то ответить, но Джоанна Эллакорт ловко переключила внимание на себя, направившись через комнату к Линли. Неяркое освещение было очень для нее выигрышным, а Джоанна – женщиной, которая умеет воспользоваться моментом. Длинные, распущенные волосы переливались на ее плечах точно шелк, освещенный солнцем.

– Инспектор, – промурлыкала она, грациозным жестом указывая на дверь, – я знаю, что могу просить вас… не сочтите это слишком большой вольностью. Я буду крайне признательна, если мне позволят побыть несколько минут одной. Где угодно. Не здесь. Например, в моей комнате, но если это невозможно, в любой другой. Все равно где. Лишь бы там был хотя бы стул, чтобы можно было сесть и еще раз подумать и собраться с мыслями. Я прошу пять минут, не больше. Если вы окажетесь настолько добры, что устроите это для меня, я буду считать себя вашей должницей. Когда этот жуткий день останется позади.

Ее выступление было очаровательно, Бланш Дюбуа[8] в Шотландии.

Но у Линли не было намерения играть роль джентльмена из Далласа.

– Прошу простить, но, видимо, вам придется положиться на доброту каких-нибудь других незнакомцев, не на мою. – И повторил: – Найди свой ключ, Хелен.

Леди Хелен сделала хорошо знакомый ему жест – с него она всегда начинала разговор. Линли отвернулся.

– Мы будем в комнате Синклер, – сказал он Хейверс. – Дайте мне знать, когда она оденется. Констебль Лонан, проследите, чтобы все остальные пока оставались здесь.

Снова раздался хор злобных голосов. Линли, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Сент-Джеймс и Макаскин последовали за ним.

Оставшись наедине с этой кучкой снобов, таких нетипичных в сравнении с обычными подозреваемыми в делах об убийстве, Барбара Хейверс страшно обрадовалась шансу присмотреться получше к потенциальным обвиняемым. У нее было на это время, пока леди Хелен вернулась к Рису Дэвис-Джонсу, чтобы тихо обменяться с ним несколькими словами, заглушёнными громкими протестами и проклятьями, которыми проводили Линли.

Ничего себе сборище, решила Барбара. Шикарно, просто божественно одетые. За исключением леди Хелен, все они могли послужить примером того, как надо одеться на случай убийства. И как вести себя по приезде полиции: справедливое негодование, звонки адвокатам, злобные замечания. Пока что они оправдывали все ее ожидания. Вне всякого сомнения, каждый из них мог в любой момент упомянуть о дружбе с членом парламента, о близости с миссис Тэтчер или припомнить какого-нибудь знаменитого предка. Все они тут один другого стоили, надувшиеся от важности, видите ли, сливки общества.

Все, кроме вон той женщины с худым лицом и крупным телом, так неловко сжавшимся на краешке канапе, ибо она постаралась сесть как можно дальше от своего соседа. Элизабет Ринтул, подумала Барбара. Леди Элизабет Ринтул, если быть точной. Единственная дочь лорда Стинхерста.

Она вела себя так, будто сидевший рядом с ней мужчина был болен какой-то опасной и заразной болезнью. Вся напрягшись, она придерживала у горла ворот темно-синего кардигана, плотно притиснув к бокам локти. Ее ноги в простых черных туфлях без каблука, которые, как правило, называют практичными основательно стояли на полу. Они, как две темные лужицы нефти, выступали вперед из-под уныло-черной фланелевой юбки, к которой прилипло множество каких-то ниточек и пушинок Она не участвовала в бурных обсуждениях, кипевших вокруг. Но что-то в ее осанке говорило, что она едва сдерживается и в любой момент может сорваться.

– Элизабет, дорогая, – пробормотала сидевшая напротив нее женщина. На лице ее застыла многозначительная, вкрадчивая улыбка, из тех, что предназначены непослушному ребенку, который плохо ведет себя в присутствии посторонних. Мамочка, догадалась Барбара, сама леди Стинхерст. Бежевый комплект – кардиган и джемпер, бусы из янтаря, лодыжки аккуратно скрещены, а руки сложены на коленях. – Может быть, мистеру Винни нужно принести чего-нибудь освежающего?

Тусклый взгляд Элизабет Ринтул переместился на мать.

– Может быть, – отозвалась она, нарочито дерзким и раздраженным тоном.

Бросив умоляющий взгляд на мужа, словно прося у него поддержки, леди Стинхерст продолжала настаивать. У нее был мягкий, неуверенный голос – такой бывает у старых дев, не привыкших разговаривать с детьми. Она нервозно подняла руку к волосам, умело выкрашенным и уложенным в прическу, призванную противостоять неотвратимо надвигающейся старости.

– Видишь ли, дорогая, мы сидим здесь уже так давно, и, по-моему, мистер Винни ничего не пил с половины третьего.

Это был уже не просто намек. Это был четкий приказ. Бар находился в другом конце помещения, и Элизабет велели обслужить мистера Винни, будто она юная дебютантка, а он – ее первый в жизни кавалер. Указания были достаточно ясными. Но Элизабет не собиралась им следовать. На ее лице отразилось презрение, и она вперила взгляд в лежавший у нее на коленях журнал. И это после того, как с ее губ сорвался отнюдь не подобающий леди ответ, всего одно слово! Ее мать явно все сразу поняла.

Барбара слушала их с чувством некоторого изумления. Леди Элизабет на вид было хорошо за тридцать, вероятно, даже ближе к сорока. Ей вряд ли требовались мамочкины советы по части мужского пола. Но мамочка так не считала. Более того, несмотря на неприкрытую враждебность Элизабет, леди Стинхерст едва заметно подтолкнула Элизабет в направлении мистера Винни.

Похоже, Джереми Винни и сам не жаждал добиться расположения Элизабет. Он всячески старался не обращать внимания на этот разговор. Он сосредоточенно чистил свою трубку какой-то железякой и беззастенчиво подслушивал, что говорит в другом конце комнаты Джоанна Эллакорт. Она была рассержена и совершенно этого не скрывала.

– Она из нас из всех сделала дураков, разве не так? Какая радость для нее! Как весело – до безумия! – Актриса бросила уничтожающий взгляд на Айрин Синклер, которая по-прежнему сидела в стороне от остальных, словно смерть сестры каким-то образом сделала ее присутствие нежелательным. – И кому, по-твоему, выгодны изменения, сделанные в сценарии вчера вечером? Мне? Да ничего подобного! Учти, Дэвид, я этого не потерплю. Я не потерплю этого, черт побери.

– Ничего еще не решено, Джо, – попытался успокоить ее Дэвид Сайдем. – Не решено окончательно. Раз она изменила сценарий, твой контракт вполне можно считать недействительным.

– Тебе кажется, что контракт недействителен. Но ведь у тебя его нет, не так ли? Мы ведь не можем заглянуть в него? Ты не знаешь, действителен ли он вообще. И ты ждешь, что я тебе поверю? Положусь на слово после всего, что случилось? Что мелкие изменения в характере образа достаточны, чтобы контракт стал недействительным? Прости, но мне что-то не верится. Мне просто смешно. И за это тоже прости. И налей мне еще джину. Сейчас же.

Ни слова не говоря, Сайдем мотнул головой в сторону Роберта Гэбриэла, который подтолкнул в его сторону бутылку «Бифитера», опустошенную уже на две трети. Сайдем налил жене и вернул бутылку Гэбриэлу. Тот схватил ее и срывающимся от смеха голосом пробормотал:

– «Хватаю – И нет тебя. Рука пуста. И все ж Глазами не перестаю я видеть Тебя, хотя не ощутил рукой»[9]. – Гэбриэл искоса глянул на Джоанну и налил себе еще. – Сладостные воспоминания о выступлениях в провинции, Джо, любовь моя. Это было наше первое? Хм, нет, возможно, нет. – В его устах это прозвучало как воспоминание о сексуальных утехах, а не о постановке «Макбета».

Пятнадцать лет назад школьные подруги Барбары все, как одна, просто умирали от питер-пэновской красоты Габриэла, но ей он никогда не казался привлекательным. Как, кстати сказать, и Джоанне Эллакорт: та в ответ одарила его улыбкой, которая таила в себе острое жало – по другому поводу.

– Дорогой, – ответила она, – разве я могу когда-нибудь забыть? Ты пропустил десять строк в середине второго акта, и я тащила тебя до конца. По правде говоря, последние семнадцать лет я ждала, когда «вода этих морских пучин от крови покраснеет»[10].

Гэбриэл фыркнул.

– Сука из Уэст-энда[11], – объявил он. – Умеет же сформулировать.

– Ты пьян.

Что, конечно, походило на правду. И словно в ответ на это обвинение, Франческа Джеррард неловко поднялась с дивана, на котором сидела вместе с братом, лордом Стинхерстом. Видимо, она хотела взять ситуацию под контроль, сохранить статус хозяйки гостиницы, пусть даже рискуя выставить себя в смешном виде. Она повернулась к Барбаре.

– Если бы мы могли выпить кофе… – Ее рука взметнулась к снизкам разноцветных бус, которые она носила на груди как кольчугу. Прикосновение к ним, казалось, придало ей мужества. Она снова заговорила, на этот раз более властно: – Мы бы хотели выпить кофе. Не могли бы вы это организовать? – Когда же Барбара не ответила, она повернулась к лорду Стинхерсту. – Стюарт…

Он заговорил:

– Я был бы очень признателен, если бы вы это устроили, – сказал он Барбаре. – Кое-кому из присутствующих хочется протрезветь.

Барбара с удовольствием подумала о том, сколько у нее еще будет возможностей поставить графа на место.

– Прошу прощения, – резко ответила она, оборачиваясь к леди Хелен. – Если вы сейчас пойдете со мной, полагаю, инспектор захочет побеседовать с вами с первой.

Леди Хелен Клайд чувствовала некоторую вялость, шагая к двери библиотеки. Она решила, что это из-за голода, ведь они почти ничего сегодня не ели, и вообще этот бесконечный и кошмарный день, страшный дискомфорт оттого, что на тебе только ночная рубашка, и многочасовое сидение в этой комнате, где холод пробирает до костей и откуда нельзя отлучиться. Добравшись до двери, она запахнула на себе пальто – стараясь изобразить этакую небрежность – и вышла в холл.

Сержант Хейверс неприкаянно следовала сзади.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Хелен?

Леди Хелен благодарно повернулась к Сент-Джеймсу – он ждал ее за дверью. Линли и Макаскин уже поднялись наверх.

Она пригладила волосы ладонью, пытаясь привести их в порядок, но, поняв, что это невозможно, огорченно улыбнулась.

– Можешь ли ты хотя бы представить себе, каково торчать целый день в комнате, полной индивидов, которые привыкли лицедействовать? – спросила она Сент-Джеймса. – С половины седьмого утра мы прошлись по всему диапазону. От гнева до истерики, от скорби до паранойи. Честно говоря, к полудню я готова была душу продать за один из пистолетов Гедды Габлер[12]. – Зябко поежившись, она стянула у горла ворот пальто. – Но я чувствую себя прекрасно. По крайней мере мне так кажется. – Она посмотрела на лестницу, затем снова на Сент-Джеймса. – Что такое с Томми?

Шедшая сзади сержант Хейверс вдруг резко передернулась, но леди Хелен не могла этого видеть. Сент-Джеймс, заметила она, не спешил с ответом: он сосредоточенно отряхивал штанину, на которой не видно было никакой грязи. Подняв, наконец, голову, он в свою очередь спросил:

– А что вообще, Хелен, ты тут делаешь?

Она оглянулась на закрытую дверь библиотеки.

– Меня пригласил Рис. Лорд Стинхерст поручил ему поставить спектакль для открытия театра «Азенкур», и в эти выходные должен был состояться прогон… что-то вроде предварительного чтения сценария.

– Рис? – повторил Сент-Джеймс.

– Рис Дэвис-Джонс. Ты не помнишь его? Моя сестра встречалась с ним. Несколько лет назад. До того как он… – Леди Хелен принялась яростно крутить пуговицу у воротника пальто, не зная, стоит ли продолжать, но потом решилась: – Последние два года он работал в провинциальном театре. Новый спектакль должен был стать его первой лондонской постановкой со времен… шекспировской «Бури». Четыре года назад. Мы были там. Ты наверняка помнишь. – Она видела, что помнит.

– Господи, – с некоторым благоговением произнес Сент-Джеймс. – Это был Дэвис-Джонс? Я совершенно забыл.

Леди Хелен не очень-то ему поверила, подобное не забывается: тот жуткий вечер в театре, когда Рис Дэвис-Джонс, режиссер, сам вырвался на сцену, и все поняли, что он находится на грани белой горячки. В погоне за демонами, видимыми только ему, он расталкивал актеров и актрис, прилюдно круша собственную карьеру. У нее перед глазами стояла та сцена, общее смятение, мучительный позор, который он навлек на себя и других. Потому что это случилось во время монолога в четвертом акте, когда его пьяное безумие оборвало прелестную речь, в одно мгновение уничтожив его прошлое и будущее, не оставив камня на камне от былого благополучия.

– После этого он провел в больнице четыре месяца. Сейчас он вполне… поправился. Я столкнулась с ним на Бромптон-роуд в начале этого месяца. Мы поужинали и… ну, с тех пор часто виделись.

– Должно быть, он действительно вылечился, раз работает на Стинхерста, Эллакорт и Гэбриэла. Высокие сферы для…

– Человека с его репутацией? – Леди Хелен, нахмурясь, посмотрела в пол, осторожно касаясь своей обутой в шлепанец ногой одного из колышков, которые скрепляли дерево. – Полагаю, да. Но Джой Синклер была его кузиной. Они очень дружили, и мне кажется, она воспользовалась возможностью дать ему второй шанс в лондонском театре. Именно ее стараниями лорд Стинхерст подписал с Рисом этот контракт.

– Она имела влияние на Стинхерста?

– У меня создалось впечатление, что Джой имела влияние на всех.

– То есть?

Леди Хелен колебалась. Она была не из тех женщин, которым ничего не стоит очернить других, даже при расследовании убийства. Ей было трудно нарушить свои принципы, даже ради Сент-Джеймса, человека, которому она безоговорочно доверяла и который ждал ее ответа. Метнув быстрый взгляд в сторону сержанта Хейверс, она словно попыталась определить степень ее благоразумия. Потом неохотно сказала:

– Очевидно, в прошлом году у нее был роман с Робертом Гэбриэлом, Саймон. Как раз вчера между ними разгорелся грандиозный скандал по этому поводу. Гэбриэл хотел, чтобы Джой сказала его бывшей жене, что он спал с ней только один раз. Джой отказалась. Она… в общем, ссора грозила обернуться дракой. Но слава богу, в комнату Джой ворвался Рис и разнял их.

Сент-Джеймс изумленно поднял брови.

– Не понимаю. Джой Синклер знала жену Роберта Гэбриэла? И даже знала, что он был женат?

– Конечно, – ответила леди Хелен. – Роберт Гэбриэл девятнадцать лет состоял в браке с Айрин Синклер. Сестрой Джой.

Инспектор Макаскин отпер дверь и впустил Линли и Сент-Джеймса в комнату Джой Синклер. Щелкнул выключателем на стене, и два вспыхнувших изогнутых бронзовых светильника явили глазам вошедших картину, полную противоречий и контрастов. Линли подумал, что столь красивую комнату обычно предоставляют исполнительнице главной роли, а не автору. Дорогие зеленые с желтым обои, викторианская кровать с пологом, комод, платяной шкаф и стулья – девятнадцатого века. Уютный чуть поблекший эксминстерский ковер покрывал дубовый пол, и половицы заскрипели от старости, когда они прошлись по ним.

И наряду со всей этой роскошью – приметы варварского убийства, а в холодном воздухе ощущался запах крови и распада. Первой бросалась в глаза кровать с заскорузлым от крови сбившимся бельем и единственной прорехой – красноречивое свидетельство того, как умерла эта женщина. Натянув резиновые перчатки, вошедшие с почтением приблизились к кровати: Линли – окинув быстрым взглядом комнату, Макаскин – пряча в карман запасной ключ Франчески Джеррард, а Сент-Джеймс – пристально вглядываясь в каждый дюйм этого ужасающего катафалка, словно это могло раскрыть личность виновного.

Пока Линли и Макаскин молча смотрели, Сент-Джеймс вынул из кармана маленькую рулетку и, наклонившись над кроватью, тщательно обмерил уродливый разрез. Матрас был необычным, набитым шерстью на манер подушек. Такая набивка очень удобна, потому что чуть-чуть проминается под вашей тяжестью, повторяя контуры тела. Было у этого материала и еще одно замечательное свойство – он плотно обхватил вонзившееся в него орудие убийства, безошибочно воспроизводя направление удара.

– Один удар, – бросил через плечо Сент-Джеймс. – Правой рукой, нанесен с левой стороны кровати.

– Это могла сделать женщина? – коротко спросил инспектор Макаскин.

– Если кинжал был достаточно острым, – ответил Сент-Джеймс, – то да: чтобы проткнуть женскую шею, большой силы не потребовалось бы. – Вид у него был задумчивым. – Но почему-то невозможно представить, чтобы такое преступление совершила женщина… Интересно, почему?

Взгляд Макаскина остановился на огромном пятне на матрасе, которое еще не высохло.

– Острый, да. Чертовски острый, – мрачно проговорил он. – Убийца был забрызган кровью?

– Не обязательно. У него могла остаться кровь на правой руке, но если он действовал быстро и прикрывался простыней, то мог отделаться всего пятнышком-двумя. А их, если он действовал хладнокровно, можно было легко стереть одной из простыней, и следы крови на простыне все равно затем скрыла бы кровь, вытекшая из раны.

– А его одежда?

Сент-Джеймс осмотрел две подушки, положил их на стул и снял с матраса нижнюю простыню, сворачивая ее дюйм за дюймом.

– Не факт, что на убийце вообще была одежда, – заметил он. – Гораздо легче управиться со всем этим нагишом. Затем он, или она, мог вернуться в свою свою комнату – Макаскин кивнул, соглашаясь, – и смыть кровь водой с мылом. Если она вообще на нем была.

– Это же очень рискованно? – спросил Макаскин. – Не говоря уже о жутком холоде.

Сент-Джеймс молчал, сравнивая дыру в простыне с дырой в матрасе.

– Само преступление было очень рискованным. Джой Синклер могла в любой момент проснуться и закричать, как баньши[13].

– Если она вообще спала, – заметил Линли. Он подошел к туалетному столику у окна. Его поверхность была завалена разными женскими штучками: тушь, помада, щетки для волос, фен, бумажные салфетки, пять серебряных браслетов и две низки цветных бус. Золотая серьга-кольцо лежала на полу. – Сент-Джеймс, – спросил Линли, не сводя глаз со стола, – когда вы с Деборой приезжаете в гостиницу, вы запираете дверь?

– Сразу, – с улыбкой ответил он. – Но полагаю, это оттого, что мы живем в одном доме с тестем. Поэтому, оказавшись на несколько дней вдали от него, мы превращаемся в безнадежных распутников, каюсь, каюсь. А что?

– Где ты оставляешь ключ?

Сент-Джеймс перевел взгляд с Линли на дверь.

– Обычно в двери.

– Да. – Линли взял с туалетного столика ключ, держа его за металлическое кольцо, на котором имелась пластмассовая карточка с номером комнаты. – Как все или почти все люди. Тогда почему, по-твоему, Джой Синклер, заперев дверь, положила ключ на туалетный столик?

– Но ведь вчера вечером произошла ссора, верно? Не без ее участия. Возможно, она пребывала в рассеянности или в расстроенных чувствах, когда вошла сюда. Может, она заперла дверь и в порыве раздражения бросила ключ туда.

– Возможно. Но не исключено, что вовсе не она заперла дверь. Возможно, она пришла сюда не одна, а с кем-то, кто и закрыл дверь, пока она ждала в постели. – Линли заметил, что инспектор Макаскин непроизвольно потянул себя за губу. Он обратился к нему: – Вы не согласны?

Макаскин пожевал кончик большого пальца, но, опомнившись, с отвращением опустил руку, словно она подобралась ко рту помимо его воли.

– Насчет того, что с ней кто-то был, – сказал он, – нет, едва ли.

Линли бросил ключ назад на туалетный столик и, подойдя к шкафу, открыл дверцы. Там царил беспорядок; туфли были заброшены к стенке; на дне шкафа лежали скомканные синие джинсы; чемодан зиял полураскрытым нутром, демонстрируя чулки и бюстгальтеры.

Линли просмотрел все до мелочей и повернулся к Макаскину.

– Почему едва ли? – спросил он, между тем как Сент-Джеймс принялся за комод.

– Судя по тому, что было на ней надето, – объяснил Макаскин. – На фотографиях видно не так много, но куртка от мужской пижамы вышла четко.

– Вот именно, от мужской.

– Вы думаете, что на ней куртка от пижамы того, кто пришел вместе с ней? Я не согласен.

– Почему? – Линли закрыл дверцу шкафа и прислонился к ней, глядя на Макаскина.

– Будем реалистами, – начал Макаскин с уверенностью докладчика, который хорошенько обдумал свое выступление загодя, – разве мужчина, задумавший соблазнить женщину, явится к ней в своей самой старой пижаме? Куртка совсем ветхая, много раз стиранная, выношенная на локтях до дыр. Да ей по меньшей мере лет шесть. Если не больше. Ну кто такую напялит, и уж тем более оставит ее на память женщине, так сказать, после ночи любви.

– В вашем описании, – задумчиво произнес Линли, – она больше смахивает на дорогой сердцу талисман, а?

– И в самом деле. – Согласие Линли подвигло Макаскина на дальнейшие рассуждения по поводу пижамы. Он заметался по комнате, для пущей убедительности размахивая руками. – Возможно, это ее собственная пижама, а не какого-то мужчины. Неужто она стала бы принимать любовника в таком виде? Навряд ли.

– Согласен, – сказал Сент-Джеймс от комода. – И, учитывая, что у нас нет ни одного существенного доказательства сопротивления жертвы, приходится заключить, что, даже если она и не спала, когда вошел убийца – если это был кто-то, кого она сама впустила, чтобы поболтать, – она наверняка спала, когда он проткнул ей горло кинжалом.

– Не наверняка, – медленно проговорил Линли. – Ее могли застигнуть врасплох – кто-то, кому она целиком доверяла. Но в этом случае заперла бы она дверь сама?

– Необязательно, – сказал Макаскин. – Убийца мог запереть ее, убить и…

– Вернуться в комнату Хелен, – холодно закончил Линли, мотнув головой в сторону Сент-Джеймса. – Черт возьми…

– Пока не надо, – отозвался Сент-Джеймс.

Они уселись за маленький, заваленный журналами стол у окна и стали скрупулезно изучать каждый предмет. Линли просмотрел россыпь периодических изданий, Сент-Джеймс поднял крышку чайника на позабытом утреннем подносе и поразмыслил над прозрачной пленкой, образовавшейся на поверхности жидкости, а Макаскин отбивал карандашом стаккато по своему ботинку.

– У нас два провала во времени, – сказал Сент-Джеймс. – Двадцать минут, или чуть больше, между обнаружением тела и звонком в полицию. Затем, насколько я понимаю, почти два часа между звонком в полицию и ее прибытием сюда. – Он обратился к Макаскину: – Значит, ваши криминалисты не успели как следует осмотреть комнату – до того, как позвонил ваш главный констебль, приказавший вам вернуться в управление?

– Совершенно верно.

– Так пусть действуют сейчас. Можете им позвонить, если хотите. Хотя я не жду от этого особых рельтатов. За то время сюда могли подложить сколько угодно фальшивых улик.

– Или удалить, – уныло заметил Макаскин. – у нас есть только слово лорда Стинхерста, что будто бы он запер все двери и ждал нас и ничего больше не предпринимал.

Это замечание задело Линли. Он встал и, не говоря ни слова, подошел сначала к комоду, затем к шкафу и туалетному столику. Макаскин и Сент-Джеймс смотрели, как он открывает дверцы, выдвигает ящики и заглядывает под кровать.

– Сценарий, – сказал он. – Ведь они приехали сюда, чтобы поработать над сценарием. Джой Синклер была автором. Так где же он? Почему нет никаких листков или блокнотов? Где все копии?

Макаскин вскочил.

– Я сейчас узнаю, – выпалил он и в то же мгновение исчез.

Не успела за ним закрыться одна дверь, как открылась другая.

– Мы готовы, – сказала сержант Хейверс из комнаты леди Хелен.

Линли посмотрел на Сент-Джеймса. Тот стянул перчатки.

– Честно говоря, в бой я не рвусь, – признался он.

Леди Хелен никогда по-настоящему не задумывалась над тем, насколько ее уверенность в себе связана с ежедневной ванной. Когда же ее лишили этой немудреной роскоши, ее до смешного одолела жажда искупаться, но и в этой малости ей было отказано сержантом Хейверс по очень простой причине:

– Простите. Я должна находиться с вами и полагаю, что вы вряд ли захотите, чтобы я терла вам спину.

В результате она чувствовала себя очень подавленной, словно ее заставили носить чужую кожу.

По крайней мере, они достигли компромисса по поводу макияжа, хотя, приводя в порядок лицо под неусыпным наблюдением детектива-сержанта, леди Хелен ощущала себя каким-то манекеном на витрине. Это чувство все возрастало, пока она одевалась, натягивая первые попавшиеся под руку вещи, даже не задумываясь, что это и как это будет на ней смотреться. Только ощущала прохладную скользкость шелка или шершавое прикосновение шерсти. Но что это были за вещи, сочетались ли они между собой по стилю и по цвету или безнадежно губили ее внешний вид, она сказать не могла.

Все это время она слышала в соседней комнате голоса Сент-Джеймса, Линли и инспектора Макаскина. Они говорили, не повышая голоса, однако она явственно их слышала. И поэтому отчаянно пыталась придумать объяснение тому (а они обязательно ее спросят – это уж как пить дать), что ночью ей не удалось услышать ни одного звука из комнаты Джой Синклер. Она все еще изобретала достойный ответ, когда сержант Хейверс открыла вторую дверь, чтобы впустить в комнату Сент-Джеймса и Линли.

– На кого я похожа, Томми, – оборачиваясь, сказала она с бодрой улыбкой. – Поклянись всеми портновскими богами, что никогда никому не расскажешь, как однажды в четыре часа дня на мне были халат и шлепанцы.

Не отвечая, Линли остановился у кресла с высокой спинкой и узорчатой обивкой, сочетавшимся с обоями в комнате – розы на кремовом фоне. Кресло развернутое под углом, стояло в трех футах от двери. Линли почему-то довольно долго разглядывал его, затем нагнулся и достал из-за кресла черный мужской галстук, после чего со спокойной решимостью положил его на спинку. В последний раз оглядев комнату, он кивнул сержанту Хейверс, которая открыла свой блокнот. После этого все реплики, заготовленные леди Хелен, чтобы пробиться сквозь профессиональную сдержанность Линли, с которой она столкнулась в библиотеке, вмиг стали бессмысленными. Он выиграл. Через мгновение леди Хелен увидела, как он собрался это использовать.

– Сядь, Хелен. – Когда она выбрала себе другое место, он сказал: – К столу, пожалуйста.

Как и в комнате Джой Синклер, стол располагался в эркере, шторы были раздвинуты. За окном быстро темнело, и в стекле отражались и призрачные тени, и золотые полоски света от лампы на ночном столике. Снаружи окно покрывала паутина морозного узора, если приложить ладонь к стеклу, то ощутишь жгучий холод, как от настоящей пластины льда.

Леди Хелен подошла к одному из стульев. Восемнадцатый век, обивка еще не выцвела, на гобеленовой ткани изображено что-то мифологическое.

Леди Хелен приготовилась тут же узнать молодого человека и похожую на нимфу женщину, которые тянулись друг к другу в пасторальной сцене, сам Линли наверняка уже узнал. Но она никак не могла сообразить, был ли это Парис, жаждущий награды после своего суда, или это был Нарцисс с тоскующей нимфой Эхо… Впрочем, в настоящий момент ее это не особенно занимало.

Линли тоже сел за стол. Его взгляд медленно изучал то, что на нем стояло и говорило само за себя: бутылку коньяку, переполненную пепельницу, дельфтское блюдо с апельсинами, один начали чистить, потом бросили, но его кожица все еще источала слабый запах. Линли впитывал все это, пока сержант Хейверс придвигала стул от туалетного столика, чтобы сесть вместе с ними, а Сент-Джеймс медленно обходил комнату.

Сотню раз до этого леди Хелен видела Сент-Джеймса за работой. Она знала, насколько он въедлив и педантичен. И все равно, наблюдая знакомую процедуру, на этот раз затронувшую ее, она почувствовала, как напряглись все ее мышцы. Он осмотрел сверху комод и туалетный столик, потом шкаф и пол. Это попахивало насилием, и, когда он откинул покрывало с ее незаправленной постели и задумчиво осмотрел простыни, выдержка оставила ее.

– Бог мой, Саймон, неужели это действительно необходимо?

Никто ей не ответил. Но и молчания было достаточно. Мало того, что ее почти девять часов держали взаперти, как обыкновенную преступницу, теперь они собираются допрашивать ее – словно их троицу не связывают годы боли и дружбы. Леди Хелен ощутила злобу, которая, как опухоль, росла внутри. Только бы не сорваться… Взгляд леди Хелен переместился снова на Линли, и она изо всех сил старалась не обращать внимания на грузные шаги Сент-Джеймса у нее за спиной.

– Расскажи нам о вчерашней ссоре.

Леди Хелен опешила, так как была уверена, что первый вопрос Линли будет связан с комнатой. Столь неожиданное начало застало ее врасплох, на что он, без сомнения, и рассчитывал.

– Я бы рада. Но мне известно только одно: все началось из-за пьесы, которую писала Джой Синклер. Они с лордом Стинхерстом страшно разругались из-за нее. И Джоанна Эллакорт была в гневе.

– Почему?

– Насколько я могла уяснить, пьеса, которую Джой привезла для прогона в эти выходные, разительно отличалась от того варианта, на который все подписывали контракты в Лондоне. Джой действительно объявила за ужином, что внесла кое-какие изменения, но, очевидно, изменения были гораздо более существенными, чем кто-либо ожидал. Жанр остался прежним – детектив, но в остальном он мало напоминал предыдущий вариант. Из-за этого и разразился скандал.

– Когда все это случилось?

– Мы собрались в гостиной для читки сценария. Не прошло и пяти минут, как началась ссора. Это было так странно, Томми. Они едва начали, когда Франческа – сестра лорда Стинхерста – буквально вскочила на ноги, словно это был самый жуткий в ее жизни шок Она принялась кричать на лорда Стинхерста, что-то вроде: «Нет! Стюарт, останови ее!» – а затем метнулась вон из комнаты. Но то ли ее покачнуло, то ли у нее потемнело в глазах, короче, она врезалась прямо в огромную антикварную горку и разнесла ее на куски. Не представляю, как ей удалось не раскроить на куски себя, но как-то удалось.

– Что делали все остальные?

Леди Хелен обрисовала поведение каждого человека как могла точно: Роберт Гэбриэл пристально смотрел на Стюарта Ринтула, лорда Стинхерста, явно ожидая, что он либо займется Джой, либо придет на помощь сестре; Айрин Синклер становилась все бледнее, даже губы побелели, по мере того как ситуация обострялась; Джоанна Эллакорт швырнула свой экземпляр сценария и в ярости удалилась из комнаты, а мгновение спустя за ней последовал ее муж Дэвид Сайдем; Джой Синклер улыбнулась лорду Стинхерсту поверх орехового столика-пюпитра, и эта улыбка, по всей видимости, побудила его к действию, потому что он вскочил, схватил ее за руку и вытащил в соседнюю малую гостиную, захлопнув за собой дверь. Закончила леди Хелен так:

– И тогда Элизабет Ринтул ушла вслед за своей теткой Франческой. Она…. трудно сказать, но, может быть, она плакала, что, кажется, не в ее характере.

– Почему?

– Не знаю. Похоже, Элизабет уже довольно давно отказалась от слез, – ответила леди Хелен. – Я думаю, что она отказалась от очень многого. В том числе и от Джой Синклер. Одно время они были близкими подругами, судя по тому, что говорил мне Рис.

– Ты не сказала, что он делал после читки, – заметил Линли. Но не дал ей времени ответить, тут же спросив: – Значит, ссора была между Стинхерстом и Джой Синклер? Остальные в ней не участвовали?

– Только Стинхерст и Джой. Я слышала их голоса из малой гостиной.

– Крики?

– Изредка срывалась на крик Джой. Но Стинхерста я, по правде говоря, почти не слышала. Он не производит впечатление человека, который станет повышать голос, чтобы привлечь внимание, верно? Поэтому единственное, что я действительно ясно слышала, это истерическое упоминание какого-то Алека. Джой кричала, что Алек знал, и из-за этого лорд Стинхерст его убил.

Леди Хелен услышала, как сержант Хейверс втянула воздух, за чем последовал задумчивый взгляд в сторону Линли. Моментально все поняв, леди Хелен торопливо продолжила:

– Но наверняка это была просто фигура речи, Томми. Ну вроде: «Если ты это сделаешь, то убьешь свою мать». Ты понимаешь, что я имею в виду? В любом случае лорд Стинхерст даже не ответил на это. Он просто вышел, бросив что-то вроде – насколько он понимает, она закончила. Точно не помню.

– А что было после?

– Джой и Стинхерст поднялись наверх. Порознь. Но выглядели они оба ужасно. Как после бессмысленного выяснения отношений, и, видимо, оба жалели, что вообще затеяли этот разговор. Джереми Винни попытался как-то ее приободрить, когда она вышла в коридор, но она не ответила. Может быть, даже плакала, не могу сказать.

– Куда ты отправилась оттуда, Хелен? – спросил Линли, пристально разглядывая пепельницу, полную окурков, и кучки пепла, придававшие траурный вид столешнице – серые вперемешку с черным.

– Я услышала, что в салоне кто-то есть, и пошла посмотреть кто.

– Зачем?

Леди Хелен хотела солгать, наскоро состряпав забавное описание того, как она, сгорая от любопытства, шныряет по дому, ну просто молоденькая мисс Марпл. Но почему-то ляпнула:

– Честно говоря, Томми, я искала Риса.

– А. Исчез, да?

Его насмешливый тон привел ее в ярость.

– Все исчезли.

Она увидела, что Сент-Джеймс завершил досмотр комнаты. Он удобно развалился в кресле рядом с дверью, молча их слушая. Леди Хелен знала, что он не станет ничего записывать. Он и так запомнит каждое слово…

– В салоне был Дэвис-Джонс?

– Нет. Там была леди Стинхерст – Маргерит Ринтул. И Джереми Винни. Возможно, почуял, что пахнет скандалом, и решил сварганить статейку для своей газеты. Как я поняла, он пытался выудить у нее, что такое случилось. Но безуспешно. Я тоже заговорила с ней, потому что… мне показалось, что она впала в какой-то ступор. Она коротко ответила мне. И странная штука, сказала примерно то же самое, что ранее сказала в гостиной лорду Стинхерсту Франческа. «Остановите ее». Или что-то в этом роде.

– Ее? Джой?

– Не знаю, возможно, она имела в виду Элизабет, свою дочь. Я как раз упомянула Элизабет. Кажется, я сказала: «Привести к вам Элизабет?»

Немного освоившись с ролью подозреваемой (а именно так она себя чувствовала), леди Хелен снова обрела способность слышать что-то еще, кроме обличительного тона Линли: ровное поскрипывание карандаша сержанта Хейверс по бумаге блокнота; щелканье дверного замка в другом конце коридора; голос Макаскина, приказывавшего произвести обыск; а внизу, в библиотеке – когда открывались и закрывались двери, – злобные крики. Двое мужчин. Она не могла разобрать, кто это.

– Когда ты вчера вернулась в свою комнату, Хелен?

– Около половины первого. Точно не знаю.

– Что ты сделала, когда пришла сюда?

– Разделась, приготовилась ко сну, немного почитала.

– А потом?

Леди Хелен молчала, разглядывая Линли. Ничто не мешало ей за ним наблюдать, так как он избегал ее взгляда. В минуты спокойствия лицо его было просто воплощением классической мужской красоты, но сейчас, когда он донимал ее вопросами, леди Хелен увидела, как эти на редкость гармоничные черты стали жесткими, обрели суровую непроницаемость, что оказалось для нее истинным откровением… она и не подозревала, что он может быть таким отчужденным. Столкнувшись с этим, она впервые за время их долгой и близкой дружбы почувствовала между собой и ним стену и даже инстинктивно протянула руку, не смея к нему прикоснуться, но надеясь хотя бы жестом восстановить близость в ситуации, в которой она, в сущности, была непозволительна. Но Линли проигнорировал этот умоляющий жест, и леди Хелен вынуждена была прибегнуть к помощи слов.

– Ты чем-то страшно разозлен, Томми. Прошу тебя… В чем дело?

Правый кулак Линли сжался и разжался движением столь быстрым, что оно показалось рефлекторным.

– Когда ты начала курить?

Тут леди Хелен услышала, как сержант Хейверс внезапно перестала водить ручкой по бумаге. Она увидела, как позади Линли неловко шевельнулся в своем кресле Сент-Джеймс. И поняла вдруг, что своим обращением к Линли позволила ему переступить границы официальности, коснуться той сферы, где действовали уже не служебные правила, кодексы и судебное производство, а нечто иное.

– Ты знаешь, что я не курю. – Она опустила руку.

– Что ты слышала прошлой ночью? – спросил Линли. – Джой Синклер была убита между двумя и шестью часами.

– Боюсь, ничего. Было ужасно ветрено, даже стекла дрожали. Должно быть, это заглушило шум в ее комнате. Если он вообще был.

– И разумеется, дело не только в ветре… ты ведь была не одна? Тебя кто-то… отвлекал, я полагаю.

– Ты прав. Я была не одна. – Она увидела, как у Линли вздулись желваки. И только. Он не выдал себя ни единым жестом.

– Когда Дэвис-Джонс пришел в твою комнату?

– В час.

– А ушел?

– Вскоре после пяти.

– Ты смотрела на часы?

– Он разбудил меня. Он был одет. Я спросила, сколько времени. Он сказал мне.

– А между часом и пятью, Хелен?

Леди Хелен решила, что ослышалась…

– Что точно ты хочешь знать?

– Я хочу знать, что происходило в этой комнате между часом и пятью. И как ты сказала – точно. – Его тон был ледяным.

Несмотря на отвращение, которое вызвало у нее столь грубое вторжение в ее жизнь, подразумевающее, что она будет только рада ответить на такой бестактный вопрос, леди Хелен успела отметить, что сержант Хейверс даже открыла рот. Правда, тут же его захлопнула, когда по ней скользнул ледяной взгляд Линли.

– Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Если хочешь, адвокат объяснит тебе, о чем я имею право спрашивать, расследуя убийство… Мы можем позвонить ему. Так что? Звонить?

Нет, это не ее друг, печально подумала леди Хелен. Не славный приятель, с которым они более десяти лет шутили и смеялись. Это был совсем незнакомый человек, которому она не могла дать рассудительного ответа. Он вызывал у нее бурю эмоций: злость, боль, безысходность. И она не знала, чего тут больше всего. Эти чувства навалились на нее все разом, с неодолимой силой, и ей стоило невероятных трудов делать вид, что она спокойна.

– Рис принес мне коньяк. – Она указала на бутылку на столе. – Мы разговаривали.

– Ты пила?

– Нет. Я выпила раньше. И больше не хотела.

– А он выпил?

– Нет. Он… не может пить.

Линли посмотрел на Хейверс.

– Попросите людей Макаскина проверить бутылку.

Леди Хелен поняла, что кроется за приказом.

– Она запечатана!

– Нет. Боюсь, что нет.

Линли взял у Хейверс карандаш и поддел им фольгу, покрывавшую горлышко бутылки. Она слетела легко, словно ее уже сняли, а затем закрепили снова, чтобы создать видимость.

Леди Хелен стало нехорошо.

– Что ты хочешь сказать? Что Рис привез с собой что-то на эти выходные, чтобы опоить меня? Чтобы убийство Джой Синклер – боже мой, его двоюродной сестры — благополучно сошло ему с рук, а я бы послужила ему алиби? Ты это думаешь?

– Ты сказала, что вы разговаривали, Хелен. Должен ли я понимать это так, что после твоего отказа на его предложение выпить – что бы там ни было в этой бутылке – вы провели остаток ночи в приятной беседе?

Его нежелание ответить на ее вопрос и подчеркнуто строгое следование правилам полицейского допроса (когда это нужно было ему!), его готовность повесить вину на человека, а затем подогнать под это факты, разъярили ее. Тщательно все обдумав и взвесив на весах каждое его слово, предающее их дружбу, она ответила:

– Нет. Разумеется, было и кое-что еще, Томми. Он занимался со мной любовью. Мы поспали. А затем, гораздо позже, я занималась с ним любовью.

На что бы она ни надеялась, Линли абсолютно никак не отреагировал на ее слова. Внезапно запах окурков из пепельницы стал нестерпимым. Ей захотелось скинуть ее со стола. А еще лучше – запустить ею в Томми.

– Это все? – спросил он. – Он никуда не уходил в течение ночи? Не вылезал из постели?

Он действовал слишком уж напористо. Она не успела изобразить оскорбленное недоумение, и он произнес:

– А. Да. Естественно, вылезал. Сколько было времени, Хелен?

Она посмотрела на свои руки.

– Не знаю.

– Ты спала?

– Да.

– Что тебя разбудило?

– Какой-то шум. Думаю, это было чирканье спички. Он курил, стоя у стола.

– Одетый?

– Нет.

– Просто курил?

Она на секунду заколебалась.

– Да. Курил. Да.

– Но ты заметила что-то еще, не так ли?

– Нет. Просто… – Он вытягивал из нее слова. Он вытягивал из нее то, что огласке не подлежит.

– Что «просто»? Ты что-то заметила в нем, что-то было не так?

– Нет. Нет. – И тут глаза Линли – карие, умные, настойчивые – встретились с ее глазами. – Я… я подошла к нему, и его кожа была влажной.

– Влажной? Он искупался?

– Нет. Соленой. Он был… его плечи… вспотели. А здесь было так холодно.

Линли автоматически глянул в сторону комнаты Джой Синклер.

– Неужели ты не понимаешь, Томми? – продолжала леди Хелен. – Это из-за коньяка. Он хотел его. Отчаянно. Это как болезнь. Это не имеет к Джой никакого отношения.

Она могла бы и не говорить, потому что у Линли на этот счет были свои собственные соображения.

– Сколько у него было сигарет, Хелен?

– Пять. Или шесть. Сколько вы здесь видите.

Он выстроил схему. Леди Хелен поняла какую… Рис Дэвис-Джонс выкурил не торопясь шесть сигарег, которые лежали затушенными в пепельнице. Если бы она не проснулась до того, как он выкурил самую последнюю, что еще он мог сделать? Ей то было прекрасно известно, как он провел время, пока она спала: сражаясь с легионом бесов и вампиров, которые влекли его – человека с неутолимой жаждой – к бутылке коньяку. А Линли думает, что он использовал это время, чтобы отпереть дверь, убить свою кузину и вернуться, и его тело было покрыто потом из-за страха.

Леди Хелен прочла все это в тишине – как в вакууме, которая последовала за ее словами.

– Он хотел выпить, – просто сказала она. – Но пить ему нельзя. Поэтому он курил. Вот и все.

– Ясно. Могу я предположить, что он алкоголик?

Она судорожно сглотнула, лишившись на миг дара речи. «Это всего лишь слово, – сказал бы Рис со своей мягкой улыбкой. – Само по себе слово не имеет силы, Хелен».

– Да.

– Значит, он встал с кровати, а ты не проснулась. Он выкурил пять или шесть сигарет, а ты так и не проснулась.

– Ты еще хочешь добавить, что он отпер дверь, убил Джой Синклер, а я так и не проснулась, верно?

– На ключе есть его отпечатки, Хелен.

– Конечно, есть! Я в этом не сомневаюсь! Он запер дверь, прежде чем лечь со мной в постель. Или, по-твоему, это было частью его плана? Чтобы я наверняка увидела, как он запирает дверь, и, соответственно, потом объяснила, откуда они взялись?

– Но ты же сейчас именно это и делаешь, не так ли?

Она прерывисто вздохнула.

– Что за мерзости ты говоришь!

– Ты спала, пока он выбирался из кровати, ты спала, пока он курил одну сигарету за другой. А теперь ты собираешься доказывать, что ты спишь некрепко, что ты бы знала, если бы Дэвис-Джонс вышел из комнаты?

– Я бы знала!

Линли глянул через плечо.

– Сент-Джеймс? – спросил он ровно. И эта равнодушная реплика стала последней каплей… Леди Хелен резко вскочила – ее стул опрокинулся. Ладонь крепко хлестнула по лицу Линли. Удар был молниеносным, что свидетельствовало о силе ее гнева.

– Ты, грязный ублюдок! – крикнула она и направилась к двери.

– Стоять, – приказал Линли.

Она развернулась к нему:

– Арестуйте меня, инспектор.

И вышла из комнаты, хлопнув дверью. Сент-Джеймс тут же последовал за ней.

4

Барбара Хейверс закрыла блокнот. Это намеренное движение давало ей пару секунд на раздумья. Напротив нее Линли нащупывал нагрудный карман пиджака. Хотя красный след от пощечины леди Хелен все еще пылал на его лице, его руки ничуть не дрожали. Он неспешно вынул портсигар и зажигалку, зажег сигарету и передал их через стол. Барбара проделала то же самое, хотя, затянувшись один раз, скривилась и затушила сигарету.

Барбара была не из тех женщин, которые тратят много времени на копание в своих чувствах, но на этот раз она изменила себе, осознав с некоторым смущением, что ей хотелось вмешаться в то, что только что произошло. Все вопросы Линли, разумеется, были совершенно стандартной полицейской процедурой, но сама манера, в которой он их задавал, и эти гнусные намеки, угадывавшиеся в его тоне, вызвали у Барбары желание броситься на защиту леди Хелен. Почему, она и сама не могла понять. После ухода леди Хелен она задумалась над этим и нашла ответ: молодая женщина была так добра к ней в течение многих месяцев – с тех пор, как Барбара была назначена работать вместе с Линли. Леди Хелен умела найти тысячи способов, чтобы проявить эту доброту.

– Мне кажется, инспектор, – Барбара провела большим пальцем по складке на обложке своего блокнота, – что сейчас вы вели себя довольно-таки грубо.

– Сейчас не время обсуждать издержки процедуры, – ответил Линли. Его голос прозвучал достаточно бесстрастно, но Барбара почувствовала, как тяжко дается ему это спокойствие.

– Ну понятно… Это ведь не имеет никакого отношения к процедуре допроса, не так ли? Это всего-навсего такая малость, как вежливость. Вы обращались с Хелен как со шлюхой, инспектор. Вы можете ответить, что она вела себя как шлюха, но вам бы стоило припомнить один-два эпизода из вашего собственного богатого прошлого и спросить себя, так ли уж безгрешны вы сами… чтобы предъявлять ей претензии.

Линли затянулся сигаретой, но, найдя ее вкус неприятным, затушил в пепельнице. Делая это, он резко дернул рукой, и пепел просыпался на манжету его рубашки. Они оба уставились на черную плюху, особенно яркую на белом.

– Хелен угораздило не вовремя тут оказаться – именно в этом месте, – ответил Линли. – Обойти это обстоятельство не было никакой возможности, Хейверс. Я не могу обращаться с ней по-особому только потому, что она мой друг.

– В самом деле? – спросила Барбара. – Что ж, я с удовольствием полюбуюсь вашей беспристрастностью, когда вы будете беседовать со старым приятелем.

– О чем это вы?

– Лорды Ашертон и Стинхерст, присевшие поразмышлять и поболтать о том о сем. Мне не терпится увидеть, как вы управляете Стюартом Ринтулом с той же железной хваткой, что и Хелен Клайд. Пэр – пэром, приятель – приятелем, итонец – итонцем. Но это ведь не важно? Ведь лорда Стинхерста тоже, к несчастью, угораздило не вовремя тут оказаться. – Она знала его достаточно хорошо, чтобы почувствовать, как в нем закипает гнев.

– И что же вы от меня хотите, сержант? Чтобы я проигнорировал факты? – Линли начал методично их перечислять: – Дверь из комнаты Джой Синклер в коридор заперта. Запасные ключи фактически недоступны. Отпечатки пальцев Дэвис-Джонса на ключе от единственного помещения, дающего доступ в комнату. Плюс его отсутствие – неизвестно сколько времени, когда Хелен спала. Вот уже сколько всего… а мы еще не выясняли, где Дэвис-Джонс был до часу ночи, прежде чем прийти к Хелен, и почему именно Хелен поместили в эту комнату. Очень кстати, не правда ли? Принимая во внимание, что у нас есть человек, якобы случайно заявившийся посреди ночи соблазнять Хелен, и как раз в тот момент, когда в соседней комнате убивали его кузину…

– Вот в чем крамола, не так ли? – заметила Барбара. – Не столько в убийстве, сколько в соблазнении.

Линли убрал в карман портсигар и зажигалку и, ничего не сказав, поднялся. Барбара и не ждала от него ответа. Да он ей и не требовался, так как она очень хорошо знала, что все его изысканное воспитание, призывавшее никогда не падать духом, летит к черту, когда затронуто его личное… Все было ясно как день. Как только Барбара увидела сегодня лицо своего шефа – когда леди Хелен через всю библиотечную комнату шла к нему в этом нелепом пальто, так жалко свисавшем до пят, – ей сразу стало понятно, что для Линли эта ситуация чревата тяжкими переживаниями и даже душевным кризисом…

На пороге появился инспектор Макаскин. Его лицо пылало от гнева, глаза метали молнии.

– Ни единого экземпляра сценария во всем доме, инспектор, – объявил он. – Получается, что наш добрый лорд Стинхерст сжег их все до единого.

– Вот вам и высшее общество, – пробормотала в потолок Барбара.

В нижнем северном коридоре, который составлял одну из сторон прямоугольника, окружавшего внутренний двор (нетронутый снег там доходил почти до середины окон), была дверь, выходящая на угодья за домом. В уголочке рядом с этой дверью Франческа Джеррард складывала ненужные в данный момент вещи, вроде резиновых сапог, рыболовных снастей, ржавого садового инструмента, плащей, шляп, пальто и шарфов. Леди Хелен, стоя на коленях перед этой кучей, отшвыривала один сапог за другим, в лихорадочных поисках пары тому, который она уже натянула. Заслышав звук неуклюжих шагов Сент-Джеймса, спускавшегося по ступенькам, она еще яростней стала копаться в мешанине сапог и рыболовных корзин: ей хотелось успеть улизнуть от него.

Но небывалая проницательность, которая всегда позволяла ему предугадать ее действия еще до того, она сама только-только успевала о них подумать, привела его теперь прямо к ней. Она услышала его тяжеловатое дыхание – из-за быстрого спуска по лестнице, и, даже не видя еще его лица, знала, что оно искажено досадой. Сент-Джеймса очень раздражала его немощность. Она отпрянула, почувствовав осторожное прикосновение к своему плечу.

– Хочу пройтись, – сказала она.

– Не стоит. Слишком уж холодно. И потом, мне было бы слишком тяжело угнаться за тобой, а я очень хочу поговорить с тобой, Хелен.

– Думаю, нам не о чем говорить. Сеанс подглядывания в замочную скважину ты уже получил. Или ты хочешь на закуску совсем пикантных подробностей?

Тут она подняла взгляд и увидела, что его серо-голубые глаза потемнели от боли. Но вместо того, чтобы порадоваться, что ее слова крепко его задели, она сразу же почувствовала себя побежденной и покорно встала, держа в руке ненужный сапог. Сент-Джеймс протянул к ней руку, и леди Хелен почувствовала, как его прохладные сухие пальцы сжали ее запястье.

– Я чувствовала себя настоящей проституткой, – прошептала она. Глаза ее были сухи и горели. Плакать она не могла. – Я никогда его не прощу.

– Я и не попрошу тебя об этом. Я пришел не извиняться за Томми, а только сказать, что сегодня он получил – прямо наотмашь – сразу несколько ударов. К сожалению, он был не готов справиться ни с одним из них. Правда иногда жестока. Но это он сам тебе объяснит. Когда сможет.

Леди Хелен с жалким видом теребила верх сапога, который держала в руках. Он был черный и испачкан вдоль верхнего края чем-то липким, отчего казался еще чернее.

– Ты бы ответил на его вопрос? – резко спросила она.

Сент-Джеймс улыбнулся, и его непривлекательное худое лицо преобразилось, потеплев.

– Знаешь, я всегда завидовал твоей способности проспать все что угодно, Хелен: будь то пожар, потоп или буря. Я часами лежал рядом с тобой, не сомкнув глаз, и проклинал твою настолько чистую совесть, что ничто не может нарушить твой сон. Я-то знаю, что, даже если прогнать через спальню Королевскую конную гвардию, ты и этого не заметила бы. Но я бы ему ни за что этого не сказал. Есть вещи, которые, несмотря на все, что случилось, касаются только нас с тобой. И честно говоря, эта – тоже.

И тут леди Хелен почувствовала, как подступают слезы, под веками стало горячо-горячо. Она, сморгнув, загнала их назад и отвела взгляд, не в силах ничего сказать. Сент-Джеймс и не ждал никаких слов. Он мягко увлек ее к узкой скамье на плетеных ножках, стоявшей у одной из стен. Над ней на крючках висело несколько пальто, он снял два, одно накинул на плечи ей, а вторым укрылся от холода, проникавшего сюда, сам.

– Помимо изменений, которые Джой внесла в сценарий, что-нибудь еще могло, по-твоему, привести к вчерашней ссоре? – спросил он.

Леди Хелен задумалась, напрягая память.

– Трудно сказать. Но нервы у всех были напряжены.

– У кого в особенности?

– У Джоанны Эллакорт, например. Судя по тому, я услышала прошлым вечером за коктейлями, она уже была несколько возбуждена той мыслью, что Джой, возможно, пишет пьесу, которая позволит ее сестре обрести былую популярность.

– И это, конечно же, беспокоило ее, да?

Леди Хелен кивнула.

– Кроме открытия нового театра «Азенкур», этой постановкой должны были отметить юбилей Джоанны – двадцать лет на сцене. Поэтому предполагалось, что главным персонажем в ней станет она, а не Айрин Синклер. Но у меня сложилось впечатление, что она вдруг сильно в этом засомневалась.

Леди Хелен рассказала об одной любопытной сценке в салоне, где вся компания собралась перед ужином. Лорд Стинхерст вместе с Рисом Дэвис-Джонсом стоял у рояля, просматривая эскизы костюмов, когда к ним скользящей походкой приблизилась Джоанна Эллакорт, продефилировав по комнате в блестящем платье с сильно открытым лифом – это теперь очень модно. Она взяла рисунки, и буквально через мгновение ее лицо сделалось неузнаваемым.

– Джоанне не понравились костюмы Айрин Синклер, – догадался Сент-Джеймс.

– Она заявила, что они все до единого изображают героиню Айрин… женщиной-вамп, кажется, так она сказала. Она скомкала рисунки и сказала лорду Стинхерсту, что его художникам по костюмам придется все переделать, если он рассчитывает на ее участие, после чего бросила все рисунки в камин. Она страшно разозлилась, а потом, когда стали читать пьесу в гостиной, по изменениям, внесенным Джой, поняла, что ее худшие опасения совсем не напрасны. Поэтому-то она и швырнула свой экземпляр пьесы на пол и – ушла. А Джой… что ж, у меня такое ощущение, что она наслаждалась произведенным эффектом и срывом читки.

– А какой она была, Хелен?

На этот вопрос нелегко было ответить. Потому что у Джой Синклер была поразительная внешность. Не красавица, объяснила леди Хелен, очень походила на цыганку, оливковая кожа, черные глаза, такие лица на римских монетах, четко очерченные, с печатью ума и силы. Она была женщиной, излучающей чувственность и жизнь. Даже нетерпеливый жест, которым она выдергивала из мочки уха надоевшую сережку, казался призывом к любви.

– Обращенным к кому? – спросил Сент-Джеймс.

– Трудно сказать. Но, по-видимому, самым интересным мужчиной здесь был Джереми Винни. Как только она вчера вошла в салон, он тут же вскочил – она пришла последней – и сразу к ней. А за ужином просто не отставал от нее.

– Они были любовниками?

– Судя по ее поведению – нет, исключительно дружеские отношения. Он посетовал, что пытался дозвониться до нее и на прошлой неделе оставил на ее автоответчике с дюжину сообщений. А она только засмеялась и сказала, что ужасно сожалеет, но она давно не прослушивает свой автоответчик, потому что уже на полгода задержала одну книгу, на которую у нее контракт с ее издателем, и ей не хочется чувствовать себя виноватой, выслушивая укоры и напоминания о сроках от своего издателя.

– Книгу? – переспросил Сент-Джеймс. – Кроме пьесы она написала еще и книгу?

Леди Хелен грустно рассмеялась.

– Невероятная женщина, правда? И подумать только, я чувствую себя просто героиней, если мне удается месяцев через пять просто ответить на письмо.

– Похоже, эта женщина могла возбудить и сильную ревность.

– Вероятно. Но я думаю, что главной ее чертой было то, что она, сама того не замечая, отталкивала людей. – Леди Хелен рассказала ему об одном эпизоде, когда все пили коктейли. Связан он был с картиной Рейнэгла[14], висевшей над камином. На ней изображена женщина эпохи Регентства в окружении двоих детей и игривого терьера, обнюхивавшего мяч. – Джой сказала, что часто вспоминает эту картину, что, приезжая ребенком в Уэстербрэ, она любила воображать себя этой дамой, такой благополучной и защищенной, которой все восхищаются, у которой двое прекрасных, обожающих ее детишек. Она сказала что-то вроде того, что чего же еще желать, кроме этого, и что не странно ли, как повернулась жизнь. Ее сестра сидела как раз напротив картины в этот момент. И я помню, что Айрин страшно покраснела.

– Почему?

– Да потому, что когда-то у Айрин все это было. Благополучие и полная защищенность, муж и двое детей. А потом явилась Джой и разрушила все это.

Сент-Джеймс отнесся к этому скептически:

– Как ты можешь быть уверена, что Айрин Синклер болезненно отреагировала на слова своей сестры?

– Конечно, не могу. Но я это знаю. И еще… за ужином, когда Джой и Джереми Винни разговаривали и Джой отпускала всякие шуточки по поводу своей новой книги, развлекая весь стол историями о каком-то человеке, у которого она пыталась взять интервью на Болотах[15], Айрин… – Леди Хелен запнулась. Ей трудно было передать то, что она почувствовала, глядя на Айрин Синклер. – Айрин сидела очень спокойно, пристально глядя на свечи на столе, и она… это было довольно-таки страшно, Саймон. Она воткнула вилку прямо себе в большой палец. Но, по-моему, ничего не почувствовала.

Сент-Джеймс опустил взгляд на свои башмаки. На них засохла грязь – он наклонился, чтобы протереть их.

– Получается, Джоанна Эллакорт ошибается относительно роли Айрин в измененном варианте пьесы. С чего бы Джой Синклер писать выигрышную роль для своей сестры, если она продолжала отталкивать ее при любой возможности?

– Но, повторяю, мне кажется, она делала это неосознанно. А что касается пьесы… вероятно, Джой чувствовала себя виноватой. Как-никак она разрушила ее личную жизнь. Мужа она ей вернуть не могла. Но могла попытаться вернуть ей успех.

– В пьесе с участием Роберта Гэбриэла? После грязного развода, причиной которого была сама Джой? Тебе не кажется, что это смахивает на садизм?

– Нет. Ведь больше никто в Лондоне не желал предоставить Айрин шанс, Саймон. Она же на много лет выпала из актерской среды. Эта роль – единственная для нее возможность снова оказаться на сцене.

– Расскажи мне о пьесе.

Насколько леди Хелен помнила, Джой Синклер намеренно подогревала страсти, описывая новый вариант пьесы. Еще до читки… Когда Франческа Джеррард спросила о сюжете, Джой с улыбкой смерила всех взглядом и сказала: «Действие происходит в доме, очень похожем на этот. В разгар зимы, когда дороги обледенели, вокруг на многие мили ни души, и некуда бежать. Она о семье. И о человеке, который умирает, и о людях, которым приходится его убить. И почему. Это самое главное – почему». Вслед за этим леди Хелен уже была готова услышать вой волков.

– Интересно… похоже, она хотела кого-то о чем-то предупредить.

– Вот и мне так показалось. И потом, когда мы все собрались в гостиной и она начала говорить об изменениях в сюжете, она сказала примерно то же самое.

Речь шла о семье, которая готовилась к встрече Нового года, но из этого ничего не вышло. По словам Джой, старший брат хранил какую-то ужасную тайну, тайну, которая вот-вот должна была разрушить жизнь всех действующих лиц.

– А потом они начали читать, – сказала леди Хелен. – К сожалению, я почти не слушала – в гостиной было душно, как в кухне, где кипят сто котлов, и я не очень-то следила за ходом событий в пьесе. Но я помню точно, что как раз перед тем, как Франческа Джеррард вышла из себя, старшему брату в этой истории – его текст читал лорд Стинхерст, так как на эту роль еще не подобрали актера – только что позвонили. Он заявляет, что должен немедленно уехать, что после двадцати семи лет он не собирается становиться еще одним вассалом. Я совершенно уверена в этих словах. Тут-то Франческа и вскочила, и началась вся эта свара.

– Еще одним вассалом? – тупо повторил Сент-Джеймс.

Она кивнула:

– Странно, правда? И поскольку пьеса не имела никакого отношения к эпохе феодализма, я, конечно же, сразу решила, что это что-то безумно авангардное и я просто не уловила сути.

– Но они уловили?

– Лорд Стинхерст, его жена, Франческа Джеррард и Элизабет – безусловно уловили. Хотя все остальные, если отвлечься от всеобщего раздражения из-за изменений в сценарии, растерялись точно так же, как и я. – Леди Хелен рассеянно провела пальцами по сапогу, который все еще держала в руках. – Короче, насколько я поняла, пьеса должна была послужить некоей благородной цели, но из этого ничего не вышло. А целей было даже несколько: воздать должное усилиям Стинхерста в отношении обновленного «Азенкура», прославить двадцатилетние актерские заслуги Джоанны Эллакорт, вернуть в театр Айрин Синклер, снова дать Рису возможность осуществить большую постановку в Лондоне. Не исключено, что Джой собиралась задействовать даже Джереми Винни. Кто-то упомянул, что он начинал как актер до того, как стал театральным критиком, и, в сущности на читку он явился лишь затем, чтобы написать о волшебных изменениях, которые ожидаются в захиревшем «Азенкуре». Теперь ты сам видишь, – заключила она с невольной настойчивостью, от которой не смогла удержаться, – что мысль о том, чтобы кто-то из этих людей убил Джой, просто нелепа.

Сент-Джеймс нежно улыбнулся ей.

– Особенно в отношении Риса, – очень мягко произнес он.

Леди Хелен увидела в его глазах столько доброты и сочувствия, что у нее защемило сердце, и она отвела взгляд. Тем не менее она знала, что он – единственный человек на свете, кто поймет ее. Поэтому решилась на откровенность:

– Прошлой ночью с Рисом. Впервые… за многие годы я почувствовала такую любовь к себе, Саймон. К такой, какая я есть, со всеми моими недостатками и достоинствами, со всем моим прошлым и моим будущим. У меня не было такого после… – Она замолчала, затем с усилием все-таки произнесла: – После тебя. Я не надеялась, что когда-нибудь снова испытаю подобное. Потому что я буду наказана. За то, что случилось между нами столько лет назад. Я заслужила наказание.

Сент-Джеймс резко мотнул головой, не отвечая. Потом сказал:

– А если сосредоточиться, Хелен, ты уверена, что ничего не слышала прошлой ночью?

Она ответила на его вопрос вопросом:

– Когда ты в первый раз занимался любовью с Деборой, ты что-нибудь замечал?

– Конечно, ты права. Я бы не заметил, даже если бы рядом дом сгорел дотла; а если бы и заметил, то не кинулся бы его спасать. – Он поднялся, снова повесил пальто на крючок и протянул руку за ее пальто. Взяв его, Сент-Джеймс нахмурил брови. – Боже мой, что ты с собой сделала? – спросил он.

– Я? Сделала?

– Что у тебя с рукой?

Она опустила глаза и увидела, что на пальцах у нее кровь, она чернела под ногтями. При виде этого зрелища Хелен вздрогнула.

– Где… я не…

Она увидела, что ее шерстяная юбка с одной стороны тоже в крови, которая кое-где успела высохнуть и стать коричневой. Она оглянулась, потом посмотрела на сапог, который держала, и присмотрелась к липкому веществу на голенище, ярко-черному на тускло-черном при этом скудном освещении. Она молча протянула его Сент-Джеймсу.

Перевернув сапог, он звучно стукнул им о край скамьи, и оттуда выпала большая перчатка, когда-то кожаная, на меху, а теперь превратившаяся в желеобразную массу из крови Джой Синклер. Еще не засохшей, еще не уничтоженной.

Расположенная слева от широкой роскошной лестницы, гостиная Уэстербрэ была вдвое меньше библиотеки и показалась Линли не очень-то удобной для большой группы. Тем не менее она все еще была обставлена для чтения пьесы Джой Синклер: в центре комнаты стояли по кругу столы и стулья для актеров, вдоль стен – стулья для всех остальных. Даже запах в комнате свидетельствовал о злополучном вчерашнем собрании – запах табака, сгоревших спичек, кофейной гущи и бренди.

Когда под бдительным оком сержанта Хейверс вошел лорд Стинхерст, Линли направил его к камину на неудобный стул со спинкой из перекладин. В небольшом камине горел уголь, изгоняя из комнаты холод. Снаружи, за дверью, стоял громкий шум – это приехали криминалисты из Департамента уголовного розыска Стрэтклайда.

Стинхерст с готовностью занял указанное место, положив ногу на ногу и отказавшись от сигареты. Одет он был безукоризненно, идеальный вариант для выходных за городом. Однако, несмотря на раскованность, свойственную человеку, привыкшему находиться на сцене под взглядами сотен людей, он выглядел каким-то истощенным, но было ли это следствием преодоления собственного стресса или усилий, необходимых для успокоения дамской половины его семейства, Линли сказать не мог. Но он не преминул воспользоваться возможностью хорошенько его рассмотреть, пока сержант Хейверс листала свой блокнот.

Кэри Грант[16], подумал Линли, и это сравнение ему понравилось. Хотя Стинхерсту было за семьдесят, его лицо нисколько не утратило своей необычайной красоты и по-юношески волевого выражения, а его волосы, по-прежнему жесткие и густые, отливали разными оттенками серебра в лучах неяркого мягкого света. Своим телом, не обремененным лишним весом, Стинхерст опровергал понятие «старость», являясь живым доказательством того, что неустанное трудолюбие и есть ключ к молодости.

И все же, несмотря на все совершенство Стинхерста, Линли чуял, что под этим благообразным обликом таятся мощные подводные течения, которые этому человеку приходится усмирять. Линли подумал, что ключевое свойство этой личности – сила воли. Он, по-видимому, умел держать себя под контролем: и тело, и чувства, и ум. А умом он обладал очень живым и, насколько мог судить Линли, вполне способным наилучшим образом перетасовать гору улик. В данный момент волнение из-за предстоящей беседы выдавал всего один непроизвольный жест: лорд Стинхерст с силой нажимал большим пальцем на подушечку указательного, отчего кожа под ногтями то белела, то краснела. Линли тотчас приметил этот нервный жест, и ему стало интересно, приведет ли нарастающее напряжение к тому, что лорд Стинхерст утратит железный контроль над своим телом.

– Вы очень похожи на своего отца, – сказал Стинхерст. – Полагаю, вам часто об этом говорят.

Линли увидел, как Хейверс резко вскинула голову.

– Вообще-то нет, учитывая специфику моей работы, – ответил он. – Я бы хотел, чтобы вы объяснили, почему вы сожгли все копии сценария Джой Синклер.

Если Стинхерст и не ожидал, что Линли не пожелает признать общность их статуса, он этого не показал. Лишь коротко обронил:

– Без сержанта, пожалуйста.

Покрепче сжав карандаш, Хейверс посмотрела на лорда сузившимися от презрения глазами: ей претила его спесь. Она напряженно ждала ответа Линли и радостно вспыхнула, не сдержав улыбки, когда ее шеф твердо заявил:

– Это невозможно.

Услышав это, Барбара откинулась на стуле.

Стинхерст не пошевелился и даже не взглянул на сержанта Хейверс, как и секундой раньше, когда попросил об ее удалении.

– Я вынужден настаивать, Томас.

Это неофициальное обращение тут же напомнило Линли не только о сердитом вызове Хейверс, призывавшей не делать поблажек лорду Стинхерсту, но и о беспокойстве, которое он почувствовал, узнав, что ему поручают вести это дело. Да, недаром тогда сработали все сигналы тревоги.

– Боюсь, на это вы права не имеете.

– Не имею… права? – Стинхерст улыбнулся улыбкой игрока, у которого на руках выигрышные карты. – Я отнюдь не обязан говорить с тобой, Томас. Это все блажь. У нас не такая юридическая система. И мы оба это знаем. Или сержант уходит – или мы ждем моего адвоката. Из Лондона.

Стинхерст увещевал его как капризного ребенка. Но при этом он точно знал, какова реальность, и, пока этот красавец говорил, Линли решал, что выбрать: юридический менуэт с адвокатом допрашиваемого человека или сиюминутный компромисс, который можно будет использовать, чтобы выкупить правду. Придется на него пойти.

– Выйдите, сержант, – сказал он Хейверс, не отводя взгляда от своего собеседника.

– Инспектор… – Ее тон был невыносимо сдержанным.

– Поговорите с Гоуваном Килбрайдом и Мэри Агнес Кэмпбелл, – продолжал Линли. – Это сэкономит нам время.

Хейверс резко втянула ртом воздух.

– Могу я поговорить с вами с глазу на глаз?

Линли покорно последовал за ней в большой холл и плотно закрыл дверь. Хейверс быстро глянула налево и направо, остерегаясь чужих ушей, и яростно зашептала:

– Какого черта вы это делаете, инспектор? Вы не можете допрашивать его в одиночку. Давайте поговорим о нормах процедуры, которыми вы с таким удовольствием тыкали мне в нос год с лишним.

Линли ничуть не был задет этой страстной отповедью.

– Насколько мне известно, сержант, Уэбберли пренебрег этими нормами, поскольку привлек нас к этому делу без формального запроса из Департамента уголовного розыска Стрэтклайда. И теперь я не собираюсь терять время из-за каких-то формальностей.

– Но при вас должен быть свидетель! У вас должен быть протокол записи! Какой смысл допрашивать его, если у вас не будет никаких записей, чтобы использовать против… – Внезапное понимание отразилось на ее лице. – Разумеется, если вы заранее не собираетесь поверить каждому словечку, которое изречет его светлость! Милейший лорд!

Линли уже достаточно долго проработал с Хейверс, чтобы понять, когда легкая стычка грозила перерасти в настоящую словесную баталию. Он прервал ее:

– В какой-то момент, Барбара, приходится решать, может ли принадлежность к определенному сословию быть достаточным основанием для того, чтобы человеку не доверять. В конце концов, сословие мы выбираем не сами.

– Так что же? Я должна доверять Стинхерсту? Он уничтожил груду улик, он по уши вляпался и отказывается сотрудничать. И я должна ему доверять?

– Я говорил не о Стинхерсте. Я говорил о себе.

Она молча смотрела на него, разинув рот. Он подошел к двери и, взявшись за ручку, остановился.

– Я хочу, чтобы вы поговорили с Гоуваном Килбрайдом и Мэри Агнес Кэмпбелл. Мне нужны записи. Точные записи. Воспользуйтесь помощью констебля Лонана. Задание ясно?

Хейверс одарила его взглядом, от которого увяли бы цветы.

– Абсолютно… сэр.

Захлопнув блокнот, она зашагала прочь.

Когда Линли вернулся в салон, он увидел, что Стинхерст успел расслабиться, плечи и спина поникли, он больше не был натянут как струна. Он теперь казался менее непреклонным и гораздо более уязвимым. Его дымчато-серые глаза остановились на Линли. Их выражение было непонятным.

– Спасибо, Томас.

Это изменение образа – быстрый переход от высокомерия к благодарности – тут же напомнило Линли о том, что в жилах Стинхерста течет кровь не только аристократа, но и лицедея.

– Вернемся к сценариям, – сказал Линли.

– Это убийство не имеет никакого отношения к пьесе Джой Синклер.

Лорд Стинхерст смотрел не на Линли, а на разбитую антикварную горку рядом с дверью. Он встал со стула и, подойдя к ней, извлек из груды осколков, которые так и лежали на нижней полке, голову пастушки из дрезденского фарфора. С ней он вернулся на свое место.

– Думаю, что Франчи еще даже не осознала, что разнесла ее вчера вечером, – заметил он. – Она страшно расстроится. Ее ей подарил наш старший брат. Они были очень близки.

Линли не был склонен вдаваться в тонкости их семейных отношений.

– Мэри Агнес обнаружила тело в шесть пятьдесят этим утром, а в полиции ваш звонок зафиксировали только в семь десять… Почему вам потребовалось двадцать минут, чтобы обратиться за помощью?

– До сего момента я даже не подозревал, что тогда прошло двадцать минут, – ответил Стинхерст.

Интересно, как долго он репетировал этот ответ, подумалось Линли. Умный ход – ответ без ответа, к которому не привяжешь ни дальнейших комментариев, ни обвинений.

– Тогда почему бы вам не рассказать мне, что именно случилось сегодня утром, – произнес он с продуманной вежливостью. – Возможно, таким образом мы сможем вместе отыскать эти двадцать минут.

– Мэри Агнес обнаружила… Джой. И сразу повежала к моей сестре, Франческе. Франческа пришла ко мне. – Лорд Стинхерст, похоже, заранее угадал, о чем подумал Линли, так как пояснил: – Моя сестра невероятно растерялась. Она была в ужасе. Не представляю, чтобы она сама стала звонить в полицию. Она привыкла что с любой неприятной ситуацией разбирается ее муж Филип. Но Филипа больше нет, и она переложила это на меня. Что вполне естественно, Томас.

– И это все?

Стинхерст смотрел на фарфоровую головку, которую осторожно держал в ладони.

– Я попросил Мэри Агнес отправить всех в салон.

– Они подчинились?

Он поднял глаза.

– Они были в шоке. Никто ведь не ожидает, что одного из вчерашних твоих сотрапезников и собутыльников ночью заколют. Проткнут ему шею ножом. – Линли вопрошающе поднял бровь. Стинхерст объяснил: – Я посмотрел на тело, когда запирал сегодня утром ее комнату.

– Вы сохранили на редкость ясную голову для человека, который впервые в жизни видит труп.

– Мне кажется, следует сохранять ясную голову, когда рядом бродит убийца.

– Вы в этом уверены? – спросил Линли. – Вам не приходила мысль, что убийцей мог быть посторонний?

– Ближайшая деревня от нас в пяти милях. Сегодня утром полиции потребовалось почти два часа, что-бы добраться сюда. Вы можете предположить, что кто-то среди ночи потащился бы сюда в снегоступах или на лыжах, чтобы разделаться с Джой?

– Откуда вы позвонили в полицию?

– Из кабинета сестры.

– Как долго вы там находились?

– Пять минут. Возможно, меньше.

– Это был единственный ваш звонок?

Вопрос явно застал Стинхерста врасплох, что сразу отразилось на его лице.

– Нет. Я позвонил своей секретарше в Лондон. На квартиру.

– Зачем?

– Я хотел, чтобы она знала о… ситуации. И еще я велел ей отменить все встречи, назначенные на вечер воскресенья и понедельник.

– Очень предусмотрительно с вашей стороны. Но при данных обстоятельствах, согласитесь, довольно странно думать о своих личных встречах. Сразу после того, как вы узнали, что произошло убийство?

– Может, и странно. Но что поделаешь… Я действовал именно так.

– И что это были за встречи, которые вам пришлось отменить?

– Понятия не имею. Книжку с моим расписанием секретарша держит у себя. Я знаю лишь о том, что мне предстоит делать в ближайший день, она мне напоминает. – И он нетерпеливо закончил, словно чувствуя необходимость защититься: – Меня часто не бывает в офисе. Так мне проще.

И однако, думал Линли, Стинхерст не похож на человека, которому требуются какие-то няньки, пусть даже в виде секретарши. Поэтому два последних заявления очень смахивали на уход от прямого ответа и вообще были весьма сомнительны. Линли гадал, заем Стинхерст вообще приплел сюда свой офис.

– Каким образом в ваши планы на выходные затесался Джереми Винни?

Это был второй вопрос, к которому Стинхерст, похоже, готов не был. Но на сей раз его колебания при ответе были вызваны скорее вдумчивым размышлением, а не желанием вывернуться.

– Джой хотела, чтобы он был здесь, – ответил он через минуту. – Она рассказала ему о читке, которую мы собирались провести. Он пишет об обновлении «Азенкура» – целая серия статей в «Тайме». Полагаю, эти выходные казались естественным продолжением его темы. Он позвонил мне и спросил, можно ли ему приехать. Эта просьба выглядела достаточно безобидной, и потом, совсем неплохо получить хорошие отзывы накануне открытия. В любом случае они с Джой, как оказалось, довольно хорошо знали друг друга. Она настаивала, чтобы он приехал.

– Но зачем он ей понадобился? Ведь он театральный критик, не так ли? Почему она решила допустить его к самой первой читке, когда еще нет никакого спектакля? Может, он был ее любовником?

– Не исключено. Мужчины всегда находили Джой невероятно привлекательной.

– Или его интересовал исключительно текст пьесы? Почему вы его сожгли?

Линли постарался, чтобы вопрос прозвучал как логически неизбежный. На лице Стинхерста отразилось смиренное признание этого факта.

– Уничтожение сценария, а я сжег все экземпляры, не имело никакого отношения к смерти Джой, Томас. Пьеса в новом варианте не увидела бы свет. Как только я лишил ее своей поддержки – а я сделал это вчера вечером, – она умерла сама собой.

– Умерла. Интересный выбор слов. Тогда зачем вы сожгли сценарий?

Стинхерст не ответил. Его взгляд был устремлен на огонь. Было очевидно, что он пытается принять какое-то решение. Эта борьба отражалась на его лице.

Но что это были за противостоящие друг другу силы и что стояло на карте? По-видимому, какие-то деликатные подробности конфликта, который еще так и не прояснился.

– Сценарии, – неумолимо напомнил Линли. Тело Стинхерста шевельнулось, это движение было похоже на содрогание.

– Я сжег их из-за сюжета, – сказал он. – Пьеса была о моей жене Маргерит. О ее романе с моим старшим братом. И о ребенке, который родился у них тридцать шесть лет назад. Об Элизабет.

5

Гоувана Килбрайда одолевали новые мучения. Они начались в тот момент, когда констебль Лонан открыл дверь в библиотеку и сказал, что лондонская полиция хочет поговорить с Мэри Агнес. Накал его страданий возрос, когда Мэри Агнес тут же вскочила, демонстрируя явную готовность к этой встрече. А своего апогея они достигли, когда он осознал, что вот уже пятнадцать минут она находится вне поля его зрения и лишена его решительной – пусть даже и неадекватной – защиты. Но что еще хуже, сейчас она находилась под защитой Нью-Скотленд-Ярда – надежной, абсолютно адекватной и сугубо мужской.

Что и было причиной его терзаний.

Как только полицейская группа из Лондона – а в особенности высокий светловолосый детектив, который, видимо, руководил ею, – покинула библиотеку после короткого разговора с леди Хелен Клайд, Мэри Агнес повернулась к Гоувану с горящим взором.

– Он ба-ажественный, – выдохнула она.

Это замечание служило дурным предзнаменованием, но, как потерявший от любви последний разум, Гоуван жаждал уточнений.

– Божественный? – раздраженно переспросил он.

– Ну, тот полицейский!

И затем Мэри Агнес принялась восторженно перечислять достоинства Линли. Гоуван чувствовал, как они отпечатываются у него в мозгу. Волосы как у Энтони Эндрюса[17], нос как у Чарлза Дэнса[18], глаза как у Бена Кросса[19], а улыбка как у Стинга[20]. И не важно, что этот «божественный» не удосужился хотя бы раз улыбнуться. Мэри Агнес обладала великолепной способностью домысливать детали, когда это требовалось.

Бесплодные состязания с Джереми Айронсом были достаточно тяжелы. Но теперь Гоуван увидел, что ему придется сражаться со всей передовой линией британских звезд, воплощенных в одном человеке. Он заскрежетал зубами и заерзал на неудобном сиденье.

А сидел он на обитом кретоном стуле, ткань которого после стольких часов казалась онемевшей второй кожей. Рядом с ним, на всякий случай аккуратно отодвинутый – уже минут через пятнадцать после их заточения, – помещался глобус на невероятно изысканно украшенной позолоченной подставке. Этот драгоценный глобус принадлежал миссис Джеррард. Гоувану очень хотелось поддать его ногой. А еще лучше – швырнуть в окно. А больше всего ему хотелось сбежать.

Он попытался обуздать это желание, заставив себя проникнуться прелестями библиотеки, но таковых не обнаружил. Белые лепные восьмиугольники на потолке нуждались в побелке, как и гирлянды, украшавшие их по центру. Годами копившаяся копоть от сгоравшего в камине угля и сигаретный дым взяли свое: темные тени в углублениях и трещинах барельефов на самом деле были сажей, той глубоко въевшейся сажей, которая сулила недели две, если не больше, отвратительной работы. Книжные полки тоже не обещали ничего хорошего. Они вмещали сотни переплетенных в кожу томов, да какие сотни – тысячи! И все они, притулившиеся за стеклом, одинаково пахли пылью и невостребованностью. А значит, снова чистить, сушить, чинить и… Где же Мэри Агнес? Он должен ее найти. Он должен отсюда выбраться.

Рядом с ним, со слезами в голосе, взмолилась женщина:

– Ради бога, пожалуйста! Я больше этого не вынесу!

За последние недели Гоуван выработал в себе умеренную неприязнь к актерам в целом. Но за эти девять часов он обнаружил, что к данной кучке актеров он уже успел почувствовать не только неприязнь, но и отвращение, очень стойкое.

– Дэвид, я дошла до предела. Неужели ты не можешь ничего сделать, чтобы вызволить нас отсюда?

Говоря с мужем, Джоанна Эллакорт заламывала руки, меряя шагами комнату и не выпуская изо рта сигарету. Целый день курит и курит, подумал Гоуван. В комнате пахло, как от тлеющей кучи мусора, главным образом из-за нее. Да, интересно. Она совсем распсиховалась, когда вернулась леди Хелен Клайд и вроде бы сказала, что сейчас полицейские займутся кем-то другим, а не великой звездой.

Со своего кресла с подголовником Дэвид Сайдем следил из-под прикрытых век за стройной фигурой своей жены.

– Ну что, по-твоему, я должен сделать, Джо? Выбить дверь и перекинуть того констебля через голову? Мы в их руках, ma belle.

– Сядь, Джо, дорогая. – Роберт Гэбриэл протянул к ней холеную руку, приглашая присоединиться к нему на диванчике у камина, в котором слабо мерцали дотлевающие угольки. – Ты только перенапрягаешь свои нервы. А полиция именно этого от тебя и ждет и вообще от всех нас. Это облегчит им работу.

– А вы одержимы желанием им препятствовать, смею заметить, – едва слышно вставил Джереми Винни.

Гэбриэл взорвался:

– Что, черт побери, это должно означать?

Винни не обратил на него внимания, чиркнул спичкой и поднес ее к трубке.

– Я задал вам вопрос!

– А я предпочитаю на него не отвечать.

– Ты, грязный…

–Мы все знаем, что Гэбриэл вчера поссорился с Джой, – рассудительно сказал Рис Дэвис-Джонс.

Он сидел дальше всех от бара, у окна, шторы на котором он недавно отдернул. За стеклом зияла черная ночь. – Не думаю, что нам необходимо в завуалированной форме ссылаться на эту ссору в надежде, что полиция все поймет.

– Что «все»? – Голос Роберта Гэбриэла дрожал от сдерживаемого гнева. – Как мило с твоей стороны подставлять меня, Рис, но боюсь, это не пройдет. Ни в малейшей степени.

– Почему? У тебя, кстати, есть алиби? – спросил Дэвид Сайдем. – Как я вижу, ты один из тех – их очень немного, – кто сильно рискует, Гэбриэл. Если, конечно, не признаешься, с кем ты провел ночь. – Он сардонически улыбнулся. – А как насчет той малышки? Может, Мэри Агнес именно сейчас распространяется о твоих приемчиках? Это уж точно должно заинтересовать полицейских. Интимное описание того, что чувствует женщина, когда между ее ножек оказываешься ты. Или вчера вечером пьеса Джой как раз и подводила нас к подобным откровениям?

Гэбриэл вскочил, ударившись о латунный торшер. По комнате резко метнулась дуга света.

– Мне, черт возьми, следовало бы…

– Прекрати! – Джоанна Эллакорт зажала ладонями уши. – Я этого не вынесу! Прекратите!

Но было уже слишком поздно. Их краткий диалог поразил Гоувана, словно удар кулака. Он вскочил со своего стула и в четыре шага одолел расстояние, отделявшее его от Гэбриэла, затем, обезумев от ярости, развернул актера лицом к себе.

– Чтоб тебя черти взяли! – закричал он. – Ты трогал Мэри Агнес?

Но ответ его не интересовал. Ему достаточно было увидеть физиономию Гэбриэла… Они были равными по комплекции, но ярость придала юноше больше сил. Она нарастала внутри него, побуждая действовать…

Мощным ударом он отправил Гэбриэла на пол, упал на него и, одной рукой держа его за глотку, другой уверенно наносил жестокие и точно направленные удары по лицу.

– Что ты сделал с Мэри Агнес? – рычал Гоуван, в очередной раз опуская кулак.

– Господи Иисусе!

– Остановите его!

Относительное спокойствие – эта хрупкая скорлупка пристойности – рухнуло, сменившись шумом и гамом. Судорожно мелькали руки и ноги. Воздух оглашали хриплые крики. Стеклянные безделушки на каминной полке разлетелись вдребезги. Ноги дерущихся то и дело задевали мебель, отлетавшую в сторону. Гоуван, обхватив Гэбриэла рукой за шею, тащил его, тяжело дыша и плача, к камину.

– Скажи мне! – Гоуван держал красивое лицо Гэбриэла, искаженное сейчас болью, над каминной решеткой в нескольких дюймах от углей. – Скажи мне, ты, ублюдок!

– Рис! – Айрин Синклер с пепельно-серым лицом вжалась в спинку своего кресла. – Останови его! Останови его!

Дэвис-Джонс и Сайдем пробрались через перевернутую мебель и мимо застывших фигур леди Стинхерст и Франчески Джеррард. Мужчины добрались до Гоувана и Гэбриэла, безуспешно попытались растащить. Но Гоуван держал актера мертвой хваткой, руку невозможно было разжать, такова была сила его страсти.

– Не верь ему, Гоуван, – настойчиво прошептал парню на ухо Дэвис-Джонс. Он крепко схватил его за плечо, приводя в чувство. – Остынь, приятель. Отпусти его, хватит.

Каким-то образом эти слова – и звучащее в них сочувствие – пробились сквозь огненную пелену гнева Гоувана.

Отпустив Роберта Гэбриэла, он вырвался от Дэвис-Джонса и упал на бок на пол, судорожно хватая воздух.

Он, разумеется, понимал, что натворил: из-за этой выходки он потерял работу – и Мэри Агнес. Но за чудовищностью его поведения скрывались жгучие страдания безответной любви, это любовь довела его до крайности, он совершенно не думал о том, что может насмерть перепугать всех присутствующих в комнате. Он хотел отомстить за свою боль.

– Я все знаю! И скажу полиции! Вы заплатите!

– Гоуван! – в ужасе воскликнула Франческа Джеррард.

– Лучше говори сейчас, приятель, – сказал Дэвис-Джонс. – Не будь дураком, не болтай зря, когда в этой комнате находится убийца.

С начала ссоры Элизабет Ринтул не двинулась ни разу. Сейчас она шевельнулась, словно пробудившись ото сна.

– Нет. Не здесь. Отец ведь ушел в салон.

– Полагаю, вы видите Маргерит только такой, какая она сейчас – в ее шестьдесят девять лет, когда силы уже совсем не те. Но в тридцать четыре, когда все это случилось, она была очаровательной. Полной жизни. И горевшей… горевшей желанием жить.

Лорд Стинхерст беспокойно пересел на другой стул, на тот, что стоял у стены, где было совсем темно. Он оперся руками на колени и вперился в цветочный узор на ковре, словно этот неброский изящный орнамент таил в себе нужные ответы. Его голос звучал монотонно: так обычно излагают факты, требующие предельной точности, без примеси эмоций.

– Она и мой брат Джеффри полюбили друг друга вскоре после войны.

Линли ничего не сказал, но про себя изумился, как можно, пусть даже спустя тридцать шесть лет, так спокойно говорить об этом, в сущности, предательстве. Такая нечувствительность свидетельствовала о том, что сидевший перед ним человек – внутри мертв. Целеустремленно следуя к вершинам своей карьеры, он словно хотел забыться, отвлечься от страданий, которыми изобиловала его личная жизнь.

– Джефф привез с войны уйму наград. Вернулся с фронта героем. Естественно, Маргерит им увлеклась. Он всем нравился. Было в нем что-то такое. – Стинхерст умолк, задумавшись. Его ладони нашли друг друга и плотно сжались.

– Вы тоже воевали? – спросил Линли.

– Да. Но не так самозабвенно, как Джеффри. Не с его особым отношением и безоглядной отдачей. Мой брат был сам огонь. От него исходило какое-то сияние. И к его теплу тянулись более слабые существа.

Маргерит оказалась одной из них. Элизабет 6ыла зачата в доме моих родителей в Сомерсете, куда Маргерит пришлось поехать одной. Это случилось летом, я не появлялся дома уже два месяца, кочевал с места на место, ставил спектакли в провинциальном театре. Маргерит хотела поехать со мной, но, честно говоря, это бы меня стеснило, нужно было бы как-то ее… развлекать. Я думал, – в его голосе звучало презрение к собственной персоне, – что она будет мне мешать. Моя жена не какая-то там глупышка, Томас. Кстати, она и сейчас очень неглупа. Наверняка почувствовала мое состояние и не захотела больше напрашиваться. Мне следовало бы сообразить, что это неспроста, но я был слишком увлечен театром, ничего вокруг не замечал. Мне и присниться не могло, что у нее с Джеффри роман. А в конце лета она сообщила, что беременна. Но не сказала мне, кто отец.

То, что леди Стинхерст скрыла от мужа имя отца, было понятно. Но почему, узнав об измене, Стинхерст от нее не ушел, было для Линли великой загадкой.

– Почему вы с ней не развелись? Каким бы постыдным ни был развод, вы обрели бы относительный душевный покой.

– Из-за Алека, – ответил Стинхерст. – Из-за нашего сына. Вы сами произнесли это слово – постыдным. И мало того. По тем временам это было неслыханным скандалом, который, видит бог, на многие месяцы занял бы первые страницы всех газет. Я не мог подвергнуть Алека такой пытке. Он слишком много для меня значил. Полагаю, больше, чем сам мой брак.

– Вчера вечером Джой обвинила вас в убийстве Алека.

Слабая улыбка тронула губы Стинхерста, в ней отразились печаль и смирение.

– Алек, мой сын служил в ВВС. Его самолет упал во время испытательного полета над Оркнейскими островами в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. В… – Стинхерст быстро моргнул и поменял позу. – В Северное море.

– Джой об этом знала?

– Конечно. Но она любила Алека. Они хотели пожениться. Его смерть стала для нее огромным ударом.

– Вы были против этого брака?

– Я был не в восторге. Но не отговаривал. Просто предложил им подождать, пока Алек отбудет свой срок в армии.

– Отбудет срок?

– В нашем роду все мужчины служили в армии. Этой традиции уже триста лет. Вряд ли кому захотелось бы, чтобы его сын стал первым, кто нарушит традицию. – В первый раз в голосе Стинхерста появилось что-то похожее на чувство. – Но Алек мечтал совсем о другом, Томас. Он хотел изучать историю, жениться на Джой, писать или преподавать в университете. А я – горе-патриот, любивший свое фамильное древо больше, чем собственного сына, – я не отставал от него, пока не убедил выполнить свой долг. Он выбрал Военно-воздушные силы. Думаю, он считал, что там он будет подальше от этого пекла. – Стинхерст посмотрел на Линли и пояснил, словно защищая сына: – Он не был трусом. Он просто не выносил войны. Довольно естественная реакция для прирожденного историка.

– Алек знал о романе матери с дядей?

Стинхерст снова опустил голову. Разговор, казалось, отнимает у него не один год жизни, лишая последних сил. Это поражало, ведь он был невероятно моложав.

– Я думал, что нет. Надеялся, что нет. Но теперь, судя по тому, что вчера вечером сказала Джой, выходит, что знал.

Значит, все эти впустую потраченные годы, вся эта шарада – разыгранная, чтобы защитить Алека, – оказались напрасными. Словно прочитав мысли Линли, Стинхерст добавил:

– Я всегда был чертовски цивилизованным. И не собирался превращаться в Чиллингзуорта, когда Маргерит стала Эстер Принн[21]. Поэтому мы и разыгрывали эту шараду – Элизабет была моей дочерью до кануна нового, шестьдесят второго года.

– Что случилось?

– Я узнал правду. Это было случайное замечание, обмолвка, из которой я понял, что мой брат Джеффри как раз тем летом находился в Сомерсете, а не в Лондоне, где вроде бы должен был быть. И тогда меня осенило. Но думаю, в глубине души я всегда это подозревал.

Стинхерст вдруг резко поднялся и, подойдя к камину, бросил туда несколько кусков угля, а потом стал смотреть, как их охватывает пламя. Линли ждал, пытаясь понять причину его внезапной активности. Что это? Попытка обуздать эмоции или что-то скрыть?

– Произошла… боюсь, мы страшно поссорились. Точнее – подрались. Это было здесь, в Уэстербрэ. Нас разнял Филип Джеррард, муж моей сестры. Если честно, Джеффри досталось больше… Он уехал сразу же после полуночи.

– Он был в состоянии ехать?

– Видимо, он считал, что да. И видит бог, я не пытался его остановить. Маргерит пыталась, но он не подпустил ее к себе. Он бросился отсюда в бешенстве и через пять минут погиб на двойном повороте сразу за Хиллвью-фарм. Его занесло на льду и выкинуло на обочину. Машина перевернулась. Он сломал шею. Он… сгорел.

Они молчали. Кусочек угля выпал из камина и подпалил ковер. В воздухе едко запахло паленой шерстью. Стинхерст бросил уголек обратно в камин и продолжил свою историю:

– В ту ночь Джой Синклер была здесь, в Уэстербрэ. Приехала на праздник. Она была одной из школьных подруг Элизабет. И, вероятно, услышала какие-то обрывки фраз во время нашей с Джеффри ссоры и сделала умозаключения. Надо сказать, у нее всегда была страсть резать правду-матку. Самый лучший способ отомстить мне за то, что я невольно стал причиной смерти Алека.

– Но это случилось десять лет назад. Почему она ждала так долго, чтобы отомстить?

– Кем была Джой Синклер десять лет назад? Как она могла отомстить тогда – двадцатипятилетняя женщина в самом начале своей карьеры? Кто бы стал ее слушать? Она была никем. Это теперь она – писательница, удостоенная наград и имеющая репутацию человека, придерживающегося фактов, – теперь она может повелевать аудиторией, которая наверняка станет ее слушать. И как умно она поступила, написав пьесу в Лондоне, а в Уэстербрэ привезя совсем другой вариант. И никто ни о чем не знал, пока вчера вечером мы не начали читку. Причем в присутствии журналиста, готового подхватить самые сальные факты. Правда, все зашло не так далеко, как надеялась Джой. Спасибо Франческе – подняла крик задолго до того, как самые худшие подробности нашей отвратительной семейной саги вышли наружу. А теперь конец положен и самой пьесе.

Линли восхитился его смелостью, откровенным, прямым признанием в том, что у него имеется мотив. Стинхерст наверняка понимал, до какой степени опасны его откровения.

– Вы, конечно, понимаете, насколько осложнили ситуацию тем, что сожгли эти сценарии?

Стинхерст скользнул взглядом по камину. По лбу пробежала тень, сгустившись на щеке до черноты.

– Ничего не поделаешь, Томас. Мне пришлось защитить Маргерит и Элизабет. Видит бог, я был просто обязан. Особенно Элизабет. Они – моя семья. – Он встретился с Линли глазами, потемневшими от искренней боли. – Я подумал, что вы, больше чем кто бы то ни было, понимаете, что значит для человека его семья.

И, черт возьми, Линли действительно понимал. В полной мере.

Он вдруг обратил внимание на узор на обоях в салоне. Узор из роз. Точно такие же обои, вспомнил он, были в гостиной его матери в Хоуэнстоу, точно такими же обоями, без сомнения, были оклеены стены множества гостиных в бесчисленных особняках по всей стране. Характерный для викторианской эпохи неброский узор из тусклых желтых роз, окруженных листьями, которые от времени и дыма стали скорее серыми, чем зелеными.

Линли мог бы, закрыв глаза, без предварительного осмотра описать всю комнату, наверняка схожую с гостиной его матери в Корнуолле: камин – железо, мрамор и дуб; на обоих концах каминной полки – по фарфоровой безделушке; напольные часы в ореховом футляре в углу; небольшой шкаф с любимыми книгами. И всегда – фотографии, на столе атласного дерева в амбразуре окна.

Он даже знал примерно, какие фотографии… Настолько схожи были истории их семей.

Так что он понимал своего собеседника. Боже милосердный, еще как понимал! Заботы семьи, долг и преданность своему роду, оттого что у тебя в жилах течет особая кровь, сей факт преследовал Линли большую часть из прожитых им тридцати четырех лет. Узы крови стесняли его, мешали его желаниям; они обрекали его на следование традициям и требовали, чтобы он вел жизнь, которая напоминала жизнь в клетке. Но выхода не было.

Можно отказаться от титулов и земель, но нельзя отказаться от собственных корней. Избавиться от кровных уз.

Освещение в столовой Уэстербрэ делало любого моложе на десять лет. Этому способствовали латунные бра на обшитых панелями стенах и люстры, низко висевшие над длинным столом красного дерева. У его торца стояла Барбара Хейверс, перед ней на поблескивающей столешнице был расстелен поэтажный план дома, сделанный инспектором Макаскином. Она сравнивала его со своими записями, прищурив глаза от дыма сигареты, столбик пепла которой был уже невероятно длинен, словно она задалась целью установить мировой рекорд по его длине. Рядом, страстно насвистывая «Воспоминания» – не хуже самой Бетти Бакли[22], – один из криминалистов Макаскина снимал отпечатки пальцев с шотландских кинжалов, которые декоративным полукругом висели на стене над буфетом. Помимо них в комнате имелось множество алебард, мушкетов и топоров, которые все в равной степени могли оказаться смертоносным оружием.

Вглядываясь в чертеж, Барбара пыталась соотнести то, что сказал ей Гоуван Килбрайд, с предполагаемыми ею фактами. Это было нелегко. Приходилось много домысливать. Услышав шаги в холле, она почувствовала облегчение: наконец-то можно будет с чистой совестью отвлечься. Она подняла глаза и уронила столбик пепла на свой свитер с вырезом лодочкой. Раздраженно смахнула его, оставив на шерсти серое пятно, похожее на отпечаток большого пальца. Вошел Линли. Стараясь не попасться на глаза криминалисту, он кивнул в сторону дальней двери. Барбара взяла свой блокнот и пошла следом за ним через котельную, через буфетную на кухню. Кухня благоухала мясом, приправленным розмарином и помидорами, томившимися на плите в каком-то соусе. У стоявшего в центре стола склонилась над разделочной доской раздраженная женщина, крошившая картофель зловещего вида ножом. Она была вся в белом, что делало ее больше похожей на ученую даму, чем на повариху.

– Есть-то людям все равно нужно, – кратко объяснила она, увидев Барбару и Линли, хотя производимые ею манипуляции с ножом больше напоминали разминку перед боем, чем приготовление пищи.

Барбара услышала, как Линли что-то буркнул в ответ, прежде чем через другую дверь в дальнем углу кухни спуститься по трем ступенькам в судомойню. Она была крохотной и плохо освещенной, но зато там никто не мог их подслушать, и еще там было очень тепло, даже жарко из-за огромного старого бойлера, который шумно сопел и из которого на потрескавшийся пол сочилась ржавая вода. Воздух здесь был очень влажным, едва заметно отдававшим плесенью и сырым деревом. Черная лестница – в углу за бойлером – вела на верхний этаж дома.

– Что рассказали Гоуван и Мэри Агнес? – спросил Линли, захлопывая дверь.

Барбара подошла к раковине и, потушив под краном сигарету, бросила ее в мусорное ведро. Потом заправила короткие каштановые волосы за уши и осторожно сняла с языка табачную крошку, прежде чем открыть свой блокнот. Она была недовольна Линли, и это очень ее тревожило, потому что она сама не могла точно определить почему. То ли из-за того, что он пошел на поводу у Стинхерста и удалил ее из сада то ли из-за того, что догадывалась, как он отреагирует на ее записи. Но какова бы ни была причина раздражения, оно мешало ей, как какая-то заноза. И пока оно не выйдет наружу, в душе будет незримый нарыв.

– Гоуван, – коротко произнесла она, прислоняясь к покоробившейся деревянной стойке, еще влажной после недавнего мытья посуды. Девушка почувствовала, как сквозь одежду просачивается влага. Она отодвинулась. – Похоже, у него произошла жестокая схватка с Робертом Гэбриэлом в библиотеке. Как раз перед тем, как мы с ним встретились. Может быть, это в значительной мере и развязало Гоувану язык.

– Что за схватка?

– Короткая стычка, причем наш элегантный мистер Гэбриэл, по-видимому, позволил себя поколотить. Гоуван расписал все в подробностях, и ссору между Гэбриэлом и Джой Синклер, которую он услышал вчера днем, – тоже. Гэбриэл очень хотел, чтобы Джой сказала его бывшей жене – Айрин Синклер, сестре Джой, между прочим, – что он спал с Джой всего раз.

– Почему?

– У меня такое впечатление, что Роберт Гэбриэл очень хочет вернуть Айрин Синклер и подумал, что Джой могла бы ему в этом помочь, если бы сказала Айрин, что их связь длилась всего лишь одну ночь. Но Джой заявила, что не собирается лгать.

– Лгать?

– Да. По-видимому, их роман был гораздо более длительным, потому что, по словам Гоувана, когда Джой отказалась помочь, Гэбриэл сказал ей что-то вроде… – Барбара сверилась со своими записями. – «Ах ты, маленькая лицемерка. Ты целый год таскала меня по всяким грязным лондонским крысиным норам, а теперь изображаешь из себя чистенькую, видите ли, не собираешься лгать!» И они до того доругались, что Гэбриэл на нее набросился. Он уже даже сбил ее с ног, спасибо Рис Дэвис-Джонс вмешался и сумел их разнять. Гоуван нес наверх чей-то багаж, когда все это происходило, ну и увидел это, потому что Дэвис-Джонс оставил дверь открытой, когда ворвался в комнату Джой.

– А из-за чего Гоуван сцепился в библиотеке с Гэбриэлом?

– Да кто-то сказанул что-то – кажется, Сайдем – насчет Мэри Агнес Кэмпбелл, что вроде бы она послужит ему алиби на прошлую ночь.

– Насколько это вероятно?

Барбара задумалась.

– Трудно сказать. Мэри Агнес, похоже, обожает театр. У нее милое личико и хорошая фигура… – Барбара тряхнула головой. – Инспектор, Гэбриэл старше ее лет на двадцать пять… Я, конечно, могу понять, почему ему понадобилось вокруг нее виться, но я и на минуту не могу представить, с чего бы ей согласиться… Если только, конечно… – Она еще немного подумала и вдруг с удивлением обнаружила, что одна веская причина все-таки имелась.

– Хейверс?

– М-м… Ну если только она видела в нем шанс начать новую жизнь. Ну, вы знаете, о чем речь. Помешанная на звездах девушка вдруг встречает известного актера и отдается ему в надежде, что он возьмет ее с собой в свою замечательную, интересную жизнь.

– Вы спрашивали ее об этом?

– Не было повода. О ссоре между Гоуваном и Гэбриэлом я узнала уже после разговора с Мэри Агнес. И пока больше с ней не виделась.

И не хотела видеться – из-за того, что рассказал Гоуван, из-за того, что Линли все равно наверняка извлечет из его рассказа все, что ему требуется…

Он, казалось, прочел ее мысли.

– Что Гоуван поведал вам о прошлой ночи?

– Он видел очень многое – после того, как читка была прекращена. Ведь ему пришлось убирать разлитые ликеры и осколки от бокалов в большом холле. Он же уронил поднос, когда Франческа Джеррард налетела на него, выскочив из гостиной. Целый час провозился, несмотря на помощь Хелен, между прочим.

Линли пропустил последнюю реплику мимо ушей, сказав только:

– И?..

Барбара знала, чего добивается Линли, но медлила, описывая менее важных для него людей, чьи действия Гоуван запомнил с поразительными подробностями. Леди Стинхерст, вся в черном, с потерянным видом бродила между салоном, столовой, гостиной и большим холлом – уже за полночь сверху спустился ее муж и увел ее; Джереми Винни под каким-то предлогом ходил за леди Стинхерст, изводил ее вопросами, на которые она категорически не желала отвечать; Джоанна Эллакорт помчалась наверх в припадке гнева – после громкой перебранки с мужем; Айрин Синклер и Роберт Гэбриэл закрылись в библиотеке. Относительная тишина наступила только в половине первого ночи.

Но Линли, с обычной своей проницательностью, понял, что это не все:

– Но, полагаю, Гоуван видел что-то еще.

Она прикусила изнутри нижнюю губу.

– Да, видел. Позднее, когда он уже лег, он услышал шаги в коридоре, у своей двери. Она как раз на углу, где нижний северо-западный коридор пересекается с большим холлом. Сколько было времени, он точно не знает, но, вероятно, уже ближе к часу. Из-за всех этих вечерних волнений это его насторожило. Поэтому он вылез из постели, открыл дверь и прислушался.

– И?..

– Снова услышал шаги. А потом как открылась и закрылась дверь.

Барбаре страшно не хотелось пересказывать остаток истории Гоувана, и она знала, что это видно по ее лицу. Тем не менее продолжила… Гоуван потом вышел из комнаты, добрался до конца коридора и выглянул в большой холл. Было темно – он сам несколько минут назад погасил свет, – но немного света попадало внутрь от уличных фонарей.

По быстро изменившемуся выражению лица Линли Барбара поняла, что он уже обо всем догадался…

– Он увидел Дэвис-Джонса, – сказал он.

– Да. Но он вышел из библиотеки, а не из столовой, где висят кинжалы, инспектор. Он держал бутылку. Должно быть, тот самый коньяк, который он принес к Хелен.

Она ждала, что Линли повторит вывод, к которому она уже пришла сама. В конце концов, столовая находится всего в тридцати футах от библиотеки. И неизменным оставался факт, что дверь Джой Синклер в коридор была заперта.

Однако Линли только сказал:

– Что еще?

– Ничего. Дэвис-Джонс поднялся наверх.

Линли повел Барбару к черной лестнице. Узкая, не покрытая ковром, освещаемая всего двумя голыми лампочками, она привела их в западное крыло дома.

– Что у Мэри Агнес? – спросил Линли, пока они поднимались.

– Согласно ее заявлению, которое она сделала до того, как я узнала о том, что у нее вроде бы какие-то отношения с Гэбриэлом, она не слышала ночью ни звука. Только вой ветра, сказала она. Но, разумеется, она могла слышать это из комнаты Гэбриэла, а не из своей. Однако есть одна любопытная подробность, и мне кажется, вам надо о ней узнать. – Она подождала, пока Линли остановится и обернется. Рядом с его левой рукой стену портило довольно большое пятно, очертаниями напоминавшее Австралию. Оно было каким-то влажным. – Найдя сегодня утром тело, она сразу же пошла к Франческе Джеррард. Вместе они привели лорда Стинхерста. Он вошел в комнату Джой Синклер, довольно скоро вышел и приказал Мэри Агнес вернуться в свою комнату и ждать, пока за ней придет миссис Джеррард.

– К чему это вы клоните, сержант?

– Я клоню к тому, что Франческа Джеррард пришла к Мэри Агнес только через двадцать минут. И только тогда лорд Стинхерст велел Мэри Агнес поднять всех и сказать, чтобы они пришли в гостиную. А за это время он успел сделать несколько телефонных звонков из кабинета Франчески – он рядом с комнатой Мэри Агнес, поэтому ей был слышен его голос. И дважды звонили ему, инспектор.

Когда Линли не отреагировал и на это сообщение, Барбара почувствовала, как ее начало жечь прежнее раздражение.

– Сэр, вы ведь не забыли лорда Стинхерста? Вы знаете, что в настоящий момент ему следовало бы направляться в полицейский участок как подозреваемому в уничтожении улик, противодействии полиции и убийстве.

– Это несколько преждевременно, – заметил Линли.

Его спокойствие только растравило Барбару.

– Неужели? – вопросила она. – И в какой же момент вы пришли к такому славному решению?

– Я пока не получил ни одного доказательства того, что лорд Стинхерст убил Джой Синклер. – Тон Линли свидетельствовал о его ангельском терпении. – Но даже если бы я его подозревал, то не стал бы арестовывать человека на основании того, что он сжег пачку экземпляров пьесы.

– Что? — процедила сквозь зубы Барбара. – Вы уже все решили насчет Стинхерста, да? Доверившись тому, кто первые десять лет своей карьеры провел на чертовой сцене и, без сомнения, выдал сегодня вечером свой лучший спектакль, объясняясь с вами! Великолепно, инспектор. Я горжусь нашей полицией!

– Хейверс, – спокойно сказал Линли, – не забывайтесь.

Он напомнил ей, что он старший по званию. Барбара поняла это и обязана была отступить, но она не собиралась этого делать, чувствуя абсолютную свою правоту.

– Чем же он убедил вас в своей невиновности, инспектор? Сказал, что они с вашим папочкой когда-то вместе учились в Итоне? Что он хотел бы почаще видеться с вами в лондонском клубе? Или нет, еще лучше – что он уничтожил улики, которые совершенно никакого отношения не имеют к убийству, и что вы можете ему всецело доверять, поскольку он настоящий джентльмен, прямо как вы!

– Здесь не только это, – сказал Линли, – и я не собираюсь обсуждать подобные вещи…

– С подобными мне! Какая чушь! – закончила она.

– Перестаньте, черт возьми, все время искать повод к ссоре – и, возможно, люди вам тоже захотят довериться, – выпалил Линли. И тут же, спешно отвернувшись от Барбары, замер.

Она видела, что он тут же пожалел о том, что потерял самообладание. Она сама его до этого довела, хотела, чтобы и он почувствовал горечь и злость, как она в тот момент, когда он выдворил ее из салона. Но она понимала, что лишь вредит себе в его глазах, прибегая к подобным уловкам. Боже, ну почему она так глупа! Немного помолчав, она заговорила первой.

– Извините, – с несчастным видом пробормотала она. – Я сорвалась, инспектор. Забылась. Снова.

Линли ответил не сразу. Они стояли на ступеньках, скованные напряжением, мучительно непреодолимым, каждый страдал по-своему. Линли с усилием заставил себя встряхнуться.

– Мы произведем арест на основании улик, Барбара.

Она покорно кивнула.

– Я это знаю, сэр, – уже спокойно сказала она. – Но мне кажется… – Она очертя голову продолжила, полагая, что он не захочет этого сылшать и попросту ее возненавидит… – Мне кажется, что вы игнорируете очевидное, чтобы иметь возможность направиться прямо к Дэвис-Джонсу, и вовсе не на основании улик, на основании чего-то другого, что вы… возможно, боитесь признать.

– Нет, это не так, – ответил Линли. И стал подниматься по лестнице.

Наверху Барбара назвала ему обитателей всех комнат: ближайшая к черной лестнице принадлежит Гэбриэлу, затем – комнаты Винни, Элизабет Ринтул и Айрин Синклер. Напротив этой последней располагалась комната Риса Дэвис-Джонса. Там западный коридор поворачивал направо, расширялся и вел к остальным помещениям дома. Все двери здесь были заперты. Когда они шли по коридору, где висели портреты угрюмых с виду пращуров Джеррарда, освещенные слабыми полукружьями света от изящных бра, их встретил Сент-Джеймс и вручил Линли пластиковый пакет.

– Мы с Хелен нашли это в одном из сапог внизу. – Сказал он. – По словам Дэвида Сайдема, это принадлежит ему.

6

Дэвид Сайдем не был похож на человека, почти двадцать лет женатого на такой знаменитой актрисе, как Джоанна Эллакорт. Линли знал сказочную версию их отношений, нечто вроде романтической глупой болтовни, которую бульварные газеты скармливают своим подписчикам, чтобы те могли скоротать ежедневные поездки в метро в час пик. Это была в высшей степени стандартная история о том, как двадцатидевятилетний антрепренер из Центральной Англии – сын сельского священника, – в сущности, не обладающий ничем, кроме красивой внешности и непоколебимой уверенности в себе, что было скорее его достоинством, открыл девятнадцатилетнюю девушку, уроженку Ноттингема, игравшую взъерошенную Селию в сомнительном театрике; как он убедил ее соединить их усилия, вызволил ее из мрачного пролетарского окружения, в котором она родилась; как обеспечил ее учителями актерского мастерства и сценической речи; как направлял каждый ее шаг, пока она не стала самой востребованной актрисой в стране. И он всегда знал, что она этого добьется.

Двадцать лет спустя Сайдем еще не утратил чувственной красоты, но это явно были остатки прежней роскоши, без меры расточаемой. Его кожа уже носила отпечаток нездорового образа жизни, у него явно наметился второй подбородок, а лицо и руки были припухшими. Как и у всех остальных мужчин в Уэстербрэ, у Сайдема не было возможности побриться этим утром, и из-за этого он выглядел совсем уж потрепанным. Заметная щетина затенила его лицо, подчеркнув темные круги под глазами с тяжелыми веками. Тем не менее оделся он с замечательным вкусом, стремясь показать себя с как можно лучшей стороны. Свое крупное тело он заключил в пиджак, рубашку и брюки, которые, по всей видимости, были сшиты на заказ. Вид у них был дорогой, как и у наручных часов и золотого перстня-печатки, посверкивавшего при свете камина, пока Сайдем усаживался на облюбованное место. Не на стул с жесткой спинкой, отметил Линли, а в удобное кресло в полумраке в глубине комнаты.

– Я не очень уверен, что понимаю, в чем состояла ваша задача в эти выходные, – сказал Линли, пока сержант Хейверс закрывала дверь и усаживалась за стол.

– И каковы мои функции вообще? – вежливо уточнил Сайдем.

Интересная поправка.

– Ну, если угодно, да.

– Я занимаюсь делами своей жены. Слежу за ее контрактами, размещаю ее ангажементы, вмешиваюсь, когда на нее чересчур давят. Я читаю ее сценарии, подаю ей реплики, распоряжаюсь деньгами. – Сайдем, видимо, уловил что-то в глазах Линли. – Да, – повторил он, – я распоряжаюсь деньгами. Всеми. А их немало. Она их делает, я вкладываю. Так что я на содержании, инспектор. – Тут он улыбнулся, причем без тени веселости. Видимо, зависимость от жены была ему не слишком приятна.

– Вы хорошо знали Джой Синклер? – спросил Линли.

– Хотите сказать, что это я ее убил? Позвольте, с этой женщиной я познакомился только в половине восьмого. Джоанне не пришлись по душе изменения в пьесе, но все изменения обговариваю с драматургами в основном я. И не убиваю их, если мне не нравится то, что они написали.

– Почему вашей жене не понравился сценарий?

– Джоанна все время подозревала, что Джой попытается за ее, Джоанны, счет снова протолкнуть свою сестру на сцену. Имя Джоанны привлечет зрителей и критиков, но впечатление на них произведет Айрин Синклер. По крайней мере, этого боялась Джо. И когда она увидела переделанный вариант, она заранее решила, что ее опасения подтвердятся. – Сайдем медленно поднял обе руки и плечи. Это был не совсем обычный жест, так пожимают плечами французы. – Я… мы и правда здорово повздорили из-за этого после читки.

– Ну и в чем состояла ваша размолвка?

– Типичная семейная ссора. На уровне «посмотри-во-что-ты-меня-втравил». Джоанна категорически не желала участвовать в обновленной пьесе.

– А тут вдруг такая удача, верно? – заметил Линли.

У Сайдема раздулись ноздри.

– Моя жена не убивала Джой Синклер, инспектор. И я тоже, учтите. Убийство Джой вряд ли бы избавило нас от проблемы более существенной.

Он резко отвернулся от Линли и Хейверс и принялся разглядывать фотографии в серебряных рамках стоявшие на столике у окна.

Линли подумал, что его берут на удочку, и решил заглотить наживку.

– Более существенной?

Голова Сайдема как на шарнирах повернулась вспять.

– Роберт Гэбриэл, – мрачно проговорил он. – Чертов Роберт Гэбриэл.

Линли давно понял, что молчание при допросе порою ценнее вопроса. Напряжение, которое оно почти всегда вызывало, было одним из немногих преимуществ обладателей полицейского удостоверения.

Поэтому Линли держал паузу, провоцируя Сайдема на дальнейшие признания. Что почти сразу же сработало.

– Гэбриэл уже много лет не дает прохода Джоанне. Мнит себя не то Казановой, не то Лотарио[23], только с Джоанной у него ничего не вышло, как он ни старался. Она не выносит болванов.

Линли был крайне изумлен этим откровением, ведь пылкая страсть на сцене сотворила Эллакорт и Гэбриэлу совсем иную репутацию… Видимо, Сайдем понял его тайную мысль, поскольку как-то подтверждающе улыбнулся.

– Моя жена – актриса до мозга костей, инспектор. Такова уж ее суть. Но действительно, в прошлом сезоне Гэбриэл повадился во время спектакля «Отелло» запускать руки ей под юбку, и она решила дать ему отставку. К сожалению, она слишком поздно мне сказала, что категорически не желает больше с ним играть. Я уже договорился со Стинхерстом насчет него. Да еще лично проследил, чтобы Гэбриэл получил роль в новой постановке.

– Но почему?

– Да тут никаких секретов. Гэбриэл и Эллакорт умеют сотворить чудо. Люди платят, чтобы увидеть это чудо. И я подумал, что Джоанна вполне сможет за себя постоять, если что… Она сделала это в «Отелло»: она тяпнула его не хуже акулы, когда, изображая поцелуй, он пустил в ход язык. А после хохотала до упаду. Поэтому я не ожидал, что она так рассвирепеет. А когда понял, что ее не уговорить, то по своей дурости наврал ей, будто это Стинхерст настоял на участии Гэбриэла в новой постановке. Но, к несчастью, вчера вечером Гэбриэл ляпнул, что это я захотел, чтобы он участвовал в пьесе. Джоанна еще и поэтому завелась.

– А теперь пьесы уже наверняка не будет?

Сайдем заговорил с плохо скрытым раздражением:

– Смерть Джой не отменяет контракта со Стинхерстом. Джоанна по-прежнему обязана сыграть свою роль. И Гэбриэл. И Айрин Синклер, между прочим. Я думаю, что Стинхерст вернется с ними в Лондон и при первой возможности начнет ставить другую пьесу. Поэтому, если бы я хотел помочь Джоанне – или хотя бы покончить с недоразумениями между нами, – я бы постарался быстренько избавиться либо от Стинхерста, либо от Гэбриэла. Смерть Джой прикрыла пьесу Джой. Поверьте мне, это совсем не в интересах Джоанны.

– Может, в ваших?

Сайдем окинул Линли долгим, оценивающим взглядом.

– Не вижу, каким образом что-то, что вредит Джо, может быть выгодным мне?

В этом он был прав, признался себе Линли.

– Когда вы в последний раз надевали перчатки?

Сайдему, видимо, хотелось продолжить спор. Тем не менее он с готовностью ответил:

– Думаю, вчера днем, когда мы приехали. Франческа попросила меня подписать регистрационную карточку, и я снял для этого перчатки. Честно говоря, я решительно не помню, что я после этого с ними сделал. Вроде бы больше их не надевал, но, может, сунул в карман пальто.

– Когда вы видели их в последний раз? И вообще, вы не хватились их?

– Они мне были не нужны. На улицу мы с Джоанной больше не выходили, а в доме надевать их ни к чему. Я даже не знал, что они пропали, пока несколько минут назад ваш человек не принес одну из них в библиотеку. Вторая, наверное, в кармане моего пальто или даже на стойке портье, если я оставил их там. Я просто не помню.

– Сержант? – Линли кивнул Хейверс, которая молча вышла из комнаты и через минуту вернулась со второй перчаткой.

– Она лежала на полу между стойкой портье и стеной, – сказала она, кладя ее на стол.

Все трое некоторое время исследовали перчатку. Кожа была толстая, уютно потертая, на внутренней стороне на уровне запястья стояли инициалы «ДС» выполненные затейливыми завитками. Слабый запах специального порошка свидетельствовал о недавней чистке, но никаких его частичек ни в швах, ни на подкладке не было.

– Кто был за стойкой, когда вы приехали? – спросил Линли.

Лицо Сайдема приняло задумчивое выражение, какое бывает, когда человек вспоминает свои действия, которые в тот момент казались ему неважными, а теперь, задним числом, вдруг понадобилось расставить людей и события на свои места.

– Франческа Джеррард, – медленно проговорил он. – В дверях салона ненадолго показался Джереми Винни и поздоровался. – Он замолчал. Припоминая, он указывал рукой туда, где перед его мысленным взором возникала очередная фигура. – Юноша. Гоуван был там. Возможно, не сразу, но должен был быть, поскольку пришел за нашим багажом и провел нас в нашу комнату. И… я не совсем уверен, но мне кажется, я видел Элизабет Ринтул, дочь Стинхерста, стремительно входившую в одну из комнат в коридоре сразу за холлом. В любом случае там кто-то был.

Линли и Хейверс обменялись настороженными взглядами.

Линли привлек внимание Сайдема к плану дома, который Хейверс прихватила с собой из гостиной. Его разостлали на центральном столе, рядом с перчаткой Сайдема.

– В какую комнату?

Сайдем встал с кресла, подошел к столу и окинул план взглядом. Он внимательно рассмотрел его, прежде чем ответить.

– Трудно сказать. Я всего лишь уловил движение, словно она хотела избежать нас. Я предположил, что это Элизабет, потому что за ней водятся такие странности. Но мне кажется, вот эта последняя комната. – Он указал на кабинет.

Линли обдумал полученные сведения. Запасные ключи хранятся в кабинете. Они были заперты в столе, сказал Макаскин. Но затем он сказал, что Гоуван Килбрайд мог иметь к ним доступ. Если так, то запирание стола могло носить в лучшем случае случайный характер, иногда это делали, а иногда и забывали. А в день приезда такой большой группы стол наверняка был не заперт, и ключи мог взять любой из участвовавших в подготовке комнат. Или вообще всякий, кто знал о существовании кабинета. А это Элизабет Ринтул, ее мать, ее отец, наконец, сама Джой Синклер.

– Когда вы в последний раз видели Джой? – спросил Линли.

Сайдем неловко переступил с ноги на ногу, явно желая вернуться в кресло, с глаз долой… Линли решил, что пусть постоит.

– Вскоре после читки. Возможно, в половине двенадцатого. Может быть, позже. Я не слишком обращал внимание на время.

– Где?

– В коридоре наверху. Она шла в свою комнату. – Сайдему на мгновение стало как будто неудобно, но он продолжил: – Как я уже сказал, мы с Джоанной поссорились из-за пьесы. Она выскочила из гостиной, и я нашел ее в галерее. Мы обменялись не самыми ласковыми словами. Я не люблю ссориться с женой. С горя пошел в библиотеку, чтобы взять бутылку виски. Вот тогда я и видел Джой.

– Вы не говорили с ней?

– Я понял по ее лицу, что ей ни с кем не хотелось говорить. А виски я принес в свою комнату, выпил несколько порций… может, четыре или пять. А потом просто-напросто уснул.

– А где все это время была ваша жена?

Взгляд Сайдема переместился на камин. Его руки автоматически обшарили карманы серого твидового пиджака, возможно, в поисках сигарет, чтобы успокоить нервы. Очевидно, ответа на этот вопрос он надеялся избежать.

– Не знаю. Она ушла из галереи. Я не знаю, куда она пошла.

– Не знаете, – осторожно повторил Линли.

– Верно. Послушайте, я уже много лет назад понял, что, когда Джоанна не в настроении, лучше ее не трогать, а она была весьма не в настроении прошлым вечером. Поэтому я и ушел на второй план. Выпил. Уснул, отключился, назовите это, как хотите. Я не знаю, где она была. Одно могу сказать: когда я утром проснулся – ну, когда эта девушка постучала в дверь и промямлила, чтобы мы одевались и шли в салон, – Джоанна лежала в постели рядом со мной. – Сайдем заметил, что Хейверс старательно пишет. – Джоанна была сердита – заявил он. – На меня. Ни на кого другого. В последнее время отношения между нами… несколько испортились. Она не хотела оставаться со мной. Она злилась.

– Но прошлой ночью она вернулась в вашу комнату?

– Конечно, вернулась.

– Когда? Через час? Через два? Через три?

– Не знаю.

– Но ведь ее шаги наверняка разбудили бы вас.

В голосе Сайдема мелькнула нотка нетерпения.

– Вы когда-нибудь засыпали после загула, инспектор? Прошу прощения за выражение, но это все равно что будить мертвого.

– Вы ничего не слышали? – не отставал Линли. – Ни ветра? Ни голосов? Совсем ничего?

– Я уже сказал.

– Ничего из комнаты Джой Синклер? Она примыкает к вашей. Трудно поверить, что смертельно раненная женщина не издала ни единого крика. Или вот ваша жена: входила, выходила… а вы ничего не слышали. Интересно, чего еще вы не слышали?

Сайдем стремительно перевел взгляд с Линли на Хейверс.

– Если вы шьете это Джо, почему тогда не мне? Я ведь часть ночи был один. Но в этом-то и состоит ваша проблема, верно? Потому что, за исключением Стинхерста, все остальные тоже были одни.

Линли не обратил внимания на злость, скрывавшуюся за словами Сайдема.

– Расскажите мне о библиотеке, – все с тем же невозмутимым видом вдруг попросил он.

– А что именно вас интересует?

– Был ли там кто-нибудь, когда вы пришли за виски?

– Только Гэбриэл.

– Что он делал?

– То же, что собирался сделать и я. Пил. Судя по запаху, джин. И, без сомнения, надеялся, что туда кто-нибудь забредет. Кто-нибудь в юбке.

Линли ухватился за злобный тон Сайдема.

– Вы не слишком жалуете Роберта Гэбриэла. Это только из-за его поползновений в отношении вашей жены или есть другие причины?

– Гэбриэла в труппе не очень-то любят, инспектор. Его нигде не любят. Его терпят, потому что он чертовски хороший актер. Честно говоря, для меня загадка, почему убили не его, а Джой Синклер. Он явно на это напрашивался – часто напрашивался.

Любопытное наблюдение, подумал Линли. Но гораздо любопытнее был тот факт, что на вопрос Сайдем не ответил…

По-видимому, инспектор Макаскин и кухарка из Уэстербрэ решили, что выяснять отношения лучше всего в салоне, и прибыли к двери одновременно, каждый со своей проблемой. Макаскин настоял на том, чтобы его выслушали первым, а кухарка в белом облачении топталась сзади, ломая руки, словно каждое лишнее мгновение приближало суфле у нее в печи к гибели.

Инспектор Макаскин окинул Дэвида Сайдема стальным взглядом, когда тот прошел мимо него в холл.

– Мы сделали все, что полагается, – сказал он Линли. – Везде сняли отпечатки пальцев. Комнаты Клайд и Синклер опечатаны, криминалисты закончили. Кстати, канализационные трубы чистые. Крови нигде нет.

– За исключением перчатки, все чистенько.

– Мой человек ее проверит. – Макаскин мотнул головой в сторону библиотеки и сжато продолжал: – Выпустить их? Кухарка говорит, что обед готов, а они просят, чтобы им дали умыться.

Линли сразу почувствовал, что Макаскин не привык к кому-то обращаться с просьбой. А чтобы передать бразды правления в расследовании другому полицейскому – это для шотландца вообще дикость. Пока он говорил, даже мочки его ушей покраснели, что было очень заметно на фоне его красивых седых волос.

И, словно почуяв, о чем пытается сказать Макаскин, кухарка воинственно подхватила:

– Нельзя морить людей голодом. Нехорошо это. – Она была, по-видимому, совершенно уверена, что полиция вознамерилась посадить всех, кого согнала в библиотеку, на хлеб и воду, пока убийца не будет найден. – Я там кой-чего сготовила. У них за целый день и сэндвича-то во рту не было, инспектор. Не то что полицейские, – многозначительно кивнула она, – небось с самого утра только и делали, что подкреплялись, как я вижу по припасам на кухне.

Линли открыл карманные часы и с удивлением увидел, что уже половина девятого. Он и сам здорово проголодался, и поскольку криминалисты закончили, не стоило морить всю труппу голодом и держать их под замком. Можно даже позволить им передвигаться по дому – под наблюдением.

Он кивком выразил свое согласие.

– Тогда мы поедем, – сказал Макаскин. – Я оставлю с вами констебля Лонана, а сам вернусь утром. У меня есть кому доставить Стинхерста на станцию.

– Пусть остается.

Макаскин открыл рот, закрыл его, снова открыл и, решившись дерзко нарушить субординацию, сказал:

– Но как же сожженные сценарии, инспектор?

– Я за ним присмотрю, – твердо ответил Линли. – Сожжение улик – не убийство. Им можно будет заняться в надлежащее время.

Он увидел, как отпрянула сержант Хейверс, словно хотела отмежеваться от того, что считала неверным решением.

Макаскин, похоже, обдумывал, стоит ли возражать, и решил оставить все как есть. Его официальное пожелание спокойной ночи заключилось в четко отчеканенном сообщении:

– Ваши вещи мы поместили в северо-западном крыле. Вместе с Сент-Джеймсом. Рядом с комнатой Хелен Клайд.

Ни политическое маневрирование, ни размещение полицейских на ночь не интересовало кухарку, которая осталась стоять в дверях, горя желанием возобновить обсуждение кулинарных проблем, которые, собственно, и привели ее в салон.

– Двадцать минут, инспектор. – Она развернусь на каблуках. – Поспешите.

Отличное завершение дискуссии. И Макаскин не преминул им воспользоваться.

Наконец-то выпущенная на волю, большая часть группы все еще находилась в переднем холле, когда Линли попросил Джоанну Эллакорт зайти в салон. Его просьба, последовавшая сразу после беседы с ее мужем заставила всех затаить дыхание в ожидании ее ответа. Просьба просьбой, но все понимали, что на приглашение полицейских не отвечают даже самым вежливым отказом. Даже если это сама Джоанна.

Однако похоже было, что она обдумывает и этот вариант, быстро прикинув все возможности от категорического «нет» до пусть нежеланного, но сотрудничества. Последнее, видимо, возобладало. Но, войдя в салон, Джоанна дала выход обиде, отплатив за целый день заточения тем, что ни словом не удостоила ни Линли, ни Хейверс. Она молча прошла к камину и села на стул с жесткой спинкой, на тот самый стул, который Сайдем обошел, а Стинхерст занял весьма неохотно. То, что она предпочла креслу неудобный стул, свидетельствовало о решимости встретить допрос с гордо выпрямленной спиной, или ей хотелось, чтобы отсветы живого пламени играли на ее коже и волосах, дабы отвлечь этим в критический момент праздного наблюдателя. Джоанна Эллакорт знала, как играть на публику.

Трудно поверить, что ей уже почти сорок, она выглядела на десять лет моложе, а то и на больше; великодушный свет огня окрасил ее кожу в цвет матового золота, и Линли вдруг вспомнилось, как он впервые увидел «Купание Дианы» Буше[24] – великолепное сияние кожи Джоанны было таким же, как и этот нежный румянец и изысканный изгиб уха, когда она отбросила назад волосы. Ее красота была совершенна, и, будь ее глаза карими, а не васильковыми, она сама могла бы позировать для картины Франсуа Буше.

Неудивительно, что Гэбриэл за ней увивается, подумал Линли, предлагая ей сигарету. Ее пальцы, очень длинные и очень холодные, сверкнув бриллиантовыми кольцами, сомкнулись вокруг его руки, чтобы не дрожало пламя зажигалки. Театральный жест, откровенно призывный.

– Почему вы вчера вечером поссорились со своим мужем? – спросил он.

Джоанна подняла красиво очерченные брови и несколько мгновений изучала сержанта Хейверс, оценивающе скользнув взглядом по ее грязной юбке и запачканному пеплом свитеру.

– Потому, что за последние полгода я устала отбиваться от домогательств Роберта Гэбриэла, – напрямик ответила она и замолчала, словно ожидая ответа, хотя бы в виде сочувственного кивка или цоканья языком. Поняв, что ничего такого не последует, она была вынуждена продолжить свой рассказ. Тон ее стал слегка напряженным. – Каждый вечер в моей последней сцене в «Отелло» у него наблюдалась отличная эрекция, инспектор. Как раз в тот момент, когда он должен был меня душить, он начинал елозить по кровати, словно подросток, который вдруг обнаружил, как много удовольствия можно получить от этой славненькой колбаски у него между ног. Мне это осточертело. Я думала, Дэвид это понимает. Оказывается нет. Спроворил без моего ведома новый контракт, где мне придется снова играть с Гэбриэлом.

– Вы ссорились из-за новой пьесы?

– Мы ссорились из-за всего. Новая пьеса – лишь один из поводов.

– Вы возражали и против роли Айрин Синклер?

Джоанна стряхнула пепел в камин.

– Мой муж и тут проявил потрясающий идиотизм. По его милости я должна была весь ближайший год сражаться с Робертом Гэбриэлом и одновременно – с бывшей его женушкой, которая собралась добиться сумасшедшего успеха, въехав на сцену на моем хребте. Не стану вам лгать, инспектор, мне ни капли не жаль, что теперь с этой пьесой Джой покончено. Вы можете сказать, что это открытое признание виновности, но я не собираюсь разыгрывать скорбь по поводу смерти женщины, которую едва знала. Полагаю, моя откровенность означает, что у меня был мотив убить ее. Но что же тут поделаешь!

– Ваш муж утверждает, что прошлой ночью вы какое-то время отсутствовали.

– То есть у меня была возможность прикончить Джой? Да, полагаю, это выглядит именно так.

– Куда вы пошли после ссоры в галерее?

– Сначала в нашу комнату.

– Когда это было?

– Кажется, сразу после одиннадцати. Но я там не задержалась. Я знала, что вернется Дэвид, как всегда раскаивающийся и жаждущий примирения – как он его понимает… А я ничего этого не хотела. Или его не хотела. Вот и сбежала в музыкальную комнату рядом с галереей. Там есть допотопный патефон и несколько еще более допотопных пластинок. Я послушала некоторые из них. Кстати, Франческа Джеррард, оказывается, настоящая поклонница Этель Мерман[25].

– Кто-нибудь вас слышал?

– Вы имеете в виду, может ли кто-то подтвердить мои слова? – Она покачала головой, похоже, нисколько не обеспокоенная тем, что ее алиби абсолютно ненадежно. – Музыкальная комната находится на отшибе в северо-восточном крыле. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь слышал. Если только там поблизости не оказалась вездесущая Элизабет – она обожает подглядывать и подслушивать под дверями. И похоже, весьма в этом преуспела.

Линли пропустил эту колкость мимо ушей.

– Кто еще был у стойки портье, когда вы вчера приехали?

Джоанна перебрала несколько освещенных огнем шелковистых прядок.

– Кроме Франчески, я никого не запомнила. – Она сдвинула брови, задумавшись. – Еще Джереми Винни. Он подошел к двери салона и сказал несколько слов. Это я помню.

– Любопытно, что именно Винни засел у вас в памяти.

– Это как раз понятно. Несколько лет назад ему дали одну маленькую роль в постановке, которую я играла в Норвиче. И я помню, что, увидев его вчера, подумала, что его сценические данные остались прежними. То есть – никакими. У него всегда был такой вид, будто он только что пропустил пятнадцать строк знает как выпутаться из этой ситуации. Он не мог изобразить даже неразборчивый разговор, ну, для фона. Бедняга. Боюсь, сцена – не его призвание. И потом, уж больно коренаст, чтобы сыграть мало-мальски приличную роль.

– Когда вы вернулись в свою комнату?

– Точно не знаю, на часы я не смотрела. Обычно на это не обращаешь внимания. Я слушала записи, пока совсем не закоченела. – Она посмотрела на огонь. Ее невозмутимое спокойствие изменило ей, она нервно провела ладонью по складочке на брюках. – Нет, дело не только в записях… Я ждала, чтобы у Дэвида было время заснуть. Спасти свою честь, хотя теперь я и сама не понимаю, зачем я так деликатничала.

– Спасти честь? – переспросил Линли.

Джоанна вдруг быстро улыбнулась. Наверное, это был проверенный способ отвлечь, сосредоточить внимание зрителей на ее красоте, чтобы они не заметили промаха в игре.

– Во всей этой ситуации с контрактом и Робертом Гэбриэлом виноват Дэвид, инспектор. И если бы я пришла в комнату раньше, он захотел бы загладить свою вину. Но… – Она снова отвела взгляд, облизывая кончиком языка губы, словно хотела выиграть время. – Простите. Этого я не могу вам сказать. Глупо, правда? Ведь вы можете меня арестовать. Но есть вещи… я знаю, сам Дэвид вам не сказал бы. В общем я не могла вернуться в нашу комнату, пока он не заснет Просто не могла. Пожалуйста, поймите.

Линли понимал, что это – просьба прекратить разговор, но ничего не сказал, выжидая. И она заговорила, старательно отворачиваясь и несколько раз затянувшись сигаретой, прежде чем затушить ее окончательно:

– Дэвид захотел бы помириться. Но он не может… уже почти два месяца. О, он все равно попытался бы. Он считал бы, что должен мне это. И если бы у него ничего не вышло, наши отношения стали бы еще хуже. Поэтому я и ждала, пока он заснет. Он действительно уснул. Чему я была очень рада.

Потрясающее признание, что и говорить. Тем непонятней было, почему они столько лет не разводятся. И, словно угадав ход его мыслей, Джоанна Эллакорт заговорила снова. Ее голос сделался резким, без малейших намеков на сентиментальность или сожаление:

– Дэвид – это моя судьба, инспектор. И скажу честно: это он сделал меня тем, что я есть. На протяжении двадцати лет он был моей самой главной поддержкой, моим основным критиком, моим лучшим другом. Такими вещами не пренебрегают только из-за всяких мелких недоразумений.

Линли никогда еще не слышал столь красноречивого и убедительного доказательства супружеской преданности. Тем не менее ему тут же вспомнились недавние слова Дэвида Сайдема в адрес его жены. Она и в самом деле была актрисой до мозга костей.

Спальня Франчески Джеррард была запрятана в самый угол где коридор сужался, и стоявшая там старая, никому не нужная арфа, кое-как прикрытая, отбрасывала на стену похожую на Квазимодо тень.

Здесь не висели портреты. И гобелены не служили преградой холоду. Здесь не было ничего, что создает ощущение комфорта и безопасности. Глаз натыкался лишь на однотонную штукатурку, покрытую легкой паутиной трещин – метами возраста, и тонкий, как бумага, ковер, лежащий на полу.

Воровато оглянувшись, Элизабет Ринтул скользнула по коридору и замерла перед дверью тетки, внимательно прислушиваясь. Из верхнего западного коридора до нее доносился гул голосов. Но в комнате не раздавалось ни звука. Она постучала ногтями по дереву, нервным движением, похожим на поклевывание маленькой птички. Никто не ответил. Она постучала снова.

– Тетя Франчи? – Она отважилась лишь на шепот. И снова никто не ответил.

Она знала, что ее тетка там, потому что видела, как пять минут назад, когда полиция наконец смилостивилась, она прошла по этому коридору. Поэтому Элизабет взялась за дверную ручку, та показалась ей скользкой под вспотевшей рукой.

Воздух в комнате был насыщен запахами мускусных ароматических шариков, удушающе сладкой пудры, едкого болеутоляющего и дорогого одеколона.

Обстановка же комнаты была под стать унылой скудости коридора: узкая кровать, единственный шкаф и комод, большое зеркало в подвижной раме, отдававшее странным зеленым отливом, искажавшее так, что лбы казались выпуклыми, а подбородки слишком маленькими.

Ее тетка не всегда пользовалась этой комнатой как спальней. Она перебралась сюда только после смерти мужа, словно неудобства и отсутствие элегантности были составной частью скорби по нему. Как видно, она была погружена в это состояние и сейчас, потому что сидела на краешке кровати, выпрямившись сосредоточенно глядя на фотографию мужа, которая висела на стене и была единственным украшением комнаты. Это была официальная фотография, сделанная в ателье: совсем не тот дядя Филип, которого Элизабет помнила с детства, но несомненно тот меланхолик, которым он стал позже. После того дня накануне Нового года. После дяди Джеффри.

Элизабет тихонько прикрыла дверь, но дерево царапнуло по пластинке замка, и ее тетка издала сдавленный, мяукающий звук. Она быстро поднялась с кровати и повернулась, подняв обе руки перед собой, как лапы, словно защищаясь.

Элизабет замерла. Как может такой простой жест оживить воспоминание, которое, верилось, давно умерло.

Шестилетняя девочка, весело идущая на конюшню в Сомерсете; она видит кухонных служанок, присевших, чтобы подглядывать в трещину в каменной стене, там, где выкрошился известковый раствор; и вкрадчивый их шепот: «Иди-ка глянь на педиков, малышка»; девочка не знает, что это значит, но ей так хочется – до отчаянья – хоть с кем-то подружиться; она наклоняется к щели и видит двух здоровенных конюхов… их одежда небрежно разбросана по всему стойлу, один из них стоит на четвереньках, второй пристроился к нему сзади, качает бедрами взад и вперед и тяжело дышит, и тела обоих блестят от пота, который сверкает, как масло; девочка испуганно шарахается прочь и слышит сдавленные смешки девушек. Они смеются над ней. Над ее невинностью и детской наивностью. О, как ей захотелось ударить их, сделать им больно, выцарапать глаза!.. И она делает тот же жест руками, как сейчас – тетя Франчи.

– Элизабет! – Франческа опустила руки. Ее тело расслабилось. – Ты напугала меня, моя дорогая.

Элизабет осторожно наблюдала за теткой, боясь еще каких-нибудь неприятных воспоминаний, которые могли всплыть от любого другого невольного жеста.

Франческа, поняла она, начала одеваться к ужину, но вдруг фотография мужа повергла ее в раздумье, которое нарушила Элизабет. Теперь тетка пристально всматривалась в свое отражение в зеркале, проводя щеткой по редеющим седым волосам. Она улыбнулась Элизабет, но ее губы горестно дернулись.

– Знаешь, девушкой я привыкла смотреть в зеркало, не видя своего лица. Говорят, что это невозможно, но я научилась. Я могу уложить волосы, наложить макияж, вдеть серьги, все что угодно. И мне никогда не приходится видеть, насколько я некрасива.

Элизабет не стала притворно ее успокаивать, говоря, что это не так. Это было бы оскорбительно, ибо ее тетка говорила правду. Она была некрасива, и всегда была такой, награжденная от природы длинным, лошадиным лицом, выступающими зубами и очень маленьким подбородком. У нее и тело было нескладным, худая и долговязая, она представляла собой средоточие всех генетических проклятий семьи Ринтул. Элизабет часто думала, что именно из-за своей неказистости ее тетка носила так много бижутерии, словно хотела всеми этими бусами отвлечь внимание от своего несуразного лица и тела.

– Ты не должна обращать внимание, Элизабет, – мягко говорила Франческа. – Она не имела в виду ничего плохого. Действительно не имела. Ты не должна так на это реагировать.

Элизабет почувствовала, как у нее сдавило горло. Как хорошо тетка знала ее! И всегда понимала, как никто другой.

– «Принеси мистеру Винни выпить, дорогая… Его стакан почти пуст». – Она с горечью передразнила застенчивый голос матери. – Мне хотелось умереть. Несмотря на полицию. Несмотря на Джой. Она не может остановиться. Она не остановится. Это никогда не кончится.

– Она желает тебе счастья, моя дорогая. И видит его в браке.

– Таком же, как ее собственный, ты хочешь сказать? – едко спросила она.

Тетка нахмурилась и, положив щетку на комод, аккуратно воткнула в нее расческу.

– Я показывала тебе фотографии, которые мне дал Гоуван? – оживленно спросила она, потянув верхний ящик. Он скрипнул и застрял. – Глупый, милый мальчик. Он увидел журнал с фотографиями «до и после» и решил, что мы сделаем такие же с нашего дома. С каждой комнаты, по мере того как будем их обновлять. А затем, возможно, выставим все фотографии в гостиной, когда все будет сделано. Или ими заинтнресуется какой-нибудь историк. Или мы сможем использовать их для… – Она сражалась с ящиком, но дерево разбухло от зимней сырости.

Элизабет молча наблюдала за ней. В кругу их семьи всегда было так: вопросы без ответов, тайны и скрытность. Все они были союзниками, чей тайный сговор был направлен на игнорирование прошлого, на то, чтобы оно ушло. Ее отец, ее мать, дядя Джеффри и дедушка. А теперь тетя Франчи. Ее верность узам крови.

Дольше оставаться в ее комнате не имело смысла. Им нужно было сказать друг другу только одну вещь. Элизабет собралась с силами, чтобы выговорить:

– Тетя Франчи. Пожалуйста.

Франческа посмотрела на нее. Она все еще держалась за ящик, все еще безуспешно тянула его, не сознавая, что только приводит его в совершенную негодность.

– Я хотела, чтобы ты знала, – сказала Элизабет. – Тебе надо знать. Я… я боюсь, что вчера вечером не справилась с делом.

Франческа наконец отпустила ящик.

– Каким образом, дорогая моя?

– Просто… она была не одна. Ее даже не было в ее комнате. Поэтому мне вообще не представилось случая поговорить с ней, передать ей твои слова.

– Не важно, дорогая. Ты сделала, что могла, верно? В любом случае я…

– Нет! Пожалуйста!

Голос ее тетки – как всегда – был полон теплого участия, понимания того, что ты чувствуешь, когда лишен ловкости, таланта или надежды. Это безоговорочное признание вызвало у Элизабет спазмы в горле и – бесполезные слезы. Она терпеть не могла плакать – ни от горя, ни от боли, ни от жалости к себе – и поэтому повернулась и выскочила из комнаты.

– Ниче себе!

Гоуван Килбрайд только что дошел почти до крайности: еще одна неприятность – и он не выдержит. Уж на что тогда в библиотеке было муторно, но когда он узнал, что Мэри Агнес – ничего не подтверждавшая, но и не отрицавшая – оказала Роберту Гэбриэлу те самые милости, от наслаждения которыми Гоуван был отлучен, ему стало совсем тошно. А тут еще миссис Джеррард отправила его в судомойню – сделать что-нибудь с этим проклятым бойлером, который за пятьдесят лет никогда и не работал должным образом… Нет, это было уже выше человеческих сил…

Он, выругавшись, бросил гаечный ключ на пол, где эта штуковина немедленно расколола старую кафельную плитку, разок подпрыгнула и скользнула под раскаленные спирали адского нагревателя воды.

– Черт! Черт! Черт! – Гоуван закипел от злости. Присев на корточки, он пошарил там рукой и тут же обжегся о металлическое дно бойлера.

– Господи боже ты мой! – взвыл он, отпрянув в сторону и сердито глядя на старый агрегат, словно бойлер был каким-то злобным живым существом. Он в ярости пнул его, потом еще раз. Подумал о Роберте Гэбриэле с Мэри Агнес и пнул его в третий раз, выбив одну из проржавевших труб. Шипящей дугой начала разбрызгиваться кипящая вода. – О, черт! – воскликнул Гоуван. – Чтоб ты сгорел, чтоб ты сгнил, чтоб тебя черви съели!

Он схватил с края раковины обрывок полотенца и обмотал трубу, чтобы не обжечься еще раз. С трудом пристроив полотенце как надо, отплевываясь от мелких горячих брызг, он лег на живот. Одной рукой он заправил трубу на место, а другой стал искать брошенный гаечный ключ и наконец нащупал его у дальней стены. Он еще на дюйм продвинулся к инструменту. Его пальцы были в нескольких сантиметрах от него, когда судомойня внезапно погрузилась во тьму, и Гоуван понял, что вдобавок ко всему перегорела единственная освещавшая ее лампочка. Источником света остался только сам бойлер, слабое бесполезное красное свечение, светившее ему прямо в глаза. Это стало последним ударом.

– Вот ведь чертова бегемотина! – закричал он. – Проклятая груда железа! Дурацкая бандура! Ты…

И тут он каким-то образом почувствовал, что рядом кто-то есть.

– Кто здесь? Подойдите, помогите мне!

Ответа не последовало.

– Сюда! Здесь, на полу! Опять никто не ответил.

Он повернул голову и безуспешно всмотрелся в темноту. Он уже готов был позвать снова – и на этот раз громче, потому что волосы у него на затылке зашевелились от ужаса, – когда в его сторону кто-то стремительно бросился. Казалось, их было человек шесть, не меньше…

– Эй…

Удар заставил его замолчать. Чья-то рука обхватила его за шею и ударила головой об пол. Дикая боль отозвалась в висках. Его пальцы ослабили хватку, и горячая вода брызнула ему прямо в лицо, ослепив его обжигая, ошпаривая кожу. Он стал неистово вырываться, чтобы освободиться, но его грубо прижали прямо к раскаленной трубе, так что поток воды хлынул сквозь одежду, ошпаривая грудь, живот и ноги. Одежда на нем была шерстяная и прилипла к нему намертво, удерживая жидкость, едкую, как кислота, на его коже.

– Бо-о-о…

Он попытался крикнуть, пронизанный болью, ужасом и смятением. Но в поясницу ему уперлось колено, и рука, державшая его за волосы, развернула его голову и впечатала его лоб, нос и подбородок в лужицу кипящей воды, образовавшуюся на кафельном полу.

Он почувствовал, как у него хрустнул нос, как лезет с лица кожа. И едва он начал понимать, что его невидимый враг хочет утопить его в луже меньше чем в дюйм глубиной, как услышал щелчок металла о кафель, который ни с чем нельзя было спутать.

Секунду спустя нож вонзился ему в спину.

Свет снова загорелся.

Кто-то быстрыми скачками ринулся вверх по лестнице.

7

Полагаю, гораздо важнее определить, веришь ли ты Стинхерсту, – заметил Сент-Джеймс, обращаясь к Линли.

Они находились в своей угловой комнате, где северо-западное крыло дома соединялось с основным зданием. Это была маленькая комната, неплохо обставленная буковой и сосновой мебелью. В воздухе витал слабый медицинский запах от чистящего средства и дезинфекции, не очень приятный, но терпимый. Из окна Линли было видно западное крыло, где беспокойно ходила по своей комнате Айрин Синклер; на руке у нее висело платье, словно она не могла решить, надевать ли его, или вообще о нем забыла. Ее лицо казалось бледным, удлиненным овалом в обрамлении черных волос – этюд художника, отрабатывающего силу контраста. Линли опустил занавеску и, повернувшись, увидел, что его друг начал переодеваться к ужину.

Это был трудный ритуал, осложнявшийся еще больше тем, что рядом не было тестя Сент-Джеймса обычно ему помогавшего; осложнявшийся потому, что сама эта его нужда в помощнике даже при таком простом действии, как переодевание, возникла из-за беспечности Линли, позволившего себе один-единственный раз не вовремя выпить лишку. Он смотрел на Сент-Джеймса, раздираемый желанием предложить ему помощь, но заранее знал, что услышит вежливый отказ. Сейчас левая нога Сент-Джеймса бездействовала, он передвигался на костылях, шнурки были развязаны, а его лицо все время оставалось абсолютно бесстрастным, словно он не был гибким и ловким каких-то десять лет назад.

– Рассказ Стинхерста звучит правдиво, Сент-Джеймс. Это совсем не такой рассказ, какой придумывают, чтобы избежать обвинения в убийстве, не так ли? Чего он надеялся добиться, унижая собственную жену? Как бы там ни было, его положение очень серьезно. Он сам признался, что имел внушительный мотив для убийства.

– Который нельзя проверить, – спокойно возразил Сент-Джеймс, – разве что поговорить с самой леди Стинхерст. Но чует мое сердце, что Стинхерст уверен: ты слишком джентльмен, чтобы так поступить.

– Разумеется, я это сделаю. Если это будет необходимо.

Сент-Джеймс уронил один ботинок на пол и принялся прилаживать крепление к другому.

– Но давай отвлечемся от твоей, какой он ее видит, реакции, Томми. Давай представим на минутку, что его рассказ – не ложь. С его стороны умно, не ли так открыто преподнести тебе свой мотив убийства. Так тебе нет нужды до чего-то докапываться, нет нужды все время быть начеку. Если довести до абсурда, то тебе даже не нужно подозревать его в убийстве, поскольку он с самого начала был во всем абсолютно честен с тобой. Умно, не так ли? Даже через чур. И каким образом обосновать потом острейшую необходимость уничтожить улику? Согласиться-таки, вроде бы очень неохотно, на присутствие здесь Джереми Винни, борзописца, который после убийства Джой естественно будет повсюду совать нос и вынюхивать пикантные подробности.

– Ты хочешь сказать, что Стинхерст заранее знал, что изменения, внесенные Джой в пьесу, превратят ее в разоблачение романа между его женой и его братом? Но это не вяжется с тем, что смежную с Джой комнату дали Хелен, верно? Или с тем, что дверь в коридор была заперта. Или с отпечатками Дэвис-Джонса, которыми покрыт весь ключ.

Сент-Джеймс не стал возражать. Он только заметил:

– Если уж на то пошло, Томми, полагаю, можно сказать, что это не вяжется и с тем, что Сайдем часть ночи был один. Как и его жена, как выясняется. Поэтому у каждого из них была возможность ее убить.

– Возможность, вероятно. Возможность, похоже, была у всех. Но мотив? Не говоря уже о том, что комната Джой была заперта, поэтому, кто бы это ни сделал, он имел доступ к запасным ключам или попал туда через комнату Хелен. Видишь, мы все время возвращаемся к этому.

– Стинхерст мог иметь доступ к ключам, разве нет? Он сам тебе сказал, что бывал здесь раньше.

– И его жена, и его дочь, и Джой. Все они могли иметь доступ к ключам, Сент-Джеймс. Даже Дэвид Сайдем мог иметь к ним доступ, если ближе к вечеру прошелся по коридору, чтобы посмотреть, в какой комнате скрылась Элизабет Ринтул после того, как он прибыл с Джоанной Эллакорт. Но это уже притягивание фактов, не так ли? С чего бы ему интересоваться куда исчезла Элизабет Ринтул? Более того, зачем Сайдему убивать Джой Синклер? Чтобы освободить свою жену от участия в одном спектакле с Робертом Гэбриэлом? Не проходит. По контракту она в любом случае должна играть с Гэбриэлом. Убийство Джой ничего не давало.

– Мы снова возвращаемся к этому пункту, да? Смерть Джой кажется выгодной только одному человеку: Стюарту Ринтулу, лорду Стинхерсту. Теперь, когда она мертва, пьеса, которая сулила ему столько унижений, никогда не будет поставлена. Никем. Это настораживает, Томми. Не понимаю, как ты игнорируешь такой мотив.

– Что до этого…

Раздался стук в дверь. Открыв, Линли увидел констебля Лонана, с дамской сумочкой, положенной в пластиковый пакет. Он крепко держал его обеими руками, словно дворецкий, несущий поднос с сомнительными закусками.

– Это сумочка Синклер, – объяснил констебль. – Инспектор подумал, что вы можете захотеть взглянуть на ее содержимое, прежде чем лаборатория займется поиском отпечатков.

Линли взял у него пакет, положил на кровать и натанул резиновые перчатки, которые Сент-Джеймс достал открытого саквояжа, стоявшего у его ног.

– Где ее нашли?

– В гостиной, – ответил Лонан. – На банкетке под окном, за шторами.

Удивленный Линли резко поднял на него взгляд.

– Спрятана?

– Похоже, она просто сунула ее туда, так же как рассовала все у себя в комнате.

Линли раскрыл «молнию» пластикового пакета, вытряхнул сумочку на кровать. Лонан и Сент-Джеймс с любопытством смотрели, как он открывает ее и вываливает содержимое, которое действительно заслуживало внимания. Линли тщательно раскладывал предметы на две кучки. В одну он поместил вещицы, обычные для сотен тысяч сумочек, висящих на плече сотен тысяч женщин: связку ключей на большом латунном кольце, две недорогие шариковые ручки, неначатую пачку жевательной резинки «Ригли», картонку со спичками, темные очки в новом кожаном футляре.

Вещицы из второй кучки свидетельствовали о том, что, подобно многим женщинам, Джой Синклер наделила даже такой обыденный предмет, как черная сумочка через плечо, собственной исключительностью. Сначала Линли пролистал ее чековую книжку на предмет каких-нибудь необычных расходов, но ничего не нашел. Как видно, эта женщина была не слишком обеспокоена своими финансовыми делами, потому что не интересовалась состоянием своего банковского счета по меньшей мере полтора месяца. Это безразличие объяснялось ее бумажником, в котором была почти сотня фунтов в купюрах различного достоинства. Но чековая книжка и бумажник были тут же отложены в сторону, как только взгляд Линли упал на ежедневник и маленький, размером в ладонь, магнитофон.

Ежедневник оказался новый, только-только начатый. Выходные в Уэстербрэ были отмечены, как и обед с Джереми Винни две недели назад. Тут были записи о театральном вечере, о визите к дантисту, какие-то годовщины и три встречи с отметкой «Аппер-Гровенор-стрит» – все три вычеркнуты, словно встречи не состоялись. Линли перевернул страницу следующего месяца, ничего не нашел, перелистнул еще. Здесь единственное слово «П. Грин» было написано поперек всей недели, «главы 1 – 3» – поперек следующей. Здесь больше ничего не было, за исключением ссылки «День рождения С», вписанной в двадцать пятое число.

– Констебль, – задумчиво проговорил Линли, – я бы хотел подержать это у себя. Содержимое, а не сумку. Уладите это с Макаскином, пока он не уехал?

Констебль кивнул и вышел из комнаты. Линли подождал, пока за ним закроется дверь, прежде чем вернулся к кровати, взял магнитофон и, глянув на Сент-Джеймса, включил его.

У нее был на редкость приятный голос, гортанный и мелодичный одновременно. Это был манящий, с хрипотцой голос, отмеченный непроизвольной чувственностью того рода, которую одни женщины считают благословением, а другие проклятием. Звук включался и выключался, она говорила с разной скоростью на разном фоне – шум машин, подземки, коротки всплески музыки, – словно выхватывала магнитофон из сумки, чтобы сохранить внезапную мысль, где бы она к ней ни пришла.

«Постараться отделаться от Эдны по крайней еще на два дня. Сообщать не о чем. Возможно, поверит, что у меня грипп… Тот пингвин! Она любит пингвинов. Это будет великолепно… Ради бога, не дать маме снова забыть о Салли в этом году… Джон Дэрроу был о Ханне лучшего мнения, пока обстоятельства не вынудили его поверить в худшее… Позаботиться о билетах и о достойном пристанище. На этот раз взять пальто потеплее… Джереми. Джереми. О, боже, почему надо так спешить из-за него? Вряд ли это предложение так невероятно ценно… Было темно, почти метель… чудесно, Джой. Почему просто не отделаться темной грозовой ночью и не покончить раз и навсегда с творчеством?.. Запомнить этот особый запах: гниющих овощей и мусора, плывущего по реке во время последней грозы… Кваканье лягушек, и звук насосов, и совершенно плоская земля… Почему не спросить Риса, как лучше всего к нему подобраться? Он хорошо ладит с людьми. Он сможет помочь… Рис хочет… «

На этих словах Линли выключил магнитофон. Он поднял глаза и увидел, что Сент-Джеймс наблюдает за ним. Пытаясь выиграть время, прежде чем неизбежное встанет между ними, Линли собрал все предметы и положил в пластиковый пакет, который Сент-Джеймс достал из саквояжа. Он завернул его край и убрал в комод.

– Почемуты не допросил Дэвис-Джонса? – спросил Сент-Джеймс.

Линли вернулся к изножью кровати, к своему чемодану, который лежал там на подставке для багажа. Открыв его, он достал оттуда смокинг, давая себе время обдумать вопрос друга.

Проще всего было сказать, что допросить валлийца ему не позволили обстоятельства, что в том, как до сих пор развивалось это дело, есть своя логика, и он интуитивно следовал этой логике, чтобы посмотреть куда она приведет. Но за этой правдой Линли видел другую, неприятную реальность. Он боролся с необходимостью избежать конфронтации, с необходимостью, с которой еще не примирился, настолько она была ему чужда.

В соседней комнате он слышал Хелен, ее движения – легкие, быстрые и очень точные. Он слышал ее тысячу и один раз за эти годы, слышал, не замечая. Теперь же эти звуки словно стали громче, словно собрались навсегда отпечататься в его сознании.

– Я не хочу причинить ей боль, – сказал он наконец.

Сент-Джеймс возился с креплением и черным ботинком и остановился, передыхая, ботинок в одной руке, крепление в другой. Обычное выражение уклончивости сменилось на его лице удивлением.

– У тебя странный способ демонстрировать это, Томми.

– Ты говоришь прямо как Хейверс. Но что ты от меня хочешь? Хелен полна решимости совершенно не замечать очевидного. Должен ли я указать ей на факты сейчас или попридержать язык и позволить ей увлечься этим человеком еще больше, чтобы потом она впала в отчаяние, увидев, как он ее использовал?

– Если он ее использовал, – сказал Сент-Джеймс.

Линли надел чистую сорочку, застегнул ее с плохо скрытым волнением и повязал галстук.

– Если? А чем, Сент-Джеймс, ты можешь объяснить его визит к ней в комнату прошлой ночью?

Его вопрос остался без ответа. Линли чувствовал, что его друг пристально за ним наблюдает. Пальцы Линли возились с неудачно повязанным галстуком.

– О, черт, пр-р-роклятье! – выругался он.

Леди Хелен открыла дверь на стук, ожидая увидеть в коридоре сержанта Хейверс, или Линли, или Сент-Джеймса, готовых сопроводить ее на ужин, словно она была их главной подозреваемой или главным свидетелем, нуждающимся в защите полиции. Но это был Рис. Он ничего не сказал, лицо его выражало нерешительность, как будто он не знал, как его примут. Но когда леди Хелен улыбнулась, он вошел в комнату и толчком закрыл за собой дверь.

Они посмотрели друг на друга, как преступные любовники, жаждущие тайного свидания. Необходимость действовать тихо, украдкой, как настоящие сообщники, распаляла чувственность, усиливала желание, делая крепче их недавно возникшую связь. Когда он протянул руки, леди Хелен тут же бросилась к нему, ища в них убежища.

Без всяких слов он жадно поцеловал ее лоб, веки, щеки и, наконец, – губы. Ее губы раскрылись в ответ, а руки крепче обняли его, прижимая теснее, словно его близость могла уничтожить худшие события этого дня. Она почувствовала его тело; прижимаясь к ней, оно вызывало сладкую боль, и она затрепетала, npонзенная дурманящим, неожиданным приливом желания. Оно пришло к ней из ниоткуда, растекаясь по жилам жидким огнем. Она спрятала лицо у него на плече, а его ладони уверенно заскользили по ее спине, гладя и лаская.

– Любимая, любимая, – прошептал Рис. Он ничего больше не сказал, потому что при звуке его слов она повернула голову и снова нашла его губы. Через какое-то время он прошептал по-шотландски: – Они взялись за тебя, девочка, – и затем добавил с кривой усмешкой: – Но я полагаю, ты это заметила?

Леди Хелен подняла руку, чтобы убрать его волосы с висков, где их уже тронула седина. Она улыбнулась, чувствуя себя почти успокоенной и не до конца понимающей, почему это так.

– Где это злой валлиец научился говорить по-шотландски?

При этих словах его губы искривились, руки на мгновение замерли, и леди Хелен поняла, еще до его ответа, что нечаянно сморозила глупость.

– В клинике, – сказал он.

– Ох, господи. Прости меня. Я не думала…

Рис покачал головой, притянул девушку к себе ближе, прижавшись щекой к ее волосам.

– Я ведь ни о чем этом тебе не рассказывал, верно, Хелен? Не хотел, чтобы ты знала.

– Тогда не…

– Нет. Клиника стояла сразу за Портри. На Скае. Самая середина зимы. Серое море, серое небо, серая земля. Катера уходят на материк, а я хочу оказаться на борту – любого из них. Я думал; что Скай доведет меня до постоянного пьянства. Такого рода место испытывает характер человека, как ничто другое. Что-бы выжить, оставалось всего два пути: прикладываться тайком к бутылке виски или совершенствоваться в шотландском. Я выбрал шотландский. Это, по крайней мере было гарантировано моим соседом по комнате, который отказывался говорить на каком-либо другом языке. – Он с робкой лаской коснулся ее волоос. Она казалась застенчивой, неуверенной. – Хелен. Ради бога. Прошу тебя. Я не хочу твоей жалости.

Это в его в его духе, подумала она. Это всегда было в его духе. Именно так он будет пробиваться вперед, избегая любого бессмысленного выражения сострадания, которое, как стена, стояло между ним и остальным миром. Ибо жалость делала его заложником болезни, которую нельзя излечить. Она приняла его боль, как свою.

– Как ты вообще мог подумать, что я испытываю жалость? Ты что же, считаешь, что прошлой ночью я тебя просто пожалела?

Она услышала его прерывистый вздох.

– Мне сорок два года. Ты знаешь это, Хелен? Я на пятнадцать лет тебя старше? Бог ты мой, или на все двадцать?

– На двенадцать.

– Я был когда-то женат, когда мне было двадцать два. Тории было девятнадцать. Оба только что из провинции, думавшие, что станем следующим чудом Уэст-энда.

– Я этого не знала.

– Она меня бросила. Я отрабатывал зимний сезон в Норфолке и Суффолке – два месяца здесь, месяц там. Жил в грязных комнатушках и вонючих гостиницах. Думал, что все это не так уж и плохо, раз на столе есть еда, а дети одеты. Но когда я вернулся в Лондон, она уже уехала, домой в Австралию. Мама, и папа и защищенность. Это больше, чем просто хлеб на столе. Или новые туфли. – Его глаза были печальны.

– Сколько вы были женаты?

– Всего пять лет. Но, боюсь, и этого оказалось достаточно, чтобы Тория смирилась с худшим во мне.

– Не надо…

– Надо! За прошедшие пятнадцать лет я видел своих детей только один раз. Они уже подростки, сын и дочь, которые даже меня не знают. И что самое мерзкое, я сам виноват. Тория уехала не потому, что я был неудачником в театре, хотя, видит бог, мои шансы на успех были весьма призрачны. Она уехала, потому что я был пьяницей. Был и есть. Я пьяница, Хелен. Ты никогда не должна об этом забывать. Я не должен позволить тебе забыть.

Она повторила то, что он сам сказал как-то вечером, когда они шли вместе по окраине Гайд-парка: «Но ведь это же только слово, не так ли? Оно сильно ровно настолько, насколько мы сами этого хотим».

Он покачал головой. Она чувствовала тяжелые удары его сердца.

– Тебя уже допрашивали? – спросила она.

– Нет. – Его прохладные пальцы легли ей на затылок, и он осторожно заговорил поверх ее головы, словно тщательно отбирал каждое слово: – Они думают, что это я убил ее, да, Хелен?

Ее руки крепче обняли его, ответив за нее. Он продолжал:

– Я размышлял над тем, как, по их мнению, я мог это сделать. Я пришел в твою комнату, принес с собой коньяк, чтобы напоить тебя, занялся с тобой любовью для отвода глаз, затем заколол кузину. Конечно требуется найти мотив. Но они, без сомнения, довольно скоро что-нибудь придумают.

– Коньяк был открыт, – прошептала леди Хелен.

– Они думают, что я что-то туда подсыпал? Господи боже. А что ты? Ты тоже так думаешь? Ты думаешь, что я пришел к тебе, собираясь напоить тебя, а затем убить свою двоюродную сестру?

– Конечно, нет.

Подняв глаза, леди Хелен увидела, что его усталое печальное лицо стало мягче – от облегчения.

– Когда я встал с кровати, я ее распечатал, – сказал он. – Как же я хотел выпить! До умопомрачения. Но потом проснулась ты. Ты подошла ко мне. И честно говоря, я понял, что тебя хочу больше.

– Тебе необязательно все это мне рассказывать.

– Я был очень близок к тому, чтобы выпить. На волоске. Уже несколько месяцев я такого не испытывал. Если бы тебя там не было…

– Не важно. Я там была. Я здесь сейчас.

До них донеслись голоса из соседней комнаты: на мгновение повысившийся – Линли, за которым последовало примирительное бормотание Сент-Джеймса.

– Твое великодушие будет подвергнуто жестокому испытанию, Хелен. Ты ведь об этом знаешь? И даже если тебе представят неопровержимую правду, тебе придется самой решать, почему я пришел в твою комнату прошлой ночью, почему я хотел быть с тобой, почему я занимался с тобой любовью. И, самое главное, что я делал все то время, пока ты спала.

– Мне не нужно решать, – заявила леди Хелен. – Насколько мне известно, у этой истории только одна сторона.

Глаза Риса потемнели до черноты.

– Нет, две. Его и моя. И ты это знаешь.

Когда Сент-Джеймс и Линли вошли в салон, то увидели, что ужин им предстоит пренеприятнейший. Собравшаяся публика не могла бы выбрать более удачную мизансцену, чтобы выразить свое неудовольствие тем, что они будут ужинать вместе с Нью-Скотленд-Ярдом.

Джоанна Эллакорт выбрала для себя место в центре. Полулежа на шезлонге красного дерева у камина, она окинула их ледяным взглядом, отпила что-то вроде розового сиропа, увенчанного чем-то белым, и демонстративно вперилась в каминную полку в стиле Георга II, словно ее бледно-зеленые пилястры необходимо было запечатлеть в памяти навсегда. Остальные сидели вокруг нее на диванах и стульях; их бессвязный разговор полностью прекратился при появлении двух полицейских.

Линли осмотрелся, отметив про себя, что некоторые отсутствуют, и в частности – леди Хелен и Рис Дэвис-Джонс. Как ангел-хранитель, у столика с напитками в дальнем конце комнаты сидел констебль Лонан, не сводя бдительного взгляда с компании, будто ожидая, что, того и гляди, кто-то из них совершит новое преступление. Линли и Сент-Джеймс подошли к нему.

– Где остальные?

Еще не спустились, – ответил Лонан. – А эта леди только что пришла сюда сама.

Линли увидел, что упомянутая леди была дочь Стинхерста, Элизабет Ринтул, и она шла к столику с напитками с таким видом, будто ее ведут на казнь. В отличии от Джоанны Эллакорт, которая оделась к ужину плотно облегающее атласное платье, как будто был великосветский раут, Элизабет нацепила коричневую твидовую юбку и мешковатый зеленый свитер, вещи явно старые и отвратительно сидевшие, свитер был украшен тремя дырочками, проеденными молью.

Линли знал, что ей тридцать пять лет, но выглядела она значительно старше, как женщина, которая приближалась к среднему возрасту самым худшим из возможных способов – девственницей. Ее волосы, возможно вследствие неудачной попытки стать блондинкой, были выкрашены в неестественный коричневый цвет, который, впрочем, получился скорее медным. Они были так сильно завиты, что походили на ширму, из-за которой она могла обозревать мир. Цвет и прическа выдавали, что выбор их был сделан по журнальной фотографии, причем без учета цвета и формы лица. Она была очень сухопарой, лицо худое, изможденное. Над верхней губой уже обозначились морщины.

На этом бескровном лице отражалась неловкость, пока она пересекала комнату, судорожно ухватившись одной рукой за юбку. Она не потрудилась представиться, не удосужилась соблюсти хотя бы минимальные формальности знакомства. Было ясно, что она больше двенадцати часов ждала возможности задать свой вопрос и не намерена откладывать это и на минуту дольше. Тем не менее, заговорив, она не смотрела на Линли. Ее глаза – неумело подкрашеные тенями странного оттенка – цвета морской волны – лишь скользнули по его лицу и с этого момента были устремлены исключительно на стену, словно она обращалась к висевшей там картине.

– Ожерелье у вас? – спросила она натянуто.

– Прошу прощения?

Руки Элизабет неестественно развернулись – ладонями вверх.

– Жемчужное ожерелье моей тети. Вчера вечером я отдала его Джой. Оно у нее в комнате?

В группке у камина раздалось какое-то бормотание, после чего Франческа Джеррард поднялась и, подойдя к Элизабет, взяла ее за локоть, намереваясь увести назад, к остальным. На полицейских она не смотрела.

– Все в порядке, Элизабет, – бормотала она. – В самом деле. Все в порядке.

Элизабет вырвалась.

– Ничего не в порядке, тетя Франчи. Я же не хотела отдавать его Джой. Я знала, что это не поможет. И теперь, когда она умерла, я хочу получить его обратно. – Она по-прежнему ни на кого не смотрела. Глаза у нее были покрасневшие, что еще больше подчеркивалось зеленоватыми тенями.

Линли посмотрел на Сент-Джеймса:

– В комнате был жемчуг?

Тот покачал головой.

– Но я отнесла ей ожерелье. Ее еще не было в комнате. Она пошла… Тогда я попросила его… – Элизабет умолкла, ее лицо подергивалось. Она поискала взглядом и остановилась на Джереми Винни. – Вы не отдали ей его, да? Вы пообещали отдать, но не сделали этого. Куда вы подевали ожерелье?

Винни не донес до рта джин с тоником. Его пальцы, очень пухлые и очень волосатые, сжали стакан. Было ясно, что обвинение явилось для него полной неожиданностью.

– Я? Разумеется, я его ей отдал. Не глупите.

– Вы лжете! – резко выкрикнула Элизабет. – Вы сказали, что она ни с кем не хочет говорить! И положили его себе в карман! Между прочим, я слышала в вашей комнате ваш голос и ее! Я знаю, чего вы хотели! Но когда она не позволила вам это сделать, вы пошли за ней в ее комнату, верно? И от злости вы убили ее! И забрали жемчуг!

При этих словах Винни очень резво вскочил, несмотря на свой вес. Он попытался оттолкнуть Дэвида Сайдема, который схватил его за руку.

– Ты сушеная маленькая мегера! – взорвался он. – Ты здорово ее ревновала, вероятно, сама и убила! Шныряла тут, подслушивала под дверями. А теперь пытаешься свалить на кого-нибудь вину?

– Господи Иисусе, Винни…

– И что вы с ней делали? – От злости на щеках Элизабет проступили красные пятна. Губы глумливо изогнулись. – Надеялись подпитать свои творческие силы, пустив ей кровь? Или обхаживали ее, как все остальные здешние мужчины?

– Элизабет! – слабо взмолилась Франческа Джеррард.

– Потому что я знаю, зачем вы приехали! Я знаю, что вам надо!

– Она ненормальная! – презрительно пробормотала Джоанна Эллакорт.

Тут вмешалась леди Стинхерст, выпалив ей в ответ. – Да как у вас язык повернулся! Не смейте! Вы сидите здесь, как стареющая Клеопатра, которой нужны мужчины, чтобы…

– Маргерит! – прогремел голос ее мужа, заставив всех испуганно умолкнуть.

Напряжение сняли шаги на лестнице и в холле, и через миг в комнату вошли те, кого недосчитался Линли: сержант Хейверс, леди Хелен, Рис Дэвис-Джонс. А спустя полминуты появился и Роберт Гэбриэл.

Его взгляд метнулся от застывшей группы у камина к столику с напитками, где изготовились к бою Элизабет и Винни. Это был момент для эффектной реплики, и он не преминул им воспользоваться.

– Ах! – Он весело улыбнулся. – Мы и в самом деле все в дерьме. Но интересно, кто из нас смотрит на звезды?

– Уж точно не Элизабет, – коротко ответила Джоанна Эллакорт и снова стала потягивать свой напиток.

Краем глаза Линли увидел, как Дэвис-Джонс подвел леди Хелен к столику с выпивкой и налил ей сухого шерри. Он даже знает ее вкусы, уныло подумал Линли и решил, что всей этой компании с него уже хватит…

– Расскажите мне о жемчуге, – попросил он. Франческа Джеррард ухватилась за низку своих дешевых бус. Они были красновато-коричневыми и резко выделялись на зелени блузки. Наклонив голову и поднеся ко рту ладонь, словно пытаясь скрыть выступающие зубы, она заговорила с нерешительностью воспитанного человека, которому неловко вмешаться в чей-то спор.

– Я… Это моя вина, инспектор. Видите ли, вчера вечером я действительно попросила Элизабет предложить Джой жемчуг. Он, конечно, очень недурен, но я подумала, что если ей нужны деньги…

– А Понятно. Взятка.

Взгляд Франчески устремился на лорда Стинхерста.

– Стюарт, ты не?.. – Она запнулась от смущения.

Ее брат не ответил.

– Да. Я подумала, что она, может быть, захочет взять свою пьесу назад.

– Скажи им, сколько стоит этот жемчуг, – горячо настаивала Элизабет. – Скажи им!

Франческа, явно не привыкшая обсуждать подобные вещи публично, неодобрительно, но очень деликатно помычала:

– М-м… Это был свадебный подарок Филипа. Моего мужа. Жемчужины были… великолепно подобраны, поэтому…

– Колье стоило больше восьми тысяч фунтов, – выпалила Элизабет.

– Я, конечно, всегда собиралась передать его своей дочери. Но поскольку детей у меня нет…

– Оно переходит к нашей маленькой Элизабет, – победно закончил Винни. – Поэтому кто скорей всего мог стащить его из комнаты Джой? Ах ты, мерзкая сучка! И додумалась свалить на меня!

Элизабет стремительно бросилась к нему. Ее отец, вскочив, перехватил ее. Назревала очередная потасовка. Но в самый разгар страстей в дверях появилась Мэри Агнес Кэмпбелл и замерла в нерешительности на пороге, теребя кончики волос и глядя на всех округлившимися глазами.

Чтобы хоть как-то разрядить атмосферу, Франческа Джеррард спросила:

– Ужин, Мэри Агнес?

Мэри Агнес, не ответив ей, обвела взглядом комнату.

– Гоуван… – ответила она. – Его тут нету? И с полицейскими тоже? Он срочно нужен… – Ее голос прервался. – Вы не видали…

Линли переглянулся с Сент-Джеймсом и Хейверс. Они все втроем разом подумали о самом страшном. И разом вскочили.

– Проследите, чтобы никто отсюда не выходил, – бросил Линли констеблю Лонану.

Они отправились в разные стороны, Хейверс вверх по лестнице, Сент-Джеймс вниз, в нижний северовосточный коридор, а Линли в столовую, через буфетную и котельную. Ворвался в кухню. Кухарка вздрогнула от неожиданности, держа в руке кипящий чайник. Овощной суп с мясом лился через край кастрюли ароматной струйкой. Линли слышал, как наверху грохочет в западном коридоре Хейверс. Распахивает двери. Зовет парня по имени.

Семь шагов, и Линли очутился у судомойни. Ручка повернулась в его руке, но дверь не открылась. Что-то мешало изнутри.

– Хейверс! – закричал он и в нарастающей тревоге снова заорал: – Хейверс! Что за чертовщина!

Затем он услышал, как она несется вниз по лестнице, услышал, как она остановилась, услышал ее недоверчивый вскрик, услышал странный хлюпающий звук – как будто ребенок шлепает по лужам. Шли драгоценные секунды. И затем ее голос, как горькое лекарство, которое знаешь, что придется проглотить, но надешься, что до этого не дойдет:

– Гоуван! Господи!

– Хейверс, ради бога…

Последовало какое-то движение, что-то оттащили. Дверь открылась на драгоценные двенадцать дюймов, и Линли ворвался в жару, в пар и в самую сердцевину несчастья.

Гоуван, с испачканной и облепленной чем-то алым спиной, лежал на животе поперек верхней ступеньки, видимо пытаясь выбраться из помещения, а кипящая вода, вытекавшая из бойлера, смешивалась с остывающей водой на полу. Она поднялась уже на несколько дюймов, и Хейверс прошла по ней назад, ища клапан, который мог бы ее перекрыть.

Когда она нашла его, комната погрузилась в странную немоту, нарушенную голосом кухарки с той стороны двери:

– Это Гоуван? Наш паренек? – И мелодично запричитала, стоны ее гулко отскакивали от стен кухни.

Но едва она замолчала, другой звук разорвал горячий воздух. Гоуван дышал. Он был жив.

Линли повернул юношу к себе. Его лицо и шея представляли собой вздувшееся, красное месиво из обваренного мяса. Рубашка и брюки прикипели к телу.

– Гоуван! – воскликнул Линли. И потом: – Хейверс, звоните в «скорую»! Позовите Сент-Джеймса. – Она не шевельнулась. – Черт побери, Хейверс! Делай те, что вам сказано!

Но она не могла оторвать взгляд от лица паренька. Линли резко обернулся и увидел, что глаза Гоувана начали стекленеть. Он понял, что это означает…

– Гоуван! Нет!

На мгновение показалось, что Гоуван отчаянно пытается ответить на этот крик, вырваться назад, из темноты. Он с трудом вздохнул, ему мешала кровавая мокрота.

– Не… видел…

— Что? – нетерпеливо переспросил Линли. – Не видел что?

Хейверс наклонилась вперед:

– Кого? Гоуван, кого!

С огромным усилием глаза паренька нашли ее. Но он ничего больше не сказал. Его тело еще раз содрогнулось и замерло.

Линли увидел, что, сам того не замечая, крепко сжал рубашку Гоувана в отчаянной попытке вдохнуть жизнь в его изуродованное тело. Теперь он отпустил ее, позволив – теперь уже трупу – снова лечь на ступеньку, и почувствовал, как его охватило ощущение яростного бессилия. Оно зародилось, как вопль, возникший глубоко внутри мышц, тканей и органов, вопль, рвущийся наружу. Он подумал о непрожитой жизни – и последующих поколениях, бессердечно уничтоженных в одном пареньке, который сделал… Но что? За какое преступление он заплатил? За какое случайное замечание? За какой случайно узнанный факт?

У него защипало в глазах, сердце болезненно колотилось, и он решил позволить себе на минуту раслабиться, не прислушиваться к словам сержанта Хейверс. Ее голос прерывался от боли и жалости:

– Он вытащил эту проклятую штуку! Боже мой, инспектор, должно быть, он ее вытащил!

Линли увидел, что она снова идет к стоявшему в углу бойлеру. Опускается на колени, не обращая внимания на то, что пол залит водой. В руке у нее обрывок полотенца; обернув им ладонь, она что-то поднимает из лужи… Это был кухонный нож, тот самый нож, который Линли видел в руках кухарки всего несколько часов назад.

8

В судомойне было чересчур тесно, поэтому инспектор Макаскин лихорадочно мерил шагами кухню. Его левая рука на ходу скользила вдоль стоявшего в центре стола; пальцы правой руки он грыз с ожесточенной сосредоточенностью. Его взгляд метался с окон, которые безучастно являли ему его собственное отражение, на закрытую дверь, ведущую в столовую. Оттуда доносился громкий плач женщины и полный ненависти голос мужчины: родители Гоувана Килбрайда из Хиллвью-фарм, встретившись с Линли, не слишком с ним церемонились, охваченные первым гневом своего горя.

Этажом выше, над ними, за закрытыми и охраняемыми дверями подозреваемые ждали вызова полиции. Снова, подумал Макаскин. Он громко выругался, терзаясь угрызениями совести: не предложи он выпустить всех из библиотеки ради ужина, Гоуван Килбрайд вполне мог остаться в живых.

Макаскин как раз развернулся, когда дверь в судомойню открылась и оттуда вышли медицинский эксперт из Стрэтклайда и Сент-Джеймс. Он торопливо к ним подошел. За их плечами он увидел двух других криминалистов, все еще отчаянно пытавшихся собрать улики, не уничтоженные водой и паром.

– Задета правая ветвь легочной артерии – мое предварительное заключение. Посмотрим, что покажет вскрытие, – пробормотал эксперт Макаскину, снимая перчатки и засовывая их в карман пиджака.

Макаскин вопрошающе посмотрел на Сент-джеймса.

– Возможно, тот же убийца. – Сент-Джеймс кивнул. – Правша. Нанесен всего один удар, как в тот раз…

– Мужчина или женщина?

Сент-Джеймс, задумавшись, вздохнул:

– Полагаю, что мужчина. Но я не стал бы исключать и женщину.

– Но для подобного удара требуется значительная сила!

– Или выброс значительной дозы адреналина в кровь. Такое могла сделать и женщина, если ее довести.

– Довести?

– Слепая ярость, паника, страх.

Макаскин слишком сильно прикусил кожу на пальце и почувствовал вкус крови.

– Но кто? Кто? — риторически вопрошал он.

Отперев дверь в комнату Роберта Гэбриэла, Линли увидел, что тот сидит словно узник в одиночной камере. Он выбрал самый неудобный стул и сидел на нем, весь сгорбившись, оперевшись локтями о колени, а его наманикюренные пальцы вяло болтались.

Линли приходилось видеть Гэбриэла на сцене, особенно памятным был «Гамлет» четыре сезона назад. Но теперь, увидев его крупным планом, он просто не узнавал того актера, который увлекал публику в глубины истерзанной души принца Датского. Несмотря на то что ему было лишь немного за сорок, Гэбриэл успел сильно сдать. Под глазами образовались мешки, а жировые отложения уже плотно угнездились вокруг его талии. Волосы были хорошо подстрижены и идеально уложены, но, невзирая на гель который должен был удержать их в модной прическе, они казались жидковатыми и какими-то неестественными, словно он их подкрасил. На макушке волос едва хватало на то, чтобы прикрыть лысинку, маленькую, но неуклонно растущую. Предпочитавший молодежный стиль, Гэбриэл носил брюки и рубашки такой расцветки и из таких тканей, которые были уместны летом в Майами-Бич, но никак не зимой в Шотландии. Они были нелепы, они выдавали раздерганность в человеке, от которого ожидаешь уверенности в себе и непринужденности.

Линли кивком направил Хейверс ко второму стулу, а сам остался стоять. Он выбрал место рядом с роскошным, из твердой древесины комодом: оттуда он мог беспрепятственно разглядывать лицо Гэбриэла.

– Расскажите мне о Гоуване, – сказал он. Сержант зашуршала страницами своего блокнота.

– Всегда думал, что моя мать разговаривает как полицейский, – устало отозвался Гэбриэл. – Вижу, что не ошибся. – Он потер шею, словно хотел размять затекшие мышцы, затем выпрямился и взял с ночного столика дорожный будильник – Его дал мне мой сын. Нелепая вещица. Он уже не в состоянии правильно показывать время, но я не могу выбросить его на помойку. Я бы назвал это родительской преданностью. А моя мама назвала бы это чувством вины.

— Сегодня днем у вас вышла ссора в библиотеке.

Гэбриэл насмешливо фыркнул:

– Да. Кажется, Гоуван решил, что я насладился кое-какими прелестями Мэри Агнес. Ему это не очень понравилось.

– А вы насладились?

– Господи. Теперь вы говорите как моя бывшая жена.

– Возможно. Но вы уходите от ответа на мой вопрос.

– Я поболтал с ней немного, – бросил Гэбриэл. – Только и всего.

– Когда это было?

– Не помню. Вчера. Вскоре после моего приезда. Я распаковывал вещи, а она постучала в дверь, якобы принесла мне полотенца, в которых я не нуждался. Ну и осталась поболтать, достаточно долго, чтобы выяснить, есть ли у меня знакомые среди актеров, которые стоят первыми в ее списке, в смысле матримониальных перспектив. – Гэбриэл воинственно подождал, а когда дополнительных вопросов не последовало, сказал: – Хорошо, хорошо. Может, я немного погладил ей плечико или что-нибудь еще. Или поцеловал. Не помню.

– Может быть, погладили? И не помните, целовали или нет?

– Я не обратил внимания, инспектор, я же не знал, что мне придется отчитываться за каждую секунду, проведенную здесь, перед лондонской полицией.

– Вы говорите так, словно прикосновения и поцелуи – это нечто вроде молотка невропатолога, которым он бьет по коленной чашечке, – заметил с бесстрастной учтивостью Линли. – Что же должно было произойти, чтобы вы соизволили это запомнить? Совращение по полной программе? Попытка изнасилования?

– Ладно! Она сама была весьма не против! И я не убивал этого парнишку. Было бы из-за чего…

– А что все-таки было?

У Гэбриэла достало совести, чтобы изобразить смущение.

– Боже мой, ну, чуть прижал ее. Может, залез под юбку. Я не укладывал эту девушку в постель.

– По крайней мере не тогда.

– Вообще не укладывал! Спросите у нее! Она скажет вам то же самое. – Он прижал пальцы к вискам, будто хотел унять боль. Его лицо, все в синяках от схватки с Гоуваном, казалось изнуренным. – Послушайте, я не знал, что Гоуван положил глаз на эту девчонку. Я тогда даже его не видел. Не подозревал о его существовании. Я-то подумал, что у нее никого нет. И, клянусь Богом, она даже не противилась. Да с чего бы ей, если она так увлеклась, так старалась сполна насладиться…

В голосе актера прозвучала гордость, свойственная тем мужчинам, которые просто не могут не обсуждать свои сексуальные победы. Не важно, что их подвиги выглядят порой ребячески наивными, главное – удовлетворить некую смутную потребность покрасоваться. Линли стало интересно, что же вдохновило на откровения Гэбриэла. Тоже исключительно желание покрасоваться?

–Расскажите мне о вчерашнем вечере, – попросил он.

– Тут нечего рассказывать. Я выпил в библиотеке. Поговорил с Айрин. После этого отправился в постель.

– Один?

– Да, представьте себе, один. Не с Мэри Агнес. Ни с кем другим.

– Однако, заявив это, вы лишаетесь алиби…

– Бога ради, инспектор, да на что мне это ваше алиби? Зачем мне убивать Джой? Ну да, у нас с ней был роман. Из-за которого распался мой брак, все верно. Но если бы я хотел ее убить, я бы сделал это в прошлом году, когда Айрин обо всем узнала и развелась со мной. Зачем мне было столько ждать?

– Джой не стала бы участвовать в вашем плане, не так ли, не стала бы помогать вам вернуть жену? Вероятно, вы были уверены, что Айрин вернется к вам, если Джой скажет ей, что вы согрешили только один раз. Не регулярные встречи в течение года, а только раз. Но Джой не собиралась ради вас лгать.

– Значит, я убил ее из-за этого? Когда? Как? Все в этом доме знают, что дверь в ее комнату была заперта. Так что я сделал? Спрятался в шкафу и ждал, пока она заснет? Или еще лучше – прокрался туда и обратно через комнату Хелен Клайд, надеясь, что она не заметит?

Линли не позволил себе пытаться перекричать его.

– Когда вы сегодня вечером покинули библиотеку, то куда пошли?

– Пришел сюда.

– Сразу же?

– Конечно. Очень хотелось принять душ. Я погано себя чувствовал.

– По какой лестнице вы шли?

Гэбриэл моргнул.

– Что вы хотите этим сказать? Какие еще лестницы здесь есть? Я воспользовался лестницей в холле.

– Не той, что расположена совсем рядом с этой комнатой? Черной лестницей, которая ведет в судомойню?

– Я понятия не имел, что она там есть. Не в моих привычках шнырять по дому, ища другие пути в свою комнату, инспектор.

Ответ был достаточно обтекаемым, невозможно было проверить, видел ли его кто-нибудь в судомойне или на кухне за последние сутки. Разумеется, этой лестницей пользовалась Мэри Агнес, когда работала на этом этаже. А стены здесь не такие толстые, чтобы он не мог услышать шаги.

Линли стало ясно, что Роберт Гэбриэл только что сделал свою первую ошибку. Он задумался, прикидывая, что еще скрывает этот человек.

В дверь просунул голову инспектор Макаскин. Лицо его было спокойно, но в трех произнесенных им словах прозвучала торжествующая нотка:

– Мы нашли жемчуг.

Ожерелье все время было у этой Джеррард, – сказал Макаскин – Она без особого сопротивления отдала его как только мой человек пришел обыскать ее комнату. Я отвел ее в гостиную.

Франческа Джеррард почему-то решила украсить себя жутким количеством дешевой бижутерии. Семь разноцветных ниток бус – от цвета слоновой кости до черного – добавились к красновато-коричневым, и еще она нацепила множество металлических браслетов, из-за которых при каждом ее движении казалось, будто она в кандалах. В ушах красовались дискообразные пластмассовые клипсы воинственной раскраски: в пурпурную и черную полоску. Тем не менее этот безвкусный набор украшений не выглядел как дань эксцентричности или отрешенности от мира. Скорее, хоть и сомнительно, они были модификацией пепла, которым женщины Востока посыпают головы, если дом постигла смерть.

Очевидно было только то, что Франческа Джеррард скорбела. Она сидела у стола, локоть плотно прижат к талии, кулак – к переносице. Медленно раскачиваясь из стороны в сторону, она плакала. Слезы были искренними. Линли повидал немало скорбящих и умел различить неподдельное чувство.

– Принесите ей что-нибудь, – попросил он Хейверс. – Виски или бренди. Шерри. Что-нибудь. Из библиотеки.

Хейверс вернулась минуту спустя с бутылкой и несколькими стаканами. Налила немного виски в один из стаканов. Его дымный аромат пронзил воздух, как резкий звук.

С необычной для нее мягкостью Хейверс вложила стакан Франческе в руку.

– Выпейте немного, – сказала она. – Пожалуйста. Чтобы успокоиться.

– Не могу! Не могу! – Тем не менее Франческа позволила сержанту Хейверс поднести стакан к ее губам. Скривившись, сделала глоток, закашлялась, глотнула еще. Затем судорожно заговорила: – Он был… Мне нравилось думать, что он мой сын. Детей у меня нет. Гоуван… Это я виновата, что он мертв. Я попросила его работать на меня. Сам он не очень хотел. Он хотел уехать в Лондон. Хотел быть похожим на Джеймса Бонда. Мальчишеские мечты. И он мертв. А виновата в этом – я.

Стараясь не шуметь, остальные потихоньку расселись – Хейверс за стол вместе с Линли, Сент-Джеймс и Макаскин – так, чтобы Франческа их не видела.

– Смерть – всегда чья-то вина, – тихо произнес Линли. – Я тоже виноват в том, что случилось с Гоуваном. И теперь всегда буду это помнить.

Франческа удивленно подняла на него глаза. Очевидно, она не ожидала такого признания от полицейского.

– Я чувствую, что потеряла какую-то часть себя. Как будто… Нет, я не могу объяснить. – Голос ее дрогнул, затем она замолчала.

«Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством»[26].

Годами сталкиваясь со смертью в самых разных ее проявлениях, Линли понимал это как никто, гораздо лучше чем не познавшая этот печальный опыт Франческа Джеррард. Но он только сказал:

– Вы скоро убедитесь, что в подобных случаях скорбь непременно облегчается справедливым возмездием. Не сразу, конечно. Но дайте нам время. И потому вам нужна я. – Да. Я понимаю.

Она дрожащей рукой выудила из кармана скомканный платок и высморкалась, потом, преодолев отвращение, сделала еще один глоток виски. Глаза ее снова наполнились слезами. Несколько слезинок скатились, прочертив по щекам влажные дорожки.

– Как получилось, что ожерелье было в вашей комнате? – спросил Линли. Сержант Хейверс вынула карандаш.

Франческа колебалась. Ее губы раскрылись дважды, прежде чем она заставила себя заговорить.

– Я забрала его этой ночью. Я бы сказала вам еще в салоне. Я хотела. Но когда Элизабет и мистер Винни начали… Я не знала, что делать. Все произошло так быстро. А потом Гоуван… – Она споткнулась на этом имени, как не заметивший камешка бегун, который потом долго не может восстановить равновесие.

– Да. Понимаю. Вы ходили в комнату Джой за ожерельем или она сама принесла его вам?

– Я пошла к ней в комнату. Оно лежало на комоде у двери. Полагаю, что-то меня смутило, и я передумала отдавать его ей.

– Вам так легко его вернули? Без всяких споров?

Франческа покачала головой:

– Их просто не было. Она спала.

– Вы видели ее? Вы вошли в комнату? Дверь была не заперта?

– Нет. Я пошла без своих ключей, потому что сначала подумала, что она будет открыта. В конце концов, все друг друга знали. Причин запираться не было. Но ее комната была заперта, поэтому я сходила в свой кабинет за запасным ключом.

– Изнутри ключа в замке не было?

Франческа нахмурилась.

– Нет… конечно, нет, иначе я бы не смогла открыть своим.

– Опишите, предельно точно, все свои действия миссис Джеррард.

Франческа с готовностью восстановила маршрут из своей комнаты к комнате Джой. Вот она повернула ручку двери и обнаружила, что та заперта; вот она идет от комнаты Джой в свою, чтобы взять из комода ключ от стола в кабинете; из комнаты – в кабинет, где она достает из нижнего ящика стола ключ; из кабинета – снова к комнате Джой, где она, стараясь не шуметь, отперла дверь. Благодаря свету, просочившемуся из коридора, она увидела ожерелье, взяла его и снова заперла дверь; затем от комнаты Джой – в кабинет, чтобы положить ключ на место; а из кабинета назад в свою комнату, где спрятала ожерелье в шкатулку с драгоценностями.

– Сколько было времени? – спросил Линли.

– Три пятнадцать.

– Точно?

Она кивнула и стала объяснять:

– Доводилось ли вам совершать импульсивные поступки, о которых вы потом сожалели, инспектор? Едва Элизабет отнесла ожерелье к Джой, я тут же пожалела о своем жемчуге. Лежа в постели, я пыталась что-то придумать. Мне не хотелось ссориться с Джой и обременять своего брата Стюарта просьбами. Поэтому… получается, что я его украла, да? А почему я знаю, что было три пятнадцать… я лежала без сна, глядя на часы, и именно в это время наконец решила попытаться вернуть ожерелье.

– Вы сказали, что Джой спала? Вы ее видели? Слышали ее дыхание?

– В комнате было очень темно. Скорее всего, я решила, что она спит. Она не шевелилась, не разговаривала. Она… – Ее глаза расширились. – Вы хотите сказать, что она могла быть мертва?

– Вы вообще видели ее?

– То есть в кровати? Нет, кровать мне не было видно. Дверь мешала, я ведь только приоткрыла ее, всего на несколько дюймов. И конечно, просто подумала…

– А ваш стол в кабинете? Он был заперт?

– О да, – ответила она. – Он всегда заперт.

– У кого есть от него ключ?

– У меня один ключ. У Мэри Агнес второй.

– Мог ли кто-нибудь видеть, как вы идете из своей комнаты к комнате Джой? Или в кабинет? Или туда и туда?

– Я никого не заметила. Но думаю… – Она покачала головой. – Нет, не знаю.

– Но вам ведь понадобилось пройти мимо нескольких комнат, верно?

– Разумеется, в главном коридоре меня мог увидеть кто угодно, если этот кто-то не спал. Но тогда бы я его заметила. Или хотя бы услышала открывающуюся дверь.

Линли подошел к Макаскину, который уже изучал поэтажный план, который так и лежал на столе после предыдущей беседы – с Дэвидом Сайдемом. Помимо комнат леди Хелен и Джой Синклер прямо в главный коридор выходили четыре комнаты: Джоанны Эллакорт и Дэвида Сайдема, лорда Стинхерста с женой и комната Риса Дэвис-Джонса, в которой он не ночевал, и комната Айрин Синклер – на углу главного коридора и западного крыла дома.

– Эта женщина права, – пробормотал Макаскин обращаясь к Линли, пока они рассматривали план. – Она наверняка что-нибудь да услышала бы или увидела, наконец, просто насторожилась бы, почувствовав, что за ней наблюдают.

– Миссис Джеррард, – спросил Линли через плечо, – вы абсолютно уверены, что комната Джой была заперта?

– Конечно, – ответила она. – Я даже хотела послать ей записку с утренним чаем, предупредить, что забрала ожерелье назад. Вероятно, это действительно следовало сделать. Но потом…

– И вы положили ключи назад в стол?

– Да. Почему вы все время спрашиваете меня о двери?

– И вы снова заперли дверь?

– Да. В этом я уверена. Это я делаю всегда.

Линли отвернулся от стола, но остался стоять рядом с ним, устремив взгляд на Франческу.

– Можете ли вы сказать мне, – спросил он, – как получилось, что Хелен Клайд дали комнату, смежную с комнатой Джой Синклер? Это вышло случайно?

Франческа поднесла руку к бусам – машинальный жест, сопутствующий размышлению.

– Хелен Клайд? – повторила она. – Не Стюарт ли предложил, чтобы… Нет. Не так. Мэри Агнес приняла звонок из Лондона. Я помню, потому что Мэри пишет, как ей слышится, и имя, которое она записала, было незнакомо. Я велела ей произнести его.

– Имя?

– Да. Она написала «Джойс Инкар», что было явной бессмыслицей, пока она не произнесла его: «Джой Синклер».

– Джой вам позвонила?

– Да. Поэтому я перезвонила ей. Это было… должно быть, это было вечером в прошлый понедельник. Она спросила, нельзя ли будет поселить Хелен Клайд в соседнюю с ней комнату.

– Джой просила за Хелен? – резко перебил ее Линли. – Даже назвала ее имя?

Франческа молчала, опустив взгляд на план дома, потом снова встретилась глазами с Линли.

– Нет. Не совсем так Она просто сказала, что ее двоюродный брат везет с собой гостью и нельзя ли дать этой гостье комнату рядом с ней. Видимо, я решила, что она знает… – Она замолчала, потому что Линли оттолкнулся от стола.

Он перевел взгляд с Макаскина на Хейверс и Сент-Джеймса.

Тянуть было бессмысленно.

– Я сейчас же должен встретиться с Дэвис-Джонсом, – сказал он.

Рис Дэвис-Джонс сохранял присутствие духа, несмотря на эскорт в лице констебля Лонана, который с прилипчивостью дурной репутации следовал за ним по пятам. Валлиец окинул смелым взглядом всех четве рых полицейских, взглядом нарочито прямым, что бы показать, что скрывать ему нечего. Темная лошадка, на которую никогда не подумаешь… Линли кивком предложил ему занять место за столом.

– Расскажите мне о прошлой ночи, – заговорил он.

Дэвис-Джонс никак не отреагировал на вопрос, только убрал с глаз долой бутылку с виски. Кончиками пальцев он провел по ребрам пачки сигарет «Плейерз», которую достал из кармана пиджака, но не закурил.

– А что именно вас интересует?

– Ваши отпечатки пальцев на ключе в двери, которая соединяет комнаты Хелен и Джой, коньяк, который вы принесли Хелен, и еще – где вы были до часу ночи, именно в это время вы пришли к ней в номер.

И снова Дэвис-Джонс не отреагировал ни на сами слова, ни на скрытую в них угрозу. И не счел нужным отпираться:

– Коньяк принес я, потому что хотел ее увидеть, инспектор. Согласен, не очень-то солидный предлог, чтобы попасть на несколько минут в комнату женщины.

– Похоже, он отлично сработал.

Дэвис-Джонс не ответил. Линли видел, что он намерен говорить как можно меньше. И тут же почувствовал точно такую же решимость вырвать у этого человека все факты до единого.

– А ваши отпечатки на ключе?

– Я запер дверь, даже обе двери. Нам хотелось уединения.

– Вы вошли к ней в комнату с бутылкой коньяку и обе двери? Довольно прозрачный намек на ваши намерения, вы не находите?

Дэвис-Джонс едва заметно напрягся.

– Все было не так.

– Тогда расскажите мне, как все это было.

– Мы немного поговорили о читке. Предполагалось, то благодаря пьесе Джой я вернусь в лондонский театр, после неприятностей из-за моей… проблемы, поэтому я был порядком расстроен тем, как все обернулось. Я уже понял, что кузина затеяла это сборище вовсе не за тем, чтобы обсудить изменения в сценарии, постановка пьесы имела к этому достаточно отдаленное отношение. Я был зол, что меня использовали как пешку – в некоей игре в месть, затеянной Джой против Стинхерста. Поэтому мы с Хелен поговорили. О читке. О том, что же мне теперь делать. Потом я собрался уйти, но Хелен попросила меня остаться. Поэтому я запер двери. – Дэвис-Джонс посмотрел Линли прямо в глаза. Слабая улыбка тронула его губы. – Вы не ожидали такого поворота, а, инспектор?

Линли не ответил. Вместо этого придвинул бутылку виски, отвернул колпачок и плеснул немного в стакан. Алкоголь приятно разлился по телу.

Он нарочно поставил недопитый стакан на стол между ними, над донышком оставался еще целый дюйм виски. Дэвис-Джонс отвел взгляд, но Линли заметил скованный поворот головы, разом напрягшуюся шею, выдававшие его мучительное желание… Дрожащей рукой Дэвис-Джонс закурил.

– Как я понимаю, вы исчезли сразу после читки и появились только в час ночи. Как вы провели это время? Сколько это было – полтора часа, почти два часа?

– Я пошел прогуляться, – ответил Дэвис-Джонс.

Заяви он, что пошел купаться в озере, Линли не был бы так изумлен.

– В метель? В метель, при таком ветре и в лютыд мороз?

Дэвис-Джонс просто ответил:

– Прогулки – хороший заменитель бутылки, инспектор. Честно говоря, вчера вечером я предпочел бы бутылку. Но прогулка казалась более разумной альтернативой.

– Куда вы пошли?

– По дороге на Хиллвью-фарм.

– Вы кого-нибудь видели? Говорили с кем-нибудь?

– Нет, – ответил он. – Так что никто не может подтвердить то, что я вам говорю. Я прекрасно это понимаю. Тем не менее я именно так и поступил.

– Значит, вы так же понимаете, что я вправе предположить совсем иное.

Дэвис-Джонс заглотил наживку.

– Например?

– Например, что эти полтора-два часа вы могли готовиться к убийству вашей двоюродной сестры.

Валлиец ответил презрительной улыбкой.

– Да. Полагаю, мог. Вниз по черной лестнице, через судомойню и кухню, в столовую, и вот уже кинжал у меня, и никто меня не видел. Загвоздка в перчатке Сайдема, но вы, без сомнения, сейчас же расскажете мне, как я сумел раздобыть ее – без его ведома.

Похоже, вы очень хорошо знаете расположение помещений в доме, – заметил Линли. Да. Днем я не поленился тут побродить. Я интересуюсь архитектурой. Однако вряд ли это криминал.

Взяв стакан с виски, Линли задумчиво его рассматривал.

— Сколько вы пробыли в клинике? – спросил он.

– Вам не кажется, что вы несколько превышаете свои полномочия, инспектор Линли?

– Никоим образом, коль скоро речь идет об убийствах. Как долго вы пробыли в клинике из-за вашей проблемы с алкоголем?

С каменным лицом Дэвис-Джонс ответил:

– Четыре месяца.

– Клиника частная?

– Да.

– Дорогое заведение?

– Это что же? По-вашему, я зарезал свою кузину ради денег, чтобы оплатить счета?

– А у Джой были деньги?

– Конечно, были. У нее было много денег. И можете быть вполне уверены, что мне она ничего не оставила.

– Значит, вы знаете условия завещания?

Дэвис-Джонс не выдержал: этот натиск, это проклятое виски перед носом, эти искусные подводы к ловушке… Он яростно ткнул сигаретой в пепельницу.

– Да, черт вас возьми! Все до единого фунта она оставила Айрин и ее детям. Но вас ведь не это интересует, инспектор, не так ли?

Линли решил воспользоваться минутной слабостью собеседника:

– В прошлый понедельник Джой попроси Франческу Джеррард поселить Хелен Клайд рядом ней. Вы что-нибудь об этом знаете?

– Именно Хелен… – Дэвис-Джонс потянулся к своим сигаретам, потом оттолкнул пачку. – Нет. Этого я объяснить не могу.

– Вы можете объяснить, откуда она знала, что в эти выходные Хелен будет с вами?

– Должно быть, я ей сказал. Вероятно, я сказал.

– И предположили, что она может захотеть познакомиться с Хелен поближе? А что может быть лучше, чем попросить поселить их в смежные комнаты.

– Как школьниц? – усмехнулся Дэвис-Джонс. – Довольно прямолинейно для трюка, ведущего к убийству, вы не находите?

– Я готов выслушать ваше объяснение.

– У меня его нет, черт возьми, инспектор. Но думаю, Джой надеялась, что Хелен будет своего рода буфером, как человек, далекий от театральной кухни. Она уж точно не станет рваться к ней, чтобы обсудить роль и предложить кое-какие изменения. Актеры, они такие, знаете ли. Обычно они не дают драматургу покоя.

– Значит, вы упомянули ей о Хелен. Эту идею внедрили вы.

– Да ничего я не внедрял. Вы попросили объяснений. Это лучшее, какое я могу дать.

– Да. Разумеется. Но позвольте напомнить, что комната Джоанны Эллакорт расположена с другой стороны от комнаты Джой, не так ли? Стало быть, никакого буфера. Как вы это объясните?

– Никак. Понятия не имею, о чем думала Джой. Возможно, она ни о чем таком не думала. Возможно, это вообще ничего не значит, просто вы готовы притянуть за уши любую ерунду.

Линли кивнул, ничуть не задетый его ехидством.

– Куда вы пошли, когда сегодня вечером всех выметили из библиотеки?

– В свою комнату.

– Что вы там делали?

– Принял душ и переоделся.

– А потом?

Взгляд Дэвис-Джонса переместился на виски. Не раздавалось никаких звуков, кроме шороха, доносившегося из одной из комнат. Макаскин извлек из кармана трубочку мятных леденцов.

– Я пошел к Хелен.

– Снова? – вкрадчиво спросил Линли.

он вскинул голову:

– На что, черт подери, вы намекаете?

– Полагаю, это достаточно очевидно. Она обеспечила вам парочку довольно надежных алиби, не так ли? Сначала прошлой ночью, а теперь и сегодня вечером.

Дэвис-Джонс посмотрел на него, не веря своим ушам, потом рассмеялся:

– Боже мой, это просто невероятно. Вы считаете Хелен дурой? Вы думаете, что она настолько наивна, чтобы позволить мужчине проделать с ней подобное? И не один раз, а дважды? В течение одних суток? Что же она, по-вашему, за женщина?

– Я прекрасно знаю, что Хелен за женщина, – ответил Линли. – Абсолютно беззащитная перед мужчиной, который заявляет, что находится во власти некоей слабости, которую может излечить толькоона. Ведь вы это разыграли, да? Прямо в ее постели. Если я приведу ее сюда, то, без сомнения, обнаружу, что этим вечером в ее комнате имела место еще одна вариация этой деликатной темы.

– Клянусь Богом, вам это невыносимо, да? Вас настолько ослепила ревность, что вы перестали что-либо различать… как только узнали, что я с ней спал. Придерживайтесь фактов, инспектор. Не искажайте их, чтобы что-нибудь на меня навесить только потому, что вы чертовски боитесь честно помериться со мной силами, не злоупотребляя служебным положением.

Линли резко повернулся, но Макаскин и Хейверс сразу же вскочили.

Это привело его в чувство.

– Уберите его отсюда, – сказал он.

Барбара Хейверс ждала, пока Макаскин лично выведет Дэвис-Джонса из комнаты. И лишь убедившись, что они остались только втроем, бросила долгий умоляющий взгляд в сторону Сент-Джеймса. Он подсел к ней за стол, где Линли, нацепив очки, просматривал записи Барбары. Со всеми этими стаканами и тарелками с остатками еды, с переполненными пепельницами и разбросанными повсюду блокнотами, комната приобрела очень обжитой вид. В воздухе так и веяло чем-то очень вредным…

– Сэр.

Линли поднял голову, и Барбара с болью увидела, что выглядит он ужасно – измотанным, пропущенным сквозь пресс собственной выдумки.

– Давайте посмотрим, что у нас есть, – предложила она.

Глаза Линли, поверх очков, переместились с Барбары на Сент-Джеймса.

– У нас есть запертая дверь, – рассудительно ответил он. – У нас есть Франческа Джеррард, запершая ее единственным имеющимся в запасе ключом, помимо еще одного, в самой комнате, на туалетном столике. У нас есть мужчина в соседней комнате, у которого была возможность войти. Теперь мы ищем мотив.

«Нет!» – мысленно откликнулась Барбара. Но голос ее был очень ровным и сдержанным.

– Согласитесь, это чистое совпадение, что комнаты Хелен и Джой смежные. Об этом он не мог знать заранее.

– Разве? Человек, который сам во всеуслышание заявил, что интересуется архитектурой? Мало ли старых домов со смежными комнатами. Не надо обладать университетским образованием, чтобы предположить, что две такие будут и здесь. Или что Джой, после того как она специально попросила комнату рядом с Хелен, дадут одну из них. Полагаю, что больше никто не звонил Франческе Джеррард с просьбами такого рода.

Барбара отказывалась сдаваться.

– Между прочим, Франческа сама могла убить Джой, сэр. Она была в ее комнате. Она это признает. Или могла дать ключ своему брату, чтобы избавить себя от грязной работы.

– А вы упорно хотите приплести лорда Стинхерста, ведь так?

– Нет, не так.

– Ладно, извольте, продолжим обсуждать Стихерста… Что вы скажете насчет Гоувана? Зачем Стихерсту было его убивать?

– Я не настаиваю, что это был Стинхерст, сэр, – сказала Барбара, пытаясь преодолеть свой вспыльчивый нрав и жуткое желание немедленно назвать мотив Стинхерста, раньше того момента, когда Линли будет просто вынужден принять его. – Раз уж на то пошло, это могла сделать Айрин Синклер. Или Сайдем, или Эллакорт, поскольку они полночи провели порознь. Или Джереми Винни. До этого Джой была в его комнате. Об этом нам сказала Элизабет. Суда по тому, что нам известно, он имел виды на Джой и получил решительный отказ. Он мог пойти в ее комнату и убить ее – в приступе гнева.

– И как же он закрыл дверь, когда уходил?

– Не знаю. Возможно, он вылез через окно.

– В метель, Хейверс? Вы притягиваете факты даже больше, чем я. – Линли положил ее записи на стол, снял очки и потер глаза.

– Я вижу, что у Дэвис-Джонса доступ был, инспектор. И что у него была возможность. Но пьеса Джой Синклер давала ему шанс заново начать карьеру, верно? И он не мог точно знать, что постановка не состоится – только потому, что Стинхерст отказал ей в своей поддержке. Ее мог с таким же успехом профинансировать кто-то другой. Поэтому мне кажется, что он – единственный человек из присутствующих здесь, у кого был весомый мотив оставить эту женщину в живых.

– Нет, – вдруг подал голос Сент-Джеймс. – Есть еще один, не так ли, если говорить о шансах в карьере? Ее сестра Айрин.

– А я уже заждалась, думаю, когда же вы наконец доберетесь до меня.

Айрин Синклер отступила от двери и, подойдя к кровати, села, устало ссутулившись. Час был поздний, и она успела переодеться в ночную одежду, очень уж, как и она сама, строгую. Шлепанцы без каблука, темно-синий фланелевый халат, в вырезе которого вздымался и опадал от ее размеренного дыхания высокий ворот белой ночной рубашки. Однако было в ее одежде нечто до странности безликое. Да, она была добротной, но до крайности уныло-приличной. Словно бы для того, чтобы саму жизнь держать в загоне. Линли попытался представить, как она разгуливает по дому в старых джинсах и драной трикотажной футболке.

Нет, такое почти невероятно.

Ее сходство с сестрой было поразительным. Несмотря на то что Линли видел Джой только на посмертных фотографиях, он сразу узнал в Айрин те же черты, черты, на которые не влияла разница в пять или шесть лет: чуть выступающие скулы, широкий лоб, слегка упрямый подбородок. Он предположил, что ей немного за сорок, великолепная фигура, предел мечтаний любой женщины и объект вожделения большинства мужчин. Лицо Медеи[27], черные волосы, в которых начала пробиваться седина, красиво струились, откинутые назад на левую сторону. Любая другая женщина, хоть немного не уверенная в себе, давным-давно покрасила бы их. Интересно, она никогда об этом не подумывала? Линли молча ее рассматривал, решительно не понимая, зачем Роберту Гэбриэлу понадобилось ходить на сторону…

– Вероятно, вам уже доложили, инспектор, что у моей сестры и моего мужа в прошлом году был роман, – начала она очень спокойным, ровным тоном. – В этом нет особого секрета. Поэтому я не оплакиваю ее смерть, как следовало бы и как, в конце концов, видимо, будет. Видите ли… когда вашу жизнь разбили два родных и любимых человека, трудно простить и забыть. Понимаете, Роберт был не нужен Джой. А мне нужен. Но она все равно забрала его. Мне до сих пор больно об этом думать, даже сейчас.

– Их роман закончился? – спросил Линли.

Айрин отвела глаза от карандаша Хейверс и вперилась в пол.

– Да. – Единственное ее слово отдавало фальшью, и она, почувствовав это, сразу же продолжила, словно пытаясь загладить произведенное ею впечатление: – Я даже знаю, когда он начался. На одном из этих званых обедов, где люди слишком много пьют и говорят вещи, которые при других обстоятельствах не сказали бы. В тот вечер Джой объявила мне, что у нее никогда не было мужчины, способного удовлетворить ее за один раз. Разумеется, Роберт воспринимал подобные вещи как личный вызов, на который следует ответить без промедления. Иногда меня больше всего ранит то, что Джой не любила Роберта. Она вообще никого никогда не любила после смерти Алека Ринтула.

– Ринтула упоминали этим вечером. Они были помолвлены?

– Неофициально. Смерть Алека изменила Джой.

– Каким образом?

– Как я могу это объяснить? – ответила она. – Это похоже на пожар, на неистовство. Словно она решила мстить всему миру, когда Алек погиб. Но не для собственного удовольствия. Скорее, чтобы уничтожить себя. И забрать с собой стольких из нас, скольких сможет. Она была больна. Она меняла мужчин, одного за другим, инспектор. Она мучила их. Ненасытно. С ненавистью. Словно никто из них не заставить ее забыть Алека, и она бросала всем и каждому этот вызов.

Линли подошел к кровати и выложил на покрывало содержимое сумочки Джой.

– Это ее? – спросила Айрин, равнодушно разглядывая разложенные предметы.

Сначала он подал ей ежедневник Джой. Айрин, казалось, не хотела брать его – словно боялась, что наткнется в нем на факты, которых ей лучше не знать. Однако она, как смогла, идентифицировала записи: договоренности о встречах с издателем на Аппер-Гровенор-стрит, день рождения дочери Айрин Салли, предельный срок написания трех глав книги, установленный для себя самой Джой.

Линли обратил ее внимание на имя, нацарапанное поперек целой недели. «П. Грин».

– Новый знакомый?

– Питер, Пол? Не знаю, инспектор. Может быть, она собиралась с кем-нибудь на выходные, не могу сказать. Мы не очень часто общались. А когда разговаривали, то в основном о делах. Вероятно, она рассказала бы мне о своем новом мужчине. Но меня нисколько не удивило бы, что она снова кого-то нашла. Это было в ее характере. Правда. – Айрин с несчастным видом перебирала вещицы, потрогала бумажние спички, жевательную резинку, ключи. Больше он ничего не говорила.

Наблюдая за ней, Линли нажал кнопку на маленьком магнитофоне.

Айрин едва заметно съежилась, услышав голос сестры. Он оставил аппарат включенным. Бодрые комментарии, пульсирующее жизнелюбие, планы на будущее. Нет, судя по голосу, она отнюдь не была похожа на женщину, которая настроена кого-нибудь уничтожить. На середине прослушивания Айрин поднесла ладонь к глазам. Наклонила голову.

– Что-нибудь из этого вам о чем-нибудь говорит? – спросил Линли.

Айрин покачала головой, но чересчур уж энергичным движением: вторая явная ложь.

Линли ждал. Казалось, она пытается отгородиться от него, уйти в себя, неимоверным усилием воли зажать все эмоции.

– Таким образом вам все равно не удастся похоронить память о ней, Айрин, – тихо произнес он. – Я знаю, что вы хотите этого. И понимаю почему. Но вы знаете, что, если вы попытаетесь, она будет вечно вас преследовать. – Он увидел, как напряглись прижатые к голове пальцы. Ногти вонзились в кожу. – Вы не обязаны прощать ее за то, что она вам сделала. Но вы рискуете сделать что-то такое, чего не сможете простить самой себе.

– Я не могу вам помочь. – В голосе Айрин слышалось смятение. – Мне не жаль, что моя сестра умерла, как же я могу вам помочь? Я себе-то не в состоянии помочь.

– Вы можете помочь, рассказав мне что-нибудь об этой записи.

И Линли безжалостно прокрутил ее снова, ненавидя себя за то, что было частью его работы… Снова не последовало никакого отклика. Он перемотал пленку, включил ее еще раз. И еще.

Джой словно была здесь, рядом. Она уговаривала. Она смеялась. Она дразнила. И во время пятого прослушивания сестра ее не выдержала на словах: «Ради бога не позволить маме снова забыть о Салли в этом году…»

Айрин схватила магнитофон и, нажимая на все кнопки, заставила его замолчать, потом бросила назад на кровать, словно прикасаться к нему было опасно.

– Моя мать вообще не вспоминала бы о дне рождения моей дочери, если бы Джой не напоминала ей! – воскликнула она. На ее лице отразилась мука, но глаза были сухие. – И все равно я ее ненавидела! Я ненавидела свою сестру каждую минуту и хотела, чтобы она умерла! Но не так! О боже, не так! Вы можете себе представить, каково это, хотеть смерти какого-то человека больше всего на свете, а потом получить это? Словно какой-то божок, выслушав твои желания, решил поглумиться и исполнил самые отвратительные…

Великий боже, как велика власть слов! Он мог представить. Еще как мог. Благодаря такой своевременной смерти в Корнуолле любовника собственной матери, благодаря множеству случайностей, какие Айрин Синклер никогда и не снились…

– Часть из того, что она говорила, похоже, имеет отношение к ее новой работе. Вы знаете место, которое она описывает? Гниющие овощи, кваканье лягушек и звук насосов, плоская местность?

– Нет.

– А о какой метели идет речь?

– Не знаю!

– Мужчину, которого она упоминает. Джона Дэрроу?

Волосы Айрин взметнулись, описав дугу, – это она резко отвернулась. При этом внезапном движении Линли сказал:

– Джон Дэрроу. Вы узнали это имя.

– Вчера вечером за ужином Джой о нем говорила. О том, что пленила какого-то жуткого типа по имени Джон Дэрроу, и об ужине с ним.

– Это тот новый избранник, которым она увлеклась?

– Нет. Нет, не думаю. Кто-то… по-моему, это была леди Стинхерст… спросил ее о ее новой книге. И всплыл Джон Дэрроу. Джой смеялась – она всегда смеется, подтрунивая над проблемами, с которыми ей приходится сталкиваться, когда пишет, ей вроде бы требовались какие-то сведения, и она пыталась их раздобыть. И это имело отношение к Джону Дэрроу. Поэтому мне кажется, что он как-то связан с книгой.

– С книгой? Вы хотите сказать, с еще одной пьесой?

Лицо Айрин затуманилось.

– Пьесой? Нет, вы не так поняли, инспектор. Кроме одной ранней пьесы шестилетней давности и этой, новой, для лорда Стинхерста, моя сестра не писала для театра, она писала книги. Сначала она была журналисткой, но потом занялась документальной прозой. Ее книги о преступлениях. О настоящих преступлениях, а не вымышленных. Главным образом об убийствах. Вы этого не знали?

«Главным образом об убийствах. Настоящих преступлениях». Ну конечно. Линли пристально посмотрел на магнитофончик, боясь поверить, что он с такой легкостью получил недостающую часть в головоломке-треугольнике «мотив-средство-возможность». Но вот оно, то, что он искал, он чуял, что непременно это найдет. Мотив убийства. По-прежнему туманный, но просто ожидающий подробностей, необходимых для связного объяснения. И ниточка тоже была здесь, в этой записи, в самых последних словах Джой: «… спросить Риса, как лучше всего к нему подобраться? Он хорошо ладит с людьми».

Линли начал складывать вещи Джой в сумочку. Настроение было приподнятым, но в то же время он изнемогал от ярости, как только думал о том, что здесь произошло минувшей ночью, и о том, какую цену ему лично придется заплатить, чтобы свершилось правосудие.

У двери, когда Хейверс уже вышла в коридор, его остановили последние слова Айрин Синклер. Она стояла у кровати на фоне строгих неброских обоев в окружении солидной чинной мебели. Удобная комната, которая не предполагает риска, или чьего-то вызова, или экстравагантных требований. Она казалась ловушкой для этой женщины.

– Эти спички, инспектор, – проговорила она. – Джой не курила.

Маргерит Ринтул, графиня Стинхерст, выключила ночник. Не потому, что хотела уснуть. Она очень хорошо знала, что заснуть ей не удастся. Скорее из-за не совсем еще утраченного женского тщеславия. Темнота скрывала узор из морщин, начавших опутывать и мять ее кожу. В ней она чувствовала себя защищенной, она больше не была пухлой матроной, чьи когда то красивые груди свисали почти до талии; над чьими блестящими каштановыми волосами долго хлопотали искуснейшие парикмахеры Найтсбриджа[28], крася их и завивая; чьи наманикюренные руки со слегка пожелтевшими ногтями несли на себе отпечаток возраста, и им некого было больше ласкать.

На ночной столик она положила роман так, чтобы его огненно-красная обложка легла четко по линии изящной латунной инкрустации по красному дереву. Даже в темноте название глумливо пялилось на нее. «Безумная летняя страсть». Какая прямолинейность, сказала она себе. И какая обреченность.

Она посмотрела в другой конец комнаты, где в кресле у окна сидел ее муж, самозабвенно созерцавший слабый свет звезд, который просачивался сквозь облака, смутные очертания сугробов и тени на снегу. Лорд Стинхерст был полностью одет, как и она, только сидела она на кровати, опираясь спиной на изголовье, прикрыв ноги шерстяным одеялом. Ее отделяло от мужа не более десяти футов, и, однако, они были разделены бездной тайн и скрытности шириной в двадцать пять лет. Пора, пора положить этому конец.

Сама мысль об этом заставляла леди Стинхерст холодеть от ужаса. Каждый раз, когда она, набрав побольше воздуха, собиралась наконец заговорить, все ее воспитание, все ее прошлое, принятые в их кругу правила дружно восставали, и сразу снова перехватывало горло. Жизнь не приучила ее даже к попыткам иметь свое мнение.

Она понимала, что заговорить сейчас с мужем значило поставить на карту все, ступить в неизвестное, возможно, наткнуться на неприступную стену его длившегося десятилетиями молчания. Прежде она изредка пробовала размыть стену водой общения и знала, сколь малого она может достичь своими усилиями и каким тяжким бременем ляжет ей на плечи ее неудача. Тем не менее время настало.

Она свесила ноги с кровати. Мгновенная дурнота застала ее врасплох, когда она встала, но довольно быстро отступила. Она прошла к окну, остро ощущая холод комнаты и противное тянущее напряжение в желудке. Во рту стало кисло.

– Стюарт. – Лорд Стинхерст не шевельнулся. Его жена осторожно подбирала слова: – Ты должен поговорить с Элизабет. Ты должен все ей рассказать. Ты должен.

— По словам Джой, она уже знает. Как знал и Алек.

Как всегда, эти последние четыре слова тяжело повисли между ними, как удары, нанесенные леди Стинхерст в самое сердце. Она по-прежнему видела его так ясно – живого, чуткого и до боли юного, встретившего ужасающий конец, уготованный Икару. Но сгоревшего, а не растаявшего в небе. Мы не должны переживать своих детей, подумала она. Тольконе об Алекс, не сейчас. Она любила сына, любила его безоглядной материнской преданностью, но вызвать его в памяти – как свежую рану в них обоих, которую время только растравляло, – это был один из способов положить конец неприятному разговору. И ее мужу всегда это удавалось. Но сегодня все будет иначе.

– Да, о Джеффри она знает. Но она не знает всего. Понимаешь, той ночью она слышала ссору. Стюарт, Элизабет слышала, как вы дрались. – Леди Стинхерст замолчала, дожидаясь отклика, хоть какого-то знака, который сказал бы ей, что она может беспрепятственно продолжать. Но ничего не дождалась. И снова устремилась вперед: – Сегодня утром ты ведь разговаривал с Франческой, да? Она сказала тебе о ее разговоре с Элизабет прошлым вечером? После читки?

– Нет.

– Тогда я скажу. Элизабет видела, как ты уходил той ночью, Стюарт. Алек и Джой тоже тебя видели. Они все смотрели из окна наверху. – Леди Стинхерст почувствовала, что голос ей изменяет, но заставила себя продолжить: – Ты знаешь, каковы дети. Они что-то видят, что-то слышат, а об остальном догадываются. Дорогой, Франческа сказала, что Элизабет считает, будто ты убил Джеффри. По-видимому, она думала, что… с той ночи, когда это случилось.

Стинхерст не отзывался. В его облике ничего не изменилось, даже дыхание не сбилось, не дрогнули прямые плечи, по-прежнему был неподвижен взгляд, устремленный на замерзшие земли Уэстербрэ. Его жена робко положила пальцы ему на плечо. Он дернулся. Она уронила руку.

– Прошу тебя, Стюарт. – Леди Стинхерст ненавидела себя за дрожь в голосе, но удержать свои слова уже не могла. – Ты должен сказать ей правду. Двадцать пять лет она считает, что ты убийца! Ты не можешь допустить, чтобы это продолжалось. Боже мой, ты не можешь так поступить!

Стинхерст не взглянул на нее. Голос его прозвучал тихо:

– Нет.

Она не верила своим ушам.

– Ты же не убивал своего брата! Ты тут вообще ни при чем! Ты сделал все, что было в твоих силах…

– Как я могу уничтожить единственные теплые воспоминания, которые есть у Элизабет? В конце концов, у нее так мало в жизни радости. Бога ради, пусть, по крайней мере, сохранит это.

– Ценой ее любви к тебе? Нет! Я этого не позволю.

– Позволишь. – Его голос прозвучал неумолимо, с той безоговорочной властностью, которой леди Стинхерст никогда не смела ослушаться. Ибо ослушание не соответствовало роли, которую она играла всю свою жизнь: дочь, жена, мать. И больше ничего. Насколько она знала, за узкими границами, установленными теми, кто направлял ее жизнь, существовала только пустота. Ее муж заговорил снова: – Ложись спать. Ты устала. Тебе нужно выспаться.

И, как всегда, леди Стинхерст поступила, как ей было приказано.

Шел уже третий час ночи, когда инспектор Макаскин наконец уехал, пообещав при первой же возможности доложить по телефону о результатах вскрытия и заключении экспертов. Барбара Хейверс проводил его и вернулась к Линли и Сент-Джеймсу в гостиную. Они сидели за столом, разложив перед собой вещи из сумочки Джой Синклер. В очередной раз звучала магнитофонная запись, и голос Джой то взлетал, то умолкал при каждой обрывочной записи, которые Барбара уже запомнила наизусть. Услышав ее сейчас она поняла, что все оборачивается каким-то нескончаемым кошмаром, а Линли превращается в одержимого. Ладно бы это были внезапные скачки интуиции, озарения, в которых туманный образ «преступление-мотив-преступник» приобретал бы узнаваемые очертания. Но все это было больше похоже на ухищрения, на попытки найти вину там, где она может существовать только при самом безумном полете фантазии. В первый раз за весь этот бесконечный, ужасный день Барбара начала ощущать себя не в своей тарелке. В течение долгих месяцев их партнерства она осознала, что, несмотря на весь его внешний лоск и светскость, несмотря на все присущие ему атрибуты великолепия высшего света, которые она так сильно презирала, Линли оставался самым лучшим из детективов, с которыми ей когда-либо доводилось работать. Однако интуитивно Барбара понимала, что версия, которую он сейчас выстраивает, ошибочна, стоит на песке.

Она села и, в беспокойстве взяв картонку со спичками из сумочки Джой Синклер, задумалась над ней.

На ней была любопытная надпись, всего три слова: «Вино – это Плуг», где роль тире выполняла наклоненная пинтовая кружка, из которой текло светлое пиво. Здорово, подумала Барбара, забавные сувенирчики, из тех, что берешь, суешь в сумочку и забываешь. Но она знала, что рано или поздно Линли вцепится в спички как в еще одну улику, подкрепляющую вину Дэвис-Джонса. Потому что Айрин Синклер сказали что ее сестра не курила.

А все видели, что Дэвис-Джонс курил.

– Нам нужны реальные улики, Томми, – говорил Сент-Джеймс. – Ты и сам прекрасно знаешь, что все это чистейшей воды догадки. Даже отпечатки Дэвис-Джонса на ключе легко объясняются показаниями Хелен.

– Я согласен, – ответил Линли. – Но у нас будут данные экспертизы из Департамента уголовного розыска Стрэтклайда.

– Самое маленькое, через несколько дней.

Линли продолжал, словно не слышал этой реплики:

– Я не сомневаюсь, что выплывет какая-нибудь улика. Волос, волокно. Ты и сам прекрасно знаешь, что невозможно совершить преступление без единой улики.

– Но даже в этом случае, если Дэвис-Джонс был в комнате Джой ранее в тот день – а из показаний Гоувана следует, что был, – чего ты добьешься, представив его волосок или волокно от его пиджака? Кроме того, ты и сам прекрасно знаешь, что картина преступления была искажена, поскольку тело унесли, и это будет известно каждому адвокату. Насколько я понимаю, мы постоянно возвращаемся к мотиву. Улики у нас неважнецкие. Только мотив даст им силу.

– Поэтому я и еду завтра в Хэмпстед, в кварти Джой Синклер. У меня такое чувство, что недостающие детали все там, ждут, когда их сложат вместе.

Услышав это заявление, Барбара остолбенела. Пока никак нельзя было уезжать…

– А как же Гоуван, сэр? Вы забыли, что он пытало нам сказать? Что кого-то не видел. А единственный человек, которого, по его показаниям, он прошлой ночью видел, – это Рис Дэвис-Джонс. Вы не думаете что он хотел изменить свои показания?

– Он не закончил предложения, Хейверс, – ответил Линли. – Он сказал два слова – «не видел». Не видел кого? Не видел что? Дэвис-Джонса? Коньяк, который тот, предположительно, нес? Он ожидал увидеть в его руках какой-нибудь предмет, потому что он вышел из библиотеки. Он ожидал увидеть бутылку. Или книгу. А если он обознался? Что, если позднее он сообразил, что то, что он видел, было не книгой, а орудием убийства?

– А что, если он вообще не видел Дэвис-Джонса и именно это пытался нам сказать? Или видел кого-то другого, специально пытавшегося подделаться под Дэвис-Джонса, возможно, в его пальто? Это мог быть кто угодно.

Линли резко встал.

– Почему вы так упорно стараетесь доказать невиновность этого человека?

По его резкому тону Барбара поняла, что угадала направление его мыслей. Но она тоже умела при случае бросить вызов.

– А почему вы так упорно стараетесь доказать его виновность?

Линли собрал вещи Джой.

– Я ищу улики, Хейверс. Это моя работа. И я верю, что улики обнаружатся в Хэмпстеде. Будьте готовы к половине девятого.

Он направился к двери. Барбара устремила на Сент-Джеймса умоляющий взгляд, молча призывая вмешаться, ибо знала, что сама она бессильна, что дружба куда более влиятельна, чем логика и свод правил, для процедуры полицейского расследования.

– Ты уверен, что следует завтра ехать в Лондон? – медленно спросил Сент-Джеймс. – Ведь предстоит дознание…

Линли обернулся в дверях, его лицо оказалось в провале теней в холле.

– Здесь, в Шотландии, мы с Хейверс не можем добыть качественных улик. Дознанием займется Макаскин. Что касается неопрошенных, мы возьмем их адреса. Они вряд ли покинут страну, когда их заработок связан с лондонской сценой.

И с этими словами он ушел.

– Мне кажется, что за это Уэбберли снимет с него голову, – сказала Барбара, когда наконец снова обрела дар речи. – Вы можете его остановить?

– Я могу только уговорить его, Барбара. Но Томми не дурак. Чутье никогда его не подводило. Если он чувствует, что напал на что-то, нам остается только ждать, что он там накопает.

Несмотря на заверения Сент-Джеймса, у Барбары от волнения пересохло горло.

– Уэбберли может его за это уволить?

– Ну, это смотря как все обернется.

Его сдержанный тон сказал ей все…

– Вы считаете, что он ошибается, да? Вы тоже т, маете, что это лорд Стинхерст. Боже всевышний что с ним такое? Что с ним случилось, Саймон?

Сент-Джеймс взял бутылку виски.

– Хелен, – просто ответил он.

Линли медлил у двери леди Хелен с ключом в руке.

Половина третьего. Она, без сомнения, уже заснула, и его вторжение будет непозволительно грубым и нежеланным. Но ему нужно было увидеть ее. И он прекрасно понимал, что врывается к ней отнюдь не по долгу службы. Он разок стукнул в дверь, отпер ее и вошел.

Леди Хелен в этот момент брела по комнате, но остановилась, увидев его. Он закрыл дверь и молча огляделся, подмечая каждую мелочь и мучительно силясь понять, что все эти мелочи могут означать.

Ее постель была не разобрана, желто-белое покрывало натянуто на подушки. Туфли, узкие черные лодочки на каблуках, валялись на полу рядом с кроватью. Она сняла только их и украшения: золотые серьги, тонкая цепочка, изящный браслет лежали на ночном столике. Этот браслет привлек его внимание, и он вдруг с болезненной нежностью подумал, как тонки ее запястья, если на них можно надеть такой браслет. В комнате особо не на что было смотреть – платяной шкаф, два стула да туалетный столик, в зеркале которого они оба сейчас отражались, настороженные, как смертельные враги, неожиданно наткнувшиеся друг на друга, но не имеющие ни силы, ни желания биться снова.

Линли прошел мимо нее к окну. Западное крыло дома протянулось во тьме, посверкивая яркими щелями света там, где шторы в окнах были задернуты неплотно, где постояльцы, как и Хелен, дожидались утра. Он задернул шторы.

– Что ты делаешь? – Ее голос прозвучал осторожно.

– Здесь слишком холодно, Хелен. – Он дотронулся до почти холодного радиатора и, вернувшись к двери, негромко крикнул молоденькому констеблю, дежурившему на верхней лестничной площадке: – Не поищете где-нибудь тут электрический обогреватель?

Молодой человек кивнул, и он снова закрыл дверь и обернулся к ней. Расстояние между ними казалось огромным. Воздух стал плотным от враждебности.

– Почему ты запер меня здесь, Томми? Боишься, что я кого-нибудь убью?

– Конечно, нет. Все заперты. До утра.

На полу рядом со стулом лежала книга. Линли поднял ее. Это был детектив, со знакомыми пометками. Была у Хелен такая манера – ставить на полях стрелки и восклицательные знаки, подчеркивать фразы, писать свои комментарии. Она всегда считала, что ни один автор не в состоянии заморочить ей голову, что она сможет разрешить любую головоломку гораздо быстрее, чем он. Из-за этого он добрых десять лет был получателем ее проштудированных, с загнутыми уголками книг. Прочти это, Томми, дорогой. Ты ни за что это не разгадаешь.

Воспоминания нахлынули с внезапной силой, он ощутил острую печаль, почувствовав себя брошенным и совершенно одиноким. И то, что он собирался сказать, только ухудшит их отношения… Но он знал, что поговорить с ней придется, чего бы это ни стоило.

– Хелен, мне невыносимо видеть, как ты это с собой делаешь. Ты пытаешься заново сыграть историю с Сент-Джеймсом, но с другой концовкой, я не хочу, чтобы ты это делала.

– Не понимаю, о чем ты говоришь. К Саймону это не имеет никакого отношения.

Леди Хелен так и стояла в другом конце комнаты, словно шагнуть в его сторону означало каким-то образом сдаться. А она ни при каких условиях этого не сделает.

Линли показалось, что он заметил маленький синяк у основания ее шеи, там, где воротник ее блузки спадал к выпуклостям груди.

Но когда она повернула голову, синяк исчез: это был световой обман, игра его воспаленного воображения.

– Имеет, – сказал он. – Разве ты еще не заметила, как сильно он похож на Сент-Джеймса? Даже его алкоголизм – снова все то же самое, за исключением увечья. И того, что на этот раз ты не бросишь его, верно? Ты не уйдешь, втайне радуясь, когда он попытается отослать тебя прочь.

Леди Хелен отвернулась от него. Ее губы раскрылись, потом сомкнулись. Он видел, что она скорее стерпит это суровое осуждение, чем станет защищаться. Эта его отповедь никогда не позволит ему узнать, понять до конца, что же привлекло ее в валлийце, он будет вынужден довольствоваться домыслами, которые она никогда не подтвердит. Он принял это к сведению, и боль его стала сильнее. И все равно ему хотелось хотя бы прикоснуться к ней, отчаянно хотелось единения, ее тепла – хоть на миг.

– Я знаю тебя, Хелен. И понимаю, каково это – что ты виноват. Кто может понять это лучше чем я? Я сделал Сент-Джеймса калекой. Но ты всегда считала, что твой грех был сильнее, ведь так? Потому в глубине души ты тогда испытала облегчение, много лет назад, когда он разорвал вашу помолвку. Потому что тебе не пришлось жить с человеком, который больше не мог делать все те вещи, которые в то время казались до абсурда важными. Такие, как катание на лыжах, плавание, танцы, все эти пешие походы и прочие чудесные развлечения.

– Иди ты к черту.

Она больше не шептала. Когда их взгляды встретились, ее лицо было белым. Это было предостережение. Он пренебрег им, обреченный продолжать.

– Десять лет ты терзаешь себя за то, что бросила Сент-Джеймса. И теперь ты видишь возможность расплатиться за все: за то, что позволила ему одному уехать в Швейцарию долечиваться; за то, что позволила себе отдалиться, когда он в тебе нуждался; за уклонение от брака, который, как оказалось, сулил гораздо больше забот, чем удовольствий. Дэвис-Джонс станет твоим искуплением, да? Ты лелеешь планы возродить его, как ты могла сделать это – и не сделала – с Сент-Джеймсом. И тогда ты наконец-то сможешь себя простить. Это так, да? Таков твой сценарий?

– По-моему, тебе пора остановиться, – натянуто произнесла она.

– Нет. – Линли искал слова, чтобы пробиться к ней; ему было очень важно, чтобы она поняла. – Потому что внутри он совсем не такой, как Сент-Джеймс. Пожалуйста. Прислушайся ко мне, Хелен. Дэвис-Джонс не тот человек, которого ты близко знала, знала как облупленного с восемнадцати лет. Он, в сущности, чужой для тебя человек, о котором тебе почти ничего не известно по существу.

– Другими словами, убийца?

– Да. Если тебе угодно.

Она вздрогнула, услышав, с какой готовностью он это произнес, но все ее стройное тело напряглось чтобы дать отпор. Лицо, и шея, и даже мышцы рук под мягкими рукавами блузки стали каменными.

– Мне, ослепленной любовью, или раскаяниями, или чувством вины, или чем-то там еще, мешающим мне видеть то, что так ясно для тебя? – Резким взмахом руки она как бы указала на дверь, на дом за ней, на комнату, которую она занимала до этого, и на то, что случилось рядом. – И когда же он, по-твоему, сумел все это провернуть? Он ушел из дома после читки. И не возвращался до часу ночи.

– По его словам, да.

– Ты говоришь, что он мне солгал, Томми. Но я знаю, что это не так. Я знаю, что ему нужно пройтись, когда его тянет выпить. Он говорил мне об этом еще в Лондоне. Я даже ходила вместе с ним к озеру вчера днем, после того как он разнял ссорившихся Джой Синклер и Гэбриэла.

– Ну видишь, каков хитрец? Как все это было задумано, чтобы ты поверила ему, когда он скажет, что снова гулял прошлым вечером? Ему нужно было твое сочувствие, Хелен, чтобы ты позволила ему остаться в твоей комнате. Отличная находка – отправиться гулять, потому что ему хотелось выпить. Вряд ли он с успехом добился бы твоего сочувствия, если бы болтался рядом после читки, не так ли?

– Неужели ты и в самом деле хочешь, чтобы я поверила будто Рис убил свою кузину, пока я спала, затем он вернулся в мою комнату и после этого ни в чем не бывало снова занялся со мной любовью? Это полная чепуха.

– Почему?

— Потому что я его знаю.

– Ты была с ним в постели, Хелен. Но согласись: для того, чтобы узнать, что собой представляет мужчина, недостаточно провести с ним в постели несколько жарких часов, пусть даже и очень приятных.

Только по ее темным глазам можно было понять, как сильно он ее ранил своими словами. Когда она заговорила, в ее тоне прозвучала глубокая ирония:

– Ты умеешь выбирать слова. Поздравляю. Мне действительно больно.

Линли почувствовал, как у него больно сжалось сердце.

– Я не хочу, чтобы тебе было больно! Силы небесные, разве ты не видишь? Разве ты не видишь, что я пытаюсь отвести тебя от опасности? Мне жаль, что все так вышло. Прости меня, я вел себя отвратительно. Но факты есть факты, и мои извинения не могут их изменить. Дэвис-Джонс использовал тебя, чтобы добраться до нее, Хелен. Он снова использовал тебя, после того, как разобрался этим вечером с Гоуваном. Он собирается и дальше использовать тебя, если только я его не остановлю. А я намерен его остановить, независимо от того, поможешь ты мне или нет.

Она обхватила ладонью горло, вцепившись в воротник блузки.

– Помочь тебе? О боже, да я скорей умру!

Ее слова и горечь тона просто ошеломили Липли. Он мог бы ответить, но был спасен от этой необходимости констеблем, которому удалось найти маленький обогреватель, чтобы она не мерзла хоть остаток ночи.

9

Прежде чем вернуться в дом, Барбара Хейверс остановилась на широкой парковочной площадке. Всю ночь опять шел снег, но снегопад был не очень обильный, его не хватило, чтобы завалить дороги, но вполне хватило, чтобы сделать прогулку по поместью весьма неприятной из-за сырости и холода. Несмотря на ужасную, бессонную ночь, она поднялась вскоре после рассвета и все-таки отправилась побродить по снегу, надеясь избавиться от разъедавшего ее смятения, в которое ее повергли, столкнувшись, две взаимоисключающих верности.

Барбара понимала, что прежде всего – она сотрудник Нью-Скотленд-Ярда. Если сейчас она не отступит от предписанных правил, как судебных, так и уставных, то очень может быть, что при первой же вакансии она получит должность инспектора. В конце концов, она всего лишь в прошлом месяце сдавала экзамен – она могла поклясться чем угодно, что на этот раз сдала его, – а за последние четыре курса в учебном центре она получила наивысшие баллы. Поэтому самое время надеяться на продвижение, ну если сложатся соответствующие обстоятельства… и надо очень грамотно разыграть теперешнюю партию.

Но существовал Томас Линли, и это все усложняло. Последние пятнадцать месяцев она почти все время работала с Линли, поэтому в полной мере успела оценить те качества, которые помогли ему стать великолепным профессионалом, этому человеку всего за пять лет удалось преодолеть путь от констебля до инспектора-детектива. Он обладал острым умом и интуицией, чутким сердцем и чувством юмора, его любили коллеги и очень ценил сам суперинтендант Уэбберли. Барбара понимала, насколько ей повезло – быть напарницей Линли, и он, безусловно, заслуживал ее абсолютной верности. Он мирился с ее настроениями, стоически выслушивал ее несвязные речи, даже когда она позволяла себе злобно атаковать его самого. И все равно с ним можно мыслить свободно, открыто высказывать свое мнение, не соглашаться. Он не был похож ни на одного из знакомых ей полицейских, и она многим была ему обязана, и не только тем, что пятнадцать месяцев назад она снова попала из патрульной службы в Департамент уголовного розыска.

Поэтому сейчас ей надо было решить, что важнее преданность Линли или продвижение по служебной лестнице. Закавыка была в том, что этим утром, во время своей малоприятной прогулки по лесу, она случайно наткнулась на одну вещь, которая напрямую была связана со всей этой головоломной историей. И ей надо было прийти к какому-то выводу. Вывод, впрочем, делодесятое… Главное – понять, что все это значит.

Чистый морозный воздух обжигал. Барбара чувствовала, как пощипывает в носу и горле, как слезятся глаза. Тем не менее она смело сделала шесть глубоких вдохов и, прищурившись от бриллиантового блеска залитого солнцем снега, побрела по замороженной площадке, потоптавшись на каменных стулене вошла в большой холл Уэстербрэ.

Было почти восемь утра. В доме слышалось движение, шаги в верхнем коридоре и позвякивание ключей в замках наверху. Запах бекона и густой аромат кофе придавали этому утру уютную обыденность – словно события прошедших тридцати двух часов были всего лишь частью затянувшегося ночного кошмара, – а из гостиной доносилось бормотание чьих-то приятных голосов. Войдя туда, Барбара обнаружила Хелен и Сент-Джеймса, которые сидели в мягком круге солнечного света и пили кофе.

Они были одни. Вот Сент-Джеймс покачал головой и, протянув руку, на мгновение положил ладонь на плечо леди Хелен. Это был жест бесконечной нежности, понимания, молчаливых уз дружбы, которая делала каждого из них настолько сильнее и выносливее.

Увидев их, Барбара с изумлением почувствовала, что сомнения ее мигом улетучились. Действительно, какой может быть выбор между Линли и ее карьерой! Без него у нее и не будет настоящей карьеры. Она пересекла комнату и подошла к ним.

Судя по их виду, оба они тоже провели беспокойную ночь. Морщины на лице Сент-Джеймса обозначились сильнее обычного, а тонкая кожа леди Хелен выглядела нежной, как лепестки гардении, которые вянет при малейшем прикосновении. Когда Сен Джеймс автоматически начал подниматься, чтоб поздороваться, Барбара взмахом руки отмела светские условности.

– Не могли бы выйти со мной на улицу? – спросила она их. – Я кое-что нашла в лесу, вам, по-моему стоит на это взглянуть. – На лице Сент-Джеймса отразилась тревога – он боялся идти по сугробам и Барбара поспешно добавила: – Часть пути надо идти по кирпичной дорожке. И в самом лесу я, кажется протоптала хорошую тропинку. Это всего лишь шестьдесят ярдов в глубь леса.

– Что это? – спросила леди Хелен.

– Могила, – ответила Барбара.

Лес доходил до южной части дорожки, опоясывающей большой дом. Он был совсем не типичным для болотистых почв Шотландии. Здесь вперемежку с соснами росли дубы, буки, ореховые деревья и платаны. Узкая тропка вела между ними, отмеченная маленькими кружочками желтой краски на стволах деревьев.

В лесу стояла та неземная тишина, которая нисходит на мир вместе с плотной пеленой снега, укутавшей каждую веточку и каждый клочок земли. Не было ни дуновения ветерка, и лишь на мгновение этот покой был нарушен грубым ревом автомобильного мотора, да тихонько плескалась вода в озере, ярдах в двадцати ниже по склону слева. Поход оказался нелегким, хотя сержант Хейверс и в самом деле протоптала нечто вроде тропки. Но снег был глубоким, а земля неровной: не лучшее место для человека, которому трудно было передвигаться даже по ровной и сухой поверхности.

На эту прогулку вместо четырех минут им понадобилось пятнадцать, и, несмотря на заботливо поддерживающую руку леди Хелен, лоб Сент-Джеймса покрылся потом. Он совершенно уже изнемогал, когда Хейверс наконец свернула с главной дорожки на маленькое ответвление, которое мягко поднималось через рощицу к небольшому холмику. Летом из-за густой листвы с основной дорожки, вероятно, не были бы видны ни холмик, ни тропка. Но зимой гортензии, которые в другое время были бы усыпаны гроздьями розовых и голубых цветов, и раскидистый зеленый орешник стояли голые, являя всем взглядам печальный приют на вершине холмика. Это была площадка в двадцать пять квадратных футов, обнесенная железной оградой. Под белым снегом не было видно, что ограда уже давно заржавела.

Первой заговорила леди Хелен:

– Почему эта могила здесь? Тут поблизости есть церковь?

Хейверс указала в направлении главной дорожки, уходившей на юг.

– Там стоит запертая часовня, а немного дальше – фамильный склеп. И старый причал на берегу озера, как раз под ним. Похоже, что они отправляют своих покойников в лодках.

– Как викинги? – рассеянно спросил Сент-Джеймс. – Что у нас здесь, Барбара?

Он открыл калитку, взвизгнувшую несмазанными петлями. На снегу уже была одна цепочка следов.

– Это я смотрела, – объяснила Барбара. – Я уже сходила к семейной часовне. А на обратном пути вдруг увидела это и поднялась посмотреть. Интересно, что скажете вы.

Хейверс осталась ждать у калитки, а Сент-Джеймс и леди Хелен пробрались по снегу к единственному надгробию, которое поднималось из него, как одинокое серое предзнаменование, поцарапанное тяжело придавившей его голой веткой вяза. Камень был не таким уж старым, не из тех, которые давным-давно в беспорядке свалены практически на всех кладбищах. И, однако, он был явно заброшенным, потому что черные остатки лишайника разъели скудную резьбу, и Сент-Джеймс предположил, что летом вся могила густо зарастает сорняками. Тем не менее надпись на камне еще можно было разобрать, она лишь частично пострадала от смены времен года и небрежения.

ДЖЕФФРИ РИНТУЛ,

ВИКОНТ КОРЛИ

1914-1963

Они в молчании рассматривали одинокую могилу, в какой-то момент ком снега сорвался с ветки и рассыпался, ударившись о камень.

– Это старший брат лорда Стинхерста? – спросила леди Хелен.

– Похоже на то, – ответила Хейверс. – Любопытно, вы не находите?

– Почему? – Взгляд Сент-Джеймса скользнул по площадке в поисках других могил. Их не было.

– Потому что фамильный дом находится в Сомерсете, так ли? – отозвалась Хейверс.

– Верно. – Сент-Джеймс знал, что Хейверс наблюдает за ним, пытаясь понять, как много поведал ему Линли из приватной беседы с лордом Стинхерстом. Он постарался, чтобы его голос звучал совершенно бесстрастно.

– Тогда почему Джеффри похоронен здесь? Почему не в Сомерсете?

– По-моему, он здесь умер.

– Вам прекрасно известно, Саймон, что в благородных семействах принято хоронить своих родичей на фамильных кладбищах. Так почему же этого не отвезли домой? – поинтересовалась она и, прежде чем он успел ответить, добавила: – Если вы хотите сказать, что тело было невозможно переправить домой, тогда почему его не похоронили на семейном кладбище Джеррардов, всего в нескольких сотнях ярдов дальше по дорожке?

Сент-Джеймс тщательно подобрал слова:

– Возможно, это было его любимое место, Барбара. Здесь спокойно, а летом, без сомнения, очень даже красиво, а прямо под ним – озеро. Не думаю, что это имеет такое уж значение.

– Даже если учесть, что этот человек, Джеффри Ринтул, был старшим братом лорда Стинхерста и, прежде всего, законным лордом Стинхерстом?

Сент-Джеймс насмешливо поднял брови.

– Уж не хотите ли вы сказать, что лорд Стинхерст убил своего брата, чтобы получить титул? Но в таком случае гораздо разумнее было бы – если он хотел скрыть убийство – отвезти брата домой и похоронить его с подобающей помпой и приличиями Сомерсете… Не так ли?

Леди Хелен молча слушала их разговор, но при упоминании похорон заговорила:

– Здесь что-то не так, Саймон. Муж Франчес Джеррард – Филип Джеррард – тоже похоронен не на семейном кладбище. Он лежит на островке на озере, недалеко от берега. Я увидела этот остров из окна сразу после приезда, и когда спросила о нем Мэри Агнес – на нем высится занятная усыпальница, похожая на руину, – та все мне о ней рассказала. По ее словам, муж Франчески, Филип, настоял, чтобы его там похоронили. Настоял, Саймон. Это было в условиях его завещания. Полагаю, это, так сказать, местный колорит, потому что то же самое рассказал мне Гоуван, когда принес мой багаж.

– В самую точку, – вставила Хейверс. – С этими двумя семьями происходит что-то ужасно странное. И вы, разумеется, не можете утверждать, что это – семейное кладбище Ринтулов. Больше ни одной могилы. И потом, Ринтулы даже не шотландцы! Зачем бы им хоронить своего родственника здесь, если только…

– Что-то их вынудило, – пробормотала леди Хелен.

– Или они сделали это специально, – торжествующе завершила Хейверс. Она подошла к Сент-Джеймсу. – Инспектор Линли рассказал вам о допросе лорда Стинхерста, верно? Выложил вам все, что узнал от лорда Стинхерста. Что происходит?

Сент-Джеймс на мгновение задумался, не солгать ли Хейверс. Или просто поставить на место – дескать, их разговоры ее не касаются. Но у него было чувство, что она потащила их в этот поход не ради того, чтобы свалить вину за гибель писательницы и парнишки на Стюарта Ринтула. Ей куда проще быто привести сюда Линли и показать эту странную заброшенную могилу ему самому. То, что Хейверс этого не сделала, могло означать две вещи. Или она собирала свои собственные улики, чтобы добиться очередного чина, очернив при этом Линли перед его начальством в Скотленд-Ярде, или она искала помощи у него, Сент-Джеймса, чтобы не дать Линли совершить огромную ошибку.

Хейверс отвернулась и отошла в сторону.

– Да ладно. Мне не следовало вас об этом спрашивать. Вы его друг, Саймон. Конечно, он с вами говорил. – Она рывком натянула шерстяную шапку, закрыв лоб и уши, и уныло посмотрела на озеро.

Понаблюдав за ней, Сент-Джеймс решил, что она все-таки заслуживает доверия, и надо дать ей возможность доказать, что она его стоит. Он поведал ей историю лорда Стинхерста в пересказе Линли.

Машинально потягивая то за один, то за другой засохший сорняк у ограды, Хейверс внимательно слушала эту запутанную историю любви и предательства, которая окончилась смертью Джеффри Ринтула. Ее глаза, прищуренные из-за слепяще-яркого на солнце снега, остановились на могильном камне. Когда Сент-Джеймс закончил, она задала только один вопрос:

– Вы этому верите?

– Не вижу причин, зачем человеку в положении лорда Стинхерста клеветать перед кем-либо на себя. Даже, – добавил он, увидев, что Хейверс откп рот, – чтобы спасти свою шкуру.

– Слишком благороден для этого? – Ее тон был резким.

– Вовсе нет. Слишком горд.

– Тогда, если, как вы говорите, это вопрос гордости, желание соблюсти приличия, разве он не постарался бы сохранить эту видимость более надежно?

– Что вы имеете в виду?

Леди Хелен, не удержавшись, вмешалась:

– Если бы лорд Стинхерст хотел притвориться что все в порядке, Саймон, разве не отвез бы он Джеффри домой, чтобы похоронить в Сомерсете раз уж он сохранил свой брак? Если честно, мне кажется, что переправить останки брата домой было бы – в конечном итоге – гораздо менее мучительно, чем тридцать шесть лет оставаться мужем женщины, которая одурачила его вместе с его собственным братом.

Хелен умела мыслить широко. Сент-Джеймс вынужден был признать это, хотя он и не сказал этого вслух. Но этого и не требовалось. Потому что сержант Хейверс прочла все по его лицу.

– Прошу вас. Помогите мне прощупать семью Ринтул, – отчаянно взмолилась она. – Саймон, я клянусь, что Стинхерсту есть что скрывать. И мне кажется, что инспектору Линли дали лопату, чтобы он докопался сам. Возможно, Ярд дал. Не знаю.

Сент-Джеймс колебался, думая о тех трудностях, которые он создаст для себя, балансируя между доверием Линли и непоколебимой уверенностью Хейверс в виновности Стинхерста, – если согласится помочь ей.

– Это будет нелегко. Если Томми узнает, что вы ведете собственное расследование, Барбара, расплата будет страшной. Нарушение субординации.

– Для Департамента вы станете конченым человеком, – тихо добавила леди Хелен. – И снова окажитесь на улице.

– Думаете, я этого не знаю? – Бледное лицо Хейверс выражало решимость и мужество. – А кто стает конченым человеком, если тут есть какое-то преступление? И если оно выплывет на свет из-за настырности какого-нибудь журналиста – типа Джереми Винни, боже ты мой, – который держит нос по ветру? По крайней мере, если я стану копать под Стинхерста, инспектор будет таким образом защищен. Потому что все будут думать, что я действую по его приказу.

– Томми вам небезразличен, да?

Этот внезапно заданный леди Хелен вопрос заставил Хейверс сразу же отвести глаза.

– Большую часть времени я ненавижу этого несчастного пижона, – ответила она. – Но если ему суждено быть уволенным, пусть это случится не из-за какого-то болвана – вроде Стинхерста.

Сент-Джеймс улыбнулся свирепости ее ответа.

– Я вам помогу, – сказал он. – Чего бы это ни стоило.

Хотя широкий ореховый буфет был весь уставлен блюдами с подогревом, источающими разнообразные запахи – от копченой рыбы до яиц, в столовой, когда туда вошел Линли, находился всего один человек. Элизабет Ринтул сидела спиной к двери и, явно безразличная к звуку его шагов, даже не повернула головы, чтобы посмотреть, кто составит ей компанию за завтраком. Вилкой она гоняла по тарелке одинокую сосиску, пристально глядя на блестящий след жира, похожий на след улитки. Линли подсел к ней с чашкой черного кофе и ломтиком холодного тоста.

Она, судя по одежде, намеревалась вместе со своими родителями отбыть в Лондон. Но, как и вчерашний ее наряд, черная юбка и серый джемпер были ей чересчур велики, и хотя черные колготки были подобраны абсолютно им в тон, их элегантность сводила на нет маленькая стрелка на щиколотке, которая конечно же «поедет» дальше. На спинке стула висел чудной, длинный, до полу плащ, густо-синего цвета, такой могла носить Сара Вудраф[29], чтобы принимать впечатляющие театральные позы на молу Кобб[30]. Он, вне всякого сомнения, не вязался со всем обликом Элизабет.

То, что она вовсе не жаждет насладиться его обществом, Линли сообразил сразу, как только уселся напротив нее. С окаменевшим вмиг лицом она отодвинула стул и начала подниматься.

– Я так понял, что Джой Синклер была помолвлена с вашим братом Алеком, – заметил Линли, словно она не пошевельнулась.

Она, не отрывая глаз от тарелки, снова села и принялась тонюсенькими ломтиками нарезать сосиску, ни единого не отправив в рот. Руки у нее были необыкновенно большие, даже для женщины ее роста, а костяшки пальцев – узловатые и некрасивые. Их покрывали глубокие царапины, заметил Линли. Нескольких дней давности.

– Кошки. – Ее голос прозвучал почти грубо. Линли не стал отвечать на эту краткую реплику, поэтому она продолжила: – Вы смотрите на мои руки. Это царапины от кошек. Они не очень-то любят, когда прерывают их совокупление. Но есть некоторые занятия, которые мне совсем не хотелось бы терпеть на своей кровати.

Двусмысленное замечание, красноречивое в своем невольном признании. Интересно, что извлек бы из этого аналитик, подумалось Линли.

– Вы хотели, чтобы Джой вышла за вашего брата?

– Теперь это вряд ли имеет значение, не правда ли? Алек мертв уже много лет.

– Как она с ним познакомилась?

– Мы с Джой учились в одной школе. Иногда она приезжала к нам на короткие каникулы в середине четверти. Алек был там.

– И они поладили?

При этих словах Элизабет подняла голову. Линли поразился, что женское лицо может быть настолько лишено выражения. Оно казалось неумело раскрашенной маской.

– Джой ладила со всеми мужчинами, инспектор. Это был ее особый дар. Мой брат был всего лишь одним из длинной череды ее воздыхателей.

– Однако у меня создалось впечатление, что воспринимала его гораздо серьезнее, чем других.

– Разумеется. Почему бы и нет? Алек достаточно часто во всеуслышание заявлял о своей любви, чтоб выглядеть идеальным простаком, ублажая в то же время ее самолюбие. И сколько из этих других могли предложить ей перспективу стать графиней Стинхерст, когда папочка сыграет в ящик? – Элизабет принялась выкладывать из кусочков сосиски узор на тарелке.

– Ее отношения с вашим братом осложнили вашу дружбу?

Из ее ноздрей вырвался короткий смешок, как дуновение резкого ветра.

– Наша дружба существовала только благодаря Алеку, инспектор. Как только он умер, я стала неинтересна Джой Синклер. В сущности, после заупокойной службы по Алеку я и видела-то ее лишь раз. Затем она, не раздумывая, исчезла.

– До этих выходных.

– Да. До этих выходных. Вот такими мы были подругами.

– Вы обычно ездите со своими родителями в такие вот, связанные с театром поездки?

– Да ни за что. Но я обожаю свою тетку. Это была возможность повидаться с ней. Поэтому я и поехала. – Неприятная улыбка изогнула рот Элизабет, чуть тронула ее ноздри и исчезла. – Разумеется, тут не обошлось без маминых расчетов относительно моего романа с Джереми Винни. И я не могла разочаровать ее, она лелеяла такие смелые надежды на эти выходные, она боится, что моя роза окончательно увянет, если вы позволите мне употребить столь смелую метафору.

Линли проигнорировал этот дерзкий намек.

– Винни давно знает вашу семью, – сделал он вывод.

– Давно? Он знает папу целую вечность, и по театру, и так просто. Много лет назад, еще в провинции, он мнил себя вторым Оливье, но папа вывел его из этого заблуждения. Тогда Винни подался в театральныe критики, где он с тех пор и обретается, с удовольствием смешивая с грязью столько постановок, сколько удается посмотреть. Но эта новая пьеса… ну, отец принимал ее очень близко к сердцу. Новое открытие «Азенкура» и все прочее. Поэтому, полагаю, мои родители хотели моим присутствием обеспечить хорошие отзывы. Вы понимаете, о чем я… В случае, если Винни решит принять… скажем так, менее чем соблазнительную взятку. – Она с грубой откровенностью провела ладонью по телу. – Я в обмен на благоприятную статью в «Тайме». Это ответило бы чаяниям обоих моих родителей, не так ли? Желанию моей матери, чтобы меня наконец-то должным образом обслужили. Желанию отца – с триумфом покорить Лондон.

Она намеренно вернулась к первой теме, несмотря на то, что Линли заговорил о другом. Он послушно подхватил ее мысль:

– И именно поэтому вы пошли в комнату Винни в ночь, когда умерла Джой?

В ответ Элизабет вскинула голову.

– Конечно нет! Льстивый человечек с пальцами, похожими на волосатые сосиски. – Она ткнула вилкой в тарелку. – Насколько я знаю, эту маленькую бестию могла получить Джой. Мне он жалок: отирает среди людей театра в надежде, что поднаберет у них таланта, которого ему не хватило, чтобы покорить публику много лет назад. Жалок! — Внезапный взрыв эмоций, похоже, выбил ее из колеи. И, словно для того чтобы обуздать его, она отвела взгляд и сказала: – Что ж, возможно, именно поэтому мама считала его такой подходящей для меня кандидатурой. Два ничтожества, вместе плывущих к закату. Боже, какая романтическая мысль!

– Но вы пошли в его комнату…

– Я искала Джой. Из-за тети Франчи и ее чертовых жемчугов. Хотя, когда я теперь об этом думаю, мне кажется, что мама и тетя Франчи, вероятно, спланировали всю эту сцену заранее. Джой бросится к себе в комнату, истекая слюной над своим новым приобретением и оставив меня наедине с Винни. Мама, без сомнения, уже побывала в его комнате с лепестками цветов и святой водой, оставалось только завершить это соответствующим финалом. Какая жалость! Сколько усилий она приложила, и только для того, чтобы он положил глаз на Джой.

– Вы, что же, совершенно уверены в том, что происходило в комнате Винни? Мне это действительно важно. Вы видели Джой? Вы уверены, что она была с ним? И что там больше никого не было?

– Я… – Элизабет замолчала. Резким движением переложила нож и вилку. – Конечно, это была Джой. Я же слышала их.

– Но не видели ее?

– Я слышала ее голос!

– Шепот? Бормотание? Было поздно. Ей пришлось бы говорить негромко, верно?

– Это была Джой! Кто еще мог быть? И что другое могло быть между ними после полуночи, инспектор? Читали стихи? Поверьте мне, если Джой явилась в комнату к мужчине, то у нее на уме было только одно.

Я это знаю.

– Она проделывала это и с Алеком, когда гостила у вас?

Элизабет плотно сжала губы и снова занялась своей тарелкой.

– Расскажите мне, что вы делали после того, как ушли с читки, – попросил Линли.

Она сложила ломтики сосиски аккуратным треугольничком. Затем ножом принялась резать кружочки пополам.

Каждому ломтику было уделено внимание и полная сосредоточенность. Через минуту она заговорила:

– Я пошла к своей тете. Она расстроилась. Я хотела помочь.

– Вы ее любите.

– А вас это, похоже, удивляет, инспектор. Просто небывалое чудо, что я могу кого-то любить. Верно? – Поняв, что ей не вывести его из себя, она сложила нож и вилку, отодвинулась подальше от стола и посмотрела ему прямо в глаза. – Я отвела тетю Франчи в ее комнату. Положила ей на голову компресс. Мы поговорили.

– О чем?

Элизабет снова улыбнулась, и в этой улыбке необъяснимым образом соединились насмека и тайное торжество.

– О «Ветре в ивах»[31], если уж вам так надо знать, сказала она. – Вам знакома эта история, не так ли. Жаба, Барсук. Крыса. И крот. – Она поднялась и набросила на плечи плащ. – А теперь, если у вас все инспектор, у меня еще есть дела.

С этими словами она оставила его. Линли услышал, как она хохотнула в холле.

Айрин Синклер только что сама услышала эту новость, когда Роберт Гэбриэл нашел ее в комнате, которой Франческа Джеррард с оптимизмом дала название игротеки. Находившаяся в самом конце нижнего коридора, с северо-восточной стороны – причем дверь ее была почти скрыта за грудой одежды для прогулок, в сущности, никому не нужной, – комната эта оказалась полностью изолированной, и, войдя туда, Айрин с радостью вдохнула запах плесени, гниющего дерева и всюду проникающего запаха пыли и грязи. Как видно, великие планы обновления дома пока еще не коснулись этого дальнего уголка. Айрин поймала себя на том, что рада этому.

В центре комнаты стоял старый бильярдный стол, его зеленое сукно сильно сморщилось, сетки под большинством луз или порвались, или вообще отсутствовали. В стойке на стене стояли кии, и Айрин рассеянно провела по ним пальцами, идя к окну. Штор на нем не было, поэтому тут было как-то особенно зябко. Поскольку она была без пальто, то обхватила себя руками и крепко потерла предплечья, ощущая ответное трение шерстяного платья о кожу как своего рода боль.

Из окна мало что было видно, только оголенная зимой ольховая роща, за которой шиферная крыша эллинга казалась выраставшей из холмика, как треугольный нарост. Это была оптическая иллюзия, созданная ракурсом и высотой холма. Айрин невольно подумала, что иллюзии занимают прочное место в ее жизни.

— Боже мой, Рини. А я тебя везде ищу. Что ты здесь делаешь? — Роберт Гэбриэл подошел к ней. Она не услышала, как он вошел, ему удалось так же беззвучно закрыть покоробившуюся дверь. Через руку его было перекинуто пальто, он пояснил: – Я уже собирался идти искать тебя на улицу. – Он набросил пальто ей на плечи.

Это был в общем-то ничего не значащий жест, однако Айрин по-прежнему испытала явное отвращение к его прикосновениям.

Он стоял так близко, что она чувствовала запах его одеколона и легкий запах кофе, смешанный с запахом зубной пасты в его дыхании. Ее замутило.

Если Гэбриэл и заметил это, то виду не подал.

– Нас отпускают. Они кого-нибудь арестовали? Ты не знаешь?

Она не могла заставить себя посмотреть на него.

– Нет. Никого не арестовали. Пока нет.

– Конечно, нас потащат на дознание. Боже, как чертовски неудобно мотаться туда-обратно из Лондона! Но все лучше, чем торчать в этом леднике. Горячая вода, сама знаешь, теперь тоже закончилась. Этот старый бойлер починят не раньше чем через три дня. Это уж совсем погано, верно?

– Я тебя слышала, – сказала она. Она говорила безнадежным шепотом. Почувствовала, что он смотрит на нее.

– Слышала?

– Я слышала тебя, Роберт. Я слышала тебя и позапрошлой ночью.

– Айрин, о чем ты…

– О, тебе нет нужды волноваться, что я скажу полиции. Я этого не сделаю, не так ли? Поэтому ты меня и разыскиваешь, позволь тебе сказать. Чтобы убедиться, что гордость не позволит мне такое рассказать.

– Ну что ты! Я даже не знаю, о чем ты говоришь. Я здесь потому, что хочу отвезти тебя в Лондон. Я не хочу, чтобы ты добиралась туда одна. И речи нет…

– А самое смешное, – едко перебила Айрин, – что на самом деле я искала тебя. О боже мой… Роберт, я… я была готова принять тебя назад. Я даже… – К ее стыду, голос ее дрогнул, и она отвернулась, словно надеялась таким образом взять себя в руки. – Я даже привезла тебе фотографию нашего Джеймса. Ты знаешь, что в этом году в школе он сыграл Меркуцио?[32] У меня есть две фотографии – Джеймса и твоя – в двойной рамке. Помнишь то фото – ты в роли Меркуцио, много лет назад? Конечно, вы не очень похожи, потому что у Джеймса мой цвет волос и глаз, но все равно, я подумала, что ты бы захотел взять эти фотографии. Хотя бы из-за Джеймса. Нет, я лгу сама себе. И я поклялась прошлой ночью, что покончу с этим. Я хотела привезти тебе фотографии, потому что при своей ненависти любила тебя, и тогда вечером, когда мы с тобой были вдвоем в библиотеке, я всего на мгновение подумала, что есть шанс…

– Рини, ради всего святого…

– Нет! Я тебя слышала! Все снова было как в Хэмстеде! В точности! А еще говорят, что ничто в жизни не повторяется. Какая жестокая насмешка! Все, что мне было нужно, это открыть дверь и снова увидеть, как ты имеешь мою сестру. Как я сделала это в прошлом году, с одной только разницей, что на этот раз я была одна. По крайней мере, наши дети на сей раз были избавлены от этого зрелища, не увидели, как их отец пыхтит и стонет над их милой тетей Джой.

– Это не…

– … то, что я думаю? – Айрин почувствовала, что ее лицо кривится от подступающих слез. Это разозлило ее – что он по-прежнему способен довести ее до них. – Я не хочу этого слышать, Роберт. Хватит лгать. Хватит твердить: «Это случилось только раз». Все. Надоело.

Он схватил ее за руку.

– Ты думаешь, что я убил твою сестру? – Его лицо казалось больным, возможно, от недосыпа или от чувства вины.

Она хрипло рассмеялась, стряхнув его руку:

– Убил ее? Нет, это не в твоем духе. На что тебе мертвая Джой? В конце концов, ты не стал бы трахать труп.

– Этого не было!

– Тогда что я слышала?

– Не знаю, что ты слышала! Не знаю, кого ты слышала! С ней мог быть кто угодно.

– В твоей комнате? – последовал вопрос.

Его глаза в ужасе расширились.

– В моей… Рини, боже милосердный, это не то, что ты думаешь!

Она скинула с плеч его пальто. Когда оно упало, с пола взметнулось облако пыли.

– Это даже хуже, чем знать, что ты всегда был гнусным лжецом, Роберт. Потому что теперь… теперь и я стала такой. Боже, помоги мне. Я думала, что, если Джой умрет, я освобожусь от боли. Теперь я знаю, что мне не стать свободной, пока не умрешь ты.

– Как ты можешь так говорить? Ты действительно этого хочешь?

Она горько улыбнулась:

– Всем сердцем. О боже, боже! Всем сердцем!

Он отступил от нее, от лежавшего между ними на полу пальто.

Его лицо было пепельно-серым.

– Пусть так и будет, любимая, – хрипло прошептал он.

Линли нашел Джереми Винни на улице, на парковочной площадке, он укладывал в багажник взятого напрокат «морриса» свой чемодан. Винни был в пальто, перчатках и обмотан шарфом; от его дыхания в воздухе равномерно повисало облачко пара. Высокий лоб его розово блестел в лучах солнца, и почему-то казалось, что Винни изрядно вспотел, невзирая на холод. Линли отметил, что он отъезжает первым, необычная манера поведения для газетчика. Линли двинулся к нему по дорожке, под его ногами заскрежетал гравий и лед. Винни поднял голову.

– Рано едете, – заметил Линли.

Журналист кивнул в сторону дома, каменные стены которого были, как чернилами, разрисованы темными тенями раннего утра:

– Не очень-то хочется тут задерживаться.

Он захлопнул крышку багажника и проверил, надежно ли тот заперт. Он выронил ключи и, хрипло откашлявшись, нагнулся, чтобы водворить на место, в потертый кожаный футляр. И наконец, с умеренно скорбным видом посмотрел на Линли – такой бывает, когда первый шок прошел и огромность потери начинает нивелироваться бесконечностью времени.

– Мне почему-то думалось, – сказал Линли, – что журналист должен уезжать последним.

Винни издал резкий, короткий смешок, который относился, похоже, к его собственной персоне, смешок обличающий и недобрый.

– Соорудив репортаж с места преступления? Чтобы не меньше десяти дюймов на первой полосе? Не говоря уже о подписи крупными буквами и рыцарском звании за раскрытие преступления в одиночку? Вы так себе это представляете, инспектор?

Линли вместо ответа спросил:

– Все же почему вы оказались здесь в эти выходные, мистер Винни? Присутствие всех остальных можно так или иначе объяснить. Но ваше… Не могли бы вы вкратце объяснить мне, что и как?

– Разве вчера вечером вы не получили исчерпывающее объяснение от нашей очаровательной Элизабет? Я умирал от желания затащить Джой в постель. Или еще лучше: насиловал ее мозги для материала, который подтолкнет мою карьеру. Выбирайте любой вариант.

– Честно говоря, я бы предпочел правду.

Винни сглотнул, он явно был обескуражен: от полиции он ожидал чего угодно, только не спокойствия. Воинственного требования правды или провоцирующих тычков пальцем в грудь.

– Она была моим другом, инспектор. Вероятно лучшим другом. Иногда мне кажется, моим единственным другом. И вот ее нет. – Его глаза были полны муки, когда он отвернулся к спокойной глади лежавшего в отдалении озера. – Но люди ведь не понимают дружбу такого рода между мужчиной и женщиной. Они норовят что-то сюда приплести. Сделать из нее какую-то дешевку.

Линли был тронут горем журналиста, но, однако, заметил, что тот обошел его вопрос.

– Именно Джой устроила, чтобы вы сюда приехали? Я знаю, что вы звонили Стинхерсту, но это она подготовила почву? Это была ее идея? – Когда Винни кивнул, он спросил: – Но зачем?

– Она сказала, что тревожится из-за изменений в тексте пьесы, как их воспримут Стинхерст и актеры. Сказала, что ей требуется моральная поддержка на случай всяких недоразумений. Я несколько месяцев писал о том, как идет обновление «Азенкура». Ну и подумал, что вполне могу попросить, чтобы мне позволили присутствовать при читке. Поэтому я и приехал. Поддержать ее, как она и просила. Но, как оказывается, толку от меня ни малейшего… Она с таким же успехом могла приехать сюда одна.

– Я видел ваше имя в ее ежедневнике.

– Ничего удивительного. Мы регулярно обедали вместе. На протяжении многих лет.

– Во время этих встреч не говорила ли она вам что-нибудь про эти выходные? Какие-нибудь подробности? Чего от них ждать?

– Сказала только, что состоится читка и что все это может показаться мне интересным.

– Имелась в виду сама пьеса?

Винни вдруг задумался, устремив взгляд в никуда. Когда он все же ответил, его голос прозвучал так, словно его поразила какая-то мысль, которая раньше не приходила ему в голову:

– Джой сказала, что хочет, чтобы я обдумал предварительную статью о пьесе. Какие звезды будут приглашены, пару слов о сюжете, возможно, о материалах, которые она использует. Приезд сюда дал бы мне первые впечатления о характере постановки. Но я… эту информацию я мог бы с легкостью получить и в Лондоне, верно? Мы видимся… виделись достаточно часто. Может, она… опасалась, что с ней может что-то произойти, инспектор? Боже мой, может, она рассчитывала, что я-то уж позабочусь о том, чтобы люди узнали правду?

Линли никак не прокомментировал ни его откровенное неверие в силы полиции, ни самонадеянность: похоже, он искренне полагал, что какой-то журналист способен в одиночку раскопать правду,заменив полицию. Тем не менее он отметил, что, судя по реплике Винни, лорд Стинхерст верно определил цель приезда ушлого газетчика.

– Вы говорите, что она была чем-то обеспокоена?

– Она этого не говорила, – честно признал Вин ни. – И вид у нее был ничуть не испуганный.

– Почему она находилась в вашей комнате позапрошлой ночью?

– Она сказала, что слишком взвинчена и не может уснуть. После объяснения с лордом Стинхерстом она ушла в свою комнату. Но ей было как-то не по себе и поэтому пришла ко мне. Поговорить.

– Когда именно?

– Примерно в четверть первого.

– О чем она говорила?

– Сначала о пьесе. Что непременно хочет добиться ее постановки, независимо от намерений Стинхерста. А потом об Алеке Ринтуле. И Роберте Гэбриэле. И Айрин. Она гадко себя чувствовала – из-за Айрин, понимаете. Она… она отчаянно хотела, чтобы ее сестра снова сошлась с Гэбриэлом. Потому и хотела, чтобы Айрин участвовала в этой пьесе. Она думала, если их с Гэбриэлом свести вместе, то потом все наладится само собой. Она сказала, что хочет, чтоб Айрин ее простила, и понимает, что это невозможно. Но более того, мне кажется, она хотела простить себя сама. И не могла этого сделать, пока Гэбриэл и ее сестра были врозь.

Все это звучало вполне правдоподобно и как будто бы откровенно. Однако интуиция подсказывала Линли, что Винни о чем-то умолчал.

– Судя по вашим словам, она прямо-таки святая.

Винни покачал головой:

– Она была далеко не святой. Но она была настоящим другом.

– В какое время Элизабет Ринтул пришла в вашу комнату с ожерельем?

Прежде, чем ответить, Винни стряхнул снег с крыши «морриса».

– Вскоре после прихода Джой. Я… Джой не хотела с ней разговаривать. Опасалась, что начнется очередная ссора из-за пьесы. Поэтому я не впустил Элизабет внутрь, только приоткрыл дверь; комнату она видеть не могла. Но поскольку я не пригласил ее войти она, естественно, решила, что Джой лежит в моей постели. Это в ее духе. Элизабет не в состоянии постичь, что мужчина и женщина могут быть просто друзьями. Для нее беседа с мужчиной – это прелюдия к более близким контактам. По-моему, это довольно печально.

– Когда Джой покинула вашу комнату?

– Незадолго до часа.

– Кто-нибудь видел, как она уходила?

– Поблизости никого не было. Не думаю, чтобы ее кто-то видел, если только Элизабет не подглядывала из-за своей двери. Или, может, Гэбриэл. Моя комната как раз между их.

– Вы проводили Джой до ее комнаты?

– Нет. А что?

– Тогда она могла не сразу пойти к себе. Вы же сказали, что ей не спалось.

– А куда еще она могла пойти? А, на встречу с кем-то. Нет. Никто из приехавших ее не интересовал.

– Если, как вы говорите, Джой Синклер была просто вашим другом, как вы можете быть уверены что с кем-то другим ее не связывало нечто более тесного, чем дружба? С одним из присутствовавших здесь в эти выходные мужчин? Или, возможно, с одной из женщин?

При втором предположении лицо Винни затуманилось. Он моргнул и отвел взгляд.

– Мы друг другу не лгали, инспектор. Она знала все про меня. Я все – про нее. Она наверняка сказала бы мне, если… – Умолкнув, он вздохнул и устало потер лоб тыльной стороной руки, обтянутой перчаткой. – Я могу ехать? О чем еще говорить? Джой была моим другом. А теперь она умерла. – Винни говорил так, будто между этими двумя мыслями была связь.

Линли невольно заподозрил, что, возможно, так оно и есть. Подумав, что неплохо бы разобраться в отношениях этого человека и Джой Синклер, он сменил тему:

– Что вы можете сказать о некоем Джоне Дэрроу?

Винни опустил руку.

– Дэрроу? – тупо переспросил он. – Ничего. А я должен его знать?

– Джой знала. Это очевидно. Айрин сказала, что она даже упомянула о нем за ужином, возможно, в связи со своей новой книгой. Что вы можете об этом сказать?

Линли наблюдал за лицом Винни, ожидая, что он вот-вот вспомнит, ведь он уверял, что Джой якобы ничего от него не скрывала.

– Ничего. – Он и сам растерялся при таком явном противоречии с тем, что он говорил до этого. – Она не говорила о своей работе. Ничего такого.

– Ясно. – Линли задумчиво кивнул. Газетчик слегка потоптался. Перекинул ключи из одной руки в другую. – Джой носила в сумочке магнитофон. Вы знали об этом?

– Да, знал. Она пользовалась им, когда ей в голову приходила какая-нибудь мысль.

– Там есть кое-что и о вас, она спрашивает себя, почему ей так надо спешить из-за вас. Что бы это значило?

– Спешить из-за меня? — Он недоверчиво повысил голос.

– «Джереми. Джереми. О, боже, почему надо так спешить из-за него? Не такое уж это заманчивое предложение… « Вот ее слова. Можете их расшифровать?

Лицо Винни было достаточно невозмутимым, но его выдал беспокойный взгляд.

– Нет. Не могу. Понятия не имею, что она имела в виду. У нас были не такие отношения. По крайней мере, не с моей стороны. Совсем не такие.

Шесть отрицаний. Линли уже достаточно хорошо распознал этого человека, и ему было ясно, что последними фразами он намеренно уводит разговор в сторону. Лжецом Винни был не слишком искусным. Но умел поймать момент и с толком его использовать. Что он сейчас и сделал. Но почему?

– Не смею вас больше задерживать, мистер Вин. – закончил Линли. – Как я понял, вы очень торопитесь в Лондон.

Похоже, Винни хотел сказать что-то еще, но передумал – сел в «моррис» и включил зажигание, сначала автомобиль затарахтел – мотор никак не желал заводиться. Но затем он чихнул и ожил, выпустив выхлопные газы, как человек, страдающий несварением желудка. Пока «дворники» очищали ветровое стекло от снега, Винни опустил стекло и высунулся.

– Она была моим другом, инспектор. Только другом. Ничего больше.

Он дал задний ход. Колеса бешено прокрутились на льду, прежде чем ему удалось покатить по подъездной аллее в сторону дороги.

Линли смотрел ему вслед, заинтригованный этой столь упорно подчеркиваемой фразой, словно в ней таился какой-то особый смысл, который вот-вот прояснится… Каким-то непостижимым образом – возможно, из-за отдаленного присутствия Инвернесса – фраза эта вернула Линли в Итон, к страстной дискуссии пятиклассников на тему одержимости и навязчивых идей Макбета, когда ему мерещится призрак убитого. Какая потребность остается у человека неудовлетворенного, несмотря на успешный исход задуманного деяния, которое, как он полагал, принесет ему радость! Расхаживавший по классу учитель литературы настойчиво задавал им этот вопрос, требуя от того или другого мальчика оценки, размышлений, защиты. Потребности движут навязчивыми идеями. Какая потребность? Какая потребность? Это был очень хороший вопрос, решил Линли.

Он нащупал свой портсигар и направлялся через парковочную площадку к дому, и тут из-за угла вышли Хейверс и Сент-Джеймс. На их брюки налип снег,словно они разгуливали по сугробам. Сразу следом за ними появилась леди Хелен. Несколько секунд все четверо в неловком молчании пристально смотрели друг на друга. Затем Линли сказал:

– Хейверс, пожалуйста, позвоните в Ярд. Сообщите Уэбберли, что сегодня утром мы возвращаемся в Лондон.

Кивнув, Хейверс исчезла в парадной двери. Быстро глянув на леди Хелен, потом на Линли, Сент-джеймс последовал ее примеру.

– Ты вернешься вместе с нами, Хелен? – спросил Линли, когда они остались одни. Он положил портсигар обратно в карман, так и не открыв его. – Так для тебя будет быстрее. В Обане нас ждет вертолет.

– Я не могу, Томми. И ты это знаешь.

Ее слова не таили в себе злости. Но они были безжалостно окончательными. Казалось, им больше нечего было сказать друг другу. Однако Линли поймал себя на том, что пытается найти какую-то лазейку, чтобы пробиться сквозь ее сдержанность, не важно, каким образом, пусть самым нелепым. Непостижимо, что он должен расстаться с ней вот так. И именно это он и сказал ей, прежде чем здравый смысл, гордость и попросту правила приличия взяли верх…

– Я не вынесу, если ты вот так уйдешь от меня, Хелен.

Она стояла перед ним в полосе солнечного света. Он пробился сквозь ее волосы, придав им изумительный оттенок, цвета старого бренди. На мгновенй милые темные глаза стали непроницаемыми. Затем это выражение исчезло.

– Я должна идти, – ровным голосом произнесла она и, пройдя мимо него, вошла в дом.

«Это как смерть, – подумал Линли. – Но далее ни достойных похорон, ни разумных сроков траура, скорбь моя будет вечной».

В своем захламленном лондонском кабинете супер-интендант Малькольм Уэбберли положил телефонную трубку на рычаг.

– Это была Хейверс, – сказал он. Характерным жестом он запустил правую руку в свои редеющие рыжеватые волосы и резко потянул, словно хотел ускорить неотвратимое облысение.

Сэр Дэвид Хильер, старший суперинтендант, остался у окна, где провел уже минут пятнадцать, с безмятежным видом разглядывая тесные ряды зданий, образовывавших силуэт города. Как всегда, одет он был безукоризненно, а его осанка выдавала человека очень успешного, умеющего ловко лавировать среди рифов политической власти.

– И?.. – спросил он.

– Они возвращаются.

– Это все?

– Нет. По словам Хейверс, они прорабатывают ниточку, ведущую в Хэмпстед. Очевидно, Синклер работала там над книгой. У себя дома.

Хильер медленно повернул голову, но так как солнце было позади него, лицо его осталось в тени.

– Над книгой? Помимо пьесы?

– Хейверс выразилась как-то неопределенно. Но по-моему Линли что-то учуял, и, видимо, он должен в этом разобраться.

Хильер холодно улыбнулся этим словам:

– Возблагодарим Господа за невероятно творческую интуицию инспектора Линли.

– Он мой лучший человек, Дэвид, – с горечью сказал Уэбберли.

– И конечно, подчинится приказу. Как и ты.

Хильер вернулся к созерцанию города.

10

Было половина третьего, когда Линли и Хейверс наконец добрались до маленького углового дома Джой Синклер. Расположенное в фешенебельном Хэмпстеде, это белое кирпичное здание было очевидным свидетельством ее писательского успеха. Окно на фасаде, занавешенное прозрачными шторами цвета слоновой кости, выходило на лоскуток сада, где росли подрезанные розовые кусты, дремлющие кустики жасмина и камелии с тугими почками. Из двух наружных ящиков для растений выплескивался вниз и вверх по стенам плющ, особенно разросшийся над входом, узкий, крытый кровельной дранкой фронтон которого был почти не виден под густыми, с бронзовыми прожилками листьями. Хотя фасад дома смотрел на Флэск-уок, вход в садик был с Бэк-лейн, узкой, мощенной булыжником улочки, поднимавшейся к Хит-стрит в квартале отсюда; машины по ней ехали тихо, почти беззвучно.

Линли откинул крючок на кованых железных воротах и прошел по уложенной плиткой дорожке. День был безветренный, но воздух – сырой, и по-зимнему затуманенное солнце играло на медной табличке, привинченной слева, и на полированном почтовом ящике посреди двери.

– Неплохое гнездышко, – прокомментировала с грубоватым восхищением Хейверс. – Тут тебе и пресловутый садик за кирпичной стенкой, и соответствущий фонарный столб девятнадцатого века, и укрытая тенью деревьев улица, вдоль которой стоят ваши непременные «БМВ». – Она ткнула большим пальцем в сторону дома. – Должно быть, стоило немалых денег.

– Судя по тому, что Дэвис-Джонс сказал об условиях ее завещания, она могла себе это позволить, – ответил Линли. Он отпер дверь и знаком предложил Хейверс зайти.

Они оказались в маленькой прихожей, выложенной мраморной плиткой и лишенной какой бы то ни было мебели. На полу валялась целая коллекция писем за несколько дней, брошенных в щель почтового ящика почтальоном. Вполне ожидаемая для преуспевающего писателя подборка: пять рекламных проспектов, счет за электричество, одиннадцать писем, адресованных Джой через ее издателя и переправленных ей, счет за телефон, несколько маленьких конвертов, похожих на приглашения, несколько конвертов, судя по размерам, с деловыми бумагами и с разнообразными обратными адресами. Линли отдал их Хейверс:

– Просмотрите это, сержант.

Она взяла письма, и они прошли дальше в через дверь из матового стекла, которая вела в длинный коридор. Здесь, по левой стене, были открыты две двери, а справа поднималась лестница. В дальнем конце коридора резковатые дневные тени наполняли то, что, видимо, было кухней.

Сначала Линли и Хейверс вошли в гостиную. Комната сияла в золотом свете, который падал тремя косыми лучами через большое окно-эркер на светло-серый ковер, который, видимо, был совсем новым и постелен недавно. Здесь мало что выдавало пристрастия хозяйки дома, разве что кресла-шезлонги вокруг очень низеньких столиков, свидетельствовавшие о ее склонности к современному дизайну. Это подтверждалось и выбранными Джой Синклер предметами искусства. Три картины маслом в стиле Джексона Поллока[33] были прислонены к стене – ждали, пока их повесят, а на одном из столиков стояла угловатая мраморная скульптура, изображавшая непонятно что.

Двойные двери в восточной стене вели в столовую. Она тоже была обставлена скудно, с тем же самым элегантным минимализмом современного дизайна. Линли подошел к блоку из четырех французских окон позади обеденного стола, нахмурившись при виде их замков, которые с легкостью вскрыл бы даже начинающий грабитель. Хотя, отметил он про себя, у Джой Синклер поживиться было нечем, разве что из магазинов исчезнет скандинавская мебель, или те картины в гостиной на самом деле очень ценные.

Сержант Хейверс отодвинула один из стульев и села за стол, разложив перед собой почту и сосредоточенноподжав губы. Она начала вскрывать письма.

– Популярная дамочка. Здесь с дюжину разных приглашений.

– Хм.

Линли посмотрел на квадрат огороженного кирпичной стеной садика на заднем дворе, где смог зместиться лишь тоненький молодой ясень, кружок земли под ним, чтобы посадить цветы, и лоскуток газона, укрытый тонким слоем снега. Он прошел в кухню.

Здесь тоже царила равнодушная анонимность, отсутствие колорита личности. В длинный рад белых шкафчиков вклинивались кухонные бытовые приборы с черными дверцами, выскобленный сосновый стол с двумя стульями стоял у одной из стен, а яркие пятна основных цветов были разбросаны по всей кухне как стратегические дизайнерские точки: красная подушка здесь, синий чайник там, желтый фартук на крючке за дверью.

Линли прислонился к стойке, рассматривая все это. Дома всегда раскрывали ему тайны своих владельцев, но здесь ото всего веяло нарочитой искусственностью, произволом дизайнера по интерьерам, которому была дана полная воля, а заказчицу абсолютно не интересовало, что сделают с ее домом. В конечном итоге получился со вкусом выполненный выставочный образец, более или менее удачный. Но он ни о чем ему не говорил.

– Потрясающий телефонный счет, – прокомментировала из столовой Хейверс. – Похоже, большую часть своего времени она проводила, болтая с полудюжиной приятелей по всему миру. Видимо она заказала распечатку своих разговоров.

– Например?

– Семь звонков в Нью-Йорк, четыре в Сомерсет, шесть в Уэльс… дайте сосчитать… десять в Суффолк. Все очень короткие, за исключением двух подлиннее.

– Все сделаны в одно и то же время дня? Один за другим?

– Нет, за пять дней. Последнего месяца. Перемежаются звонками в Уэльс.

– Проверьте все номера. – Линли двинулся по коридору к лестнице, когда Хейверс вскрыла еще один конверт.

– А это кое-что, сэр. – Она прочла для него вслух: – «Джой, ты не ответила ни на один мой звонок и ни на одно мое письмо. Жду от тебя известий к пятнице, или дело повернется так, что придется обратиться в наш юридический отдел. Эдна».

Линли, поставивший ногу на первую ступеньку, остановился.

– Ее издательша?

– Ее редактор. И оно написано на бланке издательства. Пахнет неприятностями, вам не кажется?

Линли сопоставил с этим уже имевшуюся информацию: запись на магнитофонной пленке; реплика о намерении отделаться от Эдны; вычеркнутые встречи на Аппер-Гровенор-сквер в ежедневнике Джой.

– Позвоните в издательство, сержант. Узнайте, что сможете. Ну и то же самое относительно всех остальных междугородных звонков в распечатке. Я поднимусь наверх.

Если на первом этаже дома личность Джой Синклер практически не проявлялась, то здесь, на втором, она безудержно прорывалась во всем. Здесь был жизненный центр здания, разностильная и разномастная смесь из тех вещей, которыми дорожат и которые собраны по собственному вкусу. Здесь Джой Синклер была повсюду – на фотографиях, развешанных по стенам узкого коридора; в переполненной кладовке, забитой всем – от постельного белья до засохших малярных кистей, в завесе из дамского белья в ванной комнате, даже в воздухе, который хранил слабый запах талька и духов.

Линли прошел в спальню. Здесь его встретило буйство разноцветных подушек, потрепанной мебели из ротанга и одежды. На столике рядом с незаправленной кроватью стояла фотография, которую он бегло изучил. У фонтана на Грейт-корт Тринити-колледжа, в Кембридже, стоял худой, как тростинка, чувствительный на вид юноша. Линли обратил внимание на пышность откинутых назад со лба волос, узнал что-то знакомое в развороте плеч и посадке головы. Алек Ринтул, догадался он, и поставил фотографию на место. Пошел в переднюю часть дома. В смысле порядка кабинет Джой ничем не отличался от спальни, и в первый момент Линли с недоумением подумал: как можно написать книгу в этом хаосе?.. Он переступил через кипу рукописей рядом с дверью и прошел к компьютеру, над которым висели две карты. Первая была большая, обычная карта района, какие покупают туристы, желающие подробно изучить конкретный район страны. Это была карта Суффолка, захватывавшая часть Кембриджшира и Норфлока. Вероятно, Джой использовала ее для каких-то поисков, сообразил Линли, потому что название одной из деревень было жирно обведено красными чернилами, а дюймах в двух от нее, недалеко от Миллденхолл-Фен, был поставлен большой косой крест. Чот бы лучше видеть, Линли надел очки. «Портхилл-Грин» прочел он под красным кружком.

Мгновение спустя он понял, что это такое. «П. Грин» значилось в ежедневнике Джой. Выходит, это не человек, а место.

На карте повсюду были разбросаны другие кружки: Кембридж, Норвич, Ипсуич, Бери-Сент-Эдмундс. От всех от них были прочерчены линии к кружочку вокруг Портхилл-Грин, а от него – к кресту рядом с Милденхолл-Фен. Линли пытался понять, что означает эта разрисованная карта, слыша, как внизу под ним сержант Хейверс проверяет один номер за другим, ворча себе под нос, когда ответ не удовлетворял ее, или когда ее заставляли ждать, или была занята линия. Линли перевел взгляд на вторую карту. Она была грубо нарисована от руки карандашом: план деревни, со всеми типичными для любого такого местечка в Англии объектами. Они были обозначены только самыми общими словами: церковь, зеленщик, паб, коттедж, автозаправка. Карта ничего ему не сказала. Если только, конечно, это не было примитивным изображением Портхилл-Грин. Но даже и тогда она лишь указывала на интерес Джой к этому месту. А не на то, почему оно ее интересовало. Или, скажем, что она сделала бы, добравшись туда.

Линли обратил внимание на ее письменный стол. Как и во всей комнате, на нем царил хаос, впрочем такой, в котором безошибочно ориентируется его создател, но человек посторонний в жизни не разберется. Книги, карты, тетради и бумаги мирно соседствовали с грязной чайной чашкой, несколькими ручками, степлером и тюбиком болеутоляющей мази, вызывающей прилив крови к усталым мышцам. Он несколько минут обдумывал, как ко всему этому подобраться, а внизу вела переговоры Хейверс.

Здесь все должно подчиняться какой-то системе, думал Линли, оглядываясь вокруг. И довольно скоро он понял, в чем тут дело. Груды материалов, взятые по отдельности, а не скопом, были разложены с идеальной рациональностью. Одна стопка книг была, похоже, справочниками. Три книги по психологии на тему о депрессиях и самоубийствах, два руководства по работе британской полиции. Еще одна стопка представляла собой подборку газетных статей, которые все имели отношение к тому или иному виду смерти. В третьей стопке были собраны буклеты и брошюры о различных районах страны. Последняя очень солидная стопа состояла из писем, вероятно оставшихся без ответа.

Он просмотрел ее, сразу исключая письма поклонников, полагаясь на свое чутье и надеясь, что оно выведет его на что-то стоящее. И стоящее обнаружилось – четырнадцатое в стопке.

Короткая записка от редактора Джой Синклер, предложений десять, не больше. Когда, спрашивал редактор, мы можем ожидать первый вариант книги «Петля на шее – это счастье»? Вы просрочили ее на полгода, а как говорится в вашем контракте…

Внезапно хаос на столе Джой обрел очевидный смысл и связь. Книги о самоубийствах, брошюрки о британской полиции, статьи о смерти, название новой книги.

Линли ощутил бодрящее возбуждение, всегда означавшее, что он на верном пути.

Он вернулся к компьютеру.

– Хейверс, – крикнул он, – вы хорошо знаетр компьютер?

– Минутку, – отозвалась она. – У меня тут… – Ее голос стал тише, так как она заговорила по телефону.

Линли в нетерпении нажал на кнопку. Через несколько секунд на экране высветились указания. Все оказалось не таким уж сложным. Не прошло и минуты, как он смотрел на рабочую копию книги Джой «Петля на шее – это счастье».

К сожалению, вся ее рукопись – задержанная на шесть месяцев, что, без сомнения, и послужило причиной конфликта с издателем, – состояла лишь из одной фразы: «Ханна решила покончить с собой ночью 26 марта 1973 года».

Напрасно Линли искал что-нибудь еще, пользуясь всеми подсказками, которые мог предложить ему компьютер. Ничего не было. Или работа была уничтожена, или Джой Синклер действительно не продвинулась дальше этого единственного предложения. Неудивительно, что редактор кипятится и угрожает юридическими санкциями, подумал Линли.

Он выключил машину и снова стал исследовать письменный стол. Минут десять он потратил, пытаясь отрыть что-нибудь еще в лежавших там материалах. Ничего.

Тогда он пошел к картотеке, размещавшейся в четырех ящиках. Он просматривал второй, когда в комнату вошла Хейверс.

–Что-нибудь нашли? – спросила она его.

– Книгу под названием «Петля на шее – это счастье» про некую Ханну из местечка Портхилл-Грин, которая решила покончить с собой. «П. Грин», как я полагаю. А у вас?

– Такое впечатление, что в Нью-Йорке до полудня никто не работает, ей-богу, но мне все-таки уда-ось установить, что нью-йоркский номер – это номер ее литературного агента.

– А остальные?

– В Сомерсет она звонила в дом Стинхерста.

– А что насчет письма Эдны? Вы позвонили в издательство?

Хейверс кивнула.

– В начале прошлого года Джой продала им заявку. Она хотела сделать что-то совершенно новое, не изучение преступника и жертвы, как она это обычно делала, а расследование самоубийства, что привело к нему, его последствия. Итак, ей заплатили часть гонорара… до этого она никогда их не подводила со сроками. Но на этом все и кончилось. Она так ничего им и не представила. Они разыскивали ее несколько месяцев. Честно говоря, реакция на ее смерть была такой, словно кто-то из них ежевечерне молился о таком исходе.

– А что с другими номерами?

– Интересный номер в Суффолке, – сказала Хейверс. – Ответил мальчик… по голосу, подросток Но он знать не знает, кто такая Джой Синклер или зачем ей было звонить по его номеру.

– Так что в этом интересного?

– Его имя, инспектор. Тедди Дэрроу. А его отца зовут Джон. И говорил он со мной из паба под названием «Вино – это Плуг». А паб этот стоит как раз в центре Портхилл-Грин.

Линли ухмыльнулся, чувствуя мгновенный прилив сил, который приходит, когда информация подтверждается.

– О господи! Хейверс, иногда мне кажется, что мы с вами отличная команда. Вот, например, сейчас. Чувствуете?

Хейверс не ответила. Она разглядывала материалы на столе.

– Значит, мы нашли Джона Дэрроу, о котором Джой говорила за ужином и на пленке, – размышлял вслух Линли. – У нас есть объяснение ссылки на «П. Грин» в ее ежедневнике. Нам понятно, почему у нее в сумочке лежали эти спички – должно быть, она была в пабе. А теперь остается найти связь между Джоном Дэрроу и Уэстербрэ. – Он внимательно посмотрел на Хейверс. – Но была еще серия звонков, да? В Уэльс.

Линли смотрел, как она перебирает газетные вырезки на столе, как-то чересчур уж сосредоточенно, хотя, похоже, вовсе не собирается их читать.

– Звонки были в Лланбистер. Женщине по имени Ангаред Майнах.

– Зачем Джой ей звонила?

И снова она медлила.

– Она искала одного человека, сэр.

Линли прищурился и закрыл картотечный ящик, который просматривал.

– Кого?

Хейвepc нахмурилась.

– Риса Дэвис-Джонса. Ангаред Майнах – его сестра. Он жил у нее.

Барбара видела по лицу Линли, как стремительно работает его мысль. Она прекрасно знала, какие именно факты он сопоставляет: имя Джона Дэрроу, котороебыло упомянуто за ужином накануне убийства Джой Синклер; ссылка на Риса Дэвис-Джонса на магнитофонной записи Джой; десять телефонных звонков в Портхилл-Грин, перемежавшихся шестью звонками в Уэльс. Шесть звонков Рису Дэвис-Джонсу.

Чтобы избежать обсуждения всего этого, Барбара подошла к кипе рукописей, лежавшей у двери кабинета.

Она начала с любопытством в ней копаться, отмечая глубину интереса Джой Синклер к убийству и смерти: план исследования о Йоркширском Потрошителе, незаконченная статья о Криппине[34], по меньшей мере шестьдесят страниц материалов, касающихся смерти лорда Маунтбеттена[35], переплетенные гранки книги под названием «Нож вонзается один раз», три версии другой книги – «Смерть во тьме», испещренные правкой. Но чего-то не хватало.

Когда Линли снова занялся картотекой, Барбара подошла к столу. Открыла верхний ящик В нем Джой держала компьютерные дискеты – два длинных ряда гибких черных квадратов, на каждом из которых в правом верхнем углу была наклейка с обозначены содержания. Барбара перебрала их, читая названия. И пока она это делала, в ней начала созревать догадка, как некий зародыш, который давит изнутри но не болезненно, а, напротив, приятно пульсируя. Во втором и третьем ящиках хранилось примерно одно то же – канцелярские принадлежности, картриджи для принтера, скобы для степлера, древняя копирка, скотч, ножницы. И ничего из того, что она искала. Ни намека.

Когда Линли перешел к книжным полкам, Барбара подошла к картотеке.

– Я все там просмотрел, сержант, – сказал Линли.

Она поискала предлог.

– Мне просто любопытно, сэр. Это займет одну минутку.

На самом деле она копалась в ящиках почти час, но Линли примерно столько же времени исследовал полки; напоследок сняв суперобложку с экземпляра самой последней книги Джой Синклер и положив ее в карман, он прошел в спальню, а оттуда – в кладовку на верхней площадке лестницы, где, как было слышно Барбаре, начал методично рыться в вещах. Шел уже пятый час, когда она просмотрела последнюю карточку и в изнеможении присела на корточки, удовлетворенная подтверждением своей гипотезы. Теперь нужно было решить – сказать Линли сейчас или попридержать язык, пока она не соберет побольше фактов, – фактов, от которых он не сможет отмахнуться.

Почему, раздумывала она, он не заметил этого сам? Ну как же он мог это пропустить? Несмотря на вопиющее отсутствие материала, он видел только то, что хотел видеть, что ему нужно было увидеть – следы, ведущие прямо к Рису Дэвис-Джонсу.

Соблазн уличить Дэвис-Джонса был настолько велик, что эта его предполагаемая вина, словно дымовая завеса, скрыла одну решающую деталь, которую он исхитрился не заметить. Джой Синклер напряженно работала над пьесой для Стюарта Ринтула, лорда Стинхерста. И нигде в кабинете не было ни малейшего упоминания о ней. Ни проекта, ни плана, ни списка действующих лиц, ни клочка бумаги с набросками.

Кто-то уже побывал до них в этом доме.

– Я подкину вас в Эктон, сержант, – сказал Линли, когда они вышли, и направился к своему серебристому «бентли», вокруг которого собралась стайка восхищенных школьников, заглядывавших в окна и уважительно поглаживавших его сверкающие крылья. – Давайте съездим завтра в Портхилл-Грин с утра пораньше. Выедем в половине восьмого?

– Отлично, сэр. А подкидывать меня не надо. Сяду в подземку и спокойно доеду. Метро тут рядом, на углу Хит-стрит и Хай-стрит.

Линли остановился, повернулся к ней.

– Не глупите, Барбара. Это займет целую вечность. Пересадка и бог знает сколько остановок. Садитесь в машину.

Это звучало как приказ, нужно было срочно придумать какую-то отговорку, не вызвав при этом его гнева. Она просто не могла тратить драгоценное время на ненужную поездку до дома. Ее рабочий день еще не закончился, хотя он об этом и не подозревал.

Не задумываясь о том, насколько неправдоподобно это прозвучит, она выпалила первое, что пришло ей в голову.

– Вообще-то у меня свидание, сэр, – сказала она. И потом, сообразив, что хватила через край, добавила: – Ну, не то чтобы настоящее свидание. Так, случайный знакомый. Вот, решили вместе поужинать, потом посмотрим тот новый фильм в «Одеоне». – Она невольно сморщилась, выдав столь банальный вариант вранья, и мысленно взмолилась, чтобы в «Одеоне» был новый фильм. Или если не будет, пусть он об этом не узнает.

– О. Понятно. Ну что ж. Я его знаю?

«Черт! « – воскликнула она про себя.

– Нет, с этим парнем я познакомилась на прошлой неделе. В супермаркете, между прочим. Мы столкнулись тележками где-то между консервированными фруктами и чаем.

Линли улыбнулся:

– Между прочим, именно так и завязываются настоящие романы. Подбросить вас до подземки?

– Нет. Я пройдусь. Увидимся завтра, сэр.

Он кивнул и пошел к машине, провожаемый ее взглядом. В одно мгновенье его окружили взбудораженные дети.

– Это ваша машина, мистер?

– А сколько она стоит?

– Это кожаные сиденья?

– А можно мне порулить?

Барбара услышала смех Линли, увидела, как он прислонился к машине, сложил руки и уже через секунду по-свойски беседовал с этой шумной компанией. Как это него похоже, думала она. За двое суток он спал всего три часа, земля, того и гляди, разверзнется у него под ногами, а он все равно находит в себе силы, чтобы выслушать детскую болтовню.

Наблюдая за ним со стороны, хорошенько представив морщинки от смеха в уголках глаз, характерную, чуть раскосую улыбку, она поймала себя на мысли: на что же, в сущности, она может пойти, чтобы защитить этого человека, уберечь от краха его карьеру и жизнь.

На все, решила она, и двинулась к подземке.

Когда в восемь часов тем же вечером Барбара добралась до дома Сент-Джеймса на Чейн-роу в Челси, шел снег. В темно-желтом свете уличных фонарей снежные хлопья напоминали осколки янтаря, падавшие вниз, чтобы укрыть тротуар, машины и замысловатые узоры кованых железных балконов и оград. На метель снегопад не тянул, но все равно был достаточным, чтобы устроить пробку на набережной Виктории в квартале отсюда. Гул проезжавших автомобилей был значительно глуше, чем всегда, зато то и дело звучали раздраженные гудки, что вполне можно было понять.

Барбаре открыл Джозеф Коттер, который играл в жизни Сент-Джеймса необычную двойную роль: слуги и тестя. Барбара предполагала, что ему не больше пятидесяти, он был лысоват, невысок и коренаст. Этот мужчина был настолько не похож на свою стройную и гибкую дочь, что первое время после знакомства с Деборой Сент-Джеймс Барбара и не подозревала, что этот человек имеет к ней какое-то отношение. Он держал серебряный поднос, накрытый для кофе, и всячески старался не споткнуться о длинношерстную таксу и пухлого серого кота, которые вились у него под ногами, требуя внимания. Вся троица отбрасывала причудливые тени на темную обшивку стены.

– Ну-ка, тихо, Персик! Аляска! – прикрикнул он, прежде чем повернуться своим румяным лицом к Барбаре. Пес и кот отступили на подобающие шесть дюймов. – Входите, мисс… сержант. Мистер Сент-Джеймс в кабинете. – Он критически ее оглядел. – Вы еще не ели, барышня? Те двое только что закончили, я сию минуту принесу вам перекусить, хорошо?

– Спасибо, мистер Коттер. Я бы что-нибудь съела. Если честно, у меня с самого утра не было во рту ни крошки.

Коттер покачал головой.

– Полиция, – только и сказал он, очень неодобрительно. – Вы подождите там, мисс. Я принесу вам чего-нибудь вкусненького.

Он стукнул в дверь рядом с лестницей и, не дожидаясь ответа, открыл ее. Барбара вошла за ним в кабинет Сент-Джеймса. В этой комнате, одной из самых приятных в доме на Чейн-роу, высились битком набитые книжные шкафы, висело множество фотографий и царил интеллектуальный беспорядок.

В камине горел огонь, пахло кожей и бренди – тот уютный аромат, что бывает в мужском клубе. Сент-Джеймс занимал кресло у камина, его покалеченная нога покоилась на потертом пуфике, а напротив него свернулась клубочком в углу дивана леди Хелен Клайд. Они сидели молча, как давно женатая пара или друзья, настолько близкие, что им не нужны слова.

– Пришла сержант, мистер Сент-Джеймс, – сказал Коттер, торопливо поставив на низкий столик у огня поднос с кофе. Отблески пламени играли на фарфоре, мерцали золотыми бликами на подносе. – Совсем голодная, так что я сейчас все устрою, если вы сами разольете кофе.

– Полагаю, мы с этим справимся, опозорив вас не более двух-трех раз, Коттер. И если остался шоколадный торт, не принесете ли еще один кусок для леди Хелен? Она просто умирает – хочет еще, но вы ведь знаете. Слишком уж воспитанная, чтобы попросить добавки.

– Он, как всегда, сочиняет, – перебила леди Хелен. – Это он для себя просит, но знает, что вы это не одобрите.

Коттер посмотрел на одного, на другую, ничуть не обманутый их пикировкой.

– Два куска шоколадного торта, – с нажимом произнес он. – А также ужин для сержанта.

Смахнув пушинку с рукава своей черной куртки, он вышел из комнаты.

– У вас вымотанный вид, – сказал Сент-Джеймс Барбаре, когда Коттер ушел.

– У нас у всех вымотанный вид, – добавила леди Хелен. – Кофе, Барбара?

– Не меньше десяти чашек, – ответила она. Стащила с себя пальто и вязаную шапку, бросила их на диван и подошла к огню отогреть онемевшие пальцы. – Снег идет.

Леди Хелен поежилась.

– После выходных я слышать не могу эту фразу. – Она передала Сент-Джеймсу чашку кофе и налила еще две. – Я очень надеюсь, что ваш день оказался более продуктивным, чем мой, Барбара. Проведя пять часов за изучением прошлого Джеффри Ринтула, я начала чувствовать себя работником одного из этих ватиканских комитетов, которые рекомендуют кандидатов для канонизации. – Она улыбнулась Сент-Джеймсу. – Ты выдержишь этот рассказ еще раз?

– Просто жажду его услышать, – отозвался он. – Я сразу вспоминаю свое собственное постыдное прошлое и испытываю подобающее случаю чувство вины.

– Так тебе и надо…

Леди Хелен вернулась на диван, тряхнув головой чтобы отбросить несколько легких прядей, упавших ей на щеку. Она скинула туфли, подобрала под себя ноги и отхлебнула кофе.

Даже измученная, она так грациозна, подметила Барбара. Совершенно уверена в себе. Абсолютно непринужденна. Находиться в ее обществе – всегда испытание, потому что чувствуешь себя такой неуклюжей, такой непривлекательной. Глядя на сдержанную элегантность этой женщины, Барбара спросила себя, как может жена Сент-Джеймса спокойно воспринимать тот факт, что ее муж и леди Хелен трижды в неделю работают бок о бок в лаборатории на верхнем этаже этого дома.

Леди Хелен взяла свою сумочку и вытащила оттуда маленький блокнот в черной обложке.

– Проведя несколько часов в обществе «Дебретта и Берка»[36] и «Мелкопоместного дворянства» – не говоря уже о сорокаминутном телефонном разговоре с моим отцом, который знает все о каждой титулованной особе, – я смогла составить довольно примечательный портрет нашего Джеффри Ринтула. Дай-взглянуть. – Она открыла блокнот, и ее глаза скользнули по первой странице. – Родился двадцать третьего ноября тысяча девятьсот четырнадцатого года. Его отцом был Фрэнсис Ринтул, четырнадцатый граф Стинхерст, а его матерью – Астрид Селверс, американка-дебютантка в духе Вандербилтов, которая, по-видимому, имела дерзость умереть в двадцать пятом году, предоставив Фрэнсису растить троих маленьких детей. Что они сделал, и очень успешно, учитывая достижения Джеффри.

– Он больше не женился?

– Никогда. И даже, похоже, не позволял себе неосмотрительных связей. Но равнодушное отношение к сексу, по всей видимости, их фамильная черта, как вы тотчас же заметите.

– Разве? – спросила Барбара. – А как же роман Джеффри с его невесткой?

– Случаются исключения, – признал Сент-Джеймс.

Леди Хелен продолжала:

– Джеффри учился в Хэрроу и Кембридже. Окончил Кембридж в тридцать шестом году с отличием по экономике, плюс разнообразные награды за речи и дебаты, которые продолжались бесконечно. Но на него никто не обращал особого внимания до октября сорок второго года, а он и в самом деле оказался удивительным человеком. Он сражался с Монтгомери в двенадцатидневной битве при Эль-Аламейн в Северной Африке[37].

– Его звание?

– Капитан. Танкист. Видимо, в один из самых тzжелых дней сражения его танк был выведен из строя немецким снарядом. Джеффри удалось вытащить из горящего танка двух раненых товарищей и оттащить их в безопасное место – более чем на милю. И это при том, что он и сам был ранен. Его наградили крестом Виктории.

– И такой человек похоронен где-то в глуши, в заброшенной могиле, – прокомментировала Барбара.

– Мало того, – сказала леди Хелен, – несмотря на серьезное ранение, которое давало ему полное право не участвовать в боевых действиях, он продолжил воевать в составе союзных сил на Балканах. Черчилль пытался сохранить там британское влияние – при потенциальном превосходстве русских, и, видимо, Джеффри сделался его доверенным лицом. Когда Джеффри вернулся с фронта, то стал работать в Уайтхолле, на министерство обороны.

– Удивительно, что такой человек не баллотировался в парламент.

– Его просили. Неоднократно. Но он – ни в какую.

– И никогда не был женат?

– Нет.

Сент-Джеймс шевельнулся в кресле, и леди Хелен подняла руку, чтобы остановить его. Потом, не говоря ни слова, встала и налила ему вторую чашку кофе. Когда он слишком много сахара, лишь нахмурилась и молча же забрала у него сахарницу, куда он пятый раз запустил ложку.

– Он был гомосексуалистом? – спросила Барбара.

– Если и был, то очень осмотрительным. Независимо от предмета романов, которые могли у него быть. Ни дуновения скандала вокруг него. Нигде.

– Даже о том, что связывает его с женой лорда Сгинхерста Маргерит Ринтул?

– Абсолютно ничего.

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой, – заметил Сент-Джеймс. – А что у вас, Барбара?

Но не успела она достать из кармана пальто свой блокнот, как вошел Коттер с обещанной едой: торт для Сент-Джеймса и леди Хелен, холодное мясо, сыр и хлеб для Барбары. И еще она увидела третий куск торта – для завершения ее импровизированной трапезы. Она улыбкой поблагодарила Коттера, и он дружески подмигнул ей, проверил, не остыл ли кофейник, и исчез за дверью. На лестнице в коридоре послышались его шаги.

– Сначала поешьте, – посоветовала леди Хелен. – Глядя на этот шоколадный торт, боюсь, я не услышу ничего из вашего рассказа. Мы сможем продолжить, когда вы поужинаете.

С благодарным кивком за столь мило завуалированное понимание, столь типичное для леди Хелен, Роара с жадностью военнопленного набросилась на еду, умяв три ломтя мяса и два толстых куска сыра. Наконец, поставив перед собой свой торт и еще одну чашку кофе, она достала блокнот.

– Я несколько часов листала в публичной библиотеке подшивки, но все, что смогла найти, свидетельсгвует об одном: смерть Джеффри не таит в ceбе ни малейших загадок. Большую часть я взяла из газетных отчетов о дознании. В ночь, когда он умер, а точнее, ранним утром первого января шестьдесят третье, года, в Уэстербрэ была страшная метель.

– Вполне вероятно, учитывая, какая погодка выдалась в эти выходные, – заметила леди Хелен.

– По словам полицейского, отвечавшего за расследование – инспектора Гленкалви, – участок дороги, где произошел несчастный случай, обледенел. Ринтул потерял управление на крутом двойном повороте, машина опрокинулась набок и несколько раз перевернулась.

– Его выбросило из нее?

– По-видимому, нет. Но у него была сломана шея, а тело обгорело.

При этих словах леди Хелен повернулась к Сент-Джеймсу.

– Но не может ли это означать…

– В наше время тела не подменивают, Хелен, – перебил он. – Не сомневаюсь, что они установили его личность, взяв карту дантиста и сделав рентгеновские снимки. Кто-нибудь был свидетелем аварии, Барбара?

– Более всего подходящим в свидетели человеком был хозяин Хиллвью-фарм. Он услышал грохот аварии и первым прибыл на место происшествия.

– И его имя?

– Хью Килбрайд. Отец Гоувана. – Они с минуту переваривали эту информацию. Огонь затрещал, добравшись до отвердевшего пузыря смолы. – Вот я и думаю, – медленно продолжала Барбара, – что же на самом деле имел в виду Гоуван, когда сказал нам те два последних слова – «не видел»? Конечно, сначала я думала, что они имеют какое-то отношение к смерти Джой. Но возможно, и совсем никакого. Может быть, они относятся к чему-то, что рассказал ему его отец, к тайне, которую он хранил.

– Это вполне возможно.

– И еще кое-что. – Она рассказала им о своих поисках в кабинете Джой Синклер, об отсутствии каких бы то ни было материалов по пьесе, заказанной лордом Стинхерстом.

Сент-Джеймс сразу оживился:

– Были какие-нибудь признаки взлома?

– Ничего такого я не заметила.

– Мог быть ключ у кого-то еще? – спросила леди Хелен, а затем продолжила: – Но тут что-то не так, верно? Все интересующиеся пьесой находились в Уэстербрэ, поэтому как мог ее дом… Если только кто-то не поспешил назад в Лондон и не удалил все из кабинета до вашего приезда. И все же это маловероятно. И вряд ли возможно. Кроме того, у кого мог быть ключ?

– Думаю, у Айрин. У Роберта Гэбриэла. Может быть, даже… – Барбара колебалась.

– У Риса? – спросила леди Хелен.

Барбара ощутила неловкость. В том, как леди Хелен произнесла имя этого человека, Барбаре открылись целые миры.

– Возможно. В счете за телефон был ряд телефонных звонков ему. Они перемежались со звонками в местечко под названием Портхилл-Грин.

Преданность Линли удержала ее от пересказа других сведений. Лед, по которому она ступала в ход этого частного расследования, и так слишком тонок, а леди Хелен могла нечаянно – или намеренно – сообщить кому-то еще любую информацию.

Но леди Хелен не потребовала дальнейших объяснений.

– И Томми считает, что Портхилл-Грин каким-то образом дает Рису мотив убийства. Разумеется, он ищет мотив. Он так мне и сказал.

– Однако ничто из этого не приближает нас к пониманию пьесы Джой, не так ли? – Сент-Джеймс посмотрел на Барбару. – Вассал, – произнес он. – Это что-нибудь вам говорит?

Она наморщила лоб:

– Феодализм и феоды. А это должно значить что-то еще?

– Это как-то связано со всем этим, – ответила леди Хелен. – Это единственный фрагмент пьесы, который врезался мне в память.

– Почему?

– Потому что для всех, кроме членов семьи Джеффри Ринтула, он был бессмыслен. А им он был абсолютно понятен. Они все всполошились, когда услышали слова персонажа о том, что он не станет еще одним вассалом. Это было похоже на семейный код, который был понятен только им.

Барбара вздохнула:

– И куда мы отсюда пойдем?

Ни Сент-Джеймс, ни леди Хелен ей не ответили. Их раздумья были прерваны звуком открывшейся входной двери и приятным женским голосом, позвавшим:

– Папа? Я дома. Промерзла насквозь и умираю от голода. Съем все, что угодно. Даже бифштекс и пирог с почками, так что сам можешь судить, насколько я близка к голодной смерти. – И она весело рассмеялась. Откуда-то с верхних этажей донесся строгий голос Коттера:

– Твой муж подъел в доме все до последней крошки милая. И это научит тебя, каково предоставлять бедного человека самому себе на все это время. И куда только катится мир?

– Саймон? Он уже дома? Так скоро? – В коридоре раздались торопливые шаги, дверь кабинета распахнулась, и Дебора Сент-Джеймс воскликнула: – Любовь моя, ты не… – Она резко замолчала, увидев женщин. Посмотрела на мужа и стащила с головы берет кремового цвета, выпустив на волю непослушные медно-рыжие волосы. Одета она была как деловая женщина – прекрасное пальто из шерсти цвета слоновой кости поверх серого костюма – и несла металлический кофр для камеры, который поставила у двери. – Я снимала на свадьбе, – объяснила она. – А потом еще и на приеме, уж думала, что никогда оттуда не выберусь. А вы все уже вернулись из Шотландии? Что-то случилось?

На лице Сент-Джеймса появилась улыбка. Он протянул руку, и его жена подошла к нему.

– Я точно знаю, почему я женился на тебе, Дебора, – сказал он, тепло целуя ее и запустив руку ей в волосы. – Из-за фотографий!

– А я всегда думала, из-за того, что ты совсем спятил от моих духов, – сердито отозвалась она.

– Нисколько.

Сент-Джеймс выбрался из кресла и подошел к cвоему письменному столу. Покопавшись в большом ящике, он извлек оттуда телефонную книгу, которую тут же открыл.

– Что это ты делаешь? – спросила его леди Хелен.

– Дебора только что дала нам ответ на вопрос Барбары, – ответил Сент-Джеймс. – Куда мы отсюда пойдем? К фотографиям. – Он взялся за телефон. – И если они существуют, Джереми Винни – вот кто может их достать.

11

Деревня Портхилл-Грин выглядела как какой-то неестественный нарост на торфяных землях восточноанглийских Болот. Расположенная почти в центре неправильного треугольника, образованного Брэндоном, Милденхоллом и Или – городами Суффолка и Кембриджшира, – она состояла всего лишь из трех пересекающихся узких улочек, которые вились сквозь поля сахарной свеклы, переходя иногда в узкие мостики, рассчитанные на один автомобиль, над коричневыми меловыми канавками.

В окружающем пейзаже господствовали серый, коричневый и зеленый цвета – унылого зимнего неба, глинистых полей, испещренных неровными лоскутками снега, и растительности, которая густо окаймляла улочки.

Деревня мало чем могла похвастаться. Девять зданий из голого песчаника и четыре оштукатуренных, небрежно выложенных неровным узором из дерева и камня, выстроились вдоль главной улицы. Коммерческие заведения заявляли о себе вывесками с облупившейся и потемневшей от грязи краской. Одинокая автозаправочная станция, насосы которой, похоже, основательно проржавели, стояла, как на страже, на окраине деревни. А в конце главной улицы, отмеченном полустертым от времени кельтским крестом, лежал круг грязного снега, под которым, без сомнения, подрастала трава, от которой деревня и получила свое название[38].

Здесь Линли и припарковался, потому что лужайка располагалась как раз напротив паба «Вино – это Плуг», ничем не отличавшегося от любого другого из осевших домов на этой улице. Он рассмотрел его, пока сержант Хейверс застегивала верхнюю пуговицу пальто и выуживала из сумки свой блокнот.

Линли увидел, что изначально паб назывался просто «Плуг» и что по обе стороны от этого названия были прикреплены слова «Вино» и «Крепкие напитки». Однако последние два слова когда-то отвалились, оставив после себя лишь темную полоску на стене – очертания букв все еще были четкими. Вместо того чтобы восстановить надпись «Крепкие напитки» или хотя бы перекрасить дом, между «Вином» и «Плугом» добавили тире в виде жестяной кружки, прикрепленной к стене, и слово «это». Таким образом заведение было переименовано, без сомнения, чтобы кого-то повеселить.

– Это та самая деревня, сержант, – сказал Линли после беглого изучения сквозь ветровое стекло.

Если не считать темно-каштановой дворняги, что-то вынюхивавшей вдоль плохо подстриженной живой изгороди, вокруг не было ни души, словно все обитатели куда-то подевались.

– Та самая в каком смысле, сэр?

– Та что на рисунке, висевшем в кабинете Джой Синклер. Автозаправка, зеленщик. И коттедж за церковцю. Она пробыла здесь довольно долго, чтобы хорошенько познакомиться с этим местом. Я не сомневаюсь, что кто-нибудь ее вспомнит. Займитесь Хай-стрит, пока я переброшусь словечком-другим с Джоном Дэрроу.

Хейверс с возмущенным вздохом взялась за ручку дверцы.

– Опять работа больше ногами, чем головой, – проворчала она.

– Хорошая разминка, чтобы прочистить голову после вчерашнего вечера.

Она тупо уставилась на него:

– Вчерашнего вечера?

– Ужин, фильм? Этот парень из супермаркета?

– Ах это, – сказала Хейверс, поерзав на сиденье. – Поверьте мне, все это так быстро забывается, сэр.

Выбравшись из машины, она вдохнула порыв ветра, в котором смешались слабые запахи моря, тухлой рыбы и гниющего дерева, и, подойдя к первому зданию, исчезла за его почерневшей от сырости и ветров дверью.

Для пивных время было еще раннее, а дорога из Лондона заняла у них менее двух часов, так что Линли не удивился, что дверь в паб «Вино – это Плуг» была заперта. Он отступил от дома и посмотрел наверх, туда, где, похоже, была квартира, но увидел в окне лишь мягкие шторы, которые служили преградои любопытным взглядам. Поблизости никого не было; и ни автомобиля, ни мопеда, словно хозяина вообще не существовало в природе. Тем не менее, когда Линли заглянул в давно не мытые окна самого паба сквозь щель в одном из ставней он увидел слабый свет в дальнем дверном проеме, который, очевидно, вел на лестницу в подвал.

Он снова подошел к двери и громко постучался.

Скоро он услышал приближающиеся тяжелые шаги.

– Закрыто, – раздался из-за двери чей-то скрипучий голос.

– Мистер Дэрроу?

– Ну да.

– Не откроете ли дверь?

– А что у вас за дело?

– Скотленд-Ярд, Департамент уголовного розыска.

Эти слова возымели действие. Задвижку отодвинули, но дверь открыли всего на каких-то шесть-семь дюймов.

– У меня тут все в порядке.

Карие глаза, подпорченные желтизной, а формой и цветом напоминавшие лесные орехи, вперились в удостоверение Линли.

– Можно войти?

Дэрроу, не поднимая глаз, обдумывал возможные варианты ответов.

– Это не насчет Тедди, нет?

– Вашего сына? К нему это не имеет ни малейшего отношения.

Видимо успокоившись, мужчина открыл дверь пошире и впустил Линли. Это было скромное заведение, вполне соответствовавшее данной деревне. Единственным украшением являлись разнообразные, не горевшие сейчас надписи за и над стойкой, покрытой жаростойким пластиком, на них значились алкогольные напитки, которые продавались здесь в розлив. Обстановка была скудная: полдюжины столиков в окружении табуретов и скамья под выходящими на улицу окнами. Она была обита, но обивка выгорела на солнце, из красной превратившись в ржаво-розовую, и была усеяна темными пятнами. Воздух пропитался едкой гарью – смесь сигаретного дыма, пепла в почернелом камине, а окна, видимо, очень давно не открывали из-за мороза.

Дэрроу разместился за стойкой, возможно намереваясь обслужить Линли, несмотря на ранний час и полицейское удостоверение. Линли тоже встал перед стойкой, хотя с большим удовольствием побеседовал бы за столиком.

Дэрроу было на вид чуть больше сорока, грубоват, полон подавленной агрессии. Сложение боксерское: коренастый, с длинными, мощными конечностями, грудная клетка бочонком и несоразмерно маленькие уши красивой формы, плотно прилегавшие к черепу. И одет он был соответственно. Чувствовалось, что владелец бара в мгновение ока может превратиться в драчуна. На нем была шерстяная рубашка с закатанными рукавами, обнажавшими волосатые руки, и довольно широкие брюки, не сковывающие движений. Линли подумал, что в пабе «Вино – это Плуг» едва ли кто решился бы затеять драку, разве с подачи самого Дэрроу.

В кармане у него лежала суперобложка с книгой «Смерть во тьме», которую он унес из кабинета Джой. Вынув, он сложил ее так, чтобы была видна только фотография улыбающегося автора.

– Вы знаете эту женщину? – спросил он. Дэрроу явно ее узнал.

– Ну знаю. И что с того?

– Три дня назад ее убили.

– Три дня назад я был здесь, – тут же угрюмо буркнул Дэрроу. – В субботу у меня самая работа. Любой в деревне вам это скажет.

Линли ожидал совсем не такой реакции. Возможно, удивления, смущения или оторопелого молчания. Но никак не отрицания виновности, на которую никто и не намекал. Это было необычно и слегка настораживало.

– Она приезжала сюда, чтобы встретиться с вами. В прошлом месяце она звонила в этот паб десять раз.

– И что с того?

– Вот жду, что вы мне скажете по этому поводу.

Владельца паба, похоже, смутило, что его явное нежелание сотрудничать и воинственный тон не произвели никакого впечатления на лондонского детектива.

– Мне от нее ничего не было нужно, – сказал он. – Она хотела написать эту чертову книгу.

– О Ханне? – спросил Линли.

Дэрроу стиснул зубы, на скулах заходили желваки.

– Ну да, о Ханне. – Он подошел к перевернутой бутылке виски «Бушмиллс Блэк Лейбл» и подтолкнул под ее горлышко стакан. Выпил, но не единым махом, а двумя или тремя медленными глотками, стоя спиной к Линли. – Хотите? – спросил он, наливая себе еще.

– Нет.

Бармен, кивнув, снова выпил.

– Она явилась сюда неизвестно откуда, – сказал он.– Привезла пачку газетных вырезок об этой истории и свою книжонку и долго распространялась о премиях, которые ей дали, и… не помню еще о чем. Она ведь что думала: что я отдам ей Ханну и буду еще благодарен за внимание. Ну а я – наоборот… Мне совсем этого не нужно, чтобы моего Тедди вывозили в такой грязи. С меня хватит и того, что сотворила с собой его мать, обеспечив местных дамочек сплетнями, пока ему не исполнилось десять лет. Я не собирался снова все это ворошить, трепать нервы парню.

– Ханна была вашей женой?

– Ну да. Моей женой.

– Откуда Джой Синклер могла узнать о ней?

– Заявила, что почти год ищет какой-нибудь интересный случай самоубийства, ну и наткнулась на историю Ханны. Она бросилась ей в глаза, сказала она. – В голосе его зазвучала злость. – Вы представляете, приятель? Бросилась ей в глаза. Ханна была для нее не человеком. А так, куском мяса. Поэтому я послал ее кое-куда. Открытым текстом.

– Десять телефонных звонков – я смотрю, она была довольно настойчива.

Дэрроу фыркнул.

– Все равно она ничего не добилась. Тедди был слишком мал, когда это произошло. Поэтому с ним поговорить было не о чем. А от меня она ничего узнала.

– Значит, без вашего участия книги быть не могло, не так ли?

– Ну да. Никакой книги. Ничего. Так-то.

– Когда она приехала к вам, она была одна?

– Ну да.

– С ней никого не было? Может, кто-то ждал ее в машине?

Дэрроу подозрительно сощурился. Глянул на окна, потом назад.

– Что вы имеете в виду?

Заданный ему вопрос был предельно ясным. Линли подумал, не тянет ли Дэрроу время.

– Она приехала с кем-то?

– Она все время была одна.

– Ваша жена покончила с собой в семьдесят третьем году, да? Джой Синклер хотя бы объяснила вам, почему ее заинтересовало такое давнее самоубийство?

Лицо Дэрроу потемнело, а губы сложились в гримасу отвращения.

– Ей понравился стул, инспектор. Она соизволила немного пооткровенничать. Ей понравился этот чертов стул.

– Стул?

– Ну да. Хан уронила туфлю, когда оттолкнула стул. Эта дамочка назвала это… пикантным. – Он снова повернулся к «Бушмиллсу». – Прошу прощения, но мне не особо жаль, что кто-то убил эту сучку.

Сент-Джеймс и его жена оба работали на верхнем этаже, Сент-Джеймс – у себя в лаборатории, а Дебора – в своей, смежной с ней проявочной. Дверь между ними была открыта, и, оторвавшись от отчета, который он заполнял для группы защиты на предстоящем суде, Сент-Джеймс не отказал себе в невинном удовольствии понаблюдать тайком за женой.

Она хмуро разглядывала фотографии, сунув за ухо карандаш и убрав со лба и ушей копну кудрявых волос, закрепив их множеством гребней. Свет над ней сиял вокруг ее головы, как нимб. Сама она почти вся была в тени.

– Безнадежно. Жалкое зрелище, – бормотала она, царапая что-то на обороте одной из фотографий и бросая другую в мусорную корзину у себя под ногами. – Чертов свет… Силы небесные, Дебора, где ты училась основам композиции!.. О боже, а эта еще хуже!

Сент-Джеймс рассмеялся. Дебора подняла глаза.

– Извини, – сказала она. – Я тебя отвлекаю?

– Ты меня всегда отвлекаешь, любовь моя. И боюсь, даже слишком. Особенно когда я нахожусь вдали от тебя более суток.

Слабый румянец окрасил ее щеки.

– Что ж, спустя год я рада слышать, что мы еще не утратили… романтики. Я… хотя это глупо, правда? Ты действительно улетал в Шотландию только на одну ночь? Я скучала по тебе, Саймон. И обнаружила, что мне не хочется ложиться в постель одной, без тебя. – Ее румянец стал гуще, когда Сент-Джеймс слез со своего высокого табурета и направился к ней, в полумрак проявочной комнаты. – Нет, мой милый… я совсем не это имела в виду… Саймон, мы так ничего не успеем, – сказала она, очень неубедительно протестуя, когда он обнял ее.

Сент-Джеймс тихо засмеялся и сказал:

– Ну, тогда займемся другими делами, а? – И нашел ее губы. Спустя довольно долгое время он прервав поцелуй, убеждающе пробормотал-. – Боже. Делами куда более важными…

Они виновато отпрянули друг от друга – снизу донесся голос Коттера. Он с грохотом поднимал вверх по лестнице, очень громко кому-то поясняя:

– Они оба тут, наверху, – гудел он. – Работают в лаборатории, я полагаю. Деб со снимками, а мистер Сент-Джеймс пишет какой-то отчет. Вот сюда, еще всего несколько ступенек. Сейчас будем на месте.

Последнюю фразу он почти прокричал. Дебора засмеялась.

– Никогда не знаю, то ли прийти в ужас, то ли умилиться на своего отца, – прошептала она. – Как он вообще может догадываться, что у нас все время на уме?

– Он видит, как я на тебя смотрю, а этого достаточно. Поверь мне, твой отец прекрасно знает, что у меня на уме.

Сент-Джеймс послушно вернулся в лабораторию и склонился над своим отчетом, когда в сопровождении Джереми Винни в дверях появился Коттер.

– Вот мы и пришли, – весело сказал Коттер. – Не слишком высоко и подниматься, не так ли? – Он опасливо осмотрелся по сторонам, словно хотел убедиться, что не застал свою дочь и ее мужа врасплох.

Винни ничем не выказал своего удивления столь громогласным возвещением о его прибытии. Он молча подошел к Сент-Джеймсу, держа в руке конверт из плотной коричневой бумаги. Его оплывшее лицо было очень усталым, а на подбородке темнела узенькая полоска щетины, которую он пропустил во время бритья. Он даже не удосужился снять пальто.

– Думаю, у меня есть то, что вам нужно, – сказал он, а Каттер за его спиной, в ответ на проказливую улыбку дочери, успел послать ей, прежде чем уйти, полный любви укоризненный взгляд. – Возможно, немного больше. Малый, в шестьдесят третьем освещавший следствие по делу Джеффри Ринтула, сейчас один из наших старших редакторов; сегодня утром покопались в его досье и нашли три фотографии и подборку старых записей. Их сложновато будет разобрать, поскольку сделаны они карандашом, но попробуем что-нибудь из них выжать. – Он бросил на Сент-Джеймса пронизывающий взгляд. – Джой убил Стинхерст? Вы к этому ведете?

Вопрос был вполне логичным, учитывая все, что случилось раньше, и вполне резонным для журналиста. Но Сент-Джеймс понимал подтекст вопроса. В драме, разыгравшейся в Уэстербрэ, Винни играл тройную роль – газетчика, друга покойной и – подозреваемого. Ему было важно направить подозрения полиции на кого-то другого. И если он, Винни, сумеет убедительно изобразить готового к сотрудничеству журналиста, кто сможет лучше, чем сам Сент-Джеймс, который к тому же и друг Лини и, проследить, чтобы это было сделано?

– Просто в смерти Джеффри Ринтула есть небольшие странности, которые нас заинтриговали, – осторожно ответил он.

Если журналист и был разочарован неопределенностью ответа, то постарался этого не показать.

– Да. Понятно. – Он скинул пальто, после чего и был представлен жене Сент-Джеймса. Положив конверт на стол, он извлек из него пачку бумаг и три по трепанные фотографии. Когда он снова заговорил, его тон был уже сугубо деловитым. – Записи дознания довольно полные. Наш человек рассчитывал сделать эффектный материал, учитывая геройское прошлое Джеффри Ринтула, поэтому был внимателен к подробностям. Думаю, вы можете положиться на его точность.

Записи были сделаны на желтой бумаге, что нисколько не облегчало чтение выцветших карандашных строк.

– Здесь говорится что-то о ссоре, – заметил Сент-Джеймс, просмотрев их.

Винни пододвинул лабораторный табурет к столу.

– Показания членов семьи на дознании абсолютно понятны. Старый лорд Стинхерст – Фрэнсис Ринтул, отец нынешнего графа, – сказал, что до отъезда Джеффри, прямо перед Новым годом, произошла серьезная ссора.

– Ссора? Из-за чего? – Сент-Джеймс вычитывал подробности, пока Винни выкладывал их.

– Очевидно, полупьяная размолвка, слово за слово, начали копаться в семейной истории.

Это было очень близко к тому, что сообщил Линли нынешний граф. Но Сент-Джеймсу как-то не верилось, что старый лорд Стинхерст стал бы обсуждать любовный треугольник с участием двух своих сыновей перед присяжными и коронером. Этого не позволила бы забота о репутации.

– Он сообщил какие-нибудь подробности?

– да. – Винни указал на фрагмент в середине страницы. – По-видимому, Джеффри не терпелось вернуться в Лондон, и он решил отправиться в путь, несмотря на метель. Его отец показал, что не хотел, чтобы он ехал. Из-за погоды. Тем более что за последние полгода он почти не видел Джеффри и хотел подольше его удержать подле себя. Видимо, в последнее время их отношения нельзя было назвать гладкими, и старый граф надеялся, что совместная встреча Нового года положит конец давней ссоре.

– А из-за чего именно?

– Я понял так, что граф нападал на Джеффри за то, что тот никак не женится. Полагаю, он хотел, чтобы Джеффри осознал свой долг, подумал о продолжении их рода. Во всяком случае, именно его нежелание расстаться с холостяцкой жизнью было главной причиной раздоров. – Винни просмотрел записи, прежде чем тактично продолжил, словно вдруг понял, как важно, обсуждая семью Ринтулов, проявить беспристрастность. – У меня создалось впечатление, что старик привык, чтобы все ему потакали. Поэтому когда Джеффри решил вернуться в Лондон, его отец вспылил, и началась очередная ссора.

– Есть ли ссылки на то, почему Джеффри вдруг решил вернуться в Лондон? Подруга, которую не одобрял его отец? Или, возможно, отношения с мужчиной, которые он хотел сохранить в секрете?

Последовала странная, необъяснимая заминка, словно Винни пытался прочесть в словах Сент-Джеймса какое-то особое значение. Он прочистил горло.

– На этот счет никаких сведений. Никто не ступил с заявлением о тайных отношениях с ним. А ведь бульварные газеты держат ухо востро. Если бы у Джеффри Ринтула был какой-то тайный романчик, его дружок или подружка, вероятно, продали бы эту историю за хорошие деньги, поскольку он умер. Видит бог, в начале шестидесятых такие вещи так и происходили, когда девушки по вызову обслуживали половину главных министров правительства. Вспомните откровения Кристин Килер о Джоне Профьюмо. Из-за этого зашатались тори. Поэтому, мне думается, если кто-то, состоявший в связи с Джеффри Ринтулом, нуждался в деньгах, он или она спокойненько пошли бы по стопам Килер.

– В том, что вы говорите, действительно что-то есть, – задумчиво заметил Сент-Джеймс. – Может быть, даже больше, чем вы представляете. Джон Профьюмо был военным министром из числа министров, не входящих в состав кабинета. Джеффри Ринтул работал в министерстве обороны. Смерть Ринтула и разбирательство были в январе, именно тогда в газетах на все лады смаковали интрижку Джона Профьюмо с Килер. Есть ли какая-то связь между этими людьми и Джеффри Ринтулом, которой мы не видим?

Винни, похоже, немного оттаял, услышав местоимение «мы».

– Я хотел так думать. Но если с Ринтулом была связана девушка по вызову, почему она держала язык, когда бульварные газетки были готовы заплатить целое состояние за скабрезную историю о ком-то из правительства?

– Возможно, это была совсем не девушка по вызову. Возможно, у Ринтула была связь с кем-то, кто в деньгах не нуждался и кому не было никакой выгоды от разоблачения.

– Замужняя женщина?

Таким образом, они снова вернулись к изначальной истории лорда Стинхерста о его брате и жене. Сент-Джеймс не стал развивать эту тему.

– А показания остальных?

– Все они подтвердили рассказ старого графа о ссоре, о том, что Джеффри впал в ярость, и о катастрофе на повороте. Однако было там нечто весьма странное. Тело сильно обгорело, поэтому для официального опознания пришлось запрашивать из Лондона рентгеновские снимки и карточку дантиста. Их лично привез врач Джеффри, сэр Эндрю Хиггинс. Он проводил осмотр наряду с патологоанатомом из Стрэтклайда.

– Необычно, но в принципе вполне вероятно.

– В том-то и дело. – Винни покачал головой. – Сэр Эндрю был давним школьным другом отца Джеффри. Они вместе учились в Хэрроу и Кембридже. Состояли в одном лондонском клубе. Он умер в семидесятом.

Сент-Джеймс мысленно взял это на заметку: сэр Эндрю мог скрыть то, что необходимо было скрыть.

И обнародовать только то, что нельзя было утаить. Тем не менее, учитывая все разрозненные факты, Сент-Джеймса поразило время – январь 1963 года, – очень неподходящее. Он и сам не знал почему. И взял фотографии.

На первой – группа людей в черном, собиравшихся у вереницы черных лимузинов. Сент-Джей узнал почти всех. Франческа Джеррард, вцепившаяся в руку мужчины средних лет, видимо, это ее муж Филип. Стюарт и Маргерит Ринтул наклонились, разговаривая с двумя смущенными детьми, по всей видимости, это Элизабет и ее старший брат Алек, на заднем плане несколько человек стоят полукругом на ступеньках здания, лица их чуть размыты. Вторая фотография была сделана на месте аварии, виднелся рубец обгоревшей земли. Рядом с ним – впопыхах одевшийся фермер, у ног его сидел бордер-колли. Хью Килбрайд, отец Гоувана, догадался Сент-Джеймс, первым прибывший на место происшествия. На последнем снимке группка людей выходит из какого-то здания, скорей всего из здания суда. И снова знакомые по Уэстербрэ лица. Но кое-кого он видел впервые.

– А кто эти люди? Вы знаете?

Винни стал показывать:

– Сразу за графом Стинхерстом сэр Эндрю Хиггинс. Рядом с ним семейный адвокат. Остальных, я полагаю, вы знаете.

– За исключением этого человека, – сказал Сент-Джеймс. – Кто он? – Означенный мужчина шел с правой стороны от графа Стинхерста, немного отстав, он повернул голову, беседуя со Стюартом Ринтулом, который был хмур и теребил пальцами подбородок.

– Понятия не имею, – сказал Винни. – Тот парень, у которого я все это взял, наверное, знает, но я не подумал его спросить. Может, мне взять эти фотографии и порасспрашивать его?

Джеймс подумал над этим.

– Может, и взять, – медленно произнес он, а затем повернулся к темной комнате. – Дебора, взгляни сюда пожалуйста. – Та подошла к столу и через плечо мужа посмотрела на фотографии. – Ну что, ты можешь сделать несколько увеличенных снимков вот с этой, последней? Отдельные фото каждого человека, точнее – каждого лица?

Она кивнула:

– Они, конечно, будут довольно зернистыми и не лучшего качества, но узнаваемыми. Сделать прямо сейчас?

– Да, пожалуйста. – Сент-Джеймс посмотрел на Винни. – Поглядим, что об этом скажет нынешний лорд Стинхерст.

Расследование по делу о самоубийстве Ханны Дэрроу проводила полиция Милденхолла. Реймонд Плейтер, полицейский, ведший следствие, теперь был главным констеблем города. Это был человек, который, однажды примерив на себя власть, чувствовал себя в этом одеянии все более и более комфортно. Поэтому Плейтера ничуть не обескуражило, когда на пороге его кабинета возникли служащие Скотленд-Ярда, чтобы поговорить о деле, закрытом пятнадцать лет назад.

– Я прекрасно его помню, – сказал Плейтер, с гордым видом проводив Линли и Хейверс в свой отлично оборудованный кабинет. Хозяйским жестом он прикрыл бежевые жалюзи, затем снял телефонную трубку и набрал три цифры. – Говорит Плейтер. Пожалуйста, принесите мне дело Дэрроу, Ханны Д-э-р-р-о-у. Это было в семьдесят третьем… Дело закрыто… Правильно. – Он развернул свое вертящееся кресло к столику позади письменного стола и бросил через плечо: – Кофе?

Получив утвердительный ответ, Плейтер включил внушительную кофеварку и вскоре с радушным видом передал гостям дымящиеся кружки, а также молоко и сахар. Сам он пил с аппетитом, сохраняя при этом небрежное изящество, довольно неожиданное для человека столь энергичного и с виду грозного. Волевой подбородок и прозрачные нордические глаза делали его очень похожим на викингов, от воинственного племени которых он, без сомнения, вел свою родословную.

– Вы не первые, кого вдруг заинтересовала эта Дэрроу, – сказал он, откидываясь в кресле.

– Значит, Джой Синклер побывала и здесь, – заметил Линли и на быстрый кивок Плейтера добавил: – В прошедшие выходные она была убита в Шотландии.

Главный констебль чуть заметно напрягся.

– Есть какая-то связь?

– На данный момент ничего, кроме, так сказать, предчувствия. Синклер приезжала к вам одна?

– Да. Настырная особа. Явилась без договоренности, а так как она лицо частное и гражданское, ей пришлось подождать. – Плейтер улыбнулся. – Больше двух часов, насколько я помню. Но она высидела это время, поэтому я все-таки ее принял. Это было… где-то в начале прошлого месяца.

– Что ей было нужно?

– В основном поговорить. Посмотреть материалы по делу Дэрроу. Обычно я никому не даю такие материалы, но у нее были два рекомендательных письма от главного констебля Уэльса, с которым она работала над книгой, а другое от детектива-суперинтенданта откуда-то с юга. Может, из Девона. Кроме того, она сунула мне под нос внушительный список наград – я помню по крайней мере два «Серебряных кинжала» – и не постеснялась заявить мне, что болталась в вестибюле не ради минутного дела.

Раздался почтительный стук в дверь – молодой констебль передал своему шефу толстую папку и мгновенно испарился. Плейтер извлек из папки пачку фотографий, сделанных полицией.

Это были стандартные снимки места происшествия. Контрастные, черно-белые, они фиксировали смерть с мрачно-назойливым вниманием к деталям, была отснята даже удлиненная тень, падавшая от обмякшего тела Ханны Дэрроу. Смотреть было почти не на что. Мебели в комнате практически никакой, балки потолка, пол из широких, но сильно выщербленных досок и грубо отесанные деревянные стены. Покосившиеся окошки в четыре стеклышка – единственная более или менее симпатичная деталь. Простой стул с плетеным сиденьем валялся опрокинутый под телом, с ноги покойной свалилась одна туфля и висела на перекладине стула. Женщина воспользовалась не веревкой, а чем-то вроде темного шарфа, привязанного к крюку в потолочной балке, голова ее наклонилась вперед, и длинные светлые волосы скрыли ужасные изменения ее лица.

Рассматривая фотографии, Линли ощутил смутные сомнения. Он передал их Хейверс и ждал ее реакции, но она вернула их Плейтеру, ничего не сказав.

– Где были сделаны эти снимки? – спросил он главного констебля.

– Ее нашли на мельнице за Милденхолл-Фен, примерно в миле от деревни.

– Мельница все еще стоит там?

Плейтер покачал головой:

– Боюсь, снесена три или четыре года назад. Но едва ли ее осмотр существенно вам помог бы. Хотя на мгновение его тон стал задумчивым, – эта Синклер тоже хотела на нее взглянуть.

– Да? – отрешенно переспросил Линли, заинтригованный просьбой Джой. Ему вспомнились слова Джона Дэрроу: Джой почти год потратила на то, чтобы найти смерть, достойную ее пера. – Вы абсолютно уверены, что это самоубийство? – спросил он.

В ответ Плейтер снова порылся в папке и вынул оттуда тетрадный листок Надорванный в нескольких местах, он был когда-то смят, а затем разгладился под прессом других бумаг. Линли быстро прочел несколько слов, написанных крупным детским почерком с округлыми буквами и крошечными кружочками, использованными вместо точек и многоточий.

Надо идти, уже пора… Вот дерево засохло, но все же оно вместе с другими качается от ветра. Так, мне кажется, если я и умру, то все же буду участвовать в жизни так или иначе. Прощай…

– Все предельно ясно, – прокомментировал Плейтер.

– Где это нашли?

– Накухонном столе у нее дома. Рядом лежала ручка, инспектор.

– Кто это нашел?

Ее муж. Очевидно, в тот вечер она должна была помогать ему в пабе, но не пришла. Он поднялся наверх, в их квартиру. Увидев записку, в панике побежал ее искать. Но не нашел. Потом вернулся в паб, закрыл его и собрал деревенских мужчин, чтобы устроить тщательные поиски. Ее нашли на мельнице, – Плейтер сверился с папкой, – вскоре после полуночи.

– Кто ее нашел?

– Ее муж. Вместе, – заторопился он, увидев, что Линли собирается заговорить, – с двумя парнями из деревни, которые вовсе не были его друзьями. – Плейтер приветливо улыбнулся. – Полагаю, вы подумали о том же, о чем тогда подумали и мы, инспектор. Что Дэрроу заманил жену на мельницу, удавил ее и сам написал записку. Но записка – ее. Наши эксперты-графологи это подтвердили. А то, что на бумаге имеются и его отпечатки, вполне объяснимо. Он же взял листок с кухонного стола, собственно, для него она и оставила эту записку. Почему ж ему было ее не взять. И потом, Ханна Дэрроу для большего веса надела на себя два шерстяных пальто и два толстых свитера. Чтобы она отправилась на прогулку в таком виде – это полная ерунда. Даже если муж и уговаривал одеться потеплее.

Театр «Азенкур» был втиснут между двумя гораздо более внушительными зданиями на узенькой улице недалеко от Шефтсбери-авеню. Слева от него располагался отель «Ройял стандарт», укомплектованный швейцаром в ливрее, который провожал свирепым взглядом всех пешеходов и все машины. Справа находился Музей театральной истории, фасад которого был украшен витринами, где разместилась потрясающая выставка костюмов елизаветинских времен, оружия и реквизита. Стиснутый этими двумя домами, «Азенкур» имел вид заброшенный и несчастный, но об этом вы сразу забывали, стоило только войти внутрь.

Хелен Клайд, прибывшая сюда вскоре после двенаддати, в изумлении замерла на пороге. Последний раз, когда она была здесь на спектакле, здание принадлежало другому владельцу, и хотя прежний, по-викториански мрачный интерьер обладал неким диккенсовским очарованием, от преобразований, затеянных лордом Стинхерстом, захватывало дух. Она, конечно, читала об этом в газетах, но и представить не могла ничего подобного.

Стинхерст предоставил архитекторам и дизайнерам абсолютную свободу. Следуя новейшим веяниям дизайна, не признающим никаких перегородок, они полностью опустошили здание изнутри и, устроив особый вход, воспаривший на высоту всех трех этажей открытых балконов, развеяли все эти сумерки и словно раздвинули стены, использовав еще и цвета, которые резко контрастировали с закопченным фасадом. Восхищаясь буйством творческой фантазии, которая так преобразила театр, леди Хелен позволила себе отрешиться от предстоящего нелегкого разговора.

Вместе с сержантом Хейверс и Сент-Джеймсом они почти до полуночи прорабатывали его детали. Продумали все подходы к этому визиту в «Азенкур».

Поскольку Хейверс не могла пойти в театр, не поставив в известность Линли, и выполнить столь деликатную работу под эгидой полиции было едва ли возможно, решили, что либо леди Хелен, либо Сент-Джеймс возьмут на себя секретаршу лорда Стинхерста и попробуют вытянуть из нее сведения о телефонных звонках, которые, как заявлял ее шеф, она сделала ему в тo утро, когда нашли тело Джой Синклер.

В результате затянувшейся допоздна дискуссии они пришли к выводу, что леди Хелен справится с этой дачей лучше Сент-Джеймса, ей секретарша доверится скорее. В полночь все это звучало вполне по-деловому – даже немного льстило, – но сейчас, когда секретарша Стинхерста находилась в каких-то десяти шагах отсюда, в одном из кабинетов администрации, все это казалось отнюдь не столь обнадеживающим.

– Хелен? Пришла поучаствовать в новой драчке?

В дверях зрительного зала стоял с кружкой в руках Рис Дэвис-Джонс. Леди Хелен улыбнулась и прошла за ним в бар, где шумно варился кофе, источая пренеприятный запах, главным образом цикория.

– Мерзопакостный кофе, – признал Дэвис-Джонс. – Но со временем к нему привыкаешь. Налить тебе?

Когда она отказалась, он налил себе кружку. Жидкость была черной, напоминавшей пережженное моторное масло.

– Что за новая драчка? – спросила она его.

– Возможно, «драчка» не самое верное слово, – сказал он. – Скорее дипломатическое маневрирование среди чувствительных актеров, претендующих лучшие роли в новой постановке Стинхерста. Единственная трудность в том, что до сих пор не решили, на какой пьесе остановиться. Поэтому можешь себе представить рубку за место, которая идет здесь последние два часа.

– Новая постановка? – спросила леди Хелен. – Ты хочешь сказать, что лорд Стинхерст собираете что-то ставить, несмотря на то, что случилось с Джой и Гоуваном?

– У него нет выбора, Хелен. Мы все связаны с ним контрактом. До открытия театра осталось меньше двух месяцев. Или новая постановка, или его полный крах. Правда, не могу сказать, что он очень рад тому, что происходит. И радости еще поубавится, когда из-за того, что случилось с Джой, на него накинутся газеты. Не могу понять, как это они до сих пор не вцепились в этот лакомый кусок. – Он легко коснулся руки леди Хелен, лежавшей на стойке бара. – Ты из-за этого здесь, правда?

Она не думала, что наткнется на него здесь, и была не готова к этой встрече. Ответила первое, что пришло в голову, даже на секунду не задумавшись, почему лжет.

– Вообще-то нет. Просто оказалась поблизости. Дай, думаю, зайду, может, ты здесь.

Он все так же не отрываясь смотрел на нее, но ему удалось удержаться от скептической улыбки, услышав это смехотворное объяснение. Он был не из тех, кому надо, чтобы красивая женщина непременно сама добивалась его внимания… А она была не из тех женщин, которые так поступают. Он прекрасно это знал.

– Конечно. Да, я понимаю. – Он принялся рассматривать свой кофе, взял кружку в другую руку. Когда он снова заговорил, его тон изменился, став нарочито легким и беззаботным: – Тогда пойдем в зал. Смотреть там особенно не на что, поскольку мы еще буквально ничего не сделали. Но искры там летают в большом количестве. Джоанна все утро терзает Дэвида Сайдема длиннющим списком жалоб, которыми по ее мнению, должен заняться, а Гэбриэл пытатся их угомонить. Он ухитрился настроить против себя почти всех, особенно Айрин. Это актерское сборище вполне может обернуться сварой, и тем не менее там довольно забавно. Присоединяйся.

После надуманного ею объяснения леди Хелен понимала, что ее отказ будет выглядеть нелепо. Поэтому она прошла за ним в темный зрительный зал и села в самом последнем ряду. Он вежливо улыбнулся ей и пошел к ярко освещенной сцене, где актеры, лорд Стинхерст и еще несколько человек собрались вокруг стола: разговор шел на повышенных тонах.

– Рис, – позвала она. Когда он обернулся, она спросила: – Могу я увидеть тебя сегодня вечером?

Ею двигало частью искреннее раскаяние, частью – желание. Но что из этого было главным и более необходимым, она и сама не могла понять. Знала только, что не может оставить это вот так, оскорбив его ложью.

– Извини, Хелен. У меня встреча со Стюартом… лордом Стинхерстом по поводу новой постановки.

– Да-да, конечно. Я не подумала. Тогда, может быть, в какой-то…

– Завтра вечером? Поужинаем, если ты свободна. Если это то, чего ты хочешь.

– Я… да. Да, это то, чего я хочу. Правда.

Он стоял в тени, поэтому она не видела его лица. Слышала только его слова и хрупкую нежность стоявшую за ними. Только по тембру его голоса она могла понять, чего ему вообще стоило заговорить.

– Хелен. Сегодня утром я проснулся и окончательно понял, что люблю тебя. Очень сильно. Да поможет мне Бог… Только почему-то именно теперь, в этот момент моей жизни мне очень страшно.

– Рис…

– Нет. Прошу тебя. Ответишь мне завтра.

Он решительно повернулся, пошел по проходу и, поднявшись на сцену, присоединился к остальным.

Оставшись одна, леди Хелен заставила себя следить за сценой, но мысли ее были далеко. Они упрямо возвращались к мыслям о верности. Если эта встреча с Рисом была проверкой ее преданности ему, то и любому тупице было бы ясно, что она этой проверки не выдержала. Не означал ли этот мгновенный провал самого худшего, не спрашивает ли она себя в душе о том, что на самом деле делал тогда в Уэстербрэ Рис, пока она спала? Она презирала себя.

Поднявшись, она вернулась в фойе и прошла к кабинетам администрации. Она решила отказаться от искусной лжи. Она скажет секретарше Стинхерста правду.

Честность и только честность – в данном случае это самое мудрое решение.

– Этот стул, Хейверс, – снова повторил Линли, возможно, в четвертый или в пятый раз.

День становился нестерпимо холодным. Резкий ветер дул с моря, несясь над Болотами, не сдерживаемый ни лесами, ни холмами.

Линли повернул назад к Портхилл-Грин, когда Барбара закончила свой третий просмотр фотографий места самоубийства и убрала их в папку, которую на время дал им главный констебль Плейтер.

Она мысленно покачала головой. Дело, которое выстраивал ее шеф, было более чем шатким: оно было несуществующим.

– Не понимаю, как можно прийти к какому-то твердому и надежному заключению, посмотрев на фотографию стула, – сказала она.

– Тогда вы посмотрите на нее еще раз. Если она повесилась сама, как бы она опрокинула стул набок! Это нельзя было сделать. Она могла пнуть спинку стула или даже встать на нем боком, но все равно толкнуть в спинку. В любом случае стул упал бы назад, а не набок. Единственный способ, каким стул мог оказаться в таком положении с помощью Ханны Дэрроу – если бы она зацепила ногой спинку и на самом деле попыталась бы отбросить эту штуку.

– Но так могло быть. Она обронила туфлю, – напомнила ему Барбара.

– Верно. Но у нее слетела правая туфля, Хейверс. А если вы посмотрите еще раз, то увидите, что стул лежит слева от нее.

Барбара понимала, что он полон решимости ее убедить. Возражать было бесполезно. И, однако, она пыталась спорить.

– Значит, вы считаете, что Джой Синклер, собирая материалы для книги о самоубийстве, совершенно случайно напала на убийство. Как? Среди всего этого жуткого количества самоубийств в стране наткнуться именно на то, которое было убийством? О боже, и, по-вашему, это достаточно вероятно?

– Но посудите, почему ее внимание привлекла именно смерть Ханны Дэрроу. Посмотрите, сколько тут странностей, которые резко выделяют его среди прочих случаев. Место: Болота. Прорытые каналы, периодические наводнения, земля, отвоеванная у моря. Края, вдохновлявшие очень многих – от Диккенса до Дороти Сейерс. Как там Джой описала это место на пленке? «Кваканье лягушек, и звук насосов и совершенно плоская земля… « Затем место самоубийства: старая, заброшенная мельница. Это странное одеяние на погибшей: два пальто поверх двух свитеров. И затем несоответствие, которое наверняка поразило Джой, едва она увидела полицейские фото: положение стула.

– Если это действительно несоответствие, как вы объясните тот факт, что Плейтер сам просмотрел его в ходе расследования? Он совсем не похож на полицейского типа неумехи Лестрейда.

– К тому времени, как туда попал Плейтер, все местные мужчины искали Ханну, все они были убеждены, что ищут самоубийцу. И когда они ее нашли и позвонили в полицию, то сообщили о самоубийстве. Плейтера как бы поставили перед фактом. Поэтому он уже не мог судить объективно – еще до того, как увидел тело. И ему представили весьма убедительную улику – прощальную записку Ханны.

– Но вы слышали, что сказал Плейтер – записка не фальшивая.

– Естественно, – сказал Линли. – Я уверен, что это ее почерк.

– Тогда как вы объясните…

– Боже мой, Хейверс, да посмотрите же. Где тут хоть одна орфографическая ошибка? Или хотя бы пропущенная запятая?

Барбара вынула записку и пробежала ее глазами.

– Вы хотите сказать, что Ханна Дэрроу что-то копировала? Зачем? Исправляла почерк? Упражнялась от скуки? Жизнь в Портхилл-Грин и впрямь, наверно, скучновата, но я что-то не представляю себе деревенскую жительницу, которая готова тратить время на то, чтобы улучшить свой почерк. Но даже если так и было… Вы что же, собираетесь доказывать, что Дэрроу где-то нашел этот листок и сообразил, как его можно использовать? Что у него хватило ума припрятать его, пока не пробьет час? Что это он положил его на кухонный стол? Что он… что? Убил свою жену? Как? Когда? И как он заставил ее надеть все эти пальто и свитера? И даже если ему это удалось, не вызвав ни у кого подозрений, каким образом он может быть связан с Уэстербрэ и смертью Джой Синклер?

– Через телефонные звонки, – сказал Линли. – В Уэльс и Суффолк, снова и снова. Джой Синклер, ничего не подозревая, рассказывает своему двоюродному брату Рису Дэвис-Джонсу о неудачной встрече с Джоном Дэрроу и, естественно, о все нарастающих подозрениях относительно причины смерти Ханны Дэрроу. И Дэвис-Джонс, дождавшись подходящего юмента, предлагает, чтобы Джой поселилась рядомс Хелен, и затем приканчивает ее при первой же возможности.

Барбара слушала его, не веря своим ушам. Она в очередной раз увидела, как он мастерски выворачивает все факты, используя только то, что делает арест Дэвис-Джонса все более реальным.

– Зачем? — раздраженно потребовала она ответа.

– Потому что между Дэрроу и Дэвис-Джонсом существует связь. Пока еще не знаю какая. Возможно старые отношения. Возможно, долг, который надо заплатить. Возможно, они что-то знают друг о друге. Но что бы это ни было, мы приближаемся к развязке.

12

«Вино – это Плут» должен был закрыться всего через через несколько минут, в двенадцать, когда туда вошли Линли и Хейверс. Джон Дэрроу не стал скрывать своего неудовольствия.

– Закрываюсь, – буркнул он.

Линли словно и не заметил явного нежелания говорить с ними. Он подошел к стойке бара, открыл досье и достал предсмертную записку Ханны Дэрроу. Рядом с ним Хейверс открыла свой блокнот. Дэрроу наблюдал за всем этим, угрожающе стиснув губы.

– Расскажите мне об этом, – попросил Линли, передавая ему записку.

Мужчина бросил на нее мрачный беглый взгляд, но ничего не сказал. Начал собирать стаканы, выстроившиеся на стойке, с грохотом швыряя их в таз с мутной водой, стоявший под ней.

– Какое образование было у вашей жены, мистер Дэрроу? Она закончила школу? Училась в университете? Или занималась самообразованием? Возможен много читала?

На угрюмой физиономии Дэрроу отразились неуверенные попытки отыскать в словах Линли западню. По-видимому, не обнаружив таковой, он коротко ответил:

– Книжки Ханна особо не читала. И школа ей обрыдла уже к пятнадцати.

– Понятно. Но она ведь любила изучать природу? Всякие местные растения и тому подобное?

Губы бармена сложились в презрительную ухмылку.

– Чего тебе от меня надо, приятель? Говори и убирайся. Тебя сюда никто не звал…

– Она пишет здесь о деревьях. О дереве, которое засохло, но все равно качается от ветра со всеми остальными. Довольно поэтично, вы не находите? Даже для записки самоубийцы. Что это на самом деле за записка, Дэрроу? Когда ваша жена ее написала? Зачем? Где вы ее нашли? – Ответа не было. Дэрроу молча продолжал мыть стаканы. Они, клацая, царапали металлический таз. – В ночь, когда она умерла, вы ушли из паба. Зачем?

– Пошел ее искать. Поднялся в квартиру, нашел это… – Дэрроу резким кивком указал на записку, – на кухне и пошел ее искать.

– Куда?

– В деревню.

– Стучали в двери? Заглядывали в сараи? Искали в домах?

– Нет. Вряд ли она сотворила бы такое над собой в чужом доме.

– А вы точно знали, что она собиралась убить себя.

– Черт возьми, там же ясно сказано!

– И правда. Где вы ее искали?

– Да везде. Не помню. Прошло пятнадцать лет. Тогда я не обратил на это внимания. А теперь это все быльем поросло, давно забыто. Ты меня понял, приятель? Давно забыто.

– Было забыто, – признал Линли. – И вполне основательно, полагаю. Но сюда явилась Джой Синклер и начала допытываться. И очень похоже, что кто-то этого боится. Почему она так много раз вам звонила, Дэрроу? Что ей было нужно?

Дэрроу вынул обе руки из таза и яростно хлопнул ими по стойке.

– Я же вам сказал! Эта сука хотела поговорить о Ханне, но я не захотел. Я не хотел, чтобы она ворошила прошлое и пачкала наши жизни. Мы пережили это. И на этом, черт вас возьми, мы и собираемся стоять. А теперь или убирайтесь отсюда, или к черту арестовывайте.

Линли продолжал спокойно на него смотреть, поэтому последняя фраза, брошенная Дэрроу, все меньше казалась случайной.

Его лицо начало покрываться пятнами. Вены на руках набухли.

– Арест, – повторил Линли. – Странно, что вы заговорили об этом, мистер Дэрроу. С чего бы это мне арестовывать вас из-за самоубийства? Ну разве только… если мы оба знаем, что это было не самоубийство, не так ли? Напрасно Джой Синклер была так неосторожна и в открытую заявила вам, что это никакое самоубийство.

– Убирайтесь! – проревел Дэрроу.

Линли не спеша убрал материалы обратно в папку.

– Мы еще вернемся, – любезно пообещал он.

К четырем часам, после семи часов дипломатических переговоров и споров, собравшиеся в театре «Азенкур» сошлись на том, что для дня открытия театра нужно взять Теннесси Уильямса. Но какую именно пьесу, еще не решили.

Из последних рядов зрительного зала Сент-Джеймс наблюдал за спорящими. Там, на сцене, теперь дискутировали по поводу положительных и отрицательных сторон трех возможных пьес, и, насколько мог судить Сент-Джеймс, верх пока брала Джоанна Эллакорт. Она решительно возражала против «Трамвая «Желание», ее отвращение к нему диктовалось быстрым подсчетом – сколько сценического времени получит Айрин Синклер, если, как бы это ни было нелепо, сыграет Стеллу. В том, кого возьмут на роль Бланш Дюбуа, сомнений, видимо, не было.

Лорд Стинхерст выказывал замечательное терпение в течение тех пятнадцати минут, что Сент-Джеймс наблюдал за ними. Проявляя необыкновенное великодушие, он позволил всем актерам, художникам, режиссеру и ассистентам сказать свое слово о кризисе, постигшем труппу, и о насущной необходимости как можно скорее начать репетиции. Наконец он поднялся, поддерживая пальцами поясницу.

– О своем решении я сообщу вам завтра, – сказал он. – Сегодня мы пробыли вместе уже достаточно долго. Давайте встретимся завтра утром. В половине десятого. Будьте готовы к читке.

– Ну хоть намекните, Стюарт? – попросила Джоанна Эллакорт, лениво потягиваясь и откидываясь на спинку стула так, чтобы ее волосы рассыпались на свету мерцающей золотой вуалью. Сидевший рядом Роберт Гэбриэл любовно провел по ним пальцами.

– Рад бы, – ответил лорд Стинхерст. – Но я еще не принял окончательного решения.

Джоанна улыбнулась ему, шевельнув плечом, чтобы освободить свои волосы от руки Гэбриэла.

– Ну что мне сделать, чтобы вы послушались меня, дорогой? Приказывайте.

Гэбриэл издал низкий утробный смешок.

– Поймайте ее на слове, Стюарт. Одному Богу известно, до чего может дойти наша дорогая Джо, чтобы убедить…

Некоторое время все молчали, никак не отреагировав на эту реплику, содержавшую открытый намек. Сначала никто даже не пошевелился, никто, кроме Дэвида Сайдема, который медленно поднял голову, отвлекшись от сценария, и тяжелым взглядом посмотрел на Гэбриэла. Его лицо стало просто страшным, но на Гэбриэла это, похоже, не произвело ни малейшего впечатления.

Рис Дэвис-Джонс бросил свой сценарий.

– Боже, ну и осел же ты, – устало сказал он Гэбриэлу.

– Надо же, а я думала, что мы с Рисом никогда ни в чем не сойдемся во мнении, – добавила Джоанна.

Айрин Синклер с резким скрежетом отодвинула от стола свой стул.

– Хорошо. Завтра так завтра. Я ухожу.

Она произнесла это достаточно спокойно, прежде чем спуститься и пойти по центральному проходу к выходу.

Но когда она шла мимо Сент-Джеймса, он увидел, что ей стоит неимоверных усилий справиться со своим лицом, не выдать своей боли. И невольно спросил себя: зачем она вообще терпела Роберта Гэбриэла в мужьях?

Пока актеры, ассистенты и художники расходились к кулисам, Сент-Джеймс поднялся и пошел к передним рядам. Зал был не слишком большим, человек на пятьсот, и серый туман застоявшегося сигаретного дыма повис над открытой сценой.

– У вас есть минутка, лорд Стинхерст? – спросил Сент-Джеймс, взобравшись по ступенькам.

Стинхерст вполголоса беседовал с тщедушным молодым человеком, державшим пюпитр и тщательно записывавшим его слова.

– Проследите, чтобы у нас было достаточно экземпляров для завтрашней читки, – сказал он в заключение и только тогда поднял взгляд.

– Значит, вы им солгали, что еще не решили окончательно, – сделал вывод Сент-Джеймс.

Стинхерст ответил ему не сразу, крикнув куда-то вверх:

– Нам больше не нужен такой свет, Дональд.

И в ответ сцена укрылась тенями, сделавшись похожей на пещеру. Освещенным остался только стол. Стинхерст сел к нему, вынул трубку и табак и положил рядом.

– Иногда легче солгать, – признался он. – Боюсь, что всякий опытный продюсер не может обойтись без подобных уловок. Если бы вы хоть раз побывали в эпицентре перетягивания каната, вы бы поняли, что я имею в виду… все эти творческие амбиции…

– Эта труппа кажется особенно вспыльчивой.

– А что вы хотите… За последние три дня им здорово досталось. – Стинхерст набил трубку. Его плечи были напряжены, разительно контрастируя с вялыми от усталости голосом и лицом. – Полагаю, мистер Сент-Джеймс, что это не светский визит.

Сент-Джеймс подал ему пачку увеличенных фрагментов, сделанных для него Деборой с фотографии у здания суда, снятой во время дознания по делу Джеффри Ринтула. На каждом новом отпечатке было только лицо, иногда часть туловища, но больше ничего. Невозможно было догадаться, что эти люди когда-то составляли одну группу. Дебора особо об этом позаботилась.

– Вы не назовете мне этих людей? – попросил Сент-Джеймс.

Стинхерст перебрал пачку, медленно поворачивая снимки один за другим и забыв о трубке. Сент-Джеймс видел явную нерешительность его движений и гадал, пойдет ли этот человек на контакт.

Стинхерст, без сомнения, прекрасно знал, что не обязан ничего говорить. Но при этом хорошо понимал, как Линли истолкует его отказ, если узнает о нем.

Поэтому Сент-Джеймсу оставалось только надеяться, что Стинхерст поверит, будто он находится здесь в некоем официальном качестве по просьбе Линли. Тщательно рассмотрев снимки, Стинхерст выложи их в один ряд и стал называть, показывая:

– Мой отец. Муж моей сестры, Филип Джеррард. Моя сестра Франческа. Моя жена Маргерит. Адвокат моего отца… он умер несколько лет назад, и в данный момент я не могу вспомнить его имя. Наш врач. Я.

Стинхерст пропустил того самого человека которого им требовалось опознать. Сент-Джеймс указал на фотографию, лежавшую рядом со снимком его сестры:

– А этот мужчина в профиль?

Стинхерст наморщил лоб:

– Не знаю. По-моему, я никогда с ним раньше не встречался.

– Странно, – сказал Сент-Джеймс.

– Почему?

– Потому что на оригинальном фото, с которого сделаны все эти, он разговаривает с вами. И на той фотографии вид у вас такой, будто вы довольно хорошо его знаете.

– В самом деле? Может, и знал, в то время. Но дознание по делу моего брата проводилось двадцать пять лет назад. И по прошествии стольких летя вполне мог кого-то и забыть – из тех, кто там тогда был.

– Безусловно, – ответил Сент-Джеймс, тут же отметив, что сам он ни словом не обмолвился, что фотографии были сделаны в день дознания по делу Джеффри Ринтула.

Стинхерст встал со стула.

– Если это все, мистер Сент-Джеймс, позвольте откланяться, мне еще многое сегодня предстоит сделать.

Он взял трубку и табак, готовясь уходить, а на фотографии больше даже не взглянул, в этом было что-то не то… Казалось, он боится смотреть на них, боится, что его лицо его выдаст больше, чем он хочет сказать. В одном Сент-Джеймс был теперь абсолютно убежден. Лорд Стинхерст прекрасно знал, кто тот «забытый» человек на фотографии.

Некоторые виды освещения безжалосто подчеркивают возраст. Они неумолимо выставляют напоказ все недостатки – ни на йоту их не умаляя. Прямые солнечные лучи, резкий, льющийся сверху свет ламп дневного света в учреждениях, свет софитов, используемых в кино без смягчающих фильтров, – они совершенно беспардонны в своем разоблачительстве. Столик в гримерной Джоанны Эллакорт был тоже освещен как раз таким светом. По крайней мере сегодня.

Здесь было довольно прохладно, как она всегда любила, чтобы не вяли цветы, которые сонм поклонников присылал ей перед спектаклем. Цветов сейчас не было. В воздухе чувствовалась смесь ароматов, характерных для всех гримерных: кольдкрема, стягивающих веществ и лосьона, которыми был уставлен столик. Джоанна лишь машинально отметила этот запах, не отрываясь глядя на свое отражение и заставляя глаза останавливаться на каждом предвестнике подступающего среднего возраста: еле приметные морщины от крыльев носа к губам; сеточка тонких морщинок у глаз; первые складочки на шее, предшествующие старческим складкам, которые невозможно будет спрятать.

Она насмешливо улыбнулась при мысли о том, что ей удалось избежать почти всех «зыбучих песков» в ее жизни. Неряшливый пятикомнатный муниципальный дом в Ноттингеме; ее отец, мрачный и не бритый, проводящий дни напролет у окна, машинист на пособии по безработице, с разбитыми мечтами; вечные причитания матери из-за сквозняков из плохо заклеенных окон, или черно-белый телевизор со сломанными регуляторами, так что звук постоянно оставался на одной, рвущей нервы визгливой ноте; будущее, которое выбрала себе каждая из ее сестер, повторивших путь их родителей, – замужество, постоянные беременности, мучительное производство младенцев каждые полтора года, жизнь без надежды и радости. Она избежала всего этого.

Подобно многим эгоцентричным натурам, чья красота блистает на сцене, на экране и на обложках бесчисленных журналов, она думала о том времени, когда может потерять ее. В сущности, она привыкла к мысли о том, что так и будет. Потому что Дэвид всегда позволял ей думать об этом.

Ее муж был для нее гораздо большим, чем избавителем от кошмаров Ноттингема. Дэвид был единственной по-настоящему постоянной величиной в непостоянном мире, в котором слава эфемерна, в котором дифирамбы критика в адрес нового таланта могут означать крушение карьеры признанной актрисы, которая всю жизнь отдала сцене. Дэвид все это знал, знал, как пугает ее грядущее, и своей постоянной поддержкой и любовью – несмотря на ее вспышки раздражения, вечные капризы и флирты – успокаивал ее страхи. Всегда. Пока не появилась пьеса Джой Синклер, безвозвратно разрушившая эти отношения.

Устремив взгляд на свое отражение, но не видя его, Джоанна вновь и вновь изнемогала от гнева. Это был не тот огонь, что пожирал ее с такой иррациональной, безудержной силой в субботу вечером в Уэстербрэ, он тлел теперь постоянно, готовый при малейшем толчке воспламенить обиду и жажду мести.

Дэвид предал ее. Она снова и снова растравляла себя этой мыслью, несмотря на то, что долгие годы близких отношений пронизывали все ее существо и требовали, чтобы она его простила. Но нет. Ни за что! Он знал, как сильно она надеялась на то, чтобы «Отелло» стал последним спектаклем, в котором она играет вместе с Робертом Гэбриэлом. Он знал, как мерзки ей его преследования, приправленные якобы случайными столкновениями, вроде бы нечаянными прикосновениями, когда его ладонь скользила по самым кончикам ее грудей, страстные сценические поцелуи перед огромной аудиторией, которая считала, что это часть спектакля, двусмысленные комплименты наедине, сдобренные похвальбой его сексуальным доблестям.

– Нравится тебе это или нет, но когда вы с Гэбриэлом на сцене, вы творите чудеса, – говорил Дэвид.

Ни ревности, ни тревоги. Она всегда пыталась понять почему. До этого момента.

Он солгал ей о пьесе Джой Синклер, сказав, что участие Роберта Гэбриэла – это идея Стинхерста, сказав, что Гэбриэла, возможно, выведут из состава. Но она знала истинную правду, хотя ей невыносимо было то, что эта правда означала… Настоять на том, чтобы Гэбриэла уволили, означало сократить доход от спектакля, что урежет и ее собственный процент… процент Дэвида. А Дэвид любит свои деньги. Свои туфли от Лобба, свой «роллс», свой дом на Риджентс-парк, свой коттедж за городом и костюмы и рубашки с Сэвил-роу. Если все это можно сохранить, что за беда, если его жена еще годик-другой будет отбиваться от потных блудливых рук Роберта Гэбриэла? В конце концов, она делает это уже более десяти лет.

Когда дверь ее уборной открылась, Джоанна даже не обернулась, потому что дверь почти целиком была видна в зеркале. Но ей не нужно было даже смотреть на отражение. За двадцать лет она хорошо изучила повадки своего мужа – его размеренные шаги, треск спички, когда он зажигает сигарету, шуршание одежды, когда он одевается, постепенное расслабление мышц, когда он засыпает. Она могла узнать на слух любое движение и вычислить, что именно он сейчас сделает; в конце концов, они и составляли его суть.

Но сейчас она была не в состоянии ни на чем сосредоточиться. Поэтому взяла щетку для волос и шпильки, отодвинула в сторону коробку с гримировальными принадлежностями и занялась волосам, считая каждое движение щеткой, словно они все дальше уносили ее от длительного отрезка жизни, которую она делила с Дэвидом Сайдемом.

Он ничего не сказал, когда вошел в комнату. Просто как всегда, прошел к шезлонгу. Но на этот раз он не сел. Молча стоял, пока она наконец не положила щетку на столик и не взглянула на него отсутствующим взглядом.

– Полагаю, мне будет немного легче, если я хотя бы узнаю, зачем ты это сделала, – сказал он.

Леди Хелен приехала в дом к Сент-Джеймсам около шести. Она чувствовала одновременно и воодушевление, и уныние. Даже поднос в кабинете Сент-Джеймса – с лепешками, сливками, чаем и сэндвичами – не слишком ее приободрил.

– Судя по твоему виду, тебе не помешает выпить шерри, – констатировал Сент-Джеймс, когда она сняла пальто и перчатки.

Леди Хелен покопалась у себя в сумочке в поисках блокнота.

– Похоже, именно это мне и нужно, – горько согласилась она.

– Не повезло? – спросила Дебора.

Она сидела на пуфике справа от камина, то и дело отщипывая кусочек лепешки для Персика, нечесаной маленькой таксы, которая терпеливо ждала у ее ног, периодически нежно облизывая изящным розовым язычком ее лодыжку. Рядом, на письменном столе Сент-Джеймса, прямо поверх кипы бумаг, с блаженным видом свернулся клубком серый кот Аляска. При появлении леди Хелен он даже не пошевелился, только чуть приоткрыл глаза.

– Не сказала бы, – ответила она, с благодарностью принимая бокал с шерри из рук Сент-Джеймса. – Я получила нужные нам сведения. Только вот…

– Они мало чем помогают Рису, – догадал Сент-Джеймс.

Она ответила ему улыбкой, хорошо если просто дрожащей, а не жалкой. Его слова вдруг причинил ей боль, и, почувствовав, как она несчастна, леди Хелен осознала, что очень рассчитывала на разговор секретаршей лорда Стинхерста, надеясь снять всеобщие подозрения с Риса.

– Да, Рису они не помогают. Да и вообще мало что дают.

– Рассказывай, – попросил Сент-Джеймс.

Рассказывать было особенно нечего. Секретаршу лорда Стинхерста долго уговаривать не пришлось: поняв, что ее рассказ о тех телефонных звонках поможет снять подозрения в соучастии в убийстве с ее шефа, она охотно разоткровенничалась с леди Хелен. Настолько, что даже показала свой блокнот, куда занесла сообщение, которое Стинхерст попросил ее передать всем, кому он назначил встречи. Оно было достаточно простым и коротким. «Непредвиденная задержка в Шотландии из-за несчастного случая. Свяжусь с вами, как только смогу».

Только одна продиктованная ей телефонограмма отличалась от этого повторяющегося сообщения, и хотя текст ее был весьма странным, никакой скрытой крамолы в нем не чувствовалось. «Всплытие вынуждает меня второй раз за этот месяц отложить нашу встречу. Ужасно сожалею. Позвоните мне в Уэстербрэ, если возникнут трудности».

– Всплытие? – переспросил Сент-Джеймс. – Странное словечко. Ты ничего не перепутала?

– Ничего. Секретарша Стинхерста записала все слово в слово.

– Может, театральный жаргон? – предположила Дебора.

Сент-Джеймс неловко уселся в кресло рядом с ней. Она подвинулась на пуфике, освобождая место для его ноги.

– Кому адресовано это последнее сообщение, Хелен?

Она сверилась со своими записями.

– Сэру Кеннету Уиллингейту.

– Друг? Коллега?

– Я не вполне уверена. – Леди Хелен колебалась, пытаясь решить, как подать следующие сведения, чтобы Сент-Джеймс уверовал в их исключительность. Она знала, какой мелочью была эта подробность, и отдавала себе отчет в том, что цепляется за нее, чтобы, если повезет, вывести из-под подозрения Риса. – Вероятно, я хватаюсь за соломинку, Саймон, – чистосердечно продолжала она. – Но в этом последнем разговоре кое-что настораживает. Все остальные звонки должны были отменить договоренности Стинхерста на следующие несколько дней. Секретарша просто прочла мне все фамилии из его ежедневника. Но этот последний звонок Уиллингейту к ежедневнику вообще никакого отношения не имел. Его имя даже не было там записано. Поэтому либо это была встреча, которую Стинхерст назначил сам, не сказав секретарше…

– Либо речь шла вовсе не о встрече, – закончила за нее Дебора.

– Есть только один способ узнать, – заметил Сент-Джеймс. – Вырвать информацию у Стинхерста. Или самим узнать, кто такой Уиллингейт. Но боюсь, мы не можем двинуться дальше, не привлекая Томми. Нам придется отдать ему полученные нами скромные сведения, а дальше он будет действов сам.

– Но Томми не возьмет их! Ты же знаешь! – возразила леди Хелен. – Ему главное – накинуть петлю на Риса. Его интересуют только те факты, которые по его мнению, позволят ему произвести арест. Сейчас для Томми ничто другое значения не имеет! Разве вы это еще не поняли за прошлые выходные? Кроме того если вы сообщите ему, он непременно узнает, что Барбара сама работала над этим делом… с нашей помощью, Саймон. Ты не можешь с ней так поступить.

Сент-Джеймс вздохнул.

– Хелен, одно из двух. Ты не можешь защитить их обоих. Придется принимать решение. Пожертвуешь ли ты Барбарой Хейверс? Или – Рисом?

– Ни им, ни ею.

Он покачал головой.

– Понимаю твои чувства, но боюсь, ничего не выйдет.

Когда Коттер проводил Барбару Хейверс в кабинет, она сразу же почувствовала царившую в комнате напряженность. Резкая тишина, последовавшая после быстрого всплеска взаимных приветствий, выдала смущение, которое испытывали ее «сообщники».

– Что такое? – спросила она.

У нее к ним имелись кое-какие претензии, но людьми они были бесспорно честными.

– Саймон считает, что мы не можем двигаться дальше без Томми.

И леди Хелен сообщила ей о странном телефонном послании, которое Стинхерст направил сэру Кеннету Уиллингейту.

– У нас нет полномочий вмешиваться в жизнь этих людей и расспрашивать их, Барбара, – вставил Сент-Джеймс, когда леди Хелен закончила. – Ты сама знаешь, что они не обязаны с нами разговаривать. Поэтому, если Томми не возьмет все это в свои руки, мы зашли в тупик.

Барбара обдумала услышанное. Она очень хорошо знала, что у Линли нет намерения обрывать ниточку из Восточной Англии. Она была слишком заманчива. Непонятный звонок какому-то Уиллингейту он отметет, не станет с этим возиться. Тем более, покорно подумала она, что телефонограмму посылал лорд Стинхерст. Сент-Джеймс и леди Хелен правы. Они действительно зашли в тупик. Но если она не сможет убедить их не привлекать Линли, Стинхерст выйдет сухим из воды.

– Разумеется, мы понимаем, что если Томми узнает, что вы проводите расследование в другом направлении без его санкции…

– Да на это мне плевать, – грубо перебила Барбара и с удивлением подумала, что это чистая правда.

– Вас могут временно отстранить. Или перевести назад, в патрульную службу. Даже уволить.

– Сейчас это не важно. Важно к чему-то прийти. Я целый день гонялась за призраками по всей Восточной Англии – без малейшей надежды на что-то путное. Такая мерзость… А здесь мы наконец на что-то напали, и я не собираюсь молчать об этом только потому, что кто-то там снова засунет меня в патрульную службу. Или даже уволит. Или… ну не знаю. Раз надо все ему рассказать, расскажем. Все-все. – она открыто посмотрела на них. – Сделаем это сейчас?

Несмотря на ее решимость, остальные колебались.

– Вы не хотите еще раз подумать? – спросила леди Хелен.

– Тут и думать нечего, – довольно резко ответила Барбара, она не стала больше сдерживаться. – Послушайте, я видела, как умирал Гоуван. Он вытащил нож из спины и полз по полу судомойни, надеясь добраться до помощи. Его кожа была похожа на вареное мясо. У него был сломан нос. Разбиты губы. Я хочу найти того, кто сделал это с шестнадцатилетним мальчишкой. Выследить убийцу, а если это будет стоить мне работы, что ж, я полагаю, это минимальная цена. Кто со мной?

Ответить помешали громкие голоса в прихожей. Дверь распахнулась, и мимо Коттера протиснулся Джереми Винни. Он был весь красный и запыхавшийся. Брюки промокли до колен, а голые, без перчаток, руки, видимо, застыли от холода.

– Не мог поймать такси, – задыхаясь, сказал он. – Бежал бегом от Слоан-сквер. Боялся, что не застану вас. – Он скинул пальто и бросил его на диван. – Узнал, кто тот парень на фотографии. И сразу к вам. Его фамилия Уиллингейт.

– Кеннет?

– Он самый. – Винни согнулся, упершись руками в колени и пытаясь отдышаться. – Это не все. Фамилия-то ладно. Главное, кто он. – Он быстро улыбался. – Не знаю, кем он был в шестьдесят третьем. Но сейчас он глава МИ-5.

13

Комментарии, как говорится, были излишни. МИ-5: военная разведка, пятый отдел. Отдел государственной безопасности при правительстве Великобритании. И сразу стало ясно, почему Винни примчался к ним, не сомневаясь в том, что ему окажут радушный прием, абсолютно уверенный, что он принес чрезвычайно важные сведения. Этот новый поворот полностью выводил его из числа подозреваемых. Похоже, окончательно успокоившись, он продолжал:

– Но это не все. Меня заинтриговал наш утренний разговор о деле Профьюмо – Килер шестьдесят третьего года, поэтому я порылся в архиве: нет ли какой статьи, указывающей на возможную связь между их делом и смертью Джеффри Ринтула. Вдруг у Ринтула была связь с девушкой по вызову, и вот он и сорвался среди ночи в Лондон, чтобы увидеться с ней. Так спешил, что погиб…

– Но Профьюмо и Килер такая древность, – заметила Дебора. – Наверняка скандал такого рода не затронул бы сейчас репутацию семьи.

– А ведь действительно, Саймон, – согласилась леди Хелен, но как-то неуверенно. – Убить Джой. Уничтожить сценарии. Убить Гоувана. И все из-за того, что двадцать пять лет назад Джеффри Ринтул встречался с девушкой по вызову? Как можно выдвигать это в качестве убедительного мотива?

– Все зависит от уровня этого человека, от его служебного положения, – ответил Сент-Джеймс. – Рассмотрим дело того же Профьюмо – в качестве примера. Он был военным министром, поддерживал отношения с Кристин Килер, девушкой по вызову, которая, по воле случая, встречалась еще с неким Евгением Ивановым.

– Сотрудник советского посольства, но на самом деле разведчик, – добавил Винни и тут же с ходу продолжил: – Во время разговора в полиции по совершенно другому делу Кристин Килер добровольно сообщила, что ее просили выведать у Джона Профьюмо дату, когда некие атомные секреты будут переданы Америкой Западной Германии.

– Очаровательное создание, – сказала леди Хелен.

– Это просочилось в прессу – вероятно, на это она и рассчитывала, – и для Профьюмо настали жаркие деньки.

– И для правительства тоже, – сказала Хейверс.

Винни согласно кивнул.

– Лейбористская партия потребовала, чтобы отношения между Профьюмо и Килер обсудили в парламенте, в палате общин, а партия либералов тем временем потребовала из-за этого отставки премьер-министра.

– Почему? – спросила Дебора.

– Они заявили, что как глава службы безопасности премьер-министр либо знал все факты касательно отношений Профьюмо с девушкой по вызову и скрывал их, либо он виновен в некомпетентности и халатности. Однако, – закончил Винни, – на самом деле премьер-министр просто почувствовал, что не переживет еще одного серьезного дела, которое повлечет за собой отставку одного из его министров. А ведь это было весьма вероятно, если бы поведение Профьюмо подверглось тщательному расследованию. Поэтому он сделал так, чтобы ничего компрометирующего Профьюмо не вышло наружу. Если бы интрижка Профьюмо вышла на свет сразу после дела Вассалла, вполне возможно, премьер-министру пришлось бы уйти в отставку.

– Вассалла? – Леди Хелен с побелевшим лицом выпрямилась в кресле.

Винни посмотрел на нее, явно изумленный ее реакцией на его слова.

– Уильям Вассалл. Его приговорили к тюремному заключению в октябре шестьдесят второго. Он был служащим Адмиралтейства, шпионившим в пользу Советов.

– Боже мой. Боже мой! – воскликнула леди Хелен. Она вскочила, повернулась к Сент-Джеймсу. – Саймон! Это же реплика из пьесы, на которую отреагировали все Ринтулы. «Еще одним Вассаллом». Герой сбегает, у него нет времени вернуться в Лондон. Он сказал, что не станет еще одним Вассаллом. И они поняли, что это значит, когда услышали это. Они поняли! Франческа, Элизабет, лорд и леди Стинхерст! Они все поняли! Дело тут совсем не в романе с девушкой по вызову! Ничего подобного!

Сент-Джеймс уже выбирался из кресла.

– На это Томми отреагирует, Хелен.

– На что? – вскричала Дебора.

– На Джеффри Ринтула, любовь моя. Еще одного Вассалла. Похоже, что Джеффри Ринтул был советским агентом. И да поможет им Бог, но все члены семьи и добрая часть правительства, как видно, об этом знают.

Линли оставил двери между гостиной и столовой открытыми – чтобы слышать во время ужина доносившуюся из стереосистемы музыку. Потому что последние несколько дней еда мало его привлекала.

Вот и сегодня он отставил тарелку с почти не тронутым ягненком и отдался потоку бетховенских звуков, лившихся из соседней комнаты. Он отодвинулся от стола и откинулся на стуле, вытянув перед собой ноги.

Вот уже почти сутки он старался не думать о том, каким образом обвинение, которое он выстраивал против Риса Дэвис-Джонса, скажется на Хелен Клайд, Упорно заставляя себя переходить от факта к факту, он сумел полностью выбросить из головы Хелен. Но сейчас она снова вмешалась.

Он понимал ее нежелание поверить в виновность Дэвис-Джонса. В конце концов, она была влюблена в ого мужчину. Но как она переживет, когда узнает – и это будет подтверждено множеством неопровержимых фактов, – что ее хладнокровно использовали чтобы проще было совершить убийства. И как он может защитить ее от того душевного опустошения, которое неизбежно последует потом? Думая об этом Линли понял, что больше не может прятаться от правды: он чертовски скучает по Хелен и может безвозвратно потерять ее, если продолжит плести сети вокруг Дэвис-Джонса.

– Милорд?

Его лакей мялся на пороге, потирая носок левой туфли о правую штанину, словно нуждался в улучшении своего и без того безупречного вида. Он провел ладонью по своим идеально уложенным волосам.

Щеголь Браммел[39] с Итон-террас, подумал Линли и подбодрил его: «Дентон?» – когда понял, что молодой человек может до бесконечности наводить лоск.

– Леди Хелен Клайд в передней, милорд. Вместе с мистером Сент-Джеймсом и сержантом Хейверс.

Выражение лица Дентона было образцом невозмутимости, вполне подобающей. Однако в тоне его голоса проскользнуло очевидное удивление, и Линли стало интересно, насколько уже Дентон осведомлен – ох уж эти всезнающие слуги! – о его разрыве с леди Хелен. Впрочем, последние пять лет он серьезно ухаживает за горничной леди Хелен, Каролиной.

– Что ж, не оставляйте их стоять в холле, – сказал Линли.

– В таком случае – в гостиную? – дотошно поинтересовался Дентон. Слишком уж дотошно.

Он кивнул, поднимаясь, и раздраженно подумал при этом: «А куда же еще, черт возьми, в кухню, чтоли?»

Все трое стояли, тесно сгрудившись в одном конце гостиной. Они выбрали место под портретом отца Линли и, пользуясь прикрытием музыки, вполголоса переговаривались озабоченными голосами. Но при его появлении тут же умолкли и почему-то сразу принялись снимать пальто, шапки, перчатки и шарфы. Создавалось впечатление, что они стараются выиграть время. Линли выключил музыку, убрал пластинку в конверт и с любопытством посмотрел на визитеров. Вид у них был непривычно подавленный.

– Мы наткнулись на кое-какую информацию, которую тебе нужно знать, Томми, – сказал Сент-Джеймс, и было похоже, что это вступление было тщательно продумано.

– Что за информация?

– Она касается лорда Стинхерста.

Взгляд Линли тут же переместился на сержанта Хейверс. Она встретила его с достойной храбростью.

– Вы в этом участвуете, Хейверс?

– Да, сэр.

– Это все я, Томми, – сказал Сент-Джеймс, прежде чем Линли обрел дар речи. – Барбара нашла могилу Джеффри Ринтула в поместье Уэстербрэ и показала ее мне. Она стоила того, чтобы ею заняться.

Линли с усилием сохранил спокойствие.

– Почему?

– Из-за завещания Филипа Джеррарда, – порывисто вмешалась леди Хелен. – Мужа Франчески. Он сказал, что не позволит похоронить себя на земле Уэстербрэ. Из-за телефонных звонков, которые в утро убийства сделал лорд Стинхерст. Они касались не только отмены встреч, Томми. Потому что…

Линли посмотрел на Сент-Джеймса: с этой стороны он никак не ожидал предательства.

– Боже мой. Ты рассказал им о моей беседе со Стинхерстом.

Сент-Джеймс пристыженно опустил глаза:

– Прости. Я понял, что у меня нет выбора.

– Нет выбора, – повторил Линли, не веря своим ушам.

Леди Хелен нерешительно шагнула к нему, протягивая руку:

– Прошу тебя, Томми. Представляю, что ты сейчас чувствуешь. Будто мы все против тебя. Но это совсем не так. Прошу тебя. Выслушай.

Сочувствие Хелен было последней каплей… он не выдержал. И, не помня себя, грубо набросился на нее:

– Думаю, мы все прекрасно понимаем, в чем твой интерес, Хелен. Вряд ли ты можешь претендовать на объективность, учитывая твою причастность к этому делу.

Леди Хелен опустила руку. Ее лицо исказилось от боли. Заговорил Сент-Джеймс, голос его был полон холодной ярости.

– Как и ты сам, Томми, если уж говорить совсем откровенно. – Он помолчал несколько секунд. А затем уже более ровным тоном продолжал: – Лорд Стинхерст солгал тебе о своем брате и жене. Так и знай. Вполне возможно, что Скотленд-Ярд именно на это и рассчитывал. Поэтому они намеренно поставили тебя на это расследование: ты был самым подходящим человеком, который поверит любым россказням Стинхерста. Романа между его братом и его женой никогда не было, Томми. Теперь ты хочешь услышать факты или нам лучше уйти?

У Линли было такое ощущение, будто в костях у него плавится лед.

–О чем, ради всего святого, вы говорите?

Сент-Джеймс направился к креслу.

– Это мы и пришли тебе рассказать. Но мне кажется, что нам всем не помешал бы глоток-другой бренди.

Пока Сент-Джеймс излагал добытые ими сведения о Джеффри Ринтуле, Барбара Хейверс тайком наблюдала за Линли, заранее зная, что он будет всячески выгораживать Ринтула, они ведь с ним одного поля ягоды – джентльмены… Все его аристократическое нутро сейчас проявится, побуждая Линли отрицать и факты, и предположения. Барбара и сама понимала, насколько несущественны некоторые из их фактов. Что означало одно: если Джеффри Ринтул действительно был советским агентом, – при том, что долгие годы работал не где-нибудь, в министерстве обороны! – единственный способ узнать это наверняка – «расколоть» его братца Стюарта.

В идеале им требовался доступ к компьютеру МИ-5. Если уже сам файл на Джеффри Ринтула будет помечен словом «недоступен», значит, братец Стюарта находился под каким-то следствием со стороны контрразведки. Но доступа к компьютеру у них не было, как не было и своего человека в МИ-5, который мог бы подтвердить их догадки. Нет смысла соваться даже в Особый отдел Скотленд-Ярда, ведь Ярд сам и подвиг лорда Стинхерста на все эти сказки относительно причин смерти своего брата. Поэтому все теперь зависело от Линли: Сумеет ли он преодолеть свое предубеждение к Рису Дэвис-Джонсу, посмотреть правде в глаза. А правда была такова, что вовсе не у Дэвис-Джонса имелась весьма существенная причина избавиться от Джой Синклер. Это лорд Стинхерст взяв у своей сестры запасной ключ от комнаты Джой убил эту женщину. Ведь ее пьеса – мастерски переделанная без его ведома – вытаскивала на свет божий самые темные тайны его семьи.

– Поэтому как только Стинхерст услышал имя «Вассалл», он сразу понял, о чем пойдет речь в обновленном варианте пьесы, – заключил Сент-Джеймс. – Да ты сам посмотри, какая у Джеффри Ринтула биография… Самая подходящая для Советов кандидатура. Учился в Кембридже в тридцатые годы. Мы же знаем, что в то время Советы вербовали себе агентов как бешеные. Ринтул изучал экономику, что, без сомнения, сделало его еще более восприимчивым ко всем этим вывертам Маркса. А вспомни его поведение во время войны. Попросил назначения на Балканы, что обеспечивало ему контакты с русскими. Я нисколько не удивлюсь, узнав, что на Балканах был и его хозяин. Наверняка именно тогда он получил самую важную инструкцию: проникнуть в министерство обороны. Одному богу ведомо, сколько секретных сведений он передал Советам за эти годы.

Когда Сент-Джеймс закончил говорить, никто не произнес ни слова, все смотрели на Линли. Уселись они – как по уговору – прямо под портретом седьмого графа Ашертона. И под их пытливыми взглядами Линли поднял глаза на лицо своего отца, словно нуждаясь в совете. Лицо самого Линли было непроницаемым.

Повторите еще разок, какое сообщение Стинхерст направил Уиллингейту, – попросил он наконец.

Сент-Джеймс наклонился вперед.

– Он сказал, что всплытие вынуждает его отложить встречу с Уиллингейтом во второй раз за этот месяц. И просил звонить в Уэстербрэ, если возникнут трудности.

– Как только мы выяснили, кто такой Уиллингейт, в этом сообщении забрезжил какой-то смысл, – подхватила Барбара, жаждавшая во что бы то ни стало убедить. – Похоже, он предупредил Уиллингейта относительно Джеффри Ринтула: что второй раз выплыло наружу то, что он был агентом, а первый был в канун Нового года в шестьдесят втором году. Поэтому Уиллингейт должен был позвонить в Уэстербрэ, чтобы помочь в решении проблемы. А проблема – это смерть Джой Синклер и новый вариант пьесы, где во всех подробностях вскрыто неприглядное прошлое Джеффри.

Линли кивнул. Барбара продолжала:

– Разумеется, лорд Стинхерст не мог сам позвонить Уиллингейту, верно? При проверке записей телефонных переговоров из Уэстербрэ мы узнали бы об этом звонке. Поэтому он позвонил только своей секретарше. А она – передала. И Уиллингейт, поняв сообщение, действительно позвонил ему, сэр. Полагаю, дважды. Помните? Мэри Агнес сказала мне, что слышала два телефонных звонка. Наверняка от Уиллингейта. Один – чтобы узнать, что все же стряслось. Второй – сказать Стинхерсту, что ему удалось договориться со Скотленд-Ярдом.

– Ты вспомни, – добавил Сент-Джеймс, – что сказал инспектор Макаскин: Департамент уголовного розыска Стрэтклайда вообще не просил у Скотленд-Ярда помощи в этом деле. Их просто поставили в известность, что им займется Ярд. Очень похоже что все это устроил Уиллингейт – позвонил кому-то из руководства Ярда, договорился насчет расследования и затем снова позвонил Стинхерсту – сообщил, кто будет вести следствие. Не сомневаюсь, что Стинхерст был абсолютно готов к твоему появлению на сцене, Томми. У него был целый день, чтобы придумать историю, которой ты, пэр несчастный, почти наверняка поверишь. Это должно было быть что-то личное, что истинный джентльмен вряд ли кому перескажет. А что может быть более личным, чем измена жены и не его ребенок? Отличная находка. Он просто не подумал, что ты можешь довериться мне. И что я – боюсь, не совсем джентльмен – не оправдаю твоего доверия. Каюсь, не оправдал. Сложись все иначе, я бы и слова никому не сказал. Надеюсь, ты мне веришь.

Последнее замечание Сент-Джеймса прозвучало как полувопрос. Но после него Линли лишь молча взял графин с бренди. Налил себе еще, передал графин Сент-Джеймсу. Руки его не дрожали, лицо оставалось спокойно-невозмутимым. Снаружи, на Итон-террас дважды прогудел клаксон. В ответ из соседнего дома что-то крикнули.

Надо было заставить его занять какую-то позицию, поэтому снова заговорила Барбара:

– По пути сюда, сэр, мы пытались понять: с чего правительству так хлопотать о разбирательстве подобного дела. И решили, что причина кроется в том, что в шестьдесят третьем году им пришлось скрыть правду о деятельности Ринтула – вероятно, при помощи Закона о государственной тайне, – чтобы спасти премьер-министра от позора: советский шпион в высших эшелонах власти, когда еще не утихли страсти после дела Вассалла и скандала с Профьюмо. Поскольку Джеффри Ринтул умер, он не мог больше причинить министерству обороны никаких неприятностей. Зато премьер-министру не поздоровилось бы, если бы произошла утечка сведений о его деятельности. И потому тогда этого не допустили. И теперь, очевидно, тоже предпочли сохранить старую тайну. Иначе возникли бы определенные проблемы. Или, может, у них есть какой-то долг перед семьей Ринтул и они таким образом платят его. В любом случае они снова их покрывают. Только…

Барбара замолчала, не решаясь продолжить: несмотря на все их ссоры и зачастую непреодолимые разногласия, она не могла причинить ему такую боль…

Линли сам договорил:

– … только сделать это для них должен был я, – глухо проговорил он. – И Уэбберли это знал. С самого начала.

По отчаянию, стоявшему за этими словами, Барбара поняла, о чем думает Линли: что эта ситуация доказала – для своего начальства он всего лишь подручный материал; что никому нет дела до его судьбы, и репутации: ведь если выйдет на свет даже невольная его попытка скрыть вину Стинхерста, ему грозит увольнение. И не важно, что все было совсем не так. Барбара знала, что само предположение, как ржавчина, разъедает его гордость.

В течение прошедших пятнадцати месяцев она то любила Линли, то ненавидела и постепенно научилась понимать его. Но никогда до этого ей не приходило в голову, что его аристократическое происхождение причиняло ему иногда боль, а семейные узы были в тягость, но это бремя он умудрялся нести со скромным достоинством, даже в те моменты, когда ему нестерпимо хотелось стряхнуть его с себя.

– Но откуда Джой Синклер могла все это узнать? – спросил Линли, сохраняя безупречно хладнокровный вид, и это мучительное насилие над собой было больно видеть…

– Лорд Стинхерст сам тебе об этом сказал. Она была там в ночь, когда погиб Джеффри.

– А я даже не заметил, что в кабинете Джой нет ничего, связанного с ее пьесой. – В голосе Линли слышался беспощадный упрек себе. – Боже, кто же так ловко все это изъял?

– Господа из МИ-5 не оставляют визитных карточек, Томми, – сказал Сент-Джеймс. – Ни единого следа обыска. Откуда ты мог знать, что они там побывали? И в конце-то концов, ты пришел искать сведения не о пьесе.

– И все равно, надо было быть просто слепцом, чтобы не заметить отсутствия материалов по ней. – Он мрачно улыбнулся Барбаре. – Отличная работа, сержант. Не представляю, куда бы нас вынесло, если бы рядом со мной не было вас.

Похвала Линли не принесла Барбаре радости. Никогда еще ощущение собственной правоты не приносило ей столько отчаяния и боли.

– Что мы будем?..

Она умолкла, не желая проявлять столь немилую ей инициативу. Линли поднялся.

– Отправимся утром к Стинхерсту, – сказал он. – А сегодня я бы хотел еще кое-что обдумать.

Барбара знала, что на самом деле это означает: обдумать, как действовать дальше, уже зная, что Скотленд-Ярд его использовал. Ей захотелось как-то его утешить. Она хотела сказать, что планы начальства сделать его ширмой сорвались; что они с ним оказались умнее. Но она понимала, что он тут же переосмыслит ее слова. Это она оказалась умнее их боссов. И спасла Линли от безрассудного поступка и позора.

Поскольку говорить было больше не о чем, все начали надевать пальто, натягивать перчатки и обматываться шарфами.

А в воздухе витали слова, так и оставшиеся невысказанными. Линли не спеша убрал графин с бренди, собрал пузатые хрустальные стаканчики на поднос, выключил свет в комнате. Они прошли за ним в холл.

Леди Хелен стояла в пятне света у двери. За целый час она не сказала ни слова и теперь, когда он приблизился, застенчиво произнесла:

– Томми…

– Завтра в девять встречаемся в театре, сержант, – резко бросил Линли. – Возьмите констебля, чтобы забрать Стинхерста.

До сих пор Барбара не осознавала, насколько трагичной для Линли была ее победа в борьбе версий, но этот краткий разговор открыл ей глаза. Она увидел как растет пропасть между Линли и леди Хелен, почти физически ощутила ее мучительную непреодолимость. Но вслух произнесла: «Да, сэр», – и направилась к двери.

– Томми, ты не можешь больше меня игнорировать, – настаивала леди Хелен.

Линли в первый раз с того момента, как Сент-Джеймс начал говорить, взглянул на нее.

– Я ошибался, Хелен. Но это еще не самый страшный мой грех… Я хотел, чтобы мои подозрения на его счет подтвердились.

Кивнув, он пожелал им доброго вечера и – ушел.

Заря занималась на свинцовом небе. Наступившая среда выдалась на редкость холодной. Снег вдоль тротуара сковало твердой тонкой коркой, покрытой грязью и копотью от выхлопов машин.

Когда Линли в восемь сорок пять подкатил к театру «Азенкур», сержант Хейверс уже ждала его, до бровей укутавшись в знакомый, не идущий ей коричневый шарф. Рядом с ней стоял молодой констебль. Линли мрачно подметил, что Хейверс знала, кого выбрать – Уинстона Нкату, этот уж точно не спасует перед титулом и богатством Стинхерста. Некогда главарь «Брикстонских воинов» – одной из самых крепких чернокожих банд города, – теперь двадцатипятилетний Нката метил в элиту департамента. За него то и дело ходатайствовали его упрямые коллеги из Отдела А7, три его закадычных дружка. Сам Нката любил повторять: если не арестуют, так обратят в свою веру.

Он одарил Линли одной из своих ослепительнейших улыбок.

– Инспектор, – сказал он, – почему вы никогда не приезжали на этой малышке в мой район? Нам нравится жечь таких милашек.

– Когда у вас начнется очередная заварушка, дайте мне знать, – сухо парировал Линли.

– Непременно пришлем приглашение, приятель. И постараемся, чтобы все там были.

– Ах, ну да. Приносите свой кирпич с собой.

Чернокожий констебль закинул голову и от души расхохотался, пока Линли шел к ним по тротуару.

– Вы мне нравитесь, инспектор, – сказал он. – Дайте мне ваш домашний адрес. Думаю, мне надо жениться на вашей сестре.

Линли улыбнулся.

– Вы слишком хороши для нее, Нката. Не говоря о том, что лет на шестнадцать моложе. Но если сегодня утром вы будете вести себя примерно, уверен, придем к обоюдному соглашению. – Он посмотрел на Хейверс. – Стинхерст приехал?

Она кивнула:

– Десять минут назад. – В ответ на молчалив вопрос сказала: – Нас он не видел. Мы пили кофе через дорогу. С ним была его жена, инспектор.

– А вот это, – сказал Линли, – очень кстати. Ну, вперед.

Жизнь в театре била ключом: вовсю шла подготовка премьерного спектакля. Двери в зрительный зал были открыты; говор и смех смешивались с шумом работ над декорациями. Мимо них торопливо прошел человек с папкой в руках и карандашом за каждым ухом. В углу рядом с баром сгрудились над большим листом бумаги агент по рекламе и художник, набрасывая рекламные эскизы. Здесь царил творческий подъем, слышались возбужденные голоса, но Линли ничуть не сожалел, что станет орудием, которое положит конец радостям этих людей. Как и самому делу, как только Стинхерст будет арестован.

Они направлялись к дверям административных помещений в дальнем конце здания, когда оттуда в сопровождении жены вышел лорд Стинхерст. Леди Стинхерст что-то поспешно и возбужденно ему говорила, крутя на пальце кольцо с огромным бриллиантом. Увидев полицию, она разом прекратила – крутить кольцо, говорить, идти.

Стинхерст не стал отнекиваться, когда Линли предложил пройти в уединенное место для разговора.

– Пойдемте в мой кабинет, – сказал он. – А моей жене… – Он выжидающе замолчал.

Однако Линли уже знал, какую выгоду можно извлечь из присутствия леди Стинхерст. Часть его – лучшая часть, как он думал – хотела отпустить ее с миром и не втягивать в эту игру фактов и вымысла. Но другой его части она была нужна как орудие шантажа. И он ненавидел эту свою часть, даже зная, что иного выхода нет.

– Я бы хотел, чтобы леди Стинхерст тоже присутствовала, – коротко произнес он.

Поставив констебля Нкату у двери снаружи и дав секретарю указание соединять только звонки для полиции, Линли вместе с Хейверс проследовали в кабинет за лордом Стинхерстом и его супругой. Это помещение отражало очень точно стиль и характер своего хозяина: сдержанные черные и серые тона, безупречно аккуратный письменный стол и вращающиеся кресла с роскошной обивкой; в воздухе стоял едва уловимый запах трубочного табака. В отлично подобранных рамках на стенах висели афиши прошлых постановок Стинхерста, свидетельствуя о более чем тридцати годах успеха: «Король Генрих V», Лондон; «Три сестры», Норвич; «Розенкранц и Гильденстерн мертвы»[40], Кезуик; «Кукольный дом»[41], Лондон; «Частные жизни», Эксетер; «Эквус», Брайтон; «Амадей»[42], Лондон. В одном углу комнаты стояли стол для переговоров и кресла. Линли жестом направил их туда, чтобы Стинхерст не мог с комфортом взирать на полицию с командного поста, отгороженный широкой полированной столешницей личного стола.

Пока Хейверс извлекала свой блокнот, Линли вынул фотографии со следствия, а также увеличение снимки, которые сделала Дебора Сент-Джеймс. Молча разложил их на столе. Вчера днем Стинхерст, без сомнения, звонил сэру Кеннету Уиллингейту. И успел основательно подготовиться к предстоящей беседе. Долгой бессонной ночью Линли тщательно проработал различные способы, как разрушить новую, умело сплетенную сеть лжи. И все-таки нашел у Стинхерста ахиллесову пяту.

Линли повел атаку в этом направлении:

– Джереми Винни знает всю историю, лорд Стинхерст. Я не знаю, опишет ли он ее, поскольку на настоящий момент у него нет веских доказательств. Но я не сомневаюсь, что он собирается начать поиски этих доказательств. – Линли нарочито внимательно стал раскладывать фотографии. – А вы пока можете рассказать мне еще одну сказочку. Или давайте в подробностях разберем то, что вы поведали мне в прошедшие выходные в Уэстербрэ. Или, если угодно, можете сказать правду. Но позвольте заметить, что если бы вы сразу рассказали мне правду о своем брате, она, вероятно, действительно не пошла бы дальше Сент-Джеймса, кому я доверился. Но поскольку вы мне солгали и поскольку эта ложь не вяжется с могилой вашего брата в Шотландии, сержант Хейверс знает о Джеффри, равно как и Сент-Джеймс, и леди Хелен Клайд, и Джереми Винни. И узнает любой, кто получит доступ к моему отчету в Скотленд-Ярде, как только я его напишу. – Линли увидел, что Стинхерст перевел взгляд на жену. – Так что это будет? – спросил расслабляясь в кресле. – Поговорим о том лете тридцать шесть лет назад, когда ваш брат Джеффри был в Сомерсете, а вы колесили по стране с провинциальными театрами, а ваша жена…

– Довольно, – сказал Стинхерст, улыбнувшись ледяной улыбкой. – Угодил в свою же ловушку: браво, инспектор.

Леди Стинхерст нервно потирала руки, лежавшие на коленях.

– Стюарт, что все это значит? Что ты им сказал?

Вопрос прозвучал в самый подходящий момент.

Линли ждал ответа этого человека. Окинув долгим задумчивым взглядом обоих полицейских, лорд Стинхерст повернулся к жене и заговорил. И тут же стало ясно, что это игрок высшего класса и, как никто, умеет обезоружить и удивить.

– Я сказал ему, что вы с Джеффри были любовниками, что Элизабет была вашим ребенком и что пьеса Джой Синклер была посвящена вашему роману. И еще что она переделала пьесу без моего ведома, чтобы отомстить за смерть Алека. Да простит меня Бог, по крайней мере насчет Алека – абсолютная правда. Прости меня.

Леди Стинхерст сидела молча, не в состоянии постичь сказанное, ее губы кривились, пытаясь произнести слова, которые не шли с языка. Одна сторона ее лица, похоже, ослабла от этого усилия. Наконец она выдавила:

– Джефф? Но ты ведь никогда не думал, что мы с Джеффри… Боже мой, Стюарт!

Стинхерст потянулся было к жене, но она невольно вскрикнула и отпрянула от него.

Он сел в прежнюю позу, только рука его осталась лежать на столе. Пальцы согнулись, а потом сжались в кулак.

– Нет, конечно, нет. Но мне нужно было что-то им сказать. Мне нужно было… Мне пришлось увести их от Джеффа.

– Тебе нужно было сказать им… Но ведь он умер. – На ее лице отразилось нарастающее презрение – она все больше осознавала чудовищность того, что сделал ее муж – Джефф умер. Но я – нет. Стюарт, я жива! Ты сделал из меня шлюху, чтобы защитить умершего! Ты принес меня в жертву! Боже мой! Как ты мог так поступить?

Стинхерст покачал головой. Слова дались ему с трудом.

– Не умершего. Совсем не умершего. Очень даже живого – и он перед тобой. Прости меня, если сможешь. Я трус и всегда им был. Я только пытался защитить себя.

– От чего? Ты же ничего не сделал! Стюарт, ради бога. Ты же ничего не сделал в ту ночь! Как ты можешь говорить…

– Это неправда. Я не мог тебе сказать.

– Что сказать? Скажи же сейчас!

Стинхерст пристально посмотрел на свою жену, словно лицо ее могло придать ему мужества.

– Это я сдал Джеффа правительству. Все вы узнали о нем самое худшее в тот новогодний вечер. Но я… О господи, помоги, я с сорок девятого года знал, что он советский агент.

Говоря, Стинхерст держался абсолютно неподвижно, словно боялся, что при малейшем движении шлюз откроется и боль, копившаяся тридцать девять лет, хлынет наружу. Его голос звучал сухо, и хотя глаза его все больше краснели, слезы не появились. А способен и Стинхерст вообще плакать после стольких лет обмана?

– Я узнал, что Джеффри марксист, когда мы учились в Кембридже. Он не делал из этого тайны, и, честно говоря, я воспринимал это как развлечение, что-то, что он со временем перерастет. А если нет, думал я, даже забавно будет иметь будущего графа Стинхерста, преданного борьбе рабочих за изменение хода истории. Чего я не знал, так это того, что его склонности были должным образом отмечены и что он был совращен на путь шпионажа еще будучи студентом.

– Совращен? – спросил Линли.

– Это процесс совращения, – ответил Стинхерст. – Действуют и лестью и убеждением, заставляют студента поверить, что он играет важную роль в исторических переменах.

– А как вы об этом узнали?

– Совершенно случайно, после войны, когда мы все были в Сомерсете. В эти выходные родился мой сын Алек. Я, как увидел Маргерит и младенца, сразу же пошел искать Джеффа. Это было… – Он улыбнулся своей жене в первый и единственный раз. На ее лице не отразилось никакого отклика. – Сын. Я был так счастлив. Я хотел, чтобы Джефф узнал. Поэтому и стал его искать, а нашел в одном из излюбленных мест нашего детства – в заброшенном коттедже в Кванток-Хиллс. Очевидно, он считал Сомерсет безопасным.

– Он с кем-то встречался?

Стинхерст кивнул.

– Вероятно, я бы подумал, что это просто фермер, но за пару часов до того я видел, что Джефф работал с какими-то правительственными бумагами из тех, на которых поперек первой страницы стоит яркий штамп «секретно». Тогда я ничего такого не подумал, только что он захватил работу домой. Его портфель лежал на письменном столе, и он укладывал документы в конверт из плотной коричневой бумаги. Не в официальный, не в правительственный. Я это отчетливо запомнил. Но я ничего не заподозрил, пока не наткнулся на него в коттедже и не увидел, как он передает этот самый конверт тому человеку. Я часто думал, что, приди я минутой раньше – или минутой позже, – я действительно мог решить, что его собеседник – сомерсетский фермер. Но, увидев, как конверт переходит из рук в руки, я заподозрил самое худшее. Конечно, сначала я пытался убедить себя, что это просто совпадение, что конверт не может быть тем же самым, который я видел в кабинете. Но если бы это было невинное послание, законное и честное, – зачем вручать его в таком глухом месте, в Кванток-Хиллс?

– Если ты их обнаружил, – оцепенело спросила леди Стинхерст, – почему они не… ничего с тобой не сделали, чтобы предотвратить свой провал?

– Они не знали точно, что я видел. И даже если бы и знали, мне ничто не грозило. Несмотря ни на что, Джефф не позволил бы уничтожить своего родного В конце концов, он оказался более мужественным чем я, когда дошло до дела.

Леди Стинхерст отвела глаза.

– Не говори так о себе.

– Боюсь, это правда.

– Он признался? – спросил Линли.

– Как только тот человек ушел, я потребовал от него ответа, – сказал Стинхерст. – Он признался. И не стыдился этого. Он верил в свое дело. А я… я не знал, во что я верю. Я только знал, что он был моим братом. Я любил его. Всегда. Даже несмотря на отвращение, которое испытывал из-за его предательства, я не мог его выдать. Понимаете, он бы сразу понял, что это я его выдал. Поэтому я ничего не сделал. Но это терзало меня все эти годы.

– Полагаю, в шестьдесят втором году вам наконец представилась возможность действовать.

– Правительство наказало Уильяма Вассалла в октябре; в сентябре уже арестовали и судили за шпионаж итальянского физика Джузеппе Мартелли. Я подумал, что если деятельность Джеффа до сих пор не раскрыта, через столько лет после того, как я о ней узнал, вряд ли он подумает, что это я выдал его правительству. Поэтому я… в ноябре я передал свои сведения властям. И началось расследование. В душе я надеялся – молил Бога, – что Джефф заметит слежку и убежит к Советам. Это ему почти удалось.

– Что же ему помешало?

При этом вопросе кулак Стинхерста сжался плотнее. Его рука задрожала от напряжения, суета на пальцах побелели. В комнате секретаря зазвон телефон, раздался заразительный взрыв хохота. Сержант Хейверс перестала писать, бросив вопросительный взгляд на Линли.

– Что же ему помешало? – повторил Линли.

– Скажи им, Стюарт, – пробормотала леди Стинхерст. – Скажи им правду. На этот раз. Наконец-то.

Ее муж потер веки. Его кожа казалась серой.

– Мой отец, – сказал он. – Он убил его.

Стинхерст ходил по комнате, его высокая, гибкая фигура была похожа на ровный металлический стержень, только голова была опущена и глаза устремлены в пол.

– Это, в общем, случилось так, как в тот вечер описывалось в пьесе Джой. Джеффу позвонили, а мы с отцом прошли тайком от него в библиотеку и подслушали часть разговора, услышали, как он сказал кому-то, что ему придется поехать к себе на квартиру за книгой с кодом, иначе провалится целая сеть. Отец начал задавать ему вопросы. Джефф… он всегда был таким красноречивым, у него был так хорошо подвешен язык, он до безумия хотел уехать тут же. Совсем неподходящий момент для расспросов. Он был рассеян, отвечал не по существу, поэтому отец догадался, в чем дело. Это было не слишком трудно после того, что мы услышали по телефону. Когда отец понял, что подтвердилось самое худшее, его точно замкнуло. Для него это было больше чем государственная измена. Это было предательство семьи, всего образ жизни. Думаю, им сразу овладел этот порыв – уничтожить. Поэтому… – Стинхерст внимательно рассматривал красивые афиши на стенах кабинета. – Мой отец набросился на него. Совсем как медведь. А я… Боже, я смотрел на все это, замерев. Совершенно беспомощный. И с тех пор каждую ночь, Томас, я наново переживаю тот кошмарный миг… когда услышал, как хрустнула шея Джеффа, точно ветка дерева.

– Муж вашей сестры, Филип Джеррард, принимал в этом во всем участие? – спросил Линли.

– Да. То есть его не было в библиотеке, когда Джеффу позвонили, но они с Франческой и Маргерит услышали вопль отца и ринулись наверх. Они ворвались в комнату всего секунду спустя после того… как все было кончено. Разумеется, Филип сразу же пошел к телефону вызвать полицию. Но мы… все остальные отговорили его. Скандал. Суд. Отец возможно, угодил бы в тюрьму. При одной этой мысли с Франческой случилась истерика. Поначалу Филип был непреклонен, но, в конце концов, что он мог сделать против нас всех и особенно Франчи? Поэтому отец помог нам перевезти своего… Джеффри, его тело… туда, на развилку, где влево дорога уходит к Хиллвью-фарм, а прямо – спуск к Килпейри-Виллидж. Мы взяли только автомобиль Джеффа, чтобы не было следов от других колес. – Он улыбнулся, охваченный приступом изощренного самобичевания. – Мы все учли. От развилки долгий отлогий спуск, с двумя крутыми поворотами, один за другим, зигзагом. Мы усадили Джеффа за руль и включили мотор. Автомобиль набрал скорость. На первом повороте он перелетел через дорогу, врезался в изгородь, опустился на второй поворот и врезался в ограждение. Потом загорелся. – Он вытащил белый носовой платок – идеально выглаженный квадратик льна – и вытер глаза. Bернулся к столу, но не сел. – Потом мы пошли домой. Дорога почти полностью обледенела, поэтому следов мы не оставили. Ни у кого даже не возникло сомнения в том, что это был несчастный случай. – Его пальцы коснулись фотографии отца, по-прежнему лежавшей на столе там, куда, среди прочих, положил ее Линли.

– Тогда почему из Лондона приехал сэр Эндрю Хиггинс, чтобы опознать тело и дать показания на следствии?

– Подстраховка. На случай, если кто-то вдруг заметил бы что-то странное в характере травм Джеффри, что могло поставить под сомнение всю нашу историю. Сэр Эндрю был старейшим другом моего отца. Ему можно было доверять.

– А участие Уиллингейта?

– Не прошло и двух часов после аварии, как он приехал в Уэстербрэ. Он ехал сюда, чтобы увезти Джеффа в Лондон и побеседовать с ним. Предупреждение о его приезде, очевидно, и содержалось в телефонном звонке моему брату. Отец сказал Уиллингейту правду. И они заключили уговор. Это останется тайной – на официальном уровне. Правительство не хотело, чтобы теперь, когда агент мертв, стало известно, что он много лет проработал в министерстве обороны. Мой отец не хотел, чтобы стало известно, что его сын был агентом. И тем более не хотел идти под суд за убийство. Поэтому остановились на истории с автокатастрофой. А остальные поклялись молчать, что все эти годы и делали. Но Филип Джеррард был порядочным человеком. Всю жизнь его мучила совесть из-за того, что он позволил уговорить себя скрыть убийство.

– И поэтому он не похоронен на земле Уэстербрэ?

– Он считал, что осквернил ее.

– Почему вашего брата похоронили там?

– Отец и слышать не хотел о том, чтобы хоронить его в Сомерсете. Еле-еле уговорили вообще устроить Джеффу мало-мальски приличную могилу. – Стинхерст наконец посмотрел на жену. – Мы все поплатились за мятеж Джеффа, верно, Мадж? Но больше всего мы с тобой. Мы потеряли Алека. Мы потеряли Элизабет. Мы потеряли друг друга.

– Между нами всегда стоял Джефф, – бесцветным голосом произнесла она. – Все эти годы. Ты всегда вел себя так, словно это ты убил его, а не твой отец. Иногда я даже спрашивала себя, уж не ты ли и в самом деле это сделал.

Стинхерст покачал головой, отказываясь от оправданий.

– Я. Конечно, я. В ту ночь в библиотеке был миг, когда я еще мог броситься к ним, остановить отца. Они были на полу, и… Джефф посмотрел на меня. Маджи, я последний человек, кого он видел. И последнее, что он узнал, это: его единственный брат стоял в сторонке и смотрел, как он умирает. Понимаете, это равносильно тому, что я убил бы его своими руками. В конечном счете ответственность лежит на мне.

«Чуме подобная, измена глубоко проникает в кровь».

Линли подумал, что эта строка из Уэбстера[43] на редкость точна для данного случая. Ибо измена Джеффри Ринтула стала источником разрушения всей его семьи. И оно не ослабевало, оно продолжало питаться другими жизнями, соприкоснувшимися с кругом Ринтулов: Джой Синклер и Гоувана Килбрайда. Но теперь это кончится.

Осталось выяснить всего одну деталь.

– Почему в эти выходные вы связались с МИ-5?

– Я не знал, что делать. Я только понимал, что любое расследование неизбежно сосредоточится на сценарии, который мы читали вечером того дня, когда умерла Джой. И я подумал – я был уверен, – что подробное изучение сценария вытащит на свет божий все то, что моя семья и правительство так тщательно скрывали двадцать пять лет. Когда Уиллингейт позвонил мне, он согласился, что все экземпляры сценария должны быть уничтожены. Потом он связался с вашими людьми из Особого отдела, а они в свою очередь – с Департаментом уголовного розыска, который обещал прислать в Уэстербрэ кого-нибудь… кого-нибудь не из простых служак.

Эти последние слова принесли с собой новый прилив горечи, с которой безуспешно боролся Линли. Он твердил себе, что, не будь в Уэстербрэ леди Хелен и не узнай он об ее отношениях с Рисом Дэвис-Джонсом, он распутал бы паутину лжи, сплетенную Стинхерстом, и сам нашел бы могилу Джеффри Ринтула и сделал бы соответствующие выводы – без великодушной помощи своих друзей. Сейчас ему ничего не оставалось, как только цепляться за эту веру – единственное, что могло спасти остатки его гордости.

– Я прошу вас написать полное признание для Скотленд-Ярда, – обратился к Стинхерсту Линли.

–Разумеется, – через силу проговорил тот и почти автоматически сразу добавил: – Я не убивал Джой Синклер. Не убивал. Я клянусь вам, Томас.

– Он не убивал. – Тон леди Стинхерст был скорее сдержан, чем настойчив. Линли не ответил. Она добавила: – Я бы знала, если бы он выходил из комнаты в ту ночь, инспектор.

Леди Стинхерст выбрала, прямо скажем, не самый убедительный довод, горько усмехнулся про себя Линли. Он повернулся к Хейверс:

– Отвезите лорда Стинхерста. Ему необходимо сделать предварительное заявление, сержант. Проследите, чтобы леди Стинхерст поехала домой.

Она кивнула:

– А вы, инспектор?

Он прикинул, сколько времени ему понадобится, чтобы еще раз осмыслить то, что случилось.

– Я буду следом за вами.

Как только такси увезло леди Стинхерст в их дом на Холланд-парк, а сержант Хейверс и констебль Нката вывели лорда Стинхерста из театра «Азенкур», Линли вернулся в здание. Ему отнюдь не хотелось случайно наткнуться на Риса Дэвис-Джонса, а то, что этот человек был где-то здесь, сомнений не вызывало. Тем не не менн Линли медлил, словно подспудно хотел таким образом искупить свои грехи: подозревал Дэвис-Джонса в убийстве, всячески пытался и Хелен внушить это подозрение. Ведомый силой страсти, а не разумом, он наспех собирал факты, которые компрометировали валлийца, и не обращал внимания на те, которые могли вывести на кого-то еще.

«А все потому, – с иронией думал он, – что я, как последний дурак, не замечал, что Хелен значит для меня, слишком поздно хватился… «

– И утешать не стоит. – Это был запинающийся женский голос, донесшийся из дальнего конца бара, который как раз не был виден Линли. – Мы здесь на равных. Вы сказали – давайте начистоту. Давайте! Но тогда уж как на духу – без уверток, без утаек, без стыдливости даже!

– Джо… – вклинился Дэвид Сайдем.

– Я люблю вас – это уже не секрет. Да и не было никогда секретом. Люблю давно, с тех самых пор, как попросила вас прочесть пальцами имя ангела в парке. Вот когда они начались еще, муки любви, и уж не проходили с тех пор. Вот вам моя исповедь…

– Джоанна, замолчи. Ты пропустила по меньшей мере десять строк!

– Нет!

Слова Сайдема и Эллакорт пробились в мозг Линли. Он пересек фойе, подошел к бару бесцеремонно выхватил сценарий из рук Сайдема и молча пробежал глазами страницу, чтобы найти слова Альмы из «Лета и дыма»[44]. Он не надел очки, поэтому слова расплывались перед глазами. Но он мог их прочесть. И они накрепко врезались в память.

«И утешать не стоит. Мы здесь на равных. Вы сказали – давайте начистоту. Давайте! Но тогда уж как на духу – без уверток, без утаек, без стыдливости даже! Я люблю вас – это уже не секрет. Да и не было никогда секретом, люблю давно, с тех самых пор, как попросила вас проесть пальцами имя ангела в парке. О, как мне помнится наше детство… «

И тем не менее, секундой раньше, на какое-то мгновение Линли показалось, что Джоанна Эллакорт говорит сама, а не повторяет слова Теннесси Уильямса. Так же могло показаться и молоденькому констеблю Плейтеру, когда пятнадцать лет назад в Портхилл-Грин он увидел записку Ханны Дэрроу.

14

Из-за пробок на шоссе М-11 он приехал в Портхилл-Грин только во втором часу дня, когда вдоль горизонта уже горбились облака, похожие на огромные клочья серой ваты. Назревала метель. «Вино – это Плуг» еще не был закрыт на дневной перерыв, но, вместо того чтобы сразу пойти в паб к Джону Дэрроу, Линли прохрустел по заснеженной лужайке к телефонной будке и позвонил в Скотленд-Ярд. Он почти сразу же услышал голос сержанта Хейверс и по звяканью посуды и шуму голосов определил, что разговор перевели для нее в столовую.

– Что с вами случилось, черт побери? – рявкнула она. И затем резко смягчила тон, добавив: – Сэр. Где вы? Нам позвонил инспектор Макаскин. Они сделали полное вскрытие Синклер и Гоувана. Макаскин просил вам передать, что время смерти Синклер – между двумя и четвертью четвертого. А еще он сказал, без конца экая и мекая, что в нее не вторгались. Полагаю, это он деликатно дал мне понять, что нет свидетельств изнасилования или сексуального контакта. Он сказал, что эксперты обработали еще не все, что было собрано в комнате. Он позвонит снова, как только они завершат.

Линли благословил въедливость инспектора Маскина, которого не испугало участие самоуверенного Скотленд-Ярда, его навязанная помощь.

– Мы получили признание Стинхерста, и я не смогла поймать его ни на одной нестыковке в отношении субботней ночи в Уэстербрэ, сколько бы раз он ни повторял свой рассказ. – Хейверс презрительно фыркнула. – Только что приехал его адвокат… типичный свой человек, остроносый такой тип, его наверняка прислала жена, разве мог его светлость опуститься до того, чтобы попросить разрешения позвонить у плебеев вроде меня или Нкаты! Мы отвели его в одну из комнат для допросов, но если мы быстренько не раздобудем неопровержимую улику или свидетеля, то окажемся в трудном положении. Поэтому куда, во имя всего святого, вы делись?

– В Портхилл-Грин. – Он прервал ее возмущенные возгласы словами: – Слушайте меня. Я не собираюсь оспаривать того, что Стинхерст причастен к смерти Джой. Но ситуация с Дэрроу пока не прояснилась. И потом, нельзя упускать из виду то, что дверь Джой Синклер была заперта, Хейверс. Поэтому хотите вы этого или нет, но доступ по-прежнему остается через комнату Хелен.

– Но мы уже обсудили, что Франческа Джеррард могла запросто отдать ему запасные ключи…

– И предсмертная записка Ханны Дэрроу скопирована из пьесы.

– Пьесы? Какой пьесы?

Линли глянул через лужайку на паб. Из его трубы змейкой вился дымок.

– Не знаю. Но полагаю, Джон Дэрроу знает. И думаю, он мне скажет.

– И куда же нас это приведет, инспектор? А что, по-вашему, я должна делать с его драгоценной светлостью, пока вы там развлекаетесь на Болотах?

– Допросите его еще раз с самого начала, в присутствии его адвоката, если он настаивает. Порядок вы знаете, Хейверс. Составьте план вместе с Нкатой. Измените вопросы.

– А потом?

– Потом отпустите его на сегодня.

– Инспектор…

– И вы, и я прекрасно знаем, что на данный момент у нас нет против него ничего существенного. Разве что уничтожение улик – эти сожженные сценарии. Ну да, его брат был советским шпионом, и он сам помешал правосудию в деле о смерти Джеффа, но это двадцать пять лет назад. Вряд ли целесообразно арестовывать Стинхерста прямо сейчас. Вы же знаете, что его адвокат будет настаивать на том, чтобы мы либо предъявили ему обвинение, либо отпустили к семье.

– Мы можем получить что-то еще от судебной команды Стрэтклайда, – возразила она.

– Можем. И когда это случится, мы снова его возьмем. А пока мы сделали все, что могли. Ясно?

– А что прикажете делать мне, когда я отпущу Стинхерста и он как ни в чем не бывало отправится домой? – В ее голосе вновь зазвучало раздражение.

– Идите в мой кабинет. Закройте дверь. Ни с кем не общайтесь. Ждите сообщений от меня.

– А если Уэбберли спросит, как продвигается дело?

– Пошлите его к черту, – ответил Линли, – но сначала скажите, что мы осведомлены об участии в этом деле Особого отдела и МИ-5.

Он услышал по телефону, как Хейверс усмехнулась – против своей воли.

– С удовольствием, сэр. Как я всегда говорила: когда корабль тонет, уже не важно, сколько пробоин в носу.

Когда Линли спросил «обед пахаря» и пинту «Гиннесса», в первый момент Джон Дэрроу, похоже, хотел ему отказать. Однако присутствие трех угрюмого вида мужчин у стойки и пожилой женщины, дремавшей над джином и блюдечком с миндалем у потрескивавшего камина, заставило его сдержаться. И минут через пять Линли уже сидел за столом у окна и опустошал большую тарелку со стилтоном, чеддером, маринованным луком, заедая это хрустящим хлебом.

Ел он с аппетитом, не обращая внимания на плохо скрываемое любопытство посетителей.

Линли знал, что фермеры вскоре уйдут, вернутся к своим заботам, и Джону Дэрроу ничего не останется, как вступить в беседу с нежеланным клиентом.

Спустя несколько минут Линли услышал, как Дэрроу даже попытался встрять в разговор фермеров, словно надеялся, что его непривычное дружелюбие задержит их подольше. Они громко обсуждали футбольную команду Ньюкасла и вдруг умолкли: дверь паба открылась, и внутрь с холода поспешно вешел парнишка лет шестнадцати.

Линли видел, как он едет со стороны Милденхолла на древнем мопеде, густо заляпанном грязью. На подростке были грубые рабочие башмаки, синие джинсы и старая кожаная куртка – все в каких-то пятнах, как оказалось, смазки. Мальчик запарковался перед пабом, подошел к машине Линли и несколько раз с восхищением погладил изящный верх. Он был коренастым – как Джон Дэрроу, но волосы в мать – светлые.

– Чья это тачка? – войдя, бодро поинтересовался он.

– Моя, – отозвался Линли.

Парнишка неторопливо приблизился, по-мальчишески неловко откидывая со лба светлые волосы.

– Клевая штучка. – Он с завистью посмотрел в окно. – Стоила вам, наверно, кучу денег.

– И сейчас я трачу на нее порядочно. Она жрет бензин так, словно я – единственная опора «Бритиш Петролеум». Откровенно говоря, я всерьез подумываю перейти на твой способ передвижения.

– Простите?

Линли кивнул в сторону улицы:

– Купить себе мопед.

– Да ну! – Мальчик рассмеялся. – Тот еще драндулет. Так приложился на нем на прошлой неделе, а на нем даже ни царапины. Правда, не очень-то на нем и видно. Он такой старый, что…

– Хватит болтать, Тедди, – резко перебил Джон Дэрроу. – Займись делом.

Прервав таким образом разговор сына с лондонским полицейским, он и другим невольно напомнил о времени. Фермеры выложили на стойку мелочь и банкноты, старуха у камина громко всхрапнула и открыла глаза; через несколько минут в пабе остались только Линли и Дэрроу. Приглушенный рок-н-ролл и позвякивание посуды в буфете в квартире наверху означали, что Тедди действительно занят каким-то делом.

– Он не в школе, – заметил Линли.

Дэрроу покачал головой:

– Он уже не учится. В мать пошел. Не слишком любит книги.

– Ваша жена не любила читать?

– Ханна? Ни разу не видел ее с книжкой в руках. Да у нее ни одной своей и не было.

Линли достал из кармана сигареты и, закурив, открыл папку с делом о смерти Ханны Дэрроу. Вынул предсмертную записку.

– Тогда это странно, верно? Откуда она могла это скопировать?

Дэрроу поджал губы, узнав листок, который уже показывал ему Линли.

– Я вам все уже сказал.

– Боюсь, что нет. – Линли подошел к стойке бара, держа в руке записку Ханны. – Потому что ее убили, мистер Дэрроу и, сдается мне, вы знали это все эти пятнадцать лет. Честно говоря, до сегодняшнего утра я был уверен, что это вы сами ее убили. Теперь у меня появились сомнения. Но я не уйду отсюда, пока вы не скажете мне правду. Джой Синклер умерла, потоми что слишком близко подобралась к истинной причине гибели вашей жены. Напрасно вы думаете, что расследованием ее смерти прекратят заниматься только потому, что вы не желаете говорить о том, что на самом деле случилось тогда, в семьдесят третьем году. Подумайте еще раз. Или давайте поедем в Милденхолл и побеседуем с констеблем Плейтером. Вы, Тедди и я. Если не поможете вы, что-то, вероятно, сможет припомнить ваш сын.

– Не смейте впутывать сюда парня! Он ничего не знает! Он не может знать!

– О чем знать? – спросил Линли. Владелец паба теребил фарфоровые краники на бочонках с элем и пивом, лицо его было настороженным. Линли продолжил: – Послушайте меня, Дэрроу. Я не знаю, что тут у вас тогда случилось. Но был изуверски убит шестнадцатилетний паренек – ровесник вашему, – потому что оказался слишком близко от убийцы. К тому самому, – я чувствую это! – который убил и вашу жену. А я знаю, что она была убита. Поэтому, бога ради, помогите мне, пока не прикончили кого-нибудь еще.

Дэрроу подавленно посмотрел на него:

– Мальчик, вы говорите?

Линли по его голосу понял, что в обороне Дэрроу появились трещины… И тут же безжалостно надавил, воспользовавшись слабиной противника:

– Гоуван Килбрайд. Он всего-то и хотел, что поехать в Лондон и стать новым Джеймсом Бондом. Мальчишеская мечта, понимаете? Но он умер на ступеньках судомойни в Шотландии, его лицо и грудь были ошпарены, превратившись в вареное мясо, а в спину ему воткнули кухонный нож. И если убийца теперь приедет сюда, чтобы узнать, сколько Джой Синклер удалось у вас выведать… Как, скажите мне, ради бога, вы защитите жизнь своего сына или свою собственную от мужчины или женщины, которых вы даже не знаете!

Дэрроу уже не скрывал, как тяжко ему делать то, о чем просил его Линли: вернуться в прошлое, восстановить его, оживить. Только ради того, чтобы попытаться спасти себя и своего сына от убийцы, который с опустошительной жестокостью вторгся в их жизнь много лет назад, он решился заговорить, проведя языком по пересохшим губам.

– Это был мужчина.

Дэрроу запер дверь паба, и они прошли к столику у камина. Он захватил с собой непочатую бутылку «Олд Бушмиллса», открутил колпачок и налил себе стакан. После чего долго молча пил, подбадривая себя перед тем, что неизбежно должно было прозвучать.

– Вы пошли за Ханной, когда она ушла в тот вечер, – предположил Линли.

Дэрроу вытер рот тыльной стороной ладони.

– Ну да. Она вместе с одной местной девчонкой должна была помогать мне в пабе, поэтому я поднялся за ней наверх и нашел на кухонном столе записку. Только это была совсем не та записка, которая у вас в папке. В той говорилось, что она уезжает. Едет с каким-то хлыщом в Лондон. Чтобы играть на сцене.

Линли почувствовал волнение, оттого что он, похоже, был на верном пути. И, судя по всему, несмотря на все услышанное от Сент-Джеймса, Хелен, Барбары Хейверс и Стинхерста, чутье в конечном итоге не подвело его.

– Больше в записке ничего не было?

Дэрроу мрачно покачал головой и посмотрел стакан. От виски шел крепкий запах солода.

– Нет. Она сделала мне выволочку… что я не такой, как надо. И сравнивала, чтобы я точно понял чего ей надо и почему она решилась уйти. Дескать, ей нужен был настоящий мужчина, который знает, как надо любить женщину, ублажать женщину в постели. Я, дескать, никогда не удовлетворял ее. Никогда. Но этот парень… Она описала, как он с ней это делал, чтобы если я когда-нибудь захочу сойтись с женщиной, то буду уже ученый, буду делать все как надо. В общем, вроде как еще и одолжение мне сделала, написав все это.

– Откуда вы знали, где ее искать?

– Да увидел ее. Когда я читал записку, подошел к окну. Должно быть, она пару минут как ушла: смотрю, идет с большим чемоданом, сворачивает на дорожку к каналу, который проходит через Милденхолл-Фен. Это на окраине нашей деревни.

– И вы сразу же подумали о мельнице?

– Я думал только о том, как добраться до чертовой сучки и как следует ее взгреть. Но потом решил, что лучше ее выследить, поймать ее с ним и уже всласть отделать их обоих. Поэтому я держался на расстоянии.

– Она не видела, что вы за ней идете?

– Было темно. Я держался другой стороны дорожки, где заросли погуще. Она раза два или три обернулась. Я подумал, что она догадалась, что я там. Но она продолжала идти. Она немного опередила меня, канал сворачивает, поэтому я пропустил поворот на мельницу и прошел еще… наверно, ярдов триста. Когда я наконец сообразил, что потерял ее из виду, то стал прикидывать, куда она могла идти… ну идти у нас особо некуда… поэтому я быстро вернулся и пошел по тропинке к мельнице. Ярдов через тридцать наткнулся на ее чемодан.

– Она пошла дальше без него?

– Он был жутко тяжелый. Я подумал, что она пошла на мельницу, чтобы прислать за ним своего дружка. Поэтому решил подождать и схватить его прямо на тропинке. А с ней бы разобрался на мельнице. – Дэрроу налил себе еще и подтолкнул бутылку к Линли, но тот пить не стал. – Однако за чемоданом никто не шел, – продолжал он. – Я подождал минут пять. Затем пробрался по тропинке, чтобы получше посмотреть. Только подошел к поляне, из мельницы выходит этот парень – и деру. Обежал ее вокруг. Я услышал только, как зашумел мотор машины и он уехал. Вот так.

– Вы его разглядели?

– Где уж, здорово темно было. И я был слишком далеко. Через минуту я зашел на мельницу. И нашел ее. — Он поставил стакан на стол. – В петле.

– В точности так, как на полицейских фотографиях?

– Ну да. Только из кармана пальто торчал краешек бумаги, поэтому я вытащил его. Это была записка, которую я отдал полиции. Когда я ее прочел, то смекнул, что тот малый хотел, чтобы подумали, что она сама…

– Ясно. Но если бы вы оставили там чемодан, никто бы не подумал, что это самоубийство. Значит, вы забрали его домой.

– Да. Отнес наверх. Потом поднял тревогу с помощью записки из кармана. А ту, другую, я сжег.

Несмотря на все ужасы, которые пережил этот человек, Линли ощутил прилив злости.

Загубили женщину – безжалостно, хладнокровно. И пятнадцать лет эта смерть остается неотмщенной.

– Но зачем вы все это сделали? – спросил он. – Вы же наверняка хотели, чтобы убийца был наказан?

Взгляд Дэрроу отразил насмешливую усталость.

– Ты не представляешь, приятель, что значит жить в деревне, а? Не представляете, каково будет человеку, если все соседи узнают, что его вертихвостку жену удавил какой-то мерзавец, который, видите ли, умеет как надо пристроиться у нее между ног. И удавил не брошенный муж, заметьте, которого все в деревне поймут, а тот самый ублюдок, который трахал ее за спиной мужа. По-вашему, если бы я позволил всем узнать, что Ханна убита, ничто из этого не вышло бы наружу? – Хотя в его голосе звучала неуверенность, Дэрроу продолжил, словно отвечая: – А так Тедди хотя бы не знает, какой на самом деле была его мать. Ханну все равно уже было не вернуть А покой Тедди стоил того, чтобы позволить убийце скрыться.

– Пусть лучше его мать будет самоубийцей, чем его отец рогоносцем? – поинтересовался Линли.

Дэрроу со всей силы припечатал кулаком по заляпанному столу.

– Ну да! Это ведь со мной он живет эти пятнадцать лет. Это мне он каждое утро смотрит в глаза. И когда смотрит, то видит мужчину, боже ты мой. Не какого-то там скулящего гомика, который не смог заставить бабенку, на которой женился, выполнять супружеские обязанности. Думаете, тот парень смог бы удержать ее лучше меня? – Он налил себе еще виски, небрежно расплескивая его, когда бутылка соскользнула с края стакана. – Он наобещал ей преподавателей, уроки, роль в какой-то пьесе. Но когда все это прошло бы, что осталось бы…

– Роль в пьесе? Преподаватели? Уроки? Откуда вы все это знаете? Это было в записке?

Резко повернувшись к огню, Дэрроу не ответил. Но Линли уже понял, почему Джой Синклер названивала ему десять раз, чего от него добивалась. Без сомнения, в порыве гнева он невольно проговорился, существовал какой-то еще источник информации, который очень был нужен для ее книги.

– Или есть что-то еще, Дэрроу? Дневники? Ответа не последовало.

– Боже мой, дружище, вы уже зашли так далеко! Может, вы знаете имя убийцы?

– Нет.

– Тогда что вы знаете? И откуда знаете?

Дэрроу по-прежнему апатично смотрел на огонь.

Но его грудь вздымалась от подавленных чувств.

– Дневники, – сказал он. – Девчонка всегда была чертовски самовлюбленной. Все записывала. Они были в ее чемодане. Вместе с остальными вещами.

Линли знал, что, если он спросит, где они, Дэрроу заявит, что уничтожил их много лет назад. И выстрелил наугад:

– Отдайте мне дневники, Дэрроу. Не могу обещать, что Тедди никогда не узнает правды о своей матери. Но клянусь, что от меня он ее не узнает.

Подбородок Дэрроу дрогнул.

– Как я могу? – пробормотал он.

Линли продолжал давить:

– Я знаю, что Джой Синклер разбередила вашу старую рану. Заставила вас страдать. Но ради бога разве она это заслужила: умирала одна, с восемнадцатидюймовым кинжалом, воткнутым ей в горло? Неужели есть преступления, за которые следует наказывать столь чудовищно? А Гоуван. Он же совсем мальчик! Он вообще ничего никому не сделал – и все равно погиб. Дэрроу! Подумайте, дружище! Мы не можем не считаться с этими смертями!

Он сказал все, что мог. Оставалось только ждать, что надумает этот человек. Выстрелило в камине полено. Отскочил и скатился по решетке уголек. Над ними сын Дэрроу продолжал возиться в квартире. После мучительной паузы мужчина поднял отяжелевшую голову.

– Идемте в квартиру, – вяло произнес он.

В квартиру можно было попасть по лестнице, скорее наружной, чем внутренней, которая шла по задней стене здания. Под ней посыпанная гравием дорожка вела через буйные заросли заброшенного сада к воротам, за которыми расстилались бесконечные поля, их монотонная ровность нарушалась изредка случайным деревом, каналом, неуклюжими очертаниями ветряной мельницы на горизонте. Все было почти бесцветным под этим меланхоличным небом, и отовсюду веяло густым запахом торфа – свидетельство бесконечной череды наводнений и разложения, без которых эта пустынная часть страны просто немыслима. Вдалеке ритмично постукивали дренажные насосы.

Открыв дверь, Джон Дэрроу впустил Линли в кухню, где Тедди, стоя на четвереньках у ведра с водой, окруженный коробками с чистящими средствами, тряпками и циновками, чистил закопченную плиту, по возрасту значительно старше его самого. Пол был мокрым и грязным. Из радио на стойке орал простуженным голосом певец. При их появлении Тедди отвлекся от своих тяжких трудов, скорчив обезоруживающую гримасу.

– Она слишком долго дожидалась, пап. Тут надо действовать не тряпкой, а долотом.

Он ухмыльнулся, вытерев лицо рукой, отчего на щеке остался длинный след сажи. Дэрроу заговорил с ним с грубоватой нежностью:

– Спустись вниз, парень. Присмотри за пабом. Плита может подождать.

Парень обрадовался и, вскочив на ноги, выключил радио.

– Я каждый день буду понемногу ее скрести, ладно? И тогда, – он снова ухмыльнулся, – глядишь, к следующему Рождеству отчистим. – Он жизнерадостно им отсалютовал и убежал.

Когда дверь за мальчиком закрылась, Дэрроу сказал:

– Я держу ее вещи на чердаке. И буду благодарен, если вы там их и просмотрите, чтобы Тедди ненароком на вас не наткнулся и не сунул нос куда не надо. Там холодно, так что пальто не снимайте. Но свет там есть.

Он провел его через скудно обставленную гостиную в темный коридор, куда выходили двери двух спален. В конце его имелся в потолке люк, через который можно было проникнуть на чердак. Дэрроу толкнул дверь вверх и выдвинул вниз складную металлическую лестницу, довольно новую по виду.

Словно прочитав мысли Линли, он сказал:

– Я прихожу сюда время от времени. Когда мне нужно напомнить себе об этом.

– Напомнить?

Дэрроу ответил на вопрос сухо:

– Когда меня тянет к женщине. Приду, полистаю тетрадки Ханны, и никакого зуда, как рукой снимает.

Он поднялся по лестнице.

Чердак очень напоминал гробницу. Здесь было пугающе тихо, очень душно и почти так же холодно, как на улице. На картонных коробках и сундуках густым слоем лежала пыль, при малейшем движении она вздымалась вверх удушающими клубами. Помещение было маленьким, пропитанным запахами времени: слабым ароматом камфары, одежды, отдающей плесенью, и древесной гнилью. Робкий лучик дневного света пробивался сквозь единственное, все в полосах окошко под самой крышей.

Дэрроу потянул за шнурок, свисавший с потолка, и лампочка выпустила конус света. Он кивнул в сторону двух сундуков, стоявших по обе стороны от единственного деревянного стула. Линли заметил, ни на стуле, ни на сундуках пыли не было. И спросил себя, как часто Дэрроу навещает эту могилу своего брака.

– Ее вещи лежат как попало, – сказал мужчина, – потому что меня не очень заботило, что я со всем этим сделаю. В ту ночь, когда она умерла, я в спешке вывалил ее шмотки из чемодана в комод, перед тем как звать деревенских на помощь. А уж потом, после похорон, запихнул все в эти два сундука.

– Почему в ту ночь на ней были два пальто и два свитера?

– Жадность, инспектор. В чемодан уже не лезло. А взять хотелось, вот и пришлось бы либо надеть, либо так нести. Надеть-то было проще. Было довольно холодно. – Дэрроу достал из кармана связку ключей, открыл сундуки и откинул на обоих крышки. – Я вас здесь оставлю. Дневник, который вам нужен, сверху стопки.

Когда Дэрроу ушел, Линли надел очки для чтения. Но он не сразу взял пять тетрадок в переплетах, которые лежали поверх одежды. Сначала он решил осмотреть вещи, хотел понять, какой была Ханна Дэрроу.

Вещички были из тех, что шьются подешевле в надежде, что сойдут за дорогие. Они были вызывающими – свитера, расшитые бусинами, облегающие юбки, короткие просвечивающие платья с очень открытым вырезом, брюки с узкими, расклешенными книзу штанинами и застежкой-молнией спереди. Когда он осмотрел брюки, то увидел, что материал растянулся, отъехав от металлических зубцов, значит на ней они сидели очень плотно, облегая фигуру.

От большой пластиковой косметички исходил специфический запах жира. Там лежала разнообразная недорогая косметика и кремы – набор теней, с полдюжины тюбиков очень темной помады, приспособление для завивки ресниц, тушь, три или четыре лосьона, пачка ваты. В кармашек засунуты противозачаточные таблетки на пять месяцев. Одна из упаковок была начата.

Пакет из норвичского магазина был набит новым дамским бельем. И снова – полная безвкусица, то, что простая деревенская девушка считает очень соблазнительным, чем можно сразить мужчину. Крошечные трусики из алых, черных и пурпурных кружев, вместе с поясами для чулок того же материала и цвета; прозрачные бюстгальтеры, вырезанные до самых сосков и украшенные игривыми бантиками в стратегически важных местах; две ночные сорочки, без лифа, его заменяли две широких атласных полосы, которые перекрещивались от талии к плечам, почти ничего не скрывая.

Под всем этим лежала пачка фотографий. На всех была запечатлена Ханна, каждая выгодно демонстрировала ее достоинства, позировала ли она на приступке у изгороди, смеялась ли, сидя на лошади или на скамейке, и ветер трепал ее волосы. Возможно, это были ее рекламные фотографии. Или, возможно, ей требовались уверения в том, что она красива, или подтверждение, что она вообще существует.

Линли снял со стопки верхнюю тетрадь. Обложка потрескалась от времени, несколько страниц склеены вместе, а часть других покоробились от сырости. Он осторожно пролистал их, пока не нашел последнюю запись, на треть страницы. Сделанная 25 марта 1973 года, она была написана тем же детским почерком, что и предсмертная записка, но, в отличие от той записки, здесь было полно ошибок.

Решено. Уижжаю завтра вечером. Я так рада что это наканец между нами решено. Сегодня вечером мы говорили и говорили, несколько часов пока все не спланировали. Когда все было наканецто решено, я захотела любить его, но он сказал что у нас нет времени, Хан, и на минутку я подумала что может он разозлился, потомучто он даже оттолкнул мою руку, но потом он улыбнулся этой своей милой улыбкой и сказал, дорогая любимая у нас будет для этого уйма времени каждую ночь как толька мы приедим в Лондон. Лондон!!! ЛОНДОН!!! В это же время завтра! Он сказал его квартира готова и что он оба всем позаботился. Не придставляю как я проживу завтрашний день без него. Дорогой любимый. Дорогой любимый!

Линли поднял глаза к единственному окошку на чердаке, посмотрел на пылинки, пляшущие в прямоугольнике слабого света. Он не ожидал, что его могут хоть сколько-нибудь тронуть излияния женщины, умершей так давно, женщины, которая грубо размалевывалась, кричаще одевалась, стремясь разбудить похоть, но при этом мечтала, и пылко мечтала, о новой жизни в Лондоне, который был для нее землей обетованной, землей благодати. Однако ее наивные слова действительно почему-то тронули его. В своей жизнерадостной уверенности она была похожа на умирающее от жажды растение, вдруг расцветшее благодаря чьему-то умению и заботе. Даже несмотря на неуклюжую чувственность, от откровений ее веяло простодушной невинностью. Не знавшая жизни Ханна Дэрроу в конце концов превратила себя в идеальную жертву.

Он принялся листать страницы назад, бегло просматривая записи, ища тот момент, когда начались ее отношения с неизвестным мужчиной. Вот: запись от ІЗ января 1973 года, и по мере того как Линли читал, он чувствовал, как его постепенно согревает огонь уверенности.

Никогда у меня не было дня лучше чем севодня в Норвиче чему трудно поверить после ссоры с Джоном. Мы с мамой пошли там в магазин потомучто она сказала что меня надо как следует утешить. Мы зашли к тете Пэмми и взяли ее с собой. (Она снова прикладывалась с утра и от нее пахло джином – это было ужасно.) За обедом мы увидили афишу и Пэмми сказала что мы вполне заслужили развлеченье, поэтому она повела нас в театр не иначе как хотела соснуть – так здорово храпела что мущина сзади пнул ее кресло. Я никогда раньше не видела пьесу, кто б знал! Она была про герцагиню которая бродит среди папаратника а после ее удавили, а все остальные позакалывали друг друга кинжалами. А один мущина все говорил что он волк. Ну и представление, я вам скажу. Но костюмы были что надо я никогда ничево подобнова не видела – таких длинных платьев и шапочек. Дамы такие красивые а мущины были в таких смешных колготках с сумочками спереди. А в конце они передали той герцагине цветы и люди встали и хлопали. В програмке я прочитала что они ездят по всей стране и дают представления. Здорово. И мне тоже захотелось что-то такое сделать. Ненавижу ПГрин. Иногда от этого паба мне хочется завижжать. А Джон хочет делать это со мной все время, а я просто больше этого не хочу. Мне все еще плохо после маленькова но он мне не верит.

Затем последовала неделя, когда она просто перечисляла события своей деревенской жизни: стирка, уход за младенцем, ежедневные разговоры с матерью по телефону, уборка квартиры, работа в пабе. Подруг у нее, похоже, не было. Работа, телевизор – вот и все развлечения. Дальше Линли наткнулся на подходящую запись, от 25 января.

Коечто произошло. Не могу этому поверить даже когда об этом думаю. Я наврала Джону сказала что у меня опять кровотечение и что мне надо к доктору. К новому доктору в Норвиче, специалисту, я сказала. Сказала что поужинаю у тети Пэмми и чтобы он не волновался если я буду позно. Непредставляю как я умудрилась так все сказать! Я просто хотела снова увидеть эту пьесу и эти костюмы! Место мне досталось не очень хорошее далеко и очков у меня с собой не было и пьеса была другая. Жуткая скукотища много людей все говорят о женитьбе что надо уехать и эти три дамы ненавидят другую на которой женился их брат. Но вот удивительно это были те же самые актеры! Но в другой пьесе они все были совсем другие. И как только они не путаются. Когда все кончилось я пошла к задней двери. Подумала что может перекинусь словечком двумя с кем-то из них или он подпишет мне програмку. Я ждала час. Но все выходили парами или группами. Только 1 человек вышел один. Не знаю кого он играл потомучто я ведь сидел слишком далеко но я захотела чтобы он подписал мне програмку но только испугалась. Поэтому я за ним пошла!!! Не представляю что на меня нашло. А он вошел в паб и взял поесть и выпить и я наблюдала за ним и наканец просто подошла и сказала – вы ведь играли в той пьесе, да? Не подпишите ли мне програмку? Вот так. Господи какой же он красивый. Он здорово удивился и предложил сесть рядом и мы говорили о театре и он сказал что занимается этим много лет. Я сказала ему как сильно мне понравилась пьеса про герцагиню и какие там были красивые костюмы. И он спросил не хочу ли я вернутся в театр и как следует их рассмотреть. Он сказал что вблизи там не на что смотреть. Он сказал что я может даже смогу примерить какойнибудь костюм если там никаго не будет. И мы туда вернулись! За сценой так много места! Я даже не представляла. Все эти костюмерные и комнаты ожидания и на столах полно бутафории. А декорации! Они сделаны из дерева а выглядят как каменные!!! Мы пошли в костюмерную и он показал мне кучу костюмов. Они были из бархата! Мяхче не бывает. Тогда он сказал – хочешь примерить. Никто не узнает. И я примерила!!! Только когда я его снимала, мои волосы запутались и он стал распутывать их а потом начал целовать меня в шею и всю меня гладить. Там в углу стояла кушетка но он сказал нет, нет, прямо сдесь на полу и он бросил на пол все костюмы и мы занимались любовью прямо на них! Потом мы услышали в театре женский голос и я здорово испугалась и он сказал мне плевать кто это. О боже мне плевать, мне плевать и он так счастливо засмеялся и снова на меня накинулся! И было совсем не больно!!! Меня бросало то в жар то в холод и внутри чтото делалось а он засмеялся и сказал глупышка вот как это должно быть! Он спросил приеду ли я к нему на будущей неделе. Приеду ли я!!! Я приехала домой после полуночи но Джон все еще был в пабе так что он не узнал. Надеюсь он не хочет этого. Не понимаю но с ним все еще больно.

Следующие пять дней в дневнике были посвящены воспоминаниям о любовных играх, о всякой чувствительной чепухе, какой напичканы мозги молоденькой женщины, когда в первый раз мужчина полностью пробуждает ее к радостям – вместо обязанностей – плоти. На шестой день появились и другие мысли. Запись от 31 января.

Он не останется сдесь навсегда. Они тут на гастролях и они уедут в марте! Не могу даже думать об этом. Завтра я с ним увижусь. Попытаюсь взять ево домашний адрес. Джон спрашивает зачем я снова еду в Норвич и я сказала – к врачу. Я сказала что у меня сильные внутренние боли и что доктор сказал чтобы он меня не трогал пока они не пройдут. Сколько, захотел он узнать. Что за боли? Я сказала кагда ты это со мной делаешь мне больно и доктор сказал что так быть не должно поэтому ты не должен этого делать пока боль не прекратится. Мне плохо с рождения Тедди, сказала я ему. Незнаю поверил ли он мне но не трогает меня слава богу.

На следующей странице она сообщала о встрече со своим любовником.

Он привел меня к себе домой!!! Ну, там ничево особен ного. Безобразная комната в старом доме у собора. Унево тут ничево почти нет потомучто его настоящий дом в Лондоне. И я не понимаю зачем он поселился так далеко от театра. Он говорит что любит ходить пешком. Кроме того, он сказал с этой своей улыбкой что нам много не надо, верно? Он раздел меня прямо у двери и сначала мы сделали это стоя!!! Потом я сказала ему что знаю что он уезжает в марте с труппой. Я сказала что думаю что могла бы быть актрисой. По виду это нетрудно. Я могу играть не хуже тех дам которых я видела. Он сказал да, что мне следует об этом падумать, что он может устроить мне уроки актерского мастерства у преподавателей. А потом я сказала что хочу есть и не могли бы куданибудь пойти поесть. А он сказал что тоже голоден… но ему нужна не еда!!!

Очевидно, что в течение следующей недели у Ханны не было никаких встреч с этим мужчиной. Но большую часть своего времени она проводила, планируя их совместное будущее. Как они вместе будут в театре, с помощью которого она собиралась привязать его к себе и сбежать из Портхилл-Грин. Десятого февраля она коротко написала о своих планах.

Он меня любит. Он сам так сказал. Мама бы сказала что все мужчины так говорят когда ты их ублажаешь и верить им нельзя пока они не натянут штаны. Но у нас совсем по-другому. Я знаю что он говорит правду. Я все обдумала и лучше всего мне кажется присоединится к его труппе. Мне большую роль конечно не дадут. Я не оченьто знаю что делать но у меня довольно харошая память. И если я буду в труппе мы не будем волноватся что будем врозь. Я не хочу его потерять. Я дала ему номер так что он может позвонить мне сюда в квартиру но он еще не звонил. Я знаю он занят. Но если он не позвонит мне до завтра поеду в Норвич. Подожду его у театра.

Ее поездка в Норвич была описана только 13 февраля.

Столько всего случилась. Я таки поехала в Норвич. Ждала и ждала около театра. Потом он вышел. Но не один. С ним была одна дама из пьесы и другой мущина. Они разговаривали похоже как ссорились. Я позвала его по имени. Сначала он меня не услышал поэтому я подошла и тронула его за руку. Они все как онемели когда я это зделала. Тогда он улыбнулся мне и сказал, здраствуй я не видел что ты здесь. Ты давно ждешь? Извини на минутку. И они с этой дамой и другим мушиной подошли к машине. Дама и мущина сели в нее и уехали, а он вернулся ко мне. Злой-презлой. А я ему говорю почему ты меня им не представил? А он сказал что я тут делаю не сообщив что приеду? А я спросила – а зачем – ты что меня стесняешься? И он сказал – не будь дурой. Разве ты не знаешь что я пытаюсь устроить тебя в труппу? Но я немогу сделать это слишком быстро пока ты не готова. Они профессионалы и не примут никаво кто тоже не профессионал. Поэтому начинай вести себя как профессионал. Тогда я заплакала. И он сказал о черт, Хан, не надо. Идем. И мы пошли к нему домой. Боже я пробыла у него до двух ночи. Вернулась домой позавчера и он сказал что добивается для меня прослушанья, но я должна заучить очень трудную сцену из пьесы я надеялась что это будет роль герцагини но это было и другой пьесы. Он велел переписать роль а потом вы учить. Она показалась мне ужасно длинной и я спросила зачем мне писать и почему он не может просто дать мне сценарий. Но он сказал что их мало и пропажу заметят и тогда они узнают и мое прослушанье не будет сюрпризом. Поэтому я стала переписывать. Но я не закончила и придется ехать туда завтра. Мы занимались любовью. Он сначала вроде не хотел но потом было все хорошо и он выглядел счастливым!!

От Линли не укрылась легкая небрежность, уже сквозившая в последней фразе, удивительно, что Ханна сама этого не заметила. Но, видимо, она была настолько одержима желанием попасть в театральную труппу и начать жизнь с новым мужем, что пропустила тот момент, когда занятие любовью превратилось в обыденную рутину.

Следующая запись была сделана 23 февраля.

Тедди болел 5 дней. Очень сильно. Джон все говорил и говорил об этом пока я подумала что сечас закричу. Но я 2 р. уижжала штобы закончить переписывать свою роль. Не знаю почему я не могу взять сценарий но он говорит что они узнают. Велит мне выучить слова и не волноваться как сыграть. А сам потом – черт покажи мне как играть. Конечно он знает как это делается!!! Уж этото он делать умеет. В любом случае это всего 8 страниц. Поэтому вот что я хочу зделать – удивить его. Я сыграю ее для него! Тогда он больше не будет сомневаться. Иногда мне кажется он все же во мне сомневается. Кроме когда мыв постели. Он знает я от него без ума. Когда он рядом мне всегда хочется его раздеть. Ему это нравится. Он говорит о боже Ханна ты знаешь что мне нравится, да? Ты действительно знаешь, лучше других. Ты лучше всех. Потом он забывает о чем мы говорили и мы это делаем.

Несколько следующих записей Ханна посвятила подробному описанию их постельных утех. Эти страницы были сильно истрепаны, Джон Дэрроу, без сомнения, обращался именно к этой части дневника, когда хотел вспомнить свою жену в наихудшем свете. Ибо она была скрупулезна в описаниях, ничего не упускала и в качестве итога сравнивала способности своего мужа и его действия с квалификацией любовника. Это была жестокая оценка, такое мужчина не сразу сможет пережить. Теперь Линли довольно четко представлял, какой была ее прощальная записка Джону Дэрроу.

Предпоследняя запись была от 23 марта.

Всю неделю пока Джон был внизу в пабе я тренировалась. Тедди смотрит на меня из своей кроватки и смеется ему странно видеть как мамочка ходит с важным видом точно руская дама. Но получалось ничево себе. Это было совсем нетрудно. Через 2 ночи я буду в Норвиче и мы решим что делать и когда будет мое прослушанье. Не могу дождатся. Я тоскую по нему ужасно. Сегодня утром Джон накинулся на меня как свинья. Он сказал что уже 2 месяца как доктор все запретил и он устал ждать пока он разрешит. Меня чуть не вырвало когда он сунул мне в рот язык. Клянусь от него воняло дерьмом. Он сказал – теперь лучше правда Хан? И делал так больно что я еле сдерживалась чтоб не закричать. Как падумаю что еще 2 месяца назад я думала что что так и должно быть и что я должна терпеть. Теперь мне смешно. Теперьто я знаю. И я решила сказать об это Джону перед уходом. Он это заслужил после севодняшнева утра. Он думает что он такой МУЩИНА. Если бы он знал что настоящий мущина и я делаем друг с другом в постели он наверно упал бы в обморок. Боже не знаю как выдержу еще 2 дня пока снова его не увижу, я так по нему скучаю. Я ПОНАСТОЯЩЕМУ ЕГО ЛЮБЛЮ.

Линли захлопнул тетрадь, потому что замечания Ханны Дэрроу о театре сошлись воедино, как наконец-то собранная головоломка. Ходит с важным видом, как русская дама. Пьеса о мужчине, который женился и сестры которого ненавидят его жену. Люди без конца говорят об отъезде и женитьбе. И сама афиша – огромная как жизнь – на стене кабинета лорда Стинхерста. «Три сестры», Норвич. Жизнь и смерть Ханны Дэрроу.

Он начал копаться в ее вещах, перебирая сумочки, перчатки, украшения, но не нашел того, что искал. Зато во втором сундуке, на самом дне, под свитерами и туфлями, под девичьим альбомом для наклеивания вырезок, полным вырезок из газет и разных памятных пустячков, лежала старая театральная программка, он молил Бога, чтобы она там нашлась; к ее обложке были прицеплены очки Ханны в тонкой металлической оправе. По диагонали обложка была разделена полосой, разграничивая названия двух пьес, которые представляла труппа, они были напечаны яркими буквами, белыми на черном, в верхня части и в нижней: «Герцогиня Мальфи»[45] и «Три сестры».

Линли нетерпеливо листал страницы, ища состав сполнителей. Но, дойдя, уставился на него, не веря своим глазам, едва веря в циничную насмешливость случая, который руководил подбором исполнителей для этих спектаклей. Потому что за исключением Айрин Синклер и горстки актеров и актрис, которые его не интересовали, все остальные были те же самые. Джоанна Эллакорт, Роберт Гэбриэл, Рис Дэвис-Джонс и даже Джереми Винни в маленькой роли, она, конечно, и стала лебединой песней его недолгой сценической карьеры.

Линли отбросил программку в сторону, встал со стула и прошелся по этой маленькой конурке, потирая лоб. Наверняка было что-то, чего он не заметил в тех записях, которые Ханна посвятила своему любовнику. Что-то, что указало бы на его личность, пусть косвенно, что-то, на что Линли не обратил внимания, не уловив, что это значит. Он снова уселся на стул и стал все перечитывать.

Только с четвертого раза он нашел это: «А сам потом – черт покажи мне как ее играть. Конечно он знает как это делается!!! Уж это-то он делать умеет». Таких знатоков могло быть только двое: режиссер постановки или актер, занятый в сцене, из которой была скопирована «предсмертная записка» Ханны. Режиссер конечно же знал, как показать дилетантке азы актерской игры. Или актер, задействованный в этом акте: он тоже знал, как надо играть эту роль, поскольку сам был партнером ее исполнительницы уже на протяжении нескольких недель.

Быстро сверившись с программкой, Линли увидел, что режиссером был лорд Стинхерст. Один – ноль в пользу интуиции сержанта Хейверс. Теперь оставалось только найти, из какой части «Трех сестер» взята «предсмертная записка» и кто играл роли в этой сцене. Потому что теперь он все четко представлял: Ханну, идущую на мельницу, чтобы встретиться с любовником, в кармане у нее восемь страниц текста, старательно переписанного ею от руки для прослушивания. И того, кто убил ее. Он взял эти восемь страниц, вырвал тот кусок, который больше всего годился для предсмертной записки, а остальное унес с собой, оставив ее тело на крюке.

Линли закрыл сундуки, выключил свет, взял все тетрадки и программку. Внизу, в гостиной сидел Тедди, положив ноги на дешевый, заляпанный пищей кофейный столик, и ел из голубой жестяной тарелки рыбные палочки. На полу стояла пинта эля, наполовину опустошенная. На экране маленького цветного телевизора мелькало что-то спортивное, кажется, показывали слалом. Увидев Линли, парнишка вскочил и выключил телевизор.

– У вас в доме есть какие-нибудь пьесы? – спросил Линли, заранее зная, каким будет ответ.

– Это, что ли, книги с пьесами? – переспросил мальчик и покачал головой. – Ни одной. Вы уверены, что вам нужна книга? У нас есть записи и все такое. Еще журналы. – Он, похоже, понял, что книга требуется Линли не для того, чтобы просто почитать. – Папа говорит, что вы полицейский. Говорит, чтобы я с вами не разговаривал.

– А ты, я смотрю, его не слушаешься.

По лицу мальчика скользнула насмешка, он кивнул на тетради, которые держал под мышкой Линли.

– Про маму, да? Я их, между прочим, читал. Однажды вечером папа оставил ключи. Я прочел их все. – Он неловко перекатился на пятках, сунув одну руку в карман синих джинсов. – Мы об этом не говорим. Думаю, папа не сможет. Но если вы поймаете этого парня, вы мне сообщите?

Линли колебался. Мальчик снова заговорил:

– Понимаете, она была моей мамой. Она не была идеальной, не была такой уж ученой. Но она все равно была моей мамой. Мне она ничего плохого не сделала. И себя не убивала.

– Нет. Не убивала. – Линли направился к двери, обдумывая, что ответить парню. Остановившись, сказал: – Следи за газетами, Тедди. Когда мы поймаем человека, который убил Джой Синклер, это будет тот самый тип.

– Вы арестуете его и за мою маму тоже, инспектор?

Линли хотел было солгать, чтобы избавить этого мальчика от очередного столкновения с неприглядной действительностью. Но, глядя в его дружелюбное вопрошающее лицо, понял, что не может этого сделать.

– Только если он сознается.

Мальчик кивнул, по-детски изображая умудренность, а сам до боли стиснул челюсти… С вымученной небрежностью он произнес:

– Полагаю, нет улик.

– Улик нет. Но это тот самый человек, Тедди. Поверь мне.

Тот повернулся к телевизору.

– Я немного ее помню. – Он стал нажимать на кнопки, не включив телевизора. – Поймайте его, – тихо сказал он.

Линли не стал останавливаться в Милденхолле, поскольку не был уверен, что там есть публичная библиотека, а сразу поехал в Ньюмаркет, где библиотека была точно. Приехав туда, он, однако, потерял двадцать минут из-за вечерних пробок на улицах и только в четверть шестого нашел здание, которое искал. Он припарковался в неположенном месте, оставив свое полицейское удостоверение на самом виду – прислонил к рулю, – и понадеялся на лучшее. Начинался снегопад, и было дорого каждое мгновение… Чуть не бегом поднялся по ступенькам библиотеки, нащупав в кармане пальто сложенную театральную программку.

В здании сильно пахло воском, старой бумагой, батареи отопления, к несчастью, шпарили вовсю. Здесь были высокие окна, темные книжные полки, латунные настольные лампы, снабженные крошечными белыми абажурами, и огромный U-образный абонементный стол, за которым сотрудник в хорошо сшитом костюме заносил информацию в компьютер. Сие чудо техники выглядело весьма неуместным в столь древнем антураже. Но компьютер хотя бы не производил шума.

Линли подошел к картотеке и поискал Чехова. Не прошло и пяти минут, как он уже сидел за длинным, видавшим виды столом, раскрыв перед собой экземпляр «Трех сестер». Он начал просматривать текст, начала читая только первую строчку каждой реплики. Однако на середине пьесы он осознал, что, судя по длине реплик и по тому, как была оторвана «предсмертная записка», написанное Ханной могло быть взято и из середины реплики. Он начал снова, медленнее, в то же время с озабоченностью сознавая, что плохая погода за окном затруднит движение транспорта в Лондон, ощущая уходящее время и то, что может происходить в городе, пока его нет. Ему потребовалось почти тридцать минут, чтобы найти монолог, среди тех десяти страниц в четвертом акте. Он прочел слова раз, потом другой, чтобы убедиться наверняка.

«Какие пустяки, какие глупые мелочи иногда приобретают в жизни значение, вдруг ни с того ни с сего. По-прежнему смеешься над ними, считаешь пустяками, и все же идешь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться. О, не будем говорить об этом! Мне весело. Я точно первый раз в жизни вижу эти ели, клены, березы, и все смотрит на меня с любопытством и ждет. Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!… Надо идти, уже пора… Вот дерево засохло, но все же оно вместе с другими качается от ветра. Так, мне кажется, если я и умру, то все же буду участвовать в жизни так или иначе. Прощай, моя милая… Твои бумаги, что ты мне дала, лежат у меня на столе, под календарем».

Оказывается, это вообще был монолог мужчины, а не женщины… Барон Тузенбах разговаривает с Ириной в одной из финальных сцен. Линли вытащил из кармана норвичскую программку, открыл ее на составе исполнителей, провел пальцем по странице и обнаружил то, что он боялся – и надеялся – увидеть, в ту зиму 1973 года Тузенбаха действительно играл Рис Дэвис-Джонс, Джоанна Эллакорт – Ирину, Джереми Винни – Ферапонта, а Роберт Гэбриэл – Андрея.

Вот оно, последнее подтверждение того, что он искал. Сообразить, какой кусок текста лучше всего использовать, может лишь тот, кто произносит эти строки из вечера в вечер. Человек, которому доверяла Хелен. Человек, которого она любила и была уверена в его невиновности.

Линли поставил книгу на полку и пошел искать телефон.

15

Весь день леди Хелен напоминала себе, что ей следует торжествовать. Ведь они сделали то, чего она так страстно желала. Они доказали, что Томми не прав. Порывшись в прошлом лорда Стинхерста, они доказали, что почти все подозрения насчет Риса Дэвис-Джонса, что будто бы он причастен к смерти Джой Синклер и Гоувана Килбрайда, были необоснованными. Сделав это, они придали расследованию совершенно другое направление. Поэтому когда сержант Хейверс в полдень сообщила Сент-Джеймсу по телефону, что они привезли Стинхерста для допроса, что он признал, что его брат был связан с Советами… леди Хелен поняла: вот он, момент окончательного триумфа.

В третьем часу она покинула дом Сент-Джеймса и несколько часов провела в восхитительных хлопотах, предвкушая встречу с Рисом, вечер, который станет одним из праздников их любви. Она несколько часов беспокойно бродила по улицам Найтсбриджа, пытаясь найти идеальное обрамление для своего настроения. Но только довольно скоро обнаружила, что не очень-то понимает, какое у нее настроение. Она ни в чем не была уверена.

Сначала она уговаривала себя, что ее смятение вызвано тем, что Стинхерст не признался ни в убийстве Джой Синклер, ни в убийстве Гоувана Килбрайда. Но она понимала, что не сможет долго цепляться за эту ложь. Ведь если стрэтклайдский Департамент уголовного розыска сможет найти волосок, пятнышко крови или незамеченный отпечаток пальца – что-то, что свяжет смерти в Шотландии со Стинхерстом, ей придется взглянуть правде в глаза. Нынешнее её беспокойное состояние вызвано отнюдь не выяснением того, кто все-таки на самом деле виновен. Все дело было в Томми, в его полном отчаяния лице… И эти его последние слова, сказанные ей прошлым вечером.

И все-таки она понимала: какую бы боль ни испытывал Томми, нельзя допустить, чтобы он повлиял на нее сейчас. Потому что Рис был невиновен. Невиновен. Она так сильно цеплялась за эту веру на протяжении последних четырех дней, что почти не могла думать ни о чем другом, вернее, не позволяла себе отвлечься. Ей так важно было, чтобы все поняли, что на Риса возвели напраслину, чтобы все видели его таким, какой он на самом деле – все, а не только она.

Был уже восьмой час, когда ее такси затормозило у ее дома на Онслоу-сквер. Шел сильный снег, беззвучные порывы налетали с востока, нагромождая мягкие сугробы вдоль железной ограды, которой был обнесен газон в центре площади. Когда леди Хелен вышла морозный воздух и почувствовала на щеках и ресницах нежное покалывание снежинок, она мгновение помедлила, любуясь переменами, которые свежий снег всегда несет городу. Затем, поежившись, подхватила свои пакеты и взбежала по выложенным плиткой ступенькам. Она порылась в сумочке, ища ключи, но не успела их найти, как дверь распахнула служанка, поспешно втянувшая ее внутрь.

Каролина Шеферд служила у леди Хелен последние девять лет, и хотя была на пять лет моложе своей хозяйки, была предана леди Хелен до страсти и была в курсе всех ее дел. Так что, не успев захлопнуть дверь – при этом порыв морозного ветра на миг взметнул вверх облако ее черных волос, – она затараторила:

– Слава богу! Я так о вас беспокоилась. Вы знаете, что уже восьмой час и лорд Ашертон все звонил, и звонил, и звонил весь последний час? И мистер Сент-Джеймс тоже. И эта дама сержант из Скотленд-Ярда. А мистер Дэвис-Джонс уже сорок минут дожидается вас в гостиной.

Леди Хелен слушала ее вполуха, восприняв только последнюю фразу. Пока они торопливо поднимались по лестнице, она передала свертки Каролине.

– Боже, неужели я так припозднилась? Рис, наверное, уже извелся от волнения. И потом, сегодня у тебя свободный вечер, да? Извини меня, Каролина. Ты очень из-за меня опоздала на свидание с Дентоном? Он простит меня?

Каролина улыбнулась:

– Простит, куда денется, если я хорошенько постараюсь. Я только заброшу все это в вашу комнату и побегу.

Леди Хелен и Каролина занимали самую большую квартиру в доме: семь комнат на втором этаже с большой квадратной гостиной, которая выходила окнами на площадь. Шторы на французском окне, снаружи которого имелся засыпанный снегом балкончик, были раздвинуты. Смотревший на улицу Рис Дэвис-Джонс тотчас повернулся, услышав, что вошла леди Хелен.

– Они почти весь день продержали Стинхерста в Скотленд-Ярде, – проговорил он, нахмурившись.

Она помедлила у двери.

– Да. Знаю.

– Они действительно думают… не могу в это поверить, Хелен. Я знал Стюарта много лет. Он не мог…

Она быстро подошла к нему.

– Ты много лет знал всех этих людей, не так ли, Рис? И все же один из них убил ее. Один из них убил Гоувана.

– Но Стюарт? Нет. Я не могу… Господи боже, почему? – гневно спросил он.

Он стоял против света, поэтому она не видела его лица, лишь слышала в его голосе настойчивую мольбу о доверии. И она действительно ему доверяла – всецело. Но даже это не могло заставить ее рассказать ему подробности о семье Стинхерста и его прошлом. Потому что это означало предать Линли, раскрыть все его промахи и ошибки, которых было сделано так много за последние несколько дней. Нет, во имя долгой дружбы, связывавшей их с Линли – не важно, что теперь дружбе этой, похоже, пришел конец, – она никак не могла выставить его на посмешище, пусть даже и заслуженное.

– Я думала о тебе весь день, – ответила она, сжав его ладонь. – Томми знает, что ты невиновен. А я знала это с самого начала. И теперь мы здесь вдвоем. Разве что-то может быть важнее этого?

Она почувствовала, как его напрягшиеся мышцы обмякли. Его напряженность растаяла. Он потянулся к ней, и его лицо смягчилось, потеплело от этой его потрясающей улыбки.

– О боже, ничего. Ничего не существует, Хелен. Только ты и я.

Он притянул ее к себе, целуя, шепча единственное слово – «люблю». Ужасы прошедших дней уже ничего не значили. Теперь они позади. И жизнь продолжается… Он увел ее от окна к дивану, стоявшему в противоположном конце комнаты у низкого камина. Усадив ее рядом с собой, он снова поцеловал ее, уже крепче, с нарастающей страстью, которая разжигала и ее. После долгого поцелуя он поднял голову и провел пальцами, легкими как пушинки, по ее подбородку, по шее.

– Это безумие, Хелен. Я приехал, чтобы отвезти тебя поужинать, а сам думаю только о том, как уложить тебя в постель. И… мне стыдно признаться… немедленно. Давай лучше пойдем, пока я вообще не потерял интереса к ужину.

Она поднесла ладонь к его щеке, нежно улыбнувшись, когда ощутила ее жар.

В ответ на этот жест он что-то пробормотал, снова наклонился к ней, и его пальцы принялись расстегивать пуговицы на ее блузке. Затем тепло его губ двинулось по ее оголенной шее и плечам. Его пальцы коснулись ее груди.

– Я люблю тебя, – прошептал он и снова нашел ее рот.

Резко зазвонил телефон.

Они отскочили в разные стороны, словно кто-то вошел, и стояли, виновато глядя друг на друга, пока надрывался телефон. Только после четырех двойных дребезжащих звонков леди Хелен сообразила, что Каролина, и так уже задержавшаяся на целых два часа в свой свободный вечер, ушла. Они были совершенно одни.

Со все еще сильно бьющимся сердцем, она вышла в коридор и подняла трубку на девятом звонке.

– Хелен. Слава богу. Слава богу. Дэвис-Джонс с тобой?

Это был Линли.

Его до предела напряженный голос был полон такой очевидной тревоги, что леди Хелен застыла, лишившись способности соображать.

– Что такое? Где ты? – Она поняла, что шепчет, хотя не собиралась.

– Я в телефонной будке рядом с Бишопс-Стортфорд. На М-11 серьезная авария, а все боковые дороги, где я пытался проехать, замело снегом. Я не знаю, когда доберусь до Лондона. Хейверс еще с тобой не говорила? А Сент-Джеймс не звонил? Черт возьми, ты мне так и не ответила. Дэвис-Джонс с тобой?

– Я только что пришла домой. Что такое? Что случилось?

– Да ответь же. Он с тобой?

В гостиной Рис так и сидел на диване, только нагнулся к огню, глядя на догорающие языки пламени. Леди Хелен видела, как на его лице и кудрявых волосах пляшут блики и тени. Но она не произнесла ни слова. Что-то в голосе Линли заставило ее молчать.

Он заговорил очень быстро и ужасающе убежденно, не давая ни единого шанса ему не поверить:

– Послушай меня, Хелен. Была одна девушка. Ханна Дэрроу Он познакомился с ней в конце января семьдесят третьего года, когда играл в «Трех сестрах» в Норвиче. У них был роман. Она была замужем, с младенцем. Она решила бросить мужа и ребенка и уйти к Дэвис-Джонсу. Он убедил ее, что она пройдет прослушивание в театре – заставил разучивать роль, которую он для нее выбрал, она верила, что после этого прослушивания он заберет ее с собой в Лондон. Но в ночь, когда они должны были уехать, он убил ее, Хелен. А потом инсценировал самоубийство: повесил ее мертвую на крюк в потолке. Все происходило на мельнице.

Ей удалось лишь прошептать:

– Нет. Стинхерст…

– Смерть Джой не имеет к Стинхерсту никакого отношения! Она собиралась написать о Ханне Дэрроу в своей новой книге. Но, на свою беду, рассказала об этом Дэвис-Джонсу. Она позвонила ему в Уэльс. На магнитофоне, найденном в ее сумочке, даже было напоминание себе не забыть спросить у Дэвис-Джонса, как подкатиться к Джону Дэрроу, мужу Ханны. Разве ты не понимаешь? Он все время знал, что она пишет эту книгу. Он знал уже в прошлом месяце. Поэтому он убедил Джой, что вам с ней лучше поселиться в смежных комнатах, чтобы наверняка получить к ней доступ. А теперь, ради бога, мои люди ищут его с шести часов. Скажи мне, Хелен, он с тобой?

Все ее нутро восстало, чтобы не дать ей заговорить. В глазах защипало, горло сдавило, желудок словно зажало тисками. И хотя она не желала ничего вспоминать, она явственно услышала голос Риса и его так легко сказанные ей в Уэстербрэ слова, полные укора себе: «Я отрабатывал зимний сезон в Норфолке и Суффолке… когда я вернулся в Лондон, она уже уехала».

– Ханна Дэрроу оставила дневник, – в отчаянии говорил Линли. – И сохранила программку той пьесы. Я видел и то и другое. Я прочел его. Хелен, прошу тебя, дорогая, я говорю тебе правду!

Хелен как сквозь пелену видела, как Рис встает, идет к огню, увидела, как он берет кочергу. Смотрит в ее сторону. Его лицо было мрачно. Нет! Это невозможно, нелепо. Ей ничто не угрожает. Кто угодно, только не Рис. Он не был убийцей. Он не убивал свою двоюродную сестру. Он не мог никого убить. Но Томми все еще говорил. А Рису, видимо, уже надоело просто так сидеть.

– Он устроил все так, чтобы она переписала сцену из пьесы своим почерком, а затем взял часть написанного, чтобы сварганить предсмертную записку самоубийцы. Но слова… они были из одного монолога в этой пьесе. Они принадлежали Тузенбаху. А Тузенбаха играл он. Он убил трех человек, Хелен. Гоуван умер у меня на руках. Ради бога, ответь мне! Скажи! Сейчас же!

Ее губы дрогнули и все-таки произнесли это ненавистное слово, которое она так старалась удержать в себе.

– Да, – услышала она свой голос.

– Он там?

– Да, – снова выдавила она.

– Вы одни?

– Да.

– О боже, Каролины нет?

Как легко было его говорить. Такое простое слово.

– Да.

А Линли все говорил и говорил… Рис снова повернулся к огню, помешал угли в камине, добавил еще полено, снова откинулся на спинку дивана. Наблюдая за ним, она вдруг осмыслила, что она сейчас совершила, какой сделала выбор.

Леди Хелен почувствовала жжение слез в глазах, горло перехватил спазм. Она поняла, что пропала.

– Слушай меня внимательно, Хелен. Я хочу установить за ним наблюдение, пока мы не получим окончательные данные судебной экспертизы из Стрэтклайда. Я мог бы арестовать его и сейчас, но что толку? Очередной допрос без всяких результатов. Поэтому сейчас я позвоню в департамент. Они пришлют констебля, но он прибудет только минут через двадцать. Ты сможешь задержать его на это время? Это не опасно?

Она боролась с отчаянием. И не могла говорить. Голос Линли снова наполнился тревогой.

– Хелен! Ответь мне! Ты можешь продержаться с ним двадцать минут? Можешь? Ради бога…

Ее губы вдруг пересохли и стали непослушными.

– Я справлюсь. Это довольно просто.

Линли на миг умолк, словно пытался постичь кий тайный смысл ее ответа. Затем резко спросил:

– Что ему нужно от тебя?

Она молчала.

– Ответь мне! Он пришел переспать с тобой? – Когда она опять ничего не сказала, он закричал. – Хелен! Прошу тебя!

Она услышала свой безнадежный шепот:

– Что ж, на это как раз уйдут нужные тебе двадцать минут, верно?

– Нет! Хелен! Не… – вырвалось у него, но она уже повесила трубку.

Она стояла опустив голову, пытаясь собраться с духом. Он уже звонит в Скотленд-Ярд. Значит, время пошло – эти двадцать минут начались…

Странно, подумалось ей, ни малейшего страха. Стук сердца отдавался в ушах, в горле пересохло. Но она не боялась. Одна в квартире с убийцей, Томми – за многие мили от нее, и снегопад мешал ему выбраться. Но она ничуть не боялась. И когда совсем близко подступили горячие слезы, до нее вдруг дошло, почему она не боялась. Просто ей было все равно. Ничто в этой жизни больше не имело значения, а уж тем более – останется она живой или умрет.

Барбара Хейверс взяла трубку в кабинете Линли после второго звонка. Четверть восьмого, значит, она сидела за его столом уже больше двух часов. Горло саднило от множества выкуренных сигарет, а нервы… она была на грани срыва. Услышав наконец-то голос ти она испытала такое облегчение, что от радости набросилась на него с проклятьями, но он тут же резко ее перебил:

– Хейверс, где констебль Нката?

–Нката? – тупо повторила она. – Ушел домой.

– Разыщите его. Пусть он отправится на Онслоу-сквер. Немедленно.

Она затушила сигарету и взяла листок бумаги.

– Вы нашли Дэвис-Джонса?

– Он в квартире Хелен. Я хочу установить за ним наблюдение, Хейверс. Но если до этого дойдет, мы его возьмем.

– Как? Почему? – Она решила, что ослышалась. – Нам практически не с чем работать, эта ниточка к Ханне Дэрроу, видит бог, такая же тонкая, как и та, что выводит на Стинхерста. Вы сами мне сказали, что все до одного, кроме Айрин Синклер, участвовали в той постановке в Норвиче в семьдесят третьем. Это по-прежнему включает Стинхерста. И потом, Макаскин…

– Хейверс, у меня нет времени на споры. Просто делайте, что я говорю. А как только вы это сделаете, позвоните Хелен. Держите ее у телефона не меньше тридцати минут. Если сможете, больше. Вы поняли?

– Тридцать минут? И каким это образом? Рассказывать ей про свою чертову жизнь? С самого младенчества?

– Черт подери, немедленно выполняйте приказ! – вдруг прорычал Линли. – И ждите меня в Ярде!

Связь оборвалась.

Хейверс позвонила констеблю Нкате, отправила его к дому леди Хелен и, брякнув трубку на рычаг, мрачно уставилась на бумаги, лежавшие на столе Линли. Это была последняя информация из Стрэтклайда – данные об отпечатках пальцев, результаты использования оптико-волоконной лампы, анализ пятен крови, результаты экспертизы четырех волосков найденных рядом с кроватью, и экспертизы коньяка который Рис Дэвис-Джонс принес в комнату Хелен. И решительно ничего обнадеживающего. Ничего похожего на улику, которую не отмел бы мало-мальски грамотный адвокат.

Но Линли еще ничего этого не знает. Но если они собираются отдать Дэвис-Джонса – или кого-то другого – в руки правосудия, результаты экспертизы, полученные из Шотландии от инспектора Макаски-на, ничего им не дадут.

Ее звали Линетт. Но когда она распростерлась под ним, пылко извиваясь и блаженно постанывая при каждом его толчке, Роберт Гэбриэл забеспокоился, что нечаянно назовет ее каким-нибудь другим именем. Ведь за последние несколько месяцев их было так много. Попробуй всех упомни… Но он – тьфу-тьфу, все же вспомнил, кто она такая: девятнадцатилетняя ученица декоратора театра «Азенкур», чьи тугие джинсы и желтый трикотажный свитер лежали сейчас в темноте на полу его гримерной.

Кстати, довольно скоро выяснилось – к великому его облегчению, – что под ними у нее совершенно ничего не было.

Почувствовав, как ее ногти впились ему в спину, он издал вопль удовольствия, хотя куда охотнее предпочел бы, чтобы она выбрала какой-нибудь другой способ выразить свое нараставшее упоение. Тем не менее он продолжал действовать так, как ей, похоже, нравилось – грубо, – изо всех сил стараясь не вдохнуть аромат ее духов и слабый маслянистый запах, исходивший от ее волос. Он бормотал какие-то нежности, думая о другом, выжидая, когда она наконец дойдет до кондиции, и тогда уже можно будет сосредоточиться на своем удовольствии. Ему нравилось ощущать себя заботливым любовником, в отличие от большинства мужчин он любил сделать женщине приятное.

– О-о-о, не останавливайся! Я этого не выдержу! Не могу! – стонала Линетт.

Я тоже, подумал Гэбриэл, когда ее ногти, царапая, заплясали по его позвоночнику. Он успел уже почти дочитать третий монолог Гамлета, когда ее экстатические всхлипывания достигли крайней точки. Ее тело выгнулось. Она дико вскрикнула. Ее ногти вонзились ему в ягодицы. И Гэбриэл тут же мысленно запретил себе связываться с юной порослью.

Это решение было подкреплено дальнейшим поведением Линетт. Получив свое удовольствие, она сразу потеряла всякий интерес и равнодушно и даже нетерпеливо ждала, когда он получит свое. Ждать ей пришлось недолго: он простонал в нужный момент с притворным восторгом ее имя, более всего желая поскорее покончить с этой морокой, как, похоже, и она. Возможно, художница по костюмам окажется более подходящим объектом – для завтрашнего дня, подумал он.

– Уф, ничего было, а? – зевнув, сказала Линетт, когда все было позади. Она села, свесила ноги с дивана и стала ощупью искать на полу одежду. – Время у тебя есть?

Гэбриэл посмотрел на светящийся циферблат своих часов.

– Пятнадцать минут десятого, – ответил он, надеясь, что она отправится восвояси и он сможет как следует принять душ, но все же погладил ее по спине и пробормотал: – Давай еще разок завтра, Лин. Ты сводишь меня с ума, – на тот случай, если художница по костюмам окажется недостижимой.

Она хихикнула, взяла его руку и приложила к своей похожей на арбуз груди. Несмотря на юный возраст, грудь у нее уже начала отвисать – из-за нежелания носить нижнее белье.

– Не могу, милый. Мой муж сегодня в дороге. Но завтра вернется.

Гэбриэл резко сел:

– Твой муж? Боже! Почему же ты мне не сказала, что замужем?

Линетт снова хихикнула, втискиваясь в узкие джинсы.

– Ты же не спрашивал, верно? Он водит грузовик и ночует дома по крайней мере трижды в неделю. Так что…

Боже! Водитель грузовика! Какой-нибудь громила с умственным развитием младенца.

– Послушай, Линетт, – поспешно сказал Гэбриэл, – давай-ка немного остынем, ладно? Я не хочу встревать между тобой и твоим мужем.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как она безразлично пожала плечами. Натянула свитер и откинула назад волосы. И снова его обдало их маслянистым запахом. И снова он задержал дыхание, стараясь не вдохнуть.

– Он немного туповат, – призналась она. – И никогда не узнает. Никаких проблем, ведь я с ним всегда, когда он меня хочет.

– Все равно, – воспротивился Гэбриэл – она его не убедила.

Она потрепала его по щеке.

– Ну, в общем, сам мне скажешь, если захочешь еще. Ты не так уж плох. Немножко затягиваешь, это да, но думаю, это возрастное, да?

– Возрастное, – послушно повторил он.

– Ну конечно, – весело сказала она. – Когда мужик в возрасте, ему надо время, чтобы разогреться, разве нет? Я-то понимаю. – Она пошарила по полу. – Не видел моей сумки? А, вот она. Ну, я пошла. Может, перепихнемся в воскресенье? Мой Джим тогда уже снова отбудет. – И, попрощавшись таким образом, она ушла, оставив его в темноте.

Возрастное, подумал он и словно услышал ироничный кудахчущий смешок своей матери. Она бы закурила одну из своих вонючих турецких сигарет, критически его оглядела и попыталась бы сохранить отсутствующее выражение лица. Это была ее личина психоаналитика. В эти минуты он ненавидел мать, кляня себя за то, что его угораздило заполучить в матери фрейдистку. То, с чем мы столкнулись, сказала бы она, типично для мужчины твоего возраста, Роберт. Кризис среднего возраста, внезапное осознание надвигающейся старости, пересмотр жизненных установок, поиск обновления. В соединении с твоим чересчур развитым либидо это побуждает тебя искать новые пути самоутверждения. И боюсь, все они замешены на сексе. Вот твоя дилемма. К несчастью для твоей жены, так как она, по всей видимости, единственный человек, умеющий хоть как-то держать тебя в узде. Но ты боишься Айрин, верно? Она всегда была для тебя слишком женщиной, чтобы ты мог справиться с ней. Она была требовательна к тебе, верно? Требовала взрослости, которую ты просто терпеть не мог. Поэтому ты добивался ее сестры – чтобы наказать Айрин и продолжать чувствовать себя молодым. Но ты не можешь иметь все сразу, мальчик. Люди, которые хотят всего, обычно остаются ни с чем.

Самое ужасное, что все это было правдой. Все. Гэбриэл, застонав, сел и начал нашаривать одежду. Тут дверь в гримерную открылась.

Он успел только посмотреть в ту сторону и увидеть огромную тень на фоне темного почему-то коридора.

У него было всего мгновение подумать: кто-то выключил свет в коридоре, прежде чем тень ворвалась в комнату.

Гэбриэл почувствовал запах виски, сигарет и едкую вонь пота. А затем на него обрушился град ударов. Его молотили по лицу, по животу, по ребрам.

Он услышал – ранее, чем успел почувствовать, – как ломаются кости. Ощутил вкус крови и прикусил изнутри щеку, которую ударом впечатали в зубы.

Нападавший крякал от усилий, в ярости брызгал слюной и, наконец, проскрипел, нанося четвертый жуткий удар Гэбриэлу между ног:

– Отныне держи свою похотливую сосиску в штанах, приятель.

Гэбриэл успел только подумать: Никаких девчонок в следующий раз» ', – и потерял сознание.

Линли положил трубку.

– Не отвечает, – сказал он. Барбара увидела, как на щеке его дернулся мускул. – Когда Нката позвонил первый раз?

– В четверть девятого.

– Где был Дэвис-Джонс?

– Зашел в бар рядом со станцией Саут-Кенсингтон. Нката был в телефонной будке снаружи.

– И он был один? Он не взял с собой Хелен? Вы в этом уверены?

– Он был один, сэр.

– Но вы говорили с ней, Хейверс? Вы действительно разговаривали с Хелен после того, как Дэвис-Джонс ушел от нее?

Барбара кивнула, чувствуя нарастающее беспокойство за него, без которого она вполне могла бы обойтись. Линли выглядел совершенно измученным.

– Она позвонила мне, сэр. Сразу, как он ушел.

– И что сказала?

Барбара терпеливо повторила то, что уже один раз ему пересказывала:

– Только, что он ушел. Я хотела подержать ее на проводе в течение тридцати минут, как вы просили. Но она не поддержала разговора, инспектор. Только сказала, что она не одна и перезвонит мне позже. И все. Думаю, она не хотела моей помощи, правда. – Барбара увидела отразившуюся на лице Линли тревогу. И продолжила: – Я думаю, она хотела справиться с этим одна, сэр. Возможно… ну, возможно, она до сих пор не считает его убийцей.

Линли откашлялся.

– Нет. Она понимает.

Он притянул к себе через стол записи Барбары. В них были две подборки информации: результаты допроса Стинхерста и окончательные сведения от инспектора Макаскина из Стрэтклайда. Он надел очки и погрузился в чтение. За стенами его кабинета ночь утихомирила обычную разноголосицу шумов. Только редкие звонки телефона, раздавшийся вдруг чей-то голос, веселый взрыв смеха говорили им, что они не одни в департаменте. Городские шумы за окном приглушил снег.

Барбара сидела напротив него, держа в одной руке дневник Ханны Дэрроу, а в другой программку спектакля «Три сестры». Она прочла и то и другое, но ждала, что он скажет по поводу материалов, которые она подготовила для него, пока он был в Восточной Англии и пробирался сквозь снежные заносы в Лондон.

Она видела, что он все больше хмурится, а вид у него такой, словно последние несколько дней нанесли ему глубочайшие раны. Она отвела глаза и принялась разглядывать его кабинет, стараясь определить, что тут выдает двойственность его характера. Книги. Исключительно касающиеся юриспруденции, судебные тексты, комментарии к судебным установлениям и несколько исследований эффективности работы столичной полиции. То есть книжные полки являли взору довольно стандартный набор для человека, сосредоточенного только на своей работе. Но стены кабинета были более красноречивы, выдавали, что Линли не только олицетворение профессионализма, но натура куда более сложная. На них мало что висело: две литографии с ландшафтами Юго-Запада Америки, которые свидетельствовали о неизменной любви к гармонии и покою, и единственная фотография, обнажавшая то, что хранилось в самом сердце этого человека.

Это была фотография Сент-Джеймса, старый снимок, сделанный до аварии, обернувшейся увечьем. Барбара заметила, в сущности, безобидные подробности: Сент-Джеймс стоит, скрестив руки и опираясь на крикетную биту; он в белых фланелевых брюках, и на левом колене зияет большая неровная дыра; все бедро отсвечивает зеленью – явный след валяния на траве; он смеется – от души и с неподдельной радостью. Лето прошло, подумала Барбара. Лето умерло навсегда. Она очень хорошо знала, почему здесь висит эта фотография. Она отвела от нее глаза.

Линли подпер щеку, потирая время от времени пальцами лоб. Прошло несколько минут, прежде чем он поднял глаза, снял очки и встретился с ней взглядом.

– Здесь у нас ничего нет для ареста, – сказал он, указывая на информацию от Макаскина.

Барбара колебалась. Страсть, прозвучавшая в долгожданном его телефонном звонке, почти убедила ее в том, что она напрасно ополчилась на лорда Стинхерста, настолько, что даже сейчас она не решилась отметить очевидное. Но ей и не пришлось это делать, потому что он продолжил сам:

– Видит бог, мы не можем взять Дэвис-Джонса на основании его фамилии в афише пятнадцатилетней давности. Мы можем с таким же успехом арестовать и всех остальных, если исходить из тех улик, которыми мы располагаем.

– Но лорд Стинхерст сжег сценарии в Уэстербрэ, – заметила Барбара. – Это по-прежнему остается.

– Если вы хотите доказать, что он убил Джой, чтобы заставить ее молчать о своем брате, то – да. Это по-прежнему остается, – согласился Линли. – Но я смотрю на это по-другому, Хейверс. Худшее, что ожидало Стинхерста, – это унижение семьи, если вся история о Джеффри Ринтуле станет известна благодаря пьесе Джой. Но убийце Ханны Дэрроу грозило разоблачение, суд и тюрьма, если бы Джой написала свою книгу. Так что какой мотив вам кажется наиболее весомым?

– Возможно… – Барбара понимала, что должна предложить это с осторожностью, – тут двойной мотив. И один убийца.

– Снова Стинхерст?

– Но это же он поставил «Трех сестер» в Норвиче, инспектор. Он мог быть тем мужчиной, с которым познакомилась Ханна Дэрроу. И мог получить ключ от комнаты Джой у Франчески.

– Вы забыли кое-какие факты. Все, касающееся Джеффри Ринтула, было изъято из кабинета Джой. Но все, связанное с Ханной Дэрроу – все, что привело нас прямо к ее смерти в семьдесят третьем году, – осталось на виду.

– Разумеется, сэр. Но Стинхерст вряд ли мог просить ребят из МИ-5 забрать заодно и материалы на Ханну Дэрроу. Едва ли это так уж волновало правительство. Это же не государственная тайна. И потом, как он мог знать, что она собирала сведения о Ханне Дэрроу? Она просто упомянула о Джоне Дэрроу за ужином в тот вечер. Ведь если Стинхерст – ладно-ладно, убийца – не побывал в кабинете Джой до этих выходных, откуда он мог знать, какие материалы ей удалось добыть? Или не удалось добыть, коль уж на то пошло.

Линли смотрел куда-то мимо нее, по внезапному блеску в глазах она поняла, что его осенила какая-то мысль.

– Вы подали мне идею, Хейверс – Он побарабанил пальцами по столешнице. Его взгляд переместился на тетрадку в руке Барбары. – Думаю, мы сможем уладить все это и без помощи из Стрэтклайда, – сказал он наконец. – Но нам понадобится Айрин Синклер.

– Айрин Синклер?

Он задумчиво кивнул:

– Она наша последняя надежда. Она – единственная из них, кто не участвовал в «Трех сестрах» в постановке семьдесят третьего года.

Айрин Синклер дома не оказалось, соседка, которую попросили побыть с детьми и успокоить их, направила Линли и Хейверс в Блумсбери, в больницу университетского колледжа. Когда они вошли в отделение «Скорой помощи», Айрин вскочила на ноги.

– Он сказал – никакой полиции! – вне себя закричала она. – Как вы?.. Вам позвонил врач?

– Мы были у вас дома. – Линли подвел ее к одному из диванчиков, что стояли вдоль стен комнаты ожидания. В комнате было полно народу, кого-то скрутила болезнь, кто-то стал жертвой несчастного случая – отовсюду доносились крики, стоны и позывы к рвоте. Воздух был пропитан запахом лекарств типичным для больниц. – Что случилось?

Айрин машинально покачала головой, опускаясь на диван и подперев щеку ладонью.

– Роберта избили. В театре.

– В такой поздний час? Что он там делал?

– Репетировал. Завтра утром у нас вторая читка, и он сказал, что хочет посмотреть, как это будет звучать на сцене.

Линли видел, что она сама не верит этой истории.

– Он был на сцене, когда на него напали?

– Нет, он пошел к себе в гримерную, чтобы выпить. Кто-то выключил свет и напал там на него. Потом ему удалось добратьсядо телефона. Единственный номер, который он сумел вспомнить, – мой. – Последние слова прозвучали как оправдание ее присутствия здесь.

– Не номер «Скорой помощи»?

– Он не хотел вмешивать полицию. – Она озабоченно на них посмотрела. – Но я лично рада, что вы приехали. Возможно, вы хоть немного сможете его образумить. Совершенно очевидно, что он должен был стать следующей жертвой!

Линли придвинул неудобный пластиковый стул, чтобы заслонить ее от любопытных взглядов. То же самое сделала Хейверс.

– Почему? – спросил Линли.

Лицо Айрин сделалось напряженным, словно вопрос ее смутил.

Но что-то подсказывало Линли, что это было частью спектакля, спонтанного и задуманного специально и для него.

– Что вы хотите этим сказать? А что еще это могло быть? Его жестоко избили. Два ребра сломаны, подбиты оба глаза, выбит зуб.

– Но вообще-то убийцы действуют иначе, верно? – заметил Линли. – Наш предполагаемый убийца пользуется ножом, а не кулаками. Совсем не похоже, что кто-то хотел его убить.

– Тогда что еще это могло быть? Что вы такое говорите? – Она гордо выпрямилась, словно оскорбленная их сомнением.

– Думаю, вы знаете ответ. Мне кажется, что вы мне не все рассказали. Защищаете его. Почему? Чем он заслужил такую преданность? Он обидел вас всеми мыслимыми способами. Он обращается с вами с нескрываемым презрением. Айрин, послушайте…

Она подняла руку, и ее полный муки голос подсказал ему, что краткое представление окончено.

– Прошу вас. Вы сказали более чем достаточно. Он был с женщиной. Не знаю, кто она. Он не сказал. Когда я туда приехала, он все еще был… на нем не… – Она не могла подобрать слов. – Он не смог одеться.

Линли слушал это признание, не веря своим ушам. Что она испытала, примчавшись к нему на помощь, чувствуя этот запах недавнего совокупления, который ни с чем не спутаешь, натягивая на него одежду, которую он сбросил, спеша предаться любви с другой женщиной?

– Я пытаюсь понять, почему вы до сих пор храните верность человеку, который зашел так далеко: обманывал вас с вашей же сестрой! – Произнося это он вспомнил, как Айрин только что попыталась обелить Роберта Гэбриэла, потом вспомнил ее слова, сказанные про ночь, когда умерла Джой Синклер. Он много теперь мог представить четко. – И о той ночи, когда умерла ваша сестра, вы тоже мне не все сказали. Даже в этом вы защищаете его. Почему, Айрин?

Она на мгновение прикрыла глаза.

– Он отец моих детей, – с достоинством, без тени лукавства ответила она.

– Защищая его, защищаете их?

– В конечном счете да.

Сам Джон Дэрроу не мог бы ответить лучше. Но Линли знал, что нужно говорить. Ему подсказал Тедди Дэрроу.

– Обычно дети все равно узнают худшее о своих родителях, независимо от того, что кто-то пытается уберечь их от травмы. Ваше молчание ничему не помогает, только защищает убийцу вашей сестры.

– Он не убивал! Он не мог. Я не могу поверить в это. Роберт на многое способен, видит бог. Но только не на убийство.

Линли наклонился к ней и накрыл ее ледяные ладони своими.

– Вы думаете, что он убил вашу сестру. И чтобы защитить детей, спасти их от унижения, от сознания того, что их отец – убийца, вы предпочитаете скрывать свои подозрения.

– Он не мог. Только не это.

– Однако вы думаете, что это он. Почему?

Заговорила сержант Хейверс.

– Если Гэбриэл не убивал вашу сестру, то, что вы скажете, только поможет ему.

Айрин покачала головой. В ее глазах затаился дикий страх.

– Не это. Он не мог. — Она по очереди посмотрела на них, ее пальцы впились в потертую кожу сумочки. Она была похожа на беглеца, решившего бежать, но который вдруг понял, что все пути отрезаны. Когда она наконец заговорила, ее тело затряслось, словно от какой-то тайной болезни. В каком-то смысле она действительно была больна. – В ту ночь моя сестра была с Робертом в его комнате. Я слышала их. Я пришла к нему. Как дура… О боже, почему я такая жалкая дура? Мы с ним до этого были вместе в библиотеке, после читки, и в какой-то момент я вдруг подумала, что еще не все потеряно. Мы говорили о наших детях, о… нашей прежней жизни. Потом, позже, я пошла к Роберту, чтобы… О боже, я не знаю, что я собиралась сделать. – Она запустила пальцы в свои темные волосы и, взъерошив их, накрепко в них вцепилась, словно хотела боли. – Сколько же можно быть такой идиоткой? Я чуть было не наткнулась на свою сестру и Роберта во второй раз. И представьте… это даже смешно… он говорил те же самые слова, которые говорил ей в тот день в Хэмпстеде, когда я застала их вместе. «Давай, малышка. Давай, Джой. Давай! Давай! « И пыхтел, и пыхтел, и пыхтел, как бык.

Ее слова, словно поворот калейдоскопа, выявили новый ракурс этого дела. Выстроили все в иной перспективе.

– В какое время это было?

– Поздно. Возможно, около двух.

– Но вы слышали его? Вы в этом уверены?

– О да. Я его слышала. – От стыда она опустила голову.

И даже после этого, изумился Линли, она по-прежнему жаждет защитить этого человека. Такая незаслуженная, самоотверженная преданность… это было выше его разумения. Он даже не стал пытаться это понять и спросил совсем о другом:

– Вы помните, где вы были в марте семьдесят третьего года?

Она не сразу сообразила, о чем речь.

– Семьдесят третьего? Я была… я наверняка была дома, в Лондоне. Нянчила Джеймса. Нашего сына. Он родился в январе, и я взяла небольшой отпуск.

– Но Гэбриэла дома не было?

Она задумалась, припоминая:

– Нет, по-моему… Мне кажется, он тогда играл где-то в провинции. А что? Какое это ко всему имеет отношение?

Прямое, подумал Линли. Он вложил все свои силы в то, чтобы заставить ее выслушать и понять его следующие слова:

– Ваша сестра собиралась написать книгу об убийстве, которое произошло в марте семьдесят третьего года. Тот, кто его совершил, убил и ее, и Гоувана Килбрайда. Улики, которые у нас есть, практически бесполезны, Айрин. И я боюсь, что без вашей помощи мы не сумеем добиться для этого недочеловека хоть какого-то правосудия.

Ее глаза взмолились о правде.

– Это Роберт?

– Не думаю. Несмотря на все, что вы мне рассказали, я просто не вижу, как он мог раздобыть ключ от ее комнаты.

– Но если в ту ночь он был с ней, она могла ему дать свой!

Это было возможно, признал Линли. Но как это объяснить? И как связать это с тем, что показало судебно-медицинское вскрытие, не обнаружившее никаких следов сексуального контакта? И как сказать Айрин, что даже если, с помощью полиции, она докажет невиновность своего мужа, она тем самым докажет виновность своего двоюродного брата Риса?

– Вы нам поможете? – спросил он.

Линли видел, как она борется, принимая решение. И точно знал, какая перед ней стоит дилемма.

Надо было делать выбор: или продолжать защищать дальше Роберта Гэбриэла – ради детей; или принять активное участие в том, чтобы убийца ее сестры попал в руки правосудия. Выбрав первое, она обречет себя на вечное сомнение: действительно ли тот, кого она защищает, – невиновен? Однако, выбрав второе, она неизбежно должна простить, отпустить своей сестре все грехи и обиды.

Выбирать надо было между живым и мертвой. Но живой мог ей дать только очередную ложь, а мертвая – душевный покой, который приходит вместе с исчезновением злобы, и жизнь продолжается. На первый взгляд перевесить, конечно, должен был живой человек. Но Линли слишком хорошо знал, что у сердца свои, недоступные разуму, законы. Ему оставалось надеяться, что Айрин дозрела до того, чтобы понять: ее брак с Гэбриэлом был подточен недугом неверности, а сестра ее сыграла лишь небольшую, хоть и роковую роль в драме почившей любви, которая усугублялась годами.

Айрин шевельнулась. Ее пальцы оставили влажные отпечатки на коже сумочки. Сначала голос ее не слушался, но потом она овладела собой:

– Я помогу вам. Что я должна сделать?

– Провести ночь в доме вашей сестры в Хэмпстеде. С вами поедет сержант Хейверс.

16

Когда на следующее утро в половине одиннадцатого Дебора Сент-Джеймс открыла Линли дверь, ее растрепавшиеся волосы, покрытый пятнами фартук и протертые до дыр джинсы подсказали ему, что он явился в самый разгар работы. Тем не менее ее лицо осветилось радостью.

– Хоть отвлекусь. Слава богу! Уже целых два часа торчу в темной комнате, со мной только Персик и Аляска. Они, конечно, очень милые, как все собаки и кошки, но с ними не поговоришь. Саймон тоже там, в лаборатории, когда он на чем-то сосредоточен, от него и словечка не дождешься. Я так рада, что вы пришли. Возможно, вам удастся вытащить его на утренний кофе. – Она подождала, пока он снял пальто и шарф, и, легко тронув его за плечо, сказала: – Вы хорошо себя чувствуете, Томми? Ничего не?.. Понимаете, мне кое-что об этом рассказали и… Вы не очень хорошо выглядите. Вы хоть спите? Вы не голодны? Попросить папу что-нибудь принести?.. Вы не хотите?.. – Она прикусила губу. – И почему я всегда трещу как идиотка?

Линли с нежностью улыбнулся ее сбивчивым словам, осторожно убрал за ухо выбившийся из ее прически локон и пошел следом по лестнице. Она продолжала говорить:

– Саймону звонил Джереми Винни. Чем поверг его в долгие, очень долгие и загадочные размышления. Вы же знаете Саймона. А потом, минут пять назад позвонила Хелен.

Линли на секунду замер.

– Хелен сегодня здесь нет?

Несмотря на его, как ему казалось, небрежный тон, Линли понял, что Дебору ему провести не удалось. В ее зеленых глазах мелькнуло сочувствие.

– Нет. Ее здесь нет, Томми. Поэтому вы и пришли, да? – Не дожидаясь его ответа, она мягко произнесла: – Вот и поговорите с Саймоном. Он все-таки лучше всех знает Хелен.

Сент-Джеймс встретил их в дверях лаборатории, держа в одной руке старый экземпляр Симпсоновой «Судебной медицины», а в другой – жуткого вида банку: человеческий палец, плавающий в формальдегиде.

– Репетируешь постановку «Тита Андроника»?[46] – со смехом спросила Дебора. Она взяла у мужа банку и книгу, мазнула поцелуем по щеке и сказала: – К тебе Томми, мой милый.

Линли решил действовать с места в карьер, изобразив чисто профессиональный интерес.

– Сент-Джеймс, где Хелен? – Он понял, что с поpором провалился. – Я звоню ей с прошлого вечера. Заходил к ней на квартиру сегодня утром. Что с ней случилось? Что она тебе сказала?

Он прошел за другом в лабораторию, с нетерпением ожидая ответа. Сент-Джеймс лишь молча внес какую-то пометку в компьютер. Линли слишком хорошо знал этого человека, чтобы пытаться его подгонять. Подавив свои дурные предчувствия, он окинул взглядом комнату, в которой Хелен провела так много времени.

Эта лаборатория многие годы была святилищем Сент-Джеймса, пристанище ученого, оснащенное компьютерами, лазерными принтерами, микроскопами, печами для выращивания микроорганизмов; здесь стояли полки с образцами, висели листы схем и графиков, а в углу красовался видеоэкран, на котором образцы крови, волос, кожи или волокон, подготовленные для микроскопа, можно было увеличить. Это новейшее оборудование было последним пополнением лаборатории, и Линли вспомнил, как смеялась Хелен, описывая попытки Сент-Джеймса обучить ее работать с ним – всего три недели назад. «Безнадежно, Томми, дорогой. Видеокамера, прицепленная к микроскопу! Можешь представить себе мой ужас? Боже мой, вся эта премудрость компьютерного века! А я только недавно разобралась, как вскипятить чашку воды в микроволновой печке». Разумеется, это было неправдой. Но он все равно рассмеялся, сразу освободившись от всех забот, которые навалил на него тот день. Это был особый дар Хелен…

Он должен был знать.

– Что с ней случилось? Что она тебе сказала?

Сент-Джеймс добавил еще какую-то поправку к набранному тексту, проверил соответствующие изменения в графике на экране, закрыл файл.

– Только то, что сказал ей ты, – ответил он идеально бесстрастным тоном. – Боюсь, больше ничего.

Линли знал, что означает этот осторожный тон, но не стал сразу ввязываться в дискуссию, на которую его провоцировали слова Сент-Джеймса. Решил потянуть время, заметив:

– Дебора сказала, что тебе звонил Винни.

– В самом деле. – Сент-Джеймс крутанулся на своем стуле, неуклюже слез с него и подошел к аккуратнейшему столу, на котором выстроились в ряд пять микроскопов, три были задействованы. – По всей видимости, ни одна газета не бросилась на историю смерти Синклер. По словам Винни, он предложил сегодня утром статью, которую редактор отклонил.

– В конце концов, Винни – театральный критик, – заметил Линли.

– Да, но когда он обзвонил своих коллег, чтобы узнать, не работает ли кто над этим убийством, то обнаружил, что никому из них не было поручено заняться этой историей. Запрет идет сверху. На время, как ему сказали. Пока не будет произведен арест. Мягко говоря, он был вне себя. – Сент-Джеймс поднял взгляд от стопки слайдов, которую старательно выравнивал. – Он охотится за историей Джеффри Ринтула, Томми. Старается нащупать связь между ней и смертью Джой Синклер. Думаю, он не успокоится, пока что-нибудь не напечатает.

– Он никогда этого не добьется. Во-первых, нет ни единой доступной улики против Джеффри Ринтула. Во-вторых, и Ринтул, и Джой мертвы. А без солидных доказательств ни одна газета в стране не решится напечатать скандальную статью о такой известной семье, как Стинхерсты. Никому из журналистов не хочется прослыть клеветником.

Линли внезапно ощутил беспокойство, потребность двигаться, поэтому он прошелся по комнате к окну и посмотрел на сад. Как и всё, он был покрыт снегом, выпавшим ночью, но все растения обернуты мешковиной, а на верх стены аккуратно насыпаны хлебные крошки. Заботливые руки Деборы, подумал он.

– Айрин Синклер считает, что в свою последнюю ночь Джой заходила к Роберту Гэбриэлу. – Он повторил слова Айрин. – Она рассказала мне об этом вчера вечером. Она скрывала это, надеясь защитить Гэбриэла.

– В таком случае Джой повидалась в ту ночь и с Гэбриэлом, и с Винни?

Линли покачал головой:

– Едва ли. Она не могла быть с Гэбриэлом. По крайней мере, не в постели с ним. – Он сообщил данные вскрытия, присланные департаментом Стрэтклайда.

– Возможно, стрэтклайдская команда ошиблась, – заметил Сент-Джеймс.

Линли невольно улыбнулся:

– Это при таком шефе, как Макаскин? И, по-твоему это вероятно? Я бы на такую вероятность не поставил. Вчера вечером, когда Айрин сказала мне, сначала подумал, что она ослышалась.

– Гэбриэл был с кем-то другим?

– Именно это я и подумал. Что Айрин лишь предположила, что это Джой. Или, возможно, предположила самое худшее, что могло происходить в комнате между Джой и Гэбриэлом. Но потом я подумал, что она вполне могла и солгать мне, намекнуть на виновность Гэбриэла в смерти Джой, все время повторяя, что хочет защитить его ради своих детей.

– В таком случае это очень тонкая месть, – заметила с порога своей темной комнаты Дебора, где она стояла с проявленной пленкой в одной руке и с лупой в другой.

Сент-Джеймс рассеянно смешал две стопки слайдов.

– А в самом деле. И умная. От Элизабет Ринтул мы знаем, что Джой Синклер была в комнате Винни. Тогда это дополнительное подтверждение, если Элизабет можно доверять. Но кто еще подтвердит заявление Айрин, что Джой была и с ее мужем? Гэбриэл? Конечно нет. Он будет с жаром это отрицать. А больше никто ничего не слышал. Поэтому нам придется решать, верить ли бабнику-мужу или настрадавшейся жене. – Он взглянул на Линли. – Ты все еще уверен насчет Дэвис-Джонса?

Линли повернулся к окну спиной. Вопрос Сент-Джеймса тут же жестко вернул его к отчету, который он получил от констебля Нкаты всего три часа назад, сразу же после ночной слежки констебля за Дэвис-Джонсом. Информация была достаточно четкой. Покинув квартиру Хелен, он пошел в бар, где купил четыре бутылки спиртного. Нката был точно уверен в количестве, потому что, купив их, Дэвис-Джонс пошел гулять. Температура была ниже нуля, но он словно не замечал ни мороза, ни все еще идущего снега. Он предпринял основательную прогулку, пройдя по Бромптон-роуд, обойдя Гайд-парк, пройдя по Бейкер-стрит и, наконец, закончив ее в своей квартире на Сент-Джонс-Вуд. Целых два часа. И по пути Дэвис-Джонс открывал одну бутылку за другой. Но вместо того, чтобы заливать жидкость внутрь, он методично, варварски выливал содержимое на землю. Пока не покончил со всеми четырьмя бутылками, сказал Нката, покачав головой по поводу пустой траты хорошей выпивки.

И теперь, снова обдумав поведение Дэвис-Джонса, Линли сосредоточился на том, что оно означало: человек, который преодолел алкоголизм, который боролся за шанс возобновить свою карьеру и нормальную жизнь. Человек, полный непреклонной решимости победить, несмотря ни на что, а уж тем более на свое прошлое.

– Он – убийца, – сказал Линли.

Айрин Синклер понимала, что этот спектакль – самый главный в ее карьере, понимала, что должна без единой подсказки почувствовать и ухватить нужный момент. Не будет ни выхода из-за кулис, ни мгновения высшего напряжения, когда на тебя устремлены все взгляды. Ей придется обойтись без этих счастливых мгновений ради театра жизни. И этот момент настал сразу после перерыва на ланч, когда она и Джереми Винни одновременно прибыли к театру «Азенкур».

Она высаживалась из такси как раз в тот момент, когда Винни пробирался сквозь поток машин из кафе напротив. Просигналил, предупреждая, автомобиль, и Айрин посмотрела в ту сторону.

Винни держал в руках пальто, даже не накинув его, и она подумала, уж не ее ли прибытие заставило его поспешно выскочить из кафе. Журналист подтвердил это сам, с первых же слов. В них звучало злобное возбуждение.

– Как я понял, вчера вечером кто-то напал на Гэбриэла.

Айрин остановилась. Ее пальцы крепко обхватили дверную ручку, и даже сквозь перчатку она почувствовала резкий холод металла. Бессмысленно было выяснять, откуда Винни известна эта новость. Роберт сумел сегодня утром приползти в театр на вторую читку, несмотря на перебинтованные ребра, синяк под глазом и пять швов на подбородке. Весть о том, что его избили, уже через пять минут облетела весь театр. И хотя вся труппа, и художники, и помощники режиссера разразились горячим негодованием, любой из них мог тайком позвонить Винни. Особенно если кто-то втайне жаждал поквитаться с Робертом Гэбриэлом, обрушить на него поток скандальной славы.

– Ты спрашиваешь меня об этом для статьи? – спросила Айрин.

Обхватив себя руками, чтобы немного согреться, она вошла в театр. Винни последовал за ней. Поблизости никого не оказалось. Внутри стояла тишина.

Только навязчивый запах табака свидетельствовал о том, что сегодня утром здесь вовсю кипела работа – театр готовился к спектаклю.

– Что он тебе об этом рассказал? И – нет, это не для публикации.

– Тогда зачем ты здесь?

Она, не замедляя шаг, шла к зрительному залу, Винни упрямо ее преследовал. Уже перед самыми тяжелыми дубовыми дверями он поймал ее за руку.

– Потому что твоя сестра была моим другом. Потому что ни от кого в полиции я не могу добиться ни единого слова, несмотря на то, что они там целый день промурыжили нашего грустного лорда Стинхерста. Потому что вчера вечером я не мог дозвониться до Стинхерста и мой редактор твердит мне, что я ни о чем не могу написать, ни единого словечка, пока мы не получим что-то вроде волшебного разрешения сверху сделать это. Все, что касается этой заварухи, испускает вонь до самых небес. Или тебя это не волнует, Айрин? – Его пальцы впились ей в руку.

Она чуть не задохнулась от внезапной злости.

– По-твоему, мне безразлично, что случилось с моей сестрой?

– Я думаю, что ты до чертиков довольна, – ответил он. – Ты бы и сама с великой радостью всадила в нее нож.

От этих слов Айрин даже оторопела, почувствовав, как отлила от лица кровь.

– Боже мой, это неправда, и ты это знаешь, – сказала она, слыша, что у нее вот-вот сорвется голос.

Она выдернула руку и бросилась в зрительный зал, смутно сознавая, что он вошел за ней и сел в темноте последнего ряда, как незримая Немезида, защитница мертвых.

Что-что, а стычка с Винни была ей совсем ни к чему перед грядущей встречей с труппой. Она надеялась, что во время ланча обдумает, как ей лучше сыграть роль, которую всю эту ночь разучивала с ней сержант Хейверс. Однако сейчас она чувствовала, как колотится сердце, вспотели ладони, а разум был занят яростным отрицанием последнего обвинения Винни. Это было неправдой. Она снова и снова клялась себе в этом, пока шла к пустой сцене. Однако охватившее ее смятение нельзя было унять простым отнекиванием, и, зная, как много зависит сегодня от ее уровня игры, она воспользовалась уроками театральной школы. Заняв место за одиноко стоящим столом в центре сцены, она прижала сложенные руки ко лбу и закрыла глаза. Это помогло ей без усилий войти в образ, когда несколько минут спустя раздались приближающиеся шаги и голос ее двоюродного брата.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Айрин? – спросил Рис Дэвис-Джонс.

Она посмотрела на него, вымученно улыбнувшись.

– Да. Прекрасно. Боюсь, немного устала. – Пока достаточно.

Стали подходить остальные. Айрин скорее слышала, чем видела их, мысленно отмечая приход кажлого человека, прислушиваясь к ноткам напряжения в их голосах, признакам вины, признакам нараставшей озабоченности. Роберт Гэбриэл робко сел рядом. С жалкой улыбкой провел пальцами по своему отекшему лицу.

– У меня еще не было возможности поблагодарить тебя за прошлую ночь, – нежно произнес он. – Я… в общем, прости меня, Рини. На самом деле, я жутко обо всем сожалею. Я бы кое-что сказал тебе, когда врачи со мной закончили, но ты уже ушла. Я звонил тебе, но Джеймс сказал, что ты уехала в дом Джой. – Он на мгновение задумался. – Рини. Я думал… я действительно надеялся, что мы могли бы…

Она прервала его:

– Нет. Этой ночью у меня было очень много времени для раздумий, Роберт. И я подумала. Как следует. Наконец.

Гэбриэл уловил ее тон и отвернулся.

– Могу представить, до чего ты додумалась в доме сестры, – сказал он с оскорбленным видом.

Появление Джоанны Эллакорт позволило Айрин избежать ответа. Она шествовала по проходу между мужем и лордом Стинхерстом, и Дэвид Сайдем говорил:

– Мы хотим окончательно обсудить все наши костюмы, Стюарт. Я знаю, что это не входит в первоначальный контракт. Но, учитывая все, что произошло, мне кажется, мы имеем право обговорить новую поправку. Джоанна считает…

Джоанна не стала дожидаться, пока ее муж изложит условия.

– Я бы хотела, чтобы по костюмам было видно, кто играет главную роль, – с намеком сказала она, холодно посмотрев в сторону Айрин.

Стинхерст никому из них не ответил. Он так выглядел и так двигался, словно разом превратился в старика. Подъем на сцену, казалось, лишил его последних сил. На нем был тот же костюм, та же рубашка и галстук, что накануне; угольно-черный пиджак измялся, на рукавах обозначились глубокие заломы. Похоже, он полностью утратил интерес к своей внешности. Глядя на него, Айрин, похолодев, вдруг подумала, что он может и не дожить до премьеры своей постановки… Когда он занял свое место и кивнул в знак подтверждения Рису Дэвис-Джонсу, читка началась.

Они дошли до середины пьесы, когда Айрин позволила себе задремать. В театре было так тепло, атмосфера на сцене была такой интимной, их голоса вздымались и опадали с таким гипнотическим ритмом, что заставить себя отключиться оказалось очень легко. Она больше волновалась, что кто-то из них заподозрит что-то не то, она превратилась в актрису, которой была много лет назад, до того, как в ее жизнь вторгся Роберт Гэбриэл и подорвал ее уверенность в себе, год за годом, и прилюдно, и наедине унижая ее.

Она даже увидела какой-то сон, когда раздался злобный голос Джоанны Эллакорт:

– Бога ради, может, кто-нибудь ее разбудит? Я не собираюсь прорабатывать свою роль, когда она сидит тут как бабка, похрапывающая у кухонного очага.

– Рини?

– Айрин!

Она, вздрогнув, открыла глаза, с удовольствием ощутив, как ее захлестнула волна смущения.

– Я задремала? Ради бога простите.

– Поздно легла, милочка? – ядовито осведомилась Джоанна.

– Да, боюсь… я… – Айрин сглотнула комок в горле улыбнулась дрожащей улыбкой, чтобы замаскировать боль, и сказала: – Я почти всю ночь разбирала вещи Джой – в Хэмпстеде.

Это заявление всех ошеломило. Айрин была довольна, увидев, какой эффект произвели на них ее слова, и на какое-то мгновение поняла гнев Джереми Винни. С какой легкостью они забыли о ее сестре, как удобно потекли дальше их жизни. Но ничего, для кое-кого еще найдется камень преткновения, подумала она и начала его сооружать, используя всю доступную ей власть.

– Понимаете, там были дневники, – глухо проговорила она, искусно прослезившись.

Джоанна Эллакорт словно почуяла, что она присутствует на представлении, способном затмить ее собственное, и стала тянуть одеяло на себя.

– Вне всякого сомнения, отчет о жизни Джой – это увлекательнейшее чтение, – сказала она. – Но, если ты уже проснулась, возможно, эта пьеса тоже окажется увлекательной.

Айрин покачала головой и позволила себе немного повысить голос:

– Нет, нет, не это. Понимаете, это были не ее дневники. Они пришли вчера экспресс-почтой, и когда я их открыла и нашла там записку от мужа той несчастной женщины, которая их написала…

– Бога ради, может быть, хватит? – Лицо Джоанны побелело от гнева.

– ... я начала читать. И почти с первых строк поняла, что это были как раз те дневники, которые ждала Джой для своей следующей книги. Той женщины, о которой она говорила в тот вечер в Шотландии. И внезапно… я вдруг поняла, что она действительно умерла, что она не вернется. – Из глаз Айрин потекли слезы, став неожиданно обильными, поскольку она почувствовала вдруг прилив искренней скорби. Ее следующие слова почти не соответствовали сценарию, который они с сержантом Хейверс так тщательно готовили. Она говорила довольно бессвязно, но слова эти должны были быть сказаны. И ничто больше не имело значения, кроме этих слов, произнесенных вслух. – И поэтому никогда не напишет этой книги. И я подумала… сидя в ее доме с дневниками Ханны Дэрроу… что мне следует написать эту книгу за нее, если только я смогу. Как способ сказать, что… в конце я поняла, как это между ними случилось. Я действительно поняла. О, как же это больно. Боже, все равно это было мукой. Но я поняла. И я не думаю… Она всегда была моей сестрой. Я никогда ей этого не говорила. О боже, и никогда больше не смогу сказать, потому что она умерла!

И потом, высказав все это, она расплакалась, определив наконец причину своих слез, скорбя о сестре, которую любила, но простила слишком поздно, скорбя о юности, отданной человеку, который в конце концов уже ничего для нее не значил. Она отчаянно рыдала, оплакивая ушедшие годы и несказанные слова, забыв обо всем на свете, кроме своей скорби.

Снова заговорила Джоанна Эллакорт:

– Ну хватит. Кто-нибудь может ее успокоить, или она будет реветь тут до вечера? – Она повернулась к мужу. – Дэвид! – потребовала она.

Но Сайдем всматривался в зрительный зал.

– К нам посетитель, – сказал он.

Они проследили за его взглядом. В центральном проходе, на полпути к сцене, стояла Маргерит Ринтул, графиня Стинхерст.

Едва закрылась дверь кабинета, она выпалила:

– Где ты был прошлой ночью, Стюарт? – Она не старалась смягчить тон и, сняв пальто и перчатки, бросила их в кресло.

Леди Стинхерст знала, что еще сутки назад она не получила бы ответа на подобный вопрос. Тогда она бы молча проглотила это унижение, скрывая в душе обиду и страшась узнать правду. Но теперь она не собиралась этого терпеть. Вчерашние откровения в этой комнате заставили ее всю ночь заново все оценивать и вызвали злость, настолько яростную, что от нее нельзя было больше отгородиться стеной намеренного равнодушия.

Стинхерст прошел к своему столу, опустился в массивное кожаное кресло.

– Сядь, – сказал он.

Его жена не шелохнулась.

– Я задала тебе вопрос. Я хочу получить ответ. Где ты был прошлой ночью? И пожалуйста, не говори, что Скотленд-Ярд держал тебя до девяти утра. Мне хочется думать, что я все-таки не совсем дура.

– Я пошел в гостиницу, – сказал Стинхерст.

– Не к себе в клуб?

– Нет. Мне хотелось побыть одному.

– А дома это невозможно, да?

Минуту Стинхерст молчал, вертя в руках длинный серебряный нож для вскрытия писем, который лежал на его столе. Он отбрасывал тускловатые блики.

– Я что, не смогу посмотреть тебе в глаза?

Возможно, ее собственная реакция лучше всего показала ей, насколько изменились их отношения. Его голос звучал ровно, но ломко, словно при малейшем поводе лорд Стинхерст готов был потерять самообладание. Его кожа была мертвенно-бледной, глаза налились кровью, и, когда он положил ножик на стол, его жена заметила, что руки у него дрожат. И тем не менее все это совершенно ее не трогало, ибо она прекрасно знала, что ему наплевать на ее благополучие, на благополучие их дочери, даже на его собственное… Ему бы только скрыть от газетных писак подробности жизни этого предателя Джеффри Ринтула и правду о его насильственной смерти. Она сама видела Джереми Винни в последних рядах зрительного зала. И понимала, зачем он здесь. Ее злость закипела снова.

– А я сидела дома, Стюарт, терпеливо дожидаясь, как всегда, беспокоясь о тебе, о том, что происходит в Скотленд-Ярде. Час за часом. Я подумала – я только потом поняла, как это глупо, – что каким-то образом эта трагедия может сблизить нас. Вообрази, что я думала, несмотря на сочиненную тобой историю о моем «романе» с твоим братом, что мы все еще можем спасти наш брак? И как дура, я послушно ждала и ждала. Пока наконец не поняла, что спасать нечего. Все умерло много лет назад, конечно, только я слишком боялась себе в этом признаться. До прошлой ночи.

Лорд Стинхерст поднял руку, надеясь остановить ее.

– Ты умеешь выбрать время, нечего сказать. Сейчас не самый подходящий момент обсуждать наш брак. Полагаю, хотя бы это ты должна понимать.

Это был тот самый его тон, каким он отпускал ее. Такой холодный и как бы завершающий разговор. Суровый в своей сдержанности. И странно, что он никак на нее не подействовал. Она вежливо улыбнулась:

– Ты не понял. Мы не обсуждаем наш брак. Тут нечего обсуждать.

– Тогда зачем…

– Я рассказала Элизабет о ее дедушке. Я думала, что мы могли бы сделать это вместе вчера вечером. Но ты не вернулся домой, я и сказала сама. – Она прошла по комнате и остановилась перед столом. Оперлась костяшками пальцев о девственно чистую поверхность. На ее пальцах почти не было колец. Он смотрел на нее, но молчал. – И знаешь, что она сказала, когда я поведала ей, как ее любимый дедушка убил ее дядю Джеффри, переломил его красивую шею пополам?

Стинхерст покачал головой. Опустил глаза.

– Она сказала: «Мамочка, ты загораживаешь телик. Отойди, пожалуйста». Ну разве это не смешно? Все эти годы, посвященные охране священной памяти дедушки, которого она обожала, свелись вот к этому. Разумеется, я сразу же отошла в сторону. Я ведь такая, верно? Сговорчивая, всем хочу угодить. Вечно надеясь, что все обернется к лучшему, если я терпеливо не буду обращать на что-то внимание. Я – пустая оболочка, а не человек, и наш брак – пустая оболочка. Я как тень бродила по нашему великолепному дому в Холланд-парке, обладая всеми привилегиями, за исключением одной, которой я отчаянно желала все эти годы. Любви. – Леди Стинхерст ждала, что на лице ее мужа отразится хоть что-то похожее на чувство. Ничего подобного. Она продолжала: – И тогда я поняла, что не могу спасти Элизабет. Она слишком долго жила среди лжи и полуправды. Спасти ее может только она сама. Как и я.

– И что это должно означать?

– Что я от тебя ухожу, – сказала она. – Не знаю, навсегда ли. Пока мне недостает смелости это сделать. Но я уезжаю в Сомерсет, пока не разберусь в себе, пока не пойму, чего хочу. И если все же навсегда, можешь не беспокоиться. Мне много не нужно. Несколько комнат где-нибудь и немного тишины и покоя. Не сомневаюсь, что мы сможем прийти к обоюдному согласию. А если не получится, наши уважаемые адвокаты…

Стинхерст сдвинул кресло в сторону.

– Не делай этого со мной. Не сегодня. Пожалуйста. У меня и так много проблем.

Ее улыбка была полна сожаления.

– Вот-вот, проблем? Я собираюсь добавить тебе еще одну, еще одно неудобство. Мало ли, вдруг это станет известно инспектору Линли, опять придется что-то изобретать. Что ж, спешки никакой нет, просто мне нужно было с тобой поговорить, почему бы не сейчас? Надо же все тебе сказать.

– Все? – тупо переспросил он.

– Да. Есть еще кое-что, прежде чем я уйду. Сегодня утром звонила Франческа. Она сказала, что больше этого не вынесет. Из-за Гоувана. Она думала, что сможет это сделать. Но Гоуван был ей дорог, и ей нестерпимо думать, что она предала его память. Сначала она, разумеется, была готова – ради тебя. Но поняла, что не в состоянии притворяться. Поэтому сегодня днем она намерена поговорить с инспектором Макаскином.

– О чем ты говоришь?

Леди Стинхерст натянула перчатки, взяла пальто, готовясь уйти. И с великим удовольствием – это была радость мести – пояснила:

– Франческа солгала полиции относительно того, что она делала и что видела в ночь, когда умерла Джой Синклер.

– Пап, я принесла китайскую еду. – Барбара Хейверс просунула голову в дверь гостиной. – Но только ты воюй в этот раз с мамой из-за креветок. Договорились? А она где?

Ее отец сидел перед оглушительно оравшим телевизором. Горизонтальная настройка соскальзывала, и головы людей были срезаны как раз над бровями, так что программа Би-би-си больше смахивала на фантастический фильм.

– Пап? – повторила Барбара.

Он не ответил. Она прошла в комнату, уменьшила громкость и повернулась к нему. Он спал, челюсть у него отвисла, трубочки, питавшие его кислородом, криво сидели в ноздрях. На полу рядом с креслом валялись кипы журналов для лошадников и любителей скачек, а на коленях лежала развернутая газета. В комнате было слишком жарко, собственно, как и во всем доме, и мускусный старческий запах ощущался сильнее, словно сочился из стен и мебели. Он смешивался с еще более резким запахом переваренной пищи, явно уже несъедобной.

Появление Барбары и ее возня с телевизором разбудили отца. Увидев дочь, он улыбнулся, обнажив почерневшие, кривые зубы, местами вовсе отсутствующие.

– Барби. Папуля задремал.

– А где мама?

Джимми Хейверс заморгал, поправляя трубочки в носу и доставая носовой платок, чтобы хорошенько в него откашляться. При каждом вдохе в груди у него булькало.

– У соседки. Миссис Густафсон опять свалил грипп, и мама понесла ей супу.

Зная, насколько сомнительны кулинарные таланты ее матери, Барбара на секунду встревожилась за миссис Густафсон – как бы ей не стало хуже от материнской стряпни. И все-таки хорошо, что мать решилась выйти из дому. Впервые за многие годы.

– Я принесла китайской еды, – сказала она отцу, указывая на пакет, висевший у нее на руке. – Сегодня ночью меня опять не будет. У меня всего полчаса, чтобы поесть.

Отец нахмурился:

– Маме это не понравится, Барби. Совсем не понравится.

– Поэтому я и купила еды. Хочу ее задобрить. – С этими словами она пошла на кухню, расположенную в задней части дома.

При виде того, что там творилось, сердце у нее упало. Дюжина жестянок с супом стояли рядком около раковины, крышки их были открыты и в каждой торчала ложка, словно ее мать попробовала из каждой, решая, что именно предложить соседке. Три жестянки разогревались – каждая в отдельной кастрюльке, под кастрюльками горел огонь, содержимое их выкипело и поджарилось, благоухая подгоревшими овощами и молоком. Совсем близко от горящей конфорки лежала открытая пачка печенья, содержимое ее вывалилось, обертка была в спешке оторвана, и часть ее валялась на полу.

– О, черт, – устало проговорила Барбара, выключая плиту. Она положила свой пакет на кухонный стол, рядом с последним альбомом матери о путешествиях. Мельком на него взглянув, она определила, что на этой неделе мать тешилась Бразилией, но Барбаре было не до фотографий, вырезанных из журналов. Нашарив под раковиной мешок для мусора, она стала бросать туда жестянки с супом, а вскоре входная дверь открылась и в коридоре послышались неуверенные шаги, и вот уже мать появилась в дверях кухни, держа в руках обшарпанный пластмассовый поднос. На нем так и остались суп, печенье и сморщенное яблоко.

– Он остыл, – сказала миссис Хейверс, ее бесцветные глаза старались не выдать смущения. Поверх обтрепанного домашнего платья на ней была криво застегнутая кофта. – Я не догадалась накрыть суп, доченька. А к ней как раз дочка приехала, она сказала, что миссис Густафсон не нужно никакого супа.

Барбара посмотрела на причудливое месиво и благословила дочь миссис Густафсон если не за тактичность, то за мудрость.

Суп представлял собой мешанину из всего, что грелось в кастрюльках: горох, похлебка из моллюсков и помидоры с рисом. Сразу застыв на уличном холоде, эта бурда покрылась сморщенной пленкой, отдаленно напоминавшей свернувшуюся кровь. При виде ее Барбара почувствовала легкую тошноту.

– Ну и ладно, мама, – сказала она. – Ведь ты же о ней подумала, верно? И миссис Густафсон наверняка это запомнит. Ты повела себя по-соседски.

Ее мать рассеянно улыбнулась:

– Да. По-соседски, правда? – Она поставила поднос на самый край стола. Барбара метнулась к нему, чтобы поймать, пока он не упал на пол. – Ты видела Бразилию, доченька? – Миссис Хейверс с любовью погладила альбомную обложку из искусственной кожи. – Я сегодня над ним славно поработала.

– Да. Я глянула одним глазком. – Барбара продолжала скидывать в мусорный мешок то, что стояло на столе. В раковине высилась стопка немытых тарелок. От нее исходил слабый запах гнили, говоривший, что под этой кучей были погребены остатки пищи. – Я принесла китайской еды, – сказала она матери. – Но мне уже пора уходить.

– Ох, доченька, не надо, – отозвалась мать. – В холод? В темноту? Думаю, это неразумно. Молодые барышни не должны ходить по улицам одни.

– Это служебные дела, мама, – ответила Барбара.

Она подошла к буфету и увидела, что остались только две чистые тарелки. Не важно, сама она поест прямо из коробки, когда отложит родителям их порции.

Пока она накрывала стол, ее мать бессмысленно толклась рядом. И вдруг в дверь позвонили. Они переглянулись.

Лицо матери помрачнело.

– Этого не может быть… Нет, я знаю. Тони не вернется, правда? Он же умер, да?

– Он умер, мама, – твердо ответила Барбара. – Поставь чайник. А я открою дверь.

Позвонили еще раз. Нетерпеливо чертыхаясь, она нащупала выключатель наружного света и открыла дверь. О боже! На крылечке стояла леди Хелен Клайд… Она была вся в черном, и уже одно это должно было насторожить Барбару. Но в тот момент она с ужасом думала лишь о том, что, если только это не кошмар, от которого она, к счастью, очнется, ей придется пригласить эту женщину в дом.

Младшую дочь десятого графа Хесфилда, выросшую в огромном доме в Суррее, обитательницу одного из самых фешенебельных районов Лондона. Зачем она пришла в эти трущобы, в худший из кварталов Эктона… зачем? Барбара в изумлении молча смотрела на нее, поискала взглядом ее автомобиль и увидела красный «мини» леди Хелен, припаркованный за несколько домов отсюда. Она услышала нервное всхлипывание матери где-то позади.

– Доченька? Кто это? Это не…

– Нет, мама. Все в порядке. Не волнуйся, – крикнула она через плечо.

– Извините меня, Барбара, – сказала леди Хелен. – У меня не было другого выхода.

Ее слова привели Барбару в чувство. Она распахнула дверь:

– Входите.

Когда леди Хелен прошла мимо нее и остановилась в холле, Барбара невольно посмотрела на свой дом глазами этой женщины, увидев, как кружатся тут в диком танце безумие и бедность, крепко взявшись за руки. Потертый линолеум на полу, не мытый месяцами, по которому протянулись цепочки следов и лужицы растаявшего снега; выцветшие обои, отстающие в углах и с растущим пятном сырости у двери; разбитая лестница и ряд крючков в стене, на которых небрежно висела потрепанная одежда, часть которой не надевали много лет; старая ротанговая подставка для зонтиков, зиявшая дырами там, где мокрые зонты проели со временем пальмовое волокно; запахи пригоревшей еды, старости и заброшенности.

Моя комната не такая! – захотелось ей крикнуть. – Но я не в состоянии ухаживать за ними как надо, и платить по счетам, и готовить, и следить, чтобы они убирали за собой!

Но она ничего не сказала. Просто стояла и ждала, что скажет леди Хелен, и, умирая от стыда, смотрела, как ее отец ковыляет к двери гостиной, в этих своих мешковатых брюках и серой, в пятнах рубашке, подтягивая за собой на тележке свой баллон с кислородом.

– Это мой отец, – сказала Барбара и, когда ее мать выглянула из кухни, как перепуганная мышь, добавила: – А это моя мать.

Леди Хелен подошла к Джимми Хейверсу, протягивая руку.

– Я – Хелен Клайд, – сказала она и, заглянув в кухню: – Я, видимо, прервала ваш ужин, миссис Хейверс?

Джимми Хейверс широко улыбнулся.

– Сегодня едим китайское, – сказал он. – У нас хватит, если вы хотите перекусить, верно, Барби?

В другое время Барбара, наверное, мрачно усмехнулась бы, представив, как леди Хелен Клайд ест китайские дешевые деликатесы из картонных коробок, расположившись за кухонным столом и болтая с ее матерью о путешествиях в Бразилию, Турцию и Грецию, которыми был заполнен ее больной мозг. Но теперь Барбара только почувствовала растерянность, оттого что стала известна унизительная правда о ее жизни, от сознания, что леди Хелен может ненароком рассказать об условиях ее жизни Линли.

– Спасибо, – любезно ответила леди Хелен. – Я совсем не голодна. – Она улыбнулась Барбаре, но улыбка была похожа на гримасу боли.

Увидев это, Барбара поняла, что, каким бы ни было ее собственное состояние из-за этого визита, леди Хелен сейчас гораздо хуже. Так что она приветливо сказала:

– Я только усажу их за стол, Хелен. Гостиная вот здесь, если вас не слишком напугает жуткий беспорядок.

Не дожидаясь, как леди Хелен отреагирует на их обветшавшую гостиную, заставленную очень старой потрескавшейся мебелью, Барбара повела отца на кухню. Успокоив мать, разволновавшуюся из-за неожиданного визитера, она ловко раскладывала рис, жареные креветки, курицу с кунжутом и устрицы, не переставая гадать, что же привело эту женщину в ее дом. Ей не хотелось думать, что леди Хелен могла уже знать о предстоящем сегодня аресте. Что именно этот арест стал причиной ее прихода. Но в душе она знала, что другой причины быть попросту не могло. Она и леди Хелен вращались в разных социальных кругах. Так что вряд ли это был просто светский визит, внезапная прихоть.

Когда через несколько минут Барбара вошла в гостиную, леди Хелен сидела на краешке дивана, набитого искусственным конским волосом, устремив взгляд на стену напротив, где висела единственная фотография младшего брата Барбары, окруженная прямоугольничками более темных обоев, оставшимися от висевших здесь прежде снимков, связанных с его смертью. Как только Барбара вошла в комнату, леди Хелен встала.

– Сегодня вечером я иду с вами, – сразу, без обиняков заявила она и тут же виновато взмахнула рукой: – Я могла бы выразиться повежливее, но мне кажется, что это теперь не так уж важно, не так ли?

Верно, и лгать теперь тоже было ни к чему.

– Как вы узнали? – спросила Барбара.

– Я позвонила Томми примерно час назад. Дентон сказал, что он сегодня ведет наблюдение. А Томми обычно сам наблюдение не ведет, верно? Потому я и догадалась. – Она снова взмахнула рукой и грустно улыбнулась. – Если бы я знала, где все это происходит, я просто поехала бы туда сама. Но я не знаю. И Дентон не знает. И в Скотленд-Ярде никто не смог или не захотел мне сказать. Поэтому я еду с вами. И я последую за вами, даже если вы будете против. – Она понизила голос. – Простите меня. Я знаю, в какое дурацкое положение я вас ставлю. И знаю, как разозлится Томми. На нас обеих.

– Тогда зачем вы это делаете?

Взгляд леди Хелен снова уперся в фотографию брата Барбары. Это был старый школьный снимок, не очень умелый, но Тони был на нем таким, каким Барбаре нравилось его помнить: широкая улыбка, щербинка на месте выпавшего верхнего зуба, веснушчатое лицо – лукавое и проказливое, копна спутанных волос.

– После… всего, что случилось, я должна там быть, – сказала леди Хелен. – Это завершение. Мне это нужно. И похоже, единственный способ, которым я могу положить этим конец для себя… единственный способ наказать себя за то, что была такой жуткой дурой… быть там, когда вы его схватите. – Леди Хелен снова посмотрела на нее. Она была очень бледной. Вид у нее был истощенный и болезненный. – Как мне передать вам, что чувствуешь, когда знаешь, что тебя использовали? И после того как набросилась на Томми, который хотел лишь открыть мне глаза?

– Мы звонили вам вчера вечером. Инспектор пытался связаться с вами целый день. Он с ума сходит от беспокойства.

– Простите. Я не… я была не в состоянии посмотреть ему в глаза.

– Простите, что говорю вам это, – нерешительно начала Барбара, – но мне кажется, что инспектор совсем не рад, что оказался прав. И не только из-за вас.

Она не стала рассказывать о своей дневной встрече с Линли, о том, как он нервничал, подбирая группу для наблюдения, о его бесконечных звонках на квартиру леди Хелен, в дом ее родителей в Суррее, домой Сент-Джеймсу. Она не стала упоминать о его все более мрачных мыслях, или о том, как он нетерпеливо бросался каждый раз к телефону, или о том, как его голос становился все более безразличным, что совсем не вязалось с окаменевшим от напряжения лицом.

– Вы позволите мне поехать с вами? – спросила леди Хелен.

Барбара знала, что этот вопрос – простая формальность.

– Вряд лия смогу вас остановить, – ответила она.

Линли находился в доме Джой Синклер в Хэмпстеде с половины пятого. Члены группы, ведущей слежку, прибыли чуть позже, разместившись в условленных местах: двое в грязном фургончике со спущенным колесом на полдороге по Флэскуок, еще один человек над книжным магазином на углу Бэк-лейн, другой в лавке лекарственных трав и еще один – на Хай-стрит, откуда он мог видеть станцию подземки. Сам Линли засел в доме, недалеко от наиболее вероятного места вторжения: дверей столовой, выходивших в задний садик. Он сидел в одном из низких кресел в неосвещенной гостиной, слушая по рации короткие сообщения от ведущих наблюдение снаружи.

В самом начале девятого пара в фургончике объявила:

– Хейверс в нижнем конце Флэск-уок, сэр. Она не одна.

Изумленный Линли встал, подошел к парадной двери и чуть приоткрыл ее в тот момент, когда сержант Хейверс и леди Хелен прошли под уличным фонарем, их лица осветил жуткий янтарный свет. Бросив быстрый взгляд по сторонам, они поспешно вошли в садик перед домом, а потом и в дверь.

– Ради бога, что… – горячо заговорил Линли, как только они, закрыв за собой дверь, очутились в темном холле.

– Я сама за ней увязалась, Томми, – сказала леди Хелен. – Дентон сказал мне, что ты пошел на наблюдение. Я сразу сообразила, что к чему, и поехала домой к сержанту Хейверс.

– Я не могу тебя здесь оставить. Проклятье, может случиться все, что угодно. – Линли прошел в гостиную и схватил рацию: – Мне понадобится здесь человек, чтобы…

– Нет! Не делай этого! – Леди Хелен в отчаянии бросилась к нему, но не прикоснулась. – Вчера вечером я сделала то, о чем ты меня просил. Я сделала все о чем ты меня просил. Поэтому позволь мне теперь остаться здесь. Мне нужно, Томми. Я тебе не помешаю, я обещаю. Клянусь. Просто позволь мне закончить это так, как мне надо. Пожалуйста. – Он внезапно почувствовал странную нерешительность. Хотя знал, что обязан был выпроводить ее. Ради нее же самой. Ее присутствие здесь было не более уместным, чем в гуще уличной свалки. Слова – очень правильные и убедительные – уже готовы были сорваться у него с языка, но тут Хелен снова заговорила, поразив его до глубины души: – Позволь мне покончить с Рисом наилучшим для меня способом. Умоляю тебя, Томми.

– Инспектор? – проскрипел из рации голос. Линли отрывисто ответил:

– Все в порядке. Оставайтесь на своих местах.

– Спасибо, – прошептала леди Хелен. Ответить он не смог. В его мозгу накрепко засела одна-единственная ее фраза: «Я сделала все, что ты просил». Он помнил ее последние слова, сказанные прошлым вечером, и мысль о том, что они означали, была просто невыносима. Он молча прошел мимо нее в темный угол столовой, на дюйм отвел штору, чтобы посмотреть на улицу, и, ничего не увидев, снова уселся в кресло. Их долгое совместное ожидание началось.

Следующие шесть часов леди Хелен вела себя, как обещала. Она не шевелясь сидела в кресле напротив. Не разговаривала. Иногда Линли казалось, что она спит, но ее лицо было плохо различимо. Лишь призрачное расплывчатое пятно под черной банданой, которую она повязала на голову.

Игра света делала ее бестелесной, словно она ускользала от него, как исчезает со временем лицо на фотографии. Теплые карие глаза, дуги бровей, нежные очертания щек и губ, откровенно упрямый подбородок – все это делалось менее различимым по мере того, как проходили часы. И, сидя напротив нее – сержант Хейверс была третьей в их треугольнике ожидания, – он почувствовал к ней страстное влечение, какого никогда не испытывал раньше, ничего похожего на сексуальную тягу, это было глубокое влечение сердца, тяга души к родственной душе, к существу, которое и есть та самая единственная твоя половинка. Он чувствовал себя путешественником, исходившим множество дорог – для того только, чтобы вернуться к началу своего путешествия и оценить это благословенное место в полной мере.

Одновременно он ощущал, что пришел слишком поздно.

Без десяти два рация с треском ожила:

– Пешеход, инспектор. Идет по Флэск-уок... Старательно держится в тени… О, отличный приемчик, чтобы… Не хочет лезть на глаза полиции… темная одежда, темная вязаная шапка, воротник пальто поднят… Теперь остановился. За три дома от гнездышка. – На несколько минут наступила пауза. Затем монолог шепотом возобновился: – Перешел улицу, чтобы осмотреться… Продолжает приближаться… Снова перешел к Бэк-лейн… Это наш птенчик, инспектор. Никто не станет шляться по этой улице в два ночи да еще в такую погоду… Передаю дальше. Мне уже не видно… Свернул на Бэк-лейн.

Другой голос подхватил, сказав только:

– Подозреваемый приближается к садовой стене… натягивает что-то на лицо… проводит рукой по кирпичам…

Линли выключил рацию. Бесшумно переместился в столовую – в самый темный угол. Сержант Хейверс последовала за ним. Позади них встала леди Хелен.

Сначала Линли ничего не видел за дверями столовой. А затем на фоне темного неба возник еще более темный силуэт: злоумышленник забрался на садовую стену. Внутрь свесилась нога, потом другая. Затем раздался глухой удар, когда он спрыгнул на землю. Лица видно не было, хотя и от звезд, и от уличных фонарей с Бэк-лейн было достаточно света, чтобы осветить снег, тонкие ветки деревьев на его фоне, полоски раствора между кирпичами стены, даже – слегка – внутренность дома. Но потом Линли сообразил, что мужчина надел лыжную маску. И сразу стал походить не на взломщика, а на убийцу.

– Хелен, возвращайся в гостиную, – выдохнул Линли.

Но она не двинулась. Он оглянулся через плечо и увидел, что ее широко раскрытые глаза застыли на фигуре в саду, крадучись приближающейся к двери. Она стояла, прижав к губам кулак.

И затем произошло невероятное.

Когда он поднялся на четыре ступеньки и поднял руку, чтобы обследовать дверь, леди Хелен неистово выкрикнула:

– Нет! О боже, Рис!

И с этого момента события понеслись с ужасающей быстротой.

Фигура на мгновение застыла, а потом метнулась назад, к стене, и одолела ее единым рывком.

– Господи Иисусе! – закричала сержант Хейверс, бросилась к дверям столовой и распахнула их, впустив ледяной ночной воздух.

Невероятность того, что сделала Хелен, парализовала Линли. Она не могла… Она не хотела… Она никогда бы… Она шла к нему в темноте.

– Томми, прошу тебя…

Ее дрожащий голос тут же привел его в чувство. Оттолкнув ее в сторону, он кинулся к рации и коротко сообщил:

– Мы его упустили.

Затем кинулся к парадной двери и выскочил наружу, не обращая внимания на тех, кто остался сзади.

– Бежит к Хай-стрит! – прокричал голос над книжным магазином на другой стороне улицы, когда Линли мчался мимо.

Но Линли и сам увидел черный силуэт, услышал отчаянный топот ног по тротуару, вот беглец поскользнулся на полоске льда, выправился и побежал дальше. Он больше не прятался в тень, а мчался по середине улицы, то вбегая, то выбегая из кругов света от уличных фонарей. Его бег грохотом отдавался в ночном воздухе.

В нескольких шагах позади себя Линли слышал Хейверс. Она мчалась во весь дух, ругая леди Хелен последними словами. – Полиция!

Два констебля из фургончика стремительно обогнули угол, быстро догоняя их.

Тем временем преследуемый выскочил на Хит-стрит, на одну из главных улиц Хэмпстед-Виллидж. Вдруг его, как загнанного зверя, высветил свет фар встречного автомобиля. Завизжали шины, громко загудел клаксон. Огромный «мерседес» затормозил в каком-то дюйме от его бедра. Но он не побежал дальше. Развернулся и ухватился за дверцу. Даже на расстоянии в полквартала Линли услышал жуткий крик внутри машины. – Ты! Стой!

Еще один констебль выскочил из-за угла с Хай-стрит, менее чем в тридцати ярдах от «мерседеса». Однако, услышав крик, фигура в черном круто повернула направо и продолжила свой бег в горку.

Однако остановка у машины стоила ему преимущества во времени, и Линли почти нагнал его, даже слышал его хриплое дыхание, и вдруг тот метнулся к узкой каменной лестнице, что вела на склон холма – в квартал наверху. Перескакивая через три ступеньки, он одолел лестницу и остановился на площадке, где в тени арки стояла у двери металлическая корзина с пустыми молочными бутылками. Схватив корзину, он швырнул ее на ступеньки позади себя, прежде чем побежать дальше, но разбившееся стекло только перепугало местных собак, которые разразились чудовищным лаем.

В домах, что стояли вдоль лестницы, загорелся свет, что облегчило Линли продвижение среди битого стекла.

Улица наверху была обсажена огромными буками и платанами, чьи кроны укрывали ее смутными тенями. Линли остановился, прислушался, пытаясь сквозь вой ночного ветра и лай собак различить топот ног и разглядеть в темноте бегущего. Хейверс взбежала следом, пыхтя и продолжая ругаться.

– Куда он…

Линли услышал его первым, слева. Слабый удар о металл – беглец, обзор которого был ограничен лыжной маской, наткнулся на урну. Это Линли и было нужно.

– Он бежит к церкви! – Он развернул Хейверс назад, к ступенькам. – Идите за остальными, – приказал он. – Скажите им, чтобы бежали к Святому Иоанну! Быстро!

Линли некогда было проверять, как она выполнила приказ. Топот впереди снова увлек его в погоню, через Холли-хилл в узкую улочку, где он сразу определил, что здесь преимущество у него – сердце его дрогнуло от радости. Высокие стены с одной стороны и открытые лужайки – с другой, то есть никакого прикрытия. Через мгновение он увидел – ярдах в сорока впереди, – как мужчина свернул в открытые ворота в стене. Когда он сам добежал до ворот, то увидел, что снег на дорожке лежит неубранным и что смазанные удлиненные следы ведут через широкую лужайку в сад. Там беглец, продираясь через живую изгородь из остролиста, зацепился за колючие листья. Он громко крикнул от боли. Бешено залаяла собака. Вспыхнул прожектор. Внизу, на Хай-стрит, завыла сирена, все громче и громче, по мере того как приближался полицейский автомобиль.

Этот оглушительный вой, видимо, вызвал прилив адреналина у мужчины, которому необходимо было срочно высвободиться из кустов. Когда Линли приблизился к нему, он бросил на него дикий взгляд и, собрав силы, вырвался из колючих объятий растения. Упал на колени – уже по другую сторону изгороди, с трудом поднялся на ноги и побежал дальше. Линли бросился в другом направлении, увидел в стене вторые ворота и стал прокладывать к ним путь по снегу, потеряв по меньшей мере тридцать секунд. Выскочил на улицу.

Справа от него неясно темнела за низкой кирпичной стеной церковь Святого Иоанна. Там шевельнулась тень, прижалась к земле, перепрыгнула через стену. Линли продолжал бежать.

Он сам с легкостью перемахнул через стену, приземлившись в сугроб. Через секунду слева от себя он увидел легко двигавшуюся в сторону кладбища фигуру. Звук сирены неотвратимо приближался, визг шин по мокрой мостовой отдавался эхом.

Линли пробивался вперед по колено в снегу – в сторону расчищенной дорожки.

Темная фигура впереди начала прятаться за могилами.

Этого Линли и ждал. На кладбище снег был глубже, некоторые могильные камни были завалены полностью. Очень скоро он услышал, как беглец отчаянно мечется, врезаясь в указатели и пытаясь пробраться к дальней стене, за которой была улица.

Сирена замолчала, лишь мигали и переливались синие огни, полицейские начали перепрыгивать через стену. Свет их фонарей метался по снегу, нащупывая беглеца. Но они невольно хорошенько осветили и могилы, и он, огибая саркофаги и памятники, двинулся к стене.

Линли держался расчищенной дорожки, которая вилась среди густо посаженных сосен, иглы которых усыпали обледеневшую дорожку, и поэтому башмаки его почти не скользили. И в конце концов он наверстал здесь время, драгоценные секунды, которые потратил, чтобы снова найти этого субъекта.

Тот был секундах в двадцати от стены. Слева от него барахтались в снегу два констебля. Позади – пробиралась среди могил Хейверс. Справа бежал, сделав решающий бросок, Линли. У противника уже не оставалось ни единого шанса. Тем не менее, издав дикий вопль, который, похоже, означал последнюю отчаянную попытку, он прыгнул вверх. Но Линли оказался проворнее.

Тип бешено вырывался, изворачивался. Линли ослабил хватку, чтобы увернуться от удара, противник тут же воспользовался секундным преимуществом, чтобы попытаться взобраться на стену. Он подпрыгнул, ухватился за верх стены, изо всех сил вцепился в нее, подтянулся и начал переваливаться на другую сторону.

Но Линли не растерялся. Схватив его за черный свитер, он стащил беглеца со стены, обхватил его рукой за шею и швырнул в снег. Он, тяжело отдуваясь, стоял над ним, пока сбоку не подоспела Хейверс, дышавшая со свистом, как бегун на длинные дистанции. Пропахав сугроб, подоспели два констебля, и один из них успел выдавить: «Ты готов, сынок», – прежде чем разразился кашлем.

Линли подошел, рывком поставил мужчину на ноги, стянул с него лыжную маску и подтащил к свету.

Это был Дэвид Сайдем.

17

– Дверь Джой не была заперта, – сказал Сайдем.

Они сидели за столом в одной из комнат для допросов Нью-Скотленд-Ярда. Эта комната была спроектирована так, чтобы исключить всякую возможность побега, в ней не было ни одной декоративной детали, которая могла бы хоть как-то разбудить фантазию. Говоря, Сайдем ни на кого не смотрел, ни на Линли, сидевшего напротив него, сводившего воедино все подробности дела; ни на сержанта Хейверс, которая впервые не делала заметок, а только подбрасывала вопросы, чтобы добавить информацию к уже имеющимся у них данным; ни на зевающую стенографистку – ветерана полиции с двадцатидвухлетним стажем работы, которая записывала все с выражением скуки на лице, из чего можно было заключить, что ее уже невозможно было удивить никакими хитросплетениями человеческих отношений, приводящих к насилию. Сайдем повернулся ко всем троим боком, чтобы дать возможность насладиться своим профилем. Его глаза были устремлены в угол комнаты, где лежал мертвый мотылек, он пристально смотрел на него, словно это помогало ему воссоздать ужасающее прошлое, полное насилия.

В его голосе звучала только чудовищная усталость, естественная в половине четвертого утра.

– Кинжал я взял раньше, когда спустился в библиотеку за виски. Оказалось, это совсем просто: снять его со стены в столовой, пройти через кухню, вверх по черной лестнице и принести в комнату. А потом мне оставалось только подождать.

– Вы знали, что ваша жена с Робертом Гэбриэлом?

Сайдем перевел взгляд на «Ролекс», который золотым полумесяцем блестел из-под черного свитера. Он ласкающим движением провел пальцем по его циферблату. Руки у него были довольно большие, но не огрубевшие, незнакомые с тяжелым трудом. Они совсем не походили на руки убийцы.

– Я быстро об этом догадался, инспектор, – наконец ответил он. – Как признает, без сомнения, и сама Джоанна, я сам сводил ее с Гэбриэлом, и она просто сделала то, чего мне хотелось. Театр абсурда реальности. Мастерская месть, не так ли? Сначала я, разумеется, не был уверен, что она действительно с ним. Я подумал… возможно, я надеялся… что она ушла в какое-то другое место в доме, чтобы похандрить. Но полагаю, я все же знал, что это совсем не в ее духе. В любом случае позавчера в «Азенкуре» Гэбриэл откровенно намекнул, что завоевал мою жену. Он ведь не из тех, кто молчит о таких вещах, не так ли?

– Это вы напали на него позавчера в его гримерной?

Сайдем печально улыбнулся:

– Единственное, чем я по-настоящему насладился в этой чертовой заварухе. Мне не нравится, когда другие мужчины имеют мою жену, инспектор, независимо от того, насколько она сама этого хочет.

– Но сами вы были очень даже не прочь развлечься с чужой женой, раз уж мы об этом заговорили.

– А, Ханна Дэрроу. В конце у меня было чувство, что эта маленькая распутница меня доконает. – Сайдем взял пластиковую чашку из-под кофе, стоявшую перед ним на столе. Его ногти оставили на ней узор из полумесяцев. – Когда Джой говорила за ужином о своей новой книге, она упомянула о дневниках, которые пыталась добыть у Джона Дэрроу, и я сразу понял, чем все обернется. Она была не из тех, кто сдается, даже если Дэрроу и сказал один раз «нет». Она никогда не добилась бы такой славы, если бы отступала перед вызовом, верно? Поэтому, когда она заговорила о дневниках, я понял, что рано или поздно она их все равно получит. А я не знал, что Ханна там понаписала, поэтому не мог рисковать.

– Что случилось с Ханной Дэрроу в ту последнюю ночь?

Сайдем посмотрел на Линли.

– Мы встретились на мельнице. Она опаздывала минут на сорок, и я начал думать – вернее, надеяться, – что она не придет. Но она наконец появилась, как всегда горя нетерпением заняться любовью – прямо там, на полу. Но я… я отвлек ее. Я принес ей шарф, который она облюбовала в одном магазинчике в Норвиче. И настоял, чтобы она позволила мне сразу же повязать его ей. – Он смотрел на свои пальцы, которые теребили белую кофейную чашечку, загибая ее края внутрь. – Тут все прошло гладко. Целуя ее, я затянул узел.

Линли подумал о некоторых простодушных замечаниях в дневнике Ханны, на которые он не сразу обратил внимание, и рискнул проверить свои догадки:

– Я удивлен, что вы не осчастливили ее в последний раз, там, на мельнице, если уж она этого хотела.

Линли тут же услышал именно тот ответ, которого он ждал.

– Она мне надоела. Каждый раз мне было с ней все труднее. – Сайдем презрительно усмехнулся в свой собственный адрес. – Это был еще один вариант Джоанны.

– Красивая женщина, которая добивается славы, женщина, заполучить которую мечтают все мужчины, а ее собственный муж не в состоянии ей угодить.

– Что ж, вы попали в точку, инспектор. Точнее не скажешь.

– И однако же вы оставались с Джоанной все эти годы.

– Она – единственное удачное предприятие в моей жизни. Мой абсолютный успех. С подобными подарками судьбы так просто не расстаются, я никогда об этом даже и не помышлял. Я не мог дать ей уйти. А Ханна просто подвернулась в момент нашей с Джо размолвки. Между нами… ничего не было уже около трех недель. Она подумывала подписать контракт с лондонским агентом, а меня вроде как оставляли за бортом. Как ненужный хлам. Должно быть, именно с этого и начались мои… неприятности. Затем, когда появилась Ханна, я на месяц или два почувствовал себя новым человеком. Каждый раз, когда мы встречались, я ее имел. Иногда два или три раза за вечер. Боже! Я словно переродился.

– А потом она захотела стать актрисой, как ваша жена?

– История начала повторяться. Да.

– Но зачем же было ее убивать? Почему не расстаться по-хорошему?

– Она нашла мой лондонский адрес. И было довольно неприятно, когда она как-то вечером притащилась к театру, а мы с Джо как раз договаривались с лондонским агентом. После этого я понял, что если оставлю ее в ее Болотах, в один прекрасный день она заявится к нам на квартиру. Я бы потерял Джоанну. Поэтому я вынужден был пойти на это.

– А Гоуван Килбрайд? Чем он вам помешал?

Дотерзав чашечку, Сайдем поставил ее на стол.

– Он знал о перчатках, инспектор.

Они закончили предварительный допрос Дэвида Сайдема в пять пятнадцать и, пошатываясь, с красными глазами, вышли в коридор, где Сайдема повели к телефону, чтобы он мог позвонить жене. Линли смотрел, как он идет, и вдруг почувствовал, как его затопляет жалость к этому человеку. Он сам себе удивился, потому что Сайдем заслужил самого жестокого наказания. Все так. Но Линли понимал, что эти убийства – как камень, брошенный в пруд, перебаламутивший безмятежную воду, и порожденные ими волны постепенно докатятся до каждого из тех, кто причастен к этой истории. Он отвернулся.

А сколько еще впереди малоприятных моментов, те же журналисты, которые наседали со всех сторон, словно материализовались из воздуха, приставая со своими идиотскими вопросами, добиваясь от него интервью. Он быстро прошел мимо них, сжимая в кулаке записку, которую суперинтендант Уэбберли сунул ему в руку. Почти ничего не видя от непомерной усталости, он прошел к лифту, одолеваемый одной мыслью: найти Хелен. Одним желанием: поскорее уснуть.

Он чисто автоматически нашел дорогу домой, а придя, упал на кровать не раздеваясь. Он не почувствовал, как Дентон снял потом с него ботинки и укрыл одеялом. Он проснулся уже днем.

– Это все ее близорукость, – сказал Линли. – Из дневников Ханны Дэрроу я много чего выудил, а такую важную вещь – ссылку на то, что на втором спектакле она была без очков и поэтому не могла ясно видеть сцену, – упустил. Она лишь подумала, что Сайдем был одним из актеров, поскольку после спектакля он вышел из служебного входа. И еще я был слишком взбудоражен тем, что Дэвис-Джонс тоже играл в «Трех сестрах», из-за своего предубеждения я даже не сообразил, что в той сцене, из которой была вырвана предсмертная записка, участвовала и Джоанна Эллакорт. А это означало, что Сайдем знал назубок все сцены, в которых была занята Джоанна, вероятно, лучше, чем ее партнеры. Он ведь помогал ей разучивать роли. Я сам слышал, как он распекал ее за пропуск текста… Когда приходил в «Азенкур».

– Джоанна Эллакорт знала, что ее муж был убийцей? – спросил Сент-Джеймс.

Линли, слабо улыбнувшись, покачал головой, беря из рук Деборы чашку с чаем.

Они сидели в кабинете Сент-Джеймса, отдавая должное кексам, сэндвичам и тартинкам и, естественно, чаю. Тусклое вечернее солнце освещало окно и снежный холмик на оконном карнизе. С набережной Виктории все явственнее доносился шум машин, постепенно нараставший из-за часа пик.

– Мэри Агнес Кэмпбелл сказала ей – как и всем остальным, – что дверь в комнату Джой была заперта, – ответил он. – Она, как и я, подумала, что убийцей был Дэвис-Джонс. Но она не знала – и этого до вчерашнего дня не знал никто, – что дверь Джой была заперта не всю ночь. Ее заперли только тогда, когда Франческа Джеррард в три пятнадцать пришла в комнату, чтобы забрать свое ожерелье. Увидев, что Джой мертва, она решила, что это сделал ее брат, сходила в кабинет за ключами и заперла дверь, чтобы потом его выгородить. Мне следовало догадаться, что она лжет, когда она сказала, что жемчуг лежал на комоде у двери. Зачем Джой было класть его там, если остальные ее украшения лежали на туалетном столике, стоявшем в другом конце комнаты? Я сам это видел.

Сент-Джеймс выбрал еще один сэндвич.

– Что-нибудь изменилось бы, если б инспектор Макаскин успел вчера дозвониться до тебя раньше того, как ты уехал в Хэмпстед?

– Что он мог мне сказать? Только что Франческа Джеррард призналась, что солгала нам в Уэстербрэ про якобы запертую дверь. Не знаю, хватило бы у меня ума сопоставить эту деталь с теми фактами, которые я старательно игнорировал. Факт, что в комнате у Роберта Гэбриэла была женщина; факт, что Сайдем признал, что Джоанны не было с ним в течение нескольких часов в ту ночь, когда умерла Джой; факт, что имена Джо и Джой легко перепутать, особенно такому типу, как Гэбриэл, который не пропускает ни одной юбки, тащит в постель всех подряд.

– Значит, Айрин Синклер слышала их с Джоанной. – Сент-Джеймс сел поудобнее, скривившись от досады, когда поврежденная нога зацепилась за окантовку пуфика. С раздраженным ворчанием он высвободил ее. – Но почему Джоанна Эллакорт? Она не делала тайны из своего отвращения к Гэбриэлу. Или это была только игра, способ усыпить бдительность мужа?

– К Сайдему в ту ночь она испытывала еще большее отвращение, чем к Гэбриэлу, хотя бы потому, что он втравил ее в пьесу Джой. Она считала, что он ее предал. Ей хотелось отомстить ему. Поэтому в половине двенадцатого она пошла в комнату Гэбриэла и стала его ждать, полная решимости отплатить мужу самым унизительным для него способом. Ей было и невдомек, что ее бегство к Гэбриэлу было Сайдему на руку; она сама предоставила ему случай действовать, которого он начал искать сразу, как только Джой обмолвилась за ужином о Джоне Дэрроу.

– Полагаю, Ханна Дэрроу не знала, что Сайдем был женат.

Линли покачал головой:

– Очевидно, нет. Она видела их вдвоем всего раз, да и то в компании с их лондонским агентом. Ей было лишь известно, что у Сайдема есть связи с преподавателями актерского мастерства и со всем прочим, что необходимо для успеха. В представлении Ханны Сайдем мог стать ключом к ее новой жизни. А она временно стала его ключом к сексуальной доблести, которой ему не хватало.

– Ты думаешь, Джой Синклер знала об интрижке Сайдема с Ханной Дэрроу? – спросил Сент-Джеймс.

– Нет, этого она узнать не успела. И Джон Дэрроу рьяно оберегал эту тайну. Джой всего лишь упомянула за ужином имя Дэрроу. Но Сайдем не мог рисковать. Поэтому и убил ее. И душераздирающего рассказа Айрин о дневниках Ханны, я имею в виду вчера в театре, было достаточно, чтобы он помчался ночью в Хэмпстед.

Дебора слушала их молча, но тут вмешалась:

– Но он же жутко рисковал, когда убил Джой Синклер. Разве его жена не могла в любой момент вернуться и обнаружить, что его нет? И потом, он мог случайно столкнуться с кем-нибудь в коридоре, разве не так, Томми?

Линли пожал плечами:

– В конце концов, он точно знал, где находится Джоанна, Деб. А еще он хорошо знал Роберта Гэбриэла и не сомневался, что тот продержит ее у себя как можно дольше, постарается блеснуть перед ней своими мужскими талантами. Поведение всех остальных в доме можно было легко просчитать. Поэтому, как только он услышал, что Джой вернулась от Винни – это было незадолго до часу, – ему только оставалось немного подождать, пока она уснет.

Дебора, совершенно потрясенная, никак не могла осмыслить…

– Но его собственная жена… – страдальчески пробормотала она.

– Думаю, Сайдем готов был позволить Гэбриэлу пару раз переспать со своей женой, лишь бы избежать разоблачения. Но не желал, чтобы он хвастал этим перед всей труппой. Поэтому он дождался, пока Гэбриэл остался один в театре. И поймал его в его гримерной.

– Интересно, знал ли Гэбриэл, кто его бьет? – задумчиво спросил Сент-Джеймс.

– Полагаю, желающих поквитаться с ним могло набраться довольно много. И ему повезло, что это оказался Сайдем. Потому что любой другой мог его убить. А Сайдем этого делать не хотел.

– Почему нет? – спросила Дебора. – После того, что было между Гэбриэлом и Джоанной, Сайдем, вероятно, был бы только рад увидеть его мертвым.

– Сайдем все же не круглый дурак Зачем бы он стал сужать круг подозреваемых. – Линли покачал головой. В следующих его словах отразился весь его мучительный стыд. – Он же не знал, что я сам уже постарался донельзя сузить его. До одного человека. Как замечательно прокомментировала это Хейверс «Я горжусь нашей полицией».

Дебора и его друг ничего не ответили. Дебора вдруг стала крутить крышку фарфорового чайника, якобы рассматривая лепестки изображенной на нем розы. Сент-Джеймс передвинул сэндвичи на тарелке. Ни тот, ни другая не смотрели на Линли.

Он знал, что им очень не хочется отвечать на вопрос, который он пришел задать, знал, что ими при этом движут преданность ему и любовь. И все же Линли втайне надеялся, что узы, связывающие их троих, настолько крепки, что позволят им понять, что ему надо найти ее, несмотря на ее желание спрятаться от него. Поэтому он задал свой вопрос:

– Сент-Джеймс, где Хелен? Когда нынче ночью я вернулся в дом Джой, ее там уже не было. Где она?

Он увидел, как Дебора отдернула руку от чайника, как сжала складки своей шерстяной юбки. Сент-Джеймс поднял голову.

– Ты просишь слишком многого, – ответил он.

Другого ответа Линли и не ждал, он получил то, что заслужил. Тем не менее он не отступил.

– Я не могу изменить того, что случилось. Я не могу изменить того факта, что вел себя как дурак. Но я могу хотя бы извиниться. Хотя бы сказать ей…

– Еще не время. Она не готова.

Линли почувствовал, как в ответ на столь твердый отпор в нем поднимается злость.

– Черт побери, Сент-Джеймс. Она пыталась его предостеречь! Это она тебе сказала? Когда он перелез через стену, она закричала, он услышал этот крик, и мы его чуть не упустили. Из-за Хелен. Поэтому, если она не готова меня видеть, пусть скажет мне это сама. Пусть она примет решение.

– Она его приняла, Томми.

Слова прозвучали настолько холодно, что его злость погасла. Он почувствовал спазм в горле.

– Значит, она уехала с ним. Куда? В Уэльс?

Молчание. Дебора посмотрела на мужа, тот уставился на незажженный камин.

Линли почувствовал, как из-за их нежелания говорить в нем нарастает отчаяние. С тем же самым он столкнулся до этого и на квартире Хелен, обратившись к ее горничной, так же неумолимы были родители Хелен и три ее сестры, когда он говорил с ними по телефону. Он знал, что вполне заслужил это наказание, и все равно все его существо восставало против этого, не желало смириться, несмотря ни на что.

– Ради бога, Саймон. – Он почувствовал, как его захлестывает отчаяние. – Я люблю ее. Тебе, как никому другому, должно быть понятно, каково это – расстаться с тем, кого ты любишь. Без единого слова. Без шанса. Прошу тебя. Скажи мне.

И тут Дебора быстро схватила мужа за тонкое запястье. Линли едва расслышал ее голос, когда она заговорила с Сент-Джеймсом.

– Любовь моя, извини. Прости меня. Я больше не могу. – Она повернулась к Линли. Ее глаза блестели от слез. – Она уехала на Скай, Томми. Она одна.

Перед тем как отправиться на север, к Хелен, ему надо было еще повидаться с суперинтендантом Уэбберли и тем самым поставить точку в этом деле. И во всем прочем. Утренние же послания от своего начальника с официальными поздравлениями по поводу хорошо выполненной работы и просьбой поскорее к нему явиться Линли предпочел проигнорировать. Памятуя о том, что каждым шагом его расследования руководила слепая ревность, Линли совсем не жаждал ничьих похвал. Тем более похвал от человека, который с готовностью использовал его в качестве орудия в чьих-то грязных играх.

Потому что помимо виновного Сайдема и невиновного Дэвис-Джонса существовал еще лорд Стинхерст. И Скотленд-Ярд, ходивший перед ним на задних лапках в связи с обязательствами правительства скрывать от общественности ту историю двадцатипятилетней давности.

Оставалось разобраться с этим. Утром Линли еще не чувствовал себя готовым к бою. Но теперь он созрел.

Уэбберли он нашел в его кабинете. Как обычно, его круглый стол был завален раскрытыми папками, книгами, фотографиями, отчетами и грязной посудой. Склонившись над картой улиц, которая была жирно расчерчена желтым маркером, суперинтендант попыхивал сигарой, выпуская в и без того тесное помещение вонючую дымовую завесу. Он разговаривал со своей секретаршей, которая сидела за его столом, согласно кивая и делая пометки, и одновременно пыталась отогнать рукой сигарный дым, чтобы он не пропитал ее хорошо сшитый костюм и светлые волосы. Как обычно, она выглядела почти точной – настолько, насколько ей это удавалось, – копией принцессы Уэльской[47].

При виде Линли она закатила глаза, изящно наморщила носик, демонстрируя отвращение к запаху и полному развалу на столе:

– Пришел детектив инспектор Линли, суперинтендант.

Линли ждал, что Уэбберли поправит ее. У этих двоих была своя игра. Уэбберли предпочитал званиям обращение «мистер». Доротея Харриман («пожалуйста, зовите меня Ди») очень трепетно относилась к званиям.

Однако суперинтендант лишь сердито что-то проворчал и, оторвавшись от карты, спросил:

– Вы все записали, Харриман?

Секретарша сверилась с записями, поправляя высокий зубчатый воротник своей блузки в эдвардианском стиле. Под него она надела элегантный галстук-бабочку.

– Все. Перепечатать?

– Пожалуйста. И сделайте тридцать копий. В обычном порядке.

Харриман вздохнула:

– И обязательно сегодня, суперинтендант?.. Нет, ничего не говорите. Знаю, знаю. «Запишите это себе в отгулы». – Она бросила на Линли многозначительный взгляд. – У меня их уже столько набралось, что хватило бы даже на свадебное путешествие. Если кто-нибудь будет таким милым, что учтет это.

Линли улыбнулся:

– Вот так всегда! И как раз сегодня вечером я занят.

Харриман в ответ засмеялась, собрала свои заметки и смахнула три бумажных стаканчика со стола Уэбберли в мусорную корзину.

– Посмотрим, сможете ли вы заставить его что-то сделать с этой помойкой, – выдала она, уходя.

Уэбберли молчал, пока они не остались одни. Тогда он сложил карту, сунул ее в один из картотечных ящиков и вернулся к столу. Но не сел. Вместо этого, с наслаждением попыхивая сигарой, он посмотрел на силуэт Лондона за окном.

– Некоторые полагают, что заняться собственным продвижением мне мешает недостаток честолюбия, – не оборачиваясь, признался Уэбберли. – Ничего подобного, все дело в этом виде из окна. Если бы мне пришлось менять кабинет, я бы больше не мог смотреть, как озаряется огнями город по мере того, как густеют сумерки. Вы не представляете, какое это наслаждение, видеть из года в год эту картину. – Его покрытые веснушками пальцы теребили цепочку от часов, свисавшую из жилетного кармана. Сигарный пепел просыпался на пол, но Уэбберли этого даже не заметил.

Линли подумал о том, как ему когда-то нравился этот человек, как он уважал его за тонкий ум, таившийся под неопрятной оболочкой. Этот человек умел выявить лучшее в тех, кто находился под его началом, честно используя сильные стороны человека и никогда – слабые. Способность шефа видеть людей такими, какие они есть на самом деле, восхищала Линли больше всего. Однако теперь он видел, что его прозорливость была обоюдоострым оружием, что оно могло быть использовано – как в случае с ним самим – для того, чтобы, нащупав чью-то слабость, сыграть на ней.

Уэбберли, без сомнения, знал, что Линли поверит честному слову пэра. Эту веру он впитал с детства, бесценное доверие «слову джентльмена», которое веками исповедовали люди из благородного сословия. Это был такой же непреложный закон, как право старшего сына на наследование, это нельзя было с легкостью отринуть. На это и рассчитывал Уэбберли, посылая Линли выслушать придуманную лордом Стинхерстом сказку о неверности его жены. Ни Макферсона или Стюарта, ни Хейла, ни любого другого детектива-инспектора, который выслушал бы все это, но тут же вызвал бы леди Стинхерст, чтобы она тоже послушала эту историю… а затем во весь опор двинулся бы дальше, докапываясь до истинной причины гибели Джеффри Ринтула.

Ни правительство, ни Скотленд-Ярд не хотели этого. Поэтому они послали того, на кого полностью можно было рассчитывать, кто непременно поверит слову джентльмена и таким образом прикроет лорда Стинхерста. И это было непростительным оскорблением. Линли не мог простить Уэбберли за то, что он так с ним поступил. И не мог простить себя – за то, что, как полный идиот, оправдал все их ожидания.

И не важно, что Стинхерст был невиновен в смерти Джой Синклер. Ибо в Ярде этого не знали, и даже не волновались по этому поводу, их волновало только скандальное прошлое этого джентльмена, как бы оно не выплыло наружу. Если бы Стинхерст оказался убийцей, но при этом избежал правосудия, эти умники в правительстве и в Ярде не испытали бы ничего похожего на угрызения совести. Зачем? Главное, тайна Джеффри Ринтула оставалась нераскрытой.

Он чувствовал себя отвратительно, будто его изваляли в грязи. Достав из кармана свое полицейское удостоверение, он швырнул его на стол Уэбберли.

Суперинтендант посмотрел на карточку, потом снова на Линли. Прищурился от сигарного дыма.

– Что это значит?

– С меня хватит.

Лицо Уэбберли застыло.

– Надеюсь, я вас не так понял, инспектор.

– В этом нет нужды, не так ли? Вы получили, что хотели. Стинхерст спасен. Великая тайна сохранена.

Уэбберли вынул сигару изо рта и сунул ее в пепельницу между другими окурками, разбрасывая пепел.

– Не делай этого, мальчик. Не стоит.

– Мне не нравится, когда меня используют. Такой вот я чудак. – Линли направился к двери. – Я заберу свои вещи…

Уэбберли хлопнул ладонью по столу, отчего разлетелись бумаги.

– И вы думаете, мне нравится, когда меня используют, инспектор? Значит, вот как вы себе это представляете? И какую же роль вы отводите мне?

– Вы знали о Стинхерсте. О его брате. И о его отце. Вот почему в Шотландию послали меня, а не кого-то другого.

– Я знал только то, что мне было приказано. Приказ послать вас на север поступил через Хильера от заказчика. Не от меня. Мне это понравилось не больше, чем вам. Но в данном случае выбора у меня не было.

– Вот как, – ответил Линли. – Что ж, по крайней мере, я могу быть благодарен судьбе за то, что у меня выбор есть. И я делаю его сейчас.

Лицо Уэбберли покраснело от гнева. Но голос остался спокойным.

– Ты рассуждаешь не очень здраво, мальчик. Обдумай несколько моментов, прежде чем твой благородный праведный гнев выведет тебя на стезю непонятого мученика. Я ничего не знал о Стинхерсте. И до сих пор не знаю, так что, если ты расскажешь мне, буду рад послушать. Одно я могу сказать: как только Хильер пришел ко мне с приказом направить тебя, и только тебя, на это дело, я почуял недоброе.

– И все равно назначили меня.

– Ну не будь же таким дураком! У меня не было другого выхода! Но я хотя бы попытался тебя подстраховать. Назначил Хейверс. Ты же не хотел этого, верно? Как ты меня отговаривал, помнишь? Так какого же черта, по-твоему, я настоял, чтобы именно она помогала тебе? Потому что знал: уж кто-кто, а Хейверс прилипнет к Стинхерсту, как репей к собаке, если представится возможность. И она представилась, верно? Отвечай, черт возьми! Да или нет?

– Да.

Уэбберли ударил своим кулачищем в ладонь другой руки.

– Мерзавцы! Я знал, что они пытаются его защитить. Я только не знал от чего. – Он мрачно посмотрел на Линли. – Но сдается мне, ты мне не веришь.

– Вы правы. Не верю. Вы не так уж беспомощны, сэр. Я-то вас знаю.

– Ошибаешься, мальчик. Именно беспомощен, когда речь идет о моей работе. Я подчиняюсь приказу. Легко быть несгибаемым, когда можешь позволить себе в любой момент убраться отсюда, как только унюхаешь что-то неприятное. Но у меня такой роскоши нет. Ни капиталов, ни поместья. Эта работа для меня не забава. Это мой хлеб с маслом. И когда мне отдают приказ, я его выполняю. Независимо от того, нравится мне это или нет.

– А если бы Стинхерст был убийцей? Если бы я закрыл дело, не произведя ареста?

– Но ты же этого не сделал, верно? Я положился на Хейверс, чтобы она этого не допустила. И я доверял тебе. Я знал, что твое чутье в конце концов выведет тебя на убийцу.

– Но они этого не знали, – сказал Линли. Эти слова стоили ему хорошей порции гордости, и он спросил себя, почему его так задело то, что он оказался таким глупцом.

Уэбберли посмотрел на него приницательным взглядом.

Когда он заговорил, его голос звучал уже по-доброму, с полным пониманием.

– Поэтому-то ты и бросил удостоверение, да, сынок? Не из-за меня и не из-за Стинхерста. И не потому, что какие-то шишки посчитали тебя за человека, которого можно использовать в своих целях. Ты бросил его, потому что сам совершил ошибку. Не смог быть объективным в расследовании, верно? Гонялся не за тем человеком. Вот так-то. Добро пожаловать в наш клуб, инспектор. Вы больше не идеальны.

Уэбберли взял удостоверение, повертел его в руках. Потом без церемоний сунул его в нагрудный карман Линли.

– Мне жаль, что произошел этот случай со Стинхерстом, – сказал он. – Не могу обещать, что подобного не повторится. Но если повторится, полагаю, вам больше не понадобится сержант Хейверс, чтобы вы не забывали, что вы прежде всего полицейский, не пэр, черт возьми. – Он повернулся к своему столу и обвел взглядом завалы бумаг. – Вам положены выходные, Линли. Так что возьмите их. Отпускаю вас до вторника. – И затем, посмотрев Линли в глаза, очень тихо добавил: – Надо научиться прощать себя – это часть нашей работы, мой мальчик. И это единственная часть, в которой полный успех попросту исключен.

Выезжая по пандусу из подземного гаража на Бродуэй, он услышал приглушенный крик. Нажав на тормоза, он глянул в сторону станции метро «Сент-Джеймс-парк» и увидел среди пешеходов Джереми Винни: тот шел размашистым шагом, и полы его пальто хлопали вокруг колен, как крылья нескладной птицы. Он приближался, размахивая блокнотом на спиральке. Исписанные страницы трепетали на ветру. Линли опустил стекло, когда Винни подошел к машине.

– Я написал про историю Джеффри Ринтула, – тяжело дыша и выдавив улыбку, сказал журналист. – Господи, какая удача, что я вас поймал! Вы нужны мне как источник. Не для записи. Только подтвердить. И все.

Линли смотрел, как мельтешат над улицей снежинки. Узнал группу секретарш, бегущих по окончании рабочего дня к станции метро, их мелодичный смех зазвенел в воздухе.

– Нет никакой истории, – сказал он.

Лицо Винни сразу изменилось, став холодно-официальным.

– Но вы же говорили со Стинхерстом! Вы не можете отрицать, что он подтвердил все подробности относительно своего брата! Иначе и быть не могло! Уиллингейт на той фотографии, пьеса Джой, где полно очень прозрачных намеков… Только не говорите мне, что он вышел сухим из воды!

– Нет никакой истории, мистер Винни. Мне жаль. – Линли начал поднимать стекло, но Винни остановил его, сунув поверх стекла палец.

– Она этого хотела! – В его голосе послышалась мольба. – Понимаете, Джой хотела, чтобы я рассказал всю эту историю. Понимаете, поэтому я здесь. Она хотела, чтобы люди узнали наконец, каковы эти Ринтулы.

Дело было закрыто. Убийца найден. А Винни все еще шел по старому следу. На журналистскую сенсацию он рассчитывать не мог, поскольку статью тут же завернули бы. Это была верность, чересчур крепкая для простой дружбы. И снова Линли задумался, что же лежало в основе ее, какой долг чести Винни платил Джой Синклер.

– Джер! Джерри! Бога ради, поторопись! Поли ждет, и ты знаешь, как он разозлится, если мы снова опоздаем.

Этот голос донесся с другой стороны улицы. Нежный, капризный, очень похожий на женский. Линли нашел глазами его обладателя. Юноша – не старше двадцати – стоял под аркой, ведущей на станцию. Он топнул ногой, поежился от холода, одна из ламп в переходе освещала его лицо. Он был до боли красив, словно перенесся сюда из эпохи Возрождения, до того совершенными были его черты. И тут же в голове Линли всплыла оценка, данная подобной красоте поэтом Возрождения, слова Марло[48], не менее уместные сейчас, чем в шестнадцатом веке. «Опаснее, чем за руном златым поход».

Наконец-то последний кусочек головоломки со щелчком встал на место, настолько очевидный, что Линли подивился, что помешало ему догадаться раньше. На пленке Джой говорила не о Винни. Она разговаривала с ним, напоминая себе о том, что непременно должна сказать своему другу. И вот вам, пожалуйста: на той стороне улицы стоял тот, о ком она собиралась говорить с Винни: «почему надо так спешить из-за него? Вряд ли это предложение так невероятно ценно»

– Джерри! Джемми! – снова позвал улещивающий голос. Юноша крутанулся на каблуках, нетерпеливый щенок. Он рассмеялся, когда пальто обернулось вокруг его тела, как балахон циркового клоуна.

Линли перевел взгляд на журналиста. Винни глянул куда-то в сторону, а не на молодого человека.

– Это не Фрейд сказал, что случайностей не бывает? – В голосе Винни прозвучали нотки смирения. – Я, должно быть, хотел, чтобы вы узнали… чтобы вы поняли мои слова, когда я сказал, что мы с Джой всегда – и только – были друзьями. Назовите это оправданием. Или попыткой защититься. Теперь это не имеет значения.

– Значит, она знала?

– У меня не было от нее секретов. Не думаю, что мог бы завести хоть один, даже если бы захотел. – Винни, теперь уже не таясь, обернулся и посмотрел на юношу. Лицо его смягчилось. Губы изогнулись в удивительно нежной улыбке. – Мы прокляты любовью, верно, инспектор? Она не дает нам покоя. Мы неустанно ищем ее, каждый по-своему, разными способами, и когда повезет, на какой-то миг обретаем ее. И это дает удивительное ощущение свободы, разве не так? Даже когда нам приходится терпеть из-за любви непомерные тяготы.

– Не сомневаюсь, что Джой это поняла бы.

– Видит бог. Только она одна меня и понимала. – Он убрал руку со стекла. – Потому я и должен ей Ринтулов. Она этого хотела. Вытащить на свет эту историю. Она хотела правды.

Линли покачал головой:

– Она хотела мести, мистер Винни. И думаю, она своего добилась. В какой-то мере.

– Значит, вот как оно все будет? И вы на самом деле дадите этому так бесславно закончиться, инспектор? После всего, что эти люди с вами сделали? – Он махнул рукой в сторону здания Скотленд-Ярда.

– Мы всё с собой делаем сами, – ответил Линли. Кивнул, поднял стекло и поехал.

Путешествие на Скай осталось в его памяти как некая фантасмагория: размытая полоса проносящихся мимо сельских пейзажей, которые он, мчась на бешеной скорости, почти не видел. Останавливаясь, только чтобы перекусить и заправиться, и раз, чтобы отдохнуть несколько часов где-то между Карлайлом и Глазго, он приехал в маленькую деревеньку Кайлоф-Лохалш к вечеру следующего дня. Остров Скай располагался прямо напротив нее.

Он загнал автомобиль на стоянку прибрежной гостиницы и сидел за рулем, глядя на пролив, его рябая поверхность была цвета старых монет. Солнце садилось, и величественная вершина Сгурр-на-Коинник казалась облитой серебром. Внизу, у ее подножия, отчалил и медленно двинулся к материку паром, на нем Линли разглядел только грузовик, парочку туристов, которые обнялись, спасаясь от резкого ветра, и одинокую стройную фигурку: гладкие каштановые волосы развевались вокруг поднятого лица, она подставила его последним лучам зимнего солнца, словно ждала от них благословения.

Увидев Хелен, Линли вдруг сразу осознал всю дикость своего приезда. Он понимал, что меньше всего она хочет сейчас видеть именно его. И специально уехала подальше. Однако все его сожаления были уже бессмысленны: когда паром стал приближаться к берегу, она сразу увидела его «бентли». Он вылез из машины, надел пальто и пошел к пристани. Холодный ветер кусал за щеки, ерошил волосы. В нем была соль отдаленной Северной Атлантики.

Когда паром пришвартовался, грузовик выпустил из выхлопной трубы грязное облако и покатил по дороге на Инвергарри. Держась за руки, прошли, смеясь, туристы, мужчина и женщина, остановились, чтобы поцеловаться, потом обернулись посмотреть на берег Ская: Остров был укрыт облаками, их сизый – как крылья горлинки – цвет сменялся буйными красками заката.

Весь долгий путь сюда Линли обдумывал, что скажет Хелен, когда наконец увидит ее. Но когда она сошла с парома, убирая со щек волосы, он забыл все слова. Он хотел только обнять ее, но не имел на это ни малейшего права. И просто молча пошел рядом с ней вверх, к гостинице.

Они вошли внутрь. В вестибюле было пусто, его огромные окна, выходившие на пролив, открывали панораму воды, гор и расцвеченных солнцем облаков над островом. Леди Хелен подошла и встала у окна, и хотя ее поза – слегка наклоненная голова, худенькие сгорбленные плечи – красноречивее всяких слов говорила о желании побыть одной, Линли не мог просто взять и уйти… между ними осталось столько невысказанного. Он подошел к ней и увидел темные круги у нее под глазами, свидетельство печали и усталости. Она скрестила на груди руки, словно нуждалась в тепле или защите.

– Зачем же он убил Гоувана? Это было уж совсем бессмысленным, правда, Томми?

Линли даже опешил… И он еще посмел думать, что Хелен встретит его потоком обвинений! Он заранее был готов услышать их, смиренно признав абсолютную их справедливость. За сумятицей последних дней он как-то забыл, что сердцевину характера Хелен составляли человечность и благородство. Она конечно же должна была заговорить о Гоуване, а не о себе.

– В Уэстербрэ Дэвид Сайдем заявил, что оставил свои перчатки на стойке портье, – ответил он, глядя, как задумчиво опустились ее глаза, и на сливочного цвета кожу легли темные ресницы. – Он сказал, что оставил их там, когда они с Джоанной только приехали.

Она кивнула.

– Но когда в тот вечер Франческа Джеррард наткнулась в холле на Гоувана и он уронил поднос с ликерами, парню пришлось потом убирать весь холл. И он видел, что перчаток Дэвида Сайдема там не было. Только он не сразу об этом вспомнил.

– Да, думаю, именно это и произошло. Во всяком случае, как только Гоуван вспомнил, он сразу понял, что это значит. Единственная перчатка, которую сержант Хейверс нашла за стойкой на следующий день – и та, что ты нашла в сапоге, – могли попасть туда только одним путем: Сайдем сам положил их туда, после того как убил Джой. Думаю, это и пытался сказать мне Гоуван. Перед смертью. Что он не видел перчаток на стойке. Но я… я думал, что он говорит о Рисе.

Линли увидел, как ее глаза мучительно зажмурились, и понял, что она не ожидала услышать это имя от него.

– Как же Сайдему это удалось?

– Он все еще сидел в салоне, когда Макаскин и кухарка пошли ко мне спросить, можно ли пустить всех в библиотеку. Тогда он и проскользнул в кухню, чтобы взять нож.

– Хотя дом был полон людей? Причем главным образом из полиции?

– Они собирались уезжать. Все болтались кто где. И на это у него ушло не более минуты. А потом он по черной лестнице прошел в свою комнату.

Не думая, что делает, Линли прикоснулся к волосам Хелен, нежно провел по всей их длине, и, следуя за их изгибом, дотронулся до ее плеча. Она не отстранилась. Он почувствовал, как тяжело бьется его сердце.

– Прости меня… за все, – сказал он. – Мне нужно было увидеть тебя… хотя бы для того, чтобы сказать тебе это, Хелен.

Она не смотрела на него. Казалось, у нее совершенно не было на это сил.

Когда она заговорила, ее голос звучал тихо, а взгляд остановился на дальних развалинах замка Маол, стены которого озаряли лучи заходящего солнца.

– Ты был прав, Томми. Ты сказал, что я пыталась повторить историю с Саймоном, но чтобы финал был счастливым, и я поняла, что это правда. Но финал все равно оказался другим, не так ли? Я с восторгом рисовала себе нечто идиллическое. Единственное, что отсутствовало в этом жалком сценарии, – больничная палата, где я оставляла его – в полном одиночестве.

В ее голосе не было иронии. Но и без этого каждое ее слово было полно жгучего презрения к себе.

– Нет, – с несчастным видом произнес он.

– Да. Рис догадался, что это ты звонил. Это было всего два дня назад? А кажется, что прошла целая вечность. И когда я положила трубку, он спросил, не ты ли это был. Я сказала – нет, это мой отец. Но он понял. И увидел, что ты убедил меня в том, что он убийца. Разумеется, я продолжала отрицать, отрицать все. Когда он спросил, сказала ли я тебе, что он со мной, я стала отрицать и это. Но он знал, что я лгу. И увидел, что я сделала тот выбор, который, как он сказал, я сделаю. – Она стала подносить руку к щеке, но даже на это у нее не хватило сил. Она опустила ее. – Мне даже не нужно было ждать, когда трижды прокричит петух[49]. Я поняла, что я сделала. С нами обоими.

Каковы бы ни были желания Линли, гораздо важнее сейчас было убедить леди Хелен в том, что ее вины тут нет. Что она напрасно приписывает этот грех себе. Он должен был дать ей хотя бы это утешение.

– Ты не виновата, Хелен. Ты ничего бы этого не сделала, если бы не я. Что ты должна была подумать, когда я рассказал тебе о Ханне Дэрроу? Чему ты должна была верить? И кому?

– Вот именно. Кому. Я могла выбрать Риса, несмотря на твои слова. Могла. Но я выбрала тебя. Когда Рис это понял, он ушел. И кто посмел бы его укорить? Естественно, вера в то, что твой любовник – убийца, наносит непоправимый ущерб отношениям. – Она наконец посмотрела на него, повернувшись и оказавшись так близко, что он смог ощутить чистый, свежий запах ее волос. – И до Хэмпстеда я действительно думала, что Рис – убийца.

– Тогда почему ты его предупредила? Чтобы наказать меня?

– Предупредила его?.. Ты это подумал? Нет. Когда он перелез через стену, я сразу же увидела, что это не Рис. Я… понимаешь, я же помню тело Риса. И этот мужчина был гораздо больше. Поэтому я закричала не думая. От ужаса, наверное. Именно в тот момент я осознала, что я ему сделала и что окончательно его потеряла. – Она отвернулась к окну. Но через секунду снова посмотрела ему в глаза. – В Уэстербрэ я чувствовала себя его спасительницей, утонченной, все понимающей женщиной. Женщиной, которая поможет ему восстать из пепла. Благодаря которой он бросит пить. Так что, понимаешь, по сути ты был прав… В конечном итоге это снова было как с Саймоном.

– Нет. Хелен, я сам не знал, что говорю. Я сходил с ума от ревности.

– Все равно ты был прав.

Пока они разговаривали, тени в вестибюле удлинились, и по нему прошел бармен. Он включил свет и открыл бар, находившийся в дальнем конце холла: начинался вечер. От стойки портье до них донеслись голоса: спор о том, какую лучше выбрать открытку, мирное обсуждение того, куда стоит завтра пойти. Линли слушал, завидуя этой сладкой обыденности выходных, когда проводишь их с тем, кого любишь.

Леди Хелен шевельнулась.

– Я должна переодеться к ужину. – И направилась к лифту.

– Зачем ты сюда приехала? – резко спросил Линли.

Она остановилась и взглянула на него:

– Захотелось посмотреть на Скай зимой. Мне нужно было почувствовать, как это бывает, когда ты здесь один.

Он положил ладонь на ее руку. Ее тепло словно вливало жизнь.

– Ну и как, вволю насмотрелась? Я имею в виду, одна.

Она, конечно, поняла, о чем он на самом деле спрашивает. Но вместо ответа подошла к лифту и нажала на кнопку, неотрывно глядя на вспыхнувший огонек, словно это было поразительное творение науки. Он подошел к ней и едва услышал ее слова.

– Пожалуйста. Я не вынесу, если снова причиню боль, тебе или себе.

Где-то над ними жужжал механизм. И он понял, что сейчас она пойдет в свою комнату, ища одиночества, ради которого приехала, и бросит его одного. И еще он понял, что разлука продлится не несколько минут. А неопределенно, бесконечно, невыносимо долго. Он понимал, что сейчас самый неподходящий момент. Но вероятно, у него не будет другой возможности.

– Хелен. – Она взглянула на него, и он увидел в ее глазах слезы. – Выходи за меня.

У нее вырвался смешок – не от веселья, но от отчаяния. Она слабо шевельнула рукой, жест этот был жестом безнадежности.

– Ты знаешь, что я тебя люблю, – сказал он. – Не говори, что слишком поздно.

Она наклонила голову. И тут двери лифта раскрылись. Они словно придали ей смелости, и она произнесла слова, которых он так боялся – и был готов – от нее услышать.

– Я не хочу видеть тебя, Томми. Какое-то время.

Сердце его заныло от боли, и он лишь спросил:

– Сколько?

– Несколько месяцев. Возможно, дольше.

– Похоже на смертный приговор.

– Прости. Но мне так нужно. – Она вошла в лифт и нажала кнопку своего этажа. – Даже после всего этого я по-прежнему не хочу тебя обидеть. И никогда не могла, Томми.

– Я люблю тебя, – сказал он. И затем снова, словно каждое слово могло доказать, как искренне его раскаяние: – Хелен. Хелен. Я тебя люблю.

Он увидел, как ее губы раскрылись, увидел ее быструю, милую улыбку, прежде чем двери лифта закрылись.

Барбара Хейверс сидела в баре паба «Королевский герб» недалеко от Нью-Скотленд-Ярда, угрюмо глядя в кружку со своей еженедельной пинтой светлого пива. Она тянула ее вот уже полчаса. До закрытия оставался час, значит, ей давно пора было отправляться назад, к родителям и Эктону, но она решительно была еще не в состоянии сделать это. Со всякими бумажками было покончено, отчеты составлены, оставались только переговоры с Макаскином. Но, как всегда при завершении дела, ее охватило чувство собственной бесполезности. Люди по-прежнему будут истреблять друг друга, несмотря на ее ничтожные попытки остановить их.

– Угостите парня выпивкой?

Услышав голос Линли, она подняла глаза:

– Я думала, вы уехали на Скай! Боже великий, ну и вид у вас. Вы очень устали.

И в самом деле. Небритый, в мятой одежде, он был просто неузнаваем.

– Я действительно устал, – признал он, силясь улыбнуться. – Последние несколько дней я почти не вылезал из машины. Что это вы пьете? Полагаю, сегодня это не тоник?

– Сегодня я перешла на «Басе». Но раз уж вы здесь, я могу изменить своим вкусам. Смотря кто будет платить.

– Ясно. – Он снял пальто, небрежно кинул его на соседний столик и опустился на стул. Пошарив в карманах, достал портсигар и зажигалку. Как всегда, она взяла предложенную сигарету, разглядывая его сквозь пламя зажигалки, которую он для нее держал.

– Что случилось? – спросила она его. Он закурил.

– Ничего.

– А.

Какое-то время они молча курили. Он даже не заказал себе выпить. Она ждала.

Потом, глядя на противоположную стену, он сказал:

– Я сделал ей предложение, Барбара. Это ее отнюдь не удивило.

– Что-то не похоже, что у вас хорошие новости.

– Это верно. – Линли закашлялся, изучая кончик своей сигареты.

Барбара вздохнула, почувствовав тяжелое бремя его грусти, и вдруг поняла, что воспринимает эту грусть как свою собственную. За стойкой неряшливая барменша Эвелин, близоруко щурясь, перебирала счета и старательно не замечала хищные взгляды двух припозднившихся завсегдатаев. Барбара окликнула ее по имени.

– Да? – зевая, отозвалась Эвелин.

– Принеси два «Гленливета». Чистых. – Барбара посмотрела на Линли и добавила: – И потом повторишь заказ, договорились?

– Конечно, милая.

Когда напитки поставили на стол и Линли потянулся за бумажником, Барбара снова заговорила:

– Сегодня за мой счет, сэр.

– Праздник, сержант?

– Нет. Поминки. – Она залпом опрокинула виски. Оно огнем побежало по жилам. – Пейте, инспектор. Давайте надеремся.

Элизабет Джордж Школа ужасов

Артуру, который хотел писать

Тимшел

Ошибкой я пустил стрелу над кровлей дома

И ранил брата.

Гамлет

От автора

В Англии существует множество частных школ, но Бредгар Чэмберс– это продукт моего воображения. Не следует отождествлять ее с каким-либо из известных образовательных учреждений.

Я хотела бы выразить величайшую признательность директорам, преподавателям и ученикам различных школ, всем, кто помог мне собрать необходимую информацию, послужившую фоном этой книги. Особая благодарность Кристоферу и Кейт Эванс, а также Кристоферу Роббинсу (Донтси Скул, Сомерсет); Робину Макнафтену (школа для мальчиков Шерборн Скул, Дорсет); Ричарду и Кэролин Шун Трейси (Школа Всех Святых, Девон); Джону Стаббсу и Энди Пенмену, позволившим мне пообщаться с их воспитанниками; Саймону и Кейт Уотсон (Херстпьерпойнт-колледж, Сассекс); Ричарду Пултону (Крайстс Хоспитл, Западный Сассекс); мисс Маршалл (Итон, Беркшир); а более всего– ребятам, искренне и откровенно поведавшим о себе: Бертрану, Джереми, Джейн, Мэтту, Бену, Чазу и Брюсу. Дни, проведенные с этими людьми в Англии, обогатили мои представления о системе закрытых школ куда больше, чем любое научное исследование.

В Соединенных Штатах мне оказали помощь: Фред Фон Ломанн, великодушно взявший на себя первый этап изысканий в университете Стэнфорда; Блэр Мэффрис, Майкл Стефани, Хайро Мори, Арт Браун и Линн Хардинг, подобравшие материал по ряду проблем; и криминологи из Санта-Барбары Стивен Купер и Фил Пельцер, любезно распахнувшие передо мной двери в свою лабораторию.

Но прежде всего я должна поблагодарить моего мужа Айру Тойбина за его терпение и мою твердыню и опору– Дебору Шнейдер.

1

Задний двор коттеджа, расположенного на набережной Лауэр-Молл в Хэммерсмите, давно служил мастерской скульптора. Дюжина каменных фигур– и начатых, и уже почти законченных – лежала на трех платформах из кривого, узловатого соснового горбыля, настеленных на потрепанные временем козлы. Инструменты были развешаны на крючках – в металлическом шкафчике у самой стены сада – резцы, долота, дрели, напильники, точила, здесь же хранились и принадлежности для шлифовки и полировки мрамора. Рабочая одежда художника, перемазанная красками и навсегда пропахшая скипидаром, валялась, словно негодный хлам, под сломанным, но еще годным в дело шезлонгом.

В этом саду ничто не отвлекало внимания мастера. Высокая стена укрывала его от любопытства соседей, отгораживала от назойливого, однообразного шума речного транспорта, от Грейт-Уэст-роуд и Хэммерсмит-бридж. Место для строительства дома на Лауэр-Молл и высота ограды были выверены с таким расчетом, что нарушить царившую во дворе глубокую тишину могли разве что пролетавшие над головой утки.

Однако в этой укромности имелся свой изъян: животворный речной ветерок никогда не проникал сюда, мельчайшая каменная крошка густым слоем ложилась и на прямоугольник маленькой, едва живой лужайки, и на окружавшие газон малиновые желтофиоли, на квадратные плиты террасы, подоконники коттеджа и гребень его крыши. Сам скульптор был покрыт серым порошком с ног до головы, он облекал его, точно вторая кожа.

Кевина Уотли эта всепроникающая грязь совершенно не беспокоила. За столько-то лет он приспособился к ней, и если когда-нибудь его и раздражала необходимость работать в облаке пыли, Кевин перестал замечать эту помеху, как только оборудовал мастерскую в саду. Здесь его прибежище, здесь– приют творческих восторгов, и никаких особых удобств, а тем более опрятности тут.не требуется. Когда Кевин откликался на призыв своей музы, любые неудобства переставали существовать для него.

Вот и сейчас он весь погрузился в работу. Скульптура почти закончена, оставалось лишь отполировать ее хорошенько. Прекрасная получилась вещь: обнаженная мраморная красавица возлежала, уронив голову на подушку, повернувшись так, что правая нога почти полностью накрывала левую, изгиб бедра изящной дугой плавно спускался к колену. Кевин провел рукой по плечу и локтю статуи, затем по ягодицам, по бедрам – нет ли где шероховатостей. Гладкий мрамор скользил под его ладонью, точно холодный шелк. Кевин усмехнулся, довольный.

– Ну и похотливый у тебя вид, муженек. Что-то не припомню, чтобы ты мне так ухмылялся!

Кевин распрямился и с улыбкой посмотрел на свою жену. Пэтси вышла на порог, вытирая руки выцветшим посудным полотенцем. В уголках ее глаз притаилась смешинка.

– Иди ко мне, девочка! Ты попросту не обратила на меня внимания, когда я пытался приставать к тебе.

Пэтси Уотли только рукой махнула:

– Маньяк, вот ты кто! – Однако от мужа не укрылся радостный румянец, заливший ее щеки.

– Ах, я – маньяк? – переспросил он. – А сегодня-то утром? Разве не ты накинулась на меня спозаранку?

– Кевин!

Не выдержав, она расхохоталась. Кевин любовался ею, вбирая давно знакомые, дорогие ему черточки. Ничего не поделаешь: ей приходится тайком подкрашивать волосы, поддерживая иллюзию неувядающей молодости, но лицо и тело выдают зрелый возраст. Твердая линия подбородка и челюсти смягчилась, появились морщинки, аппетитные выпуклости ее груди и бедер уже не столь упруги…

– По лицу вижу, Кевин: ты что-то задумал. Что за мысли у тебя в голове?

– Грязные мыслишки, моя девочка. Они вгонят тебя в краску.

– Это все из-за твоих статуй. Любуешься голыми дамочками в воскресенье утром. Это неприлично, да и все тут!

– Ты вызываешь у меня неприличные мысли, малышка, и с этим ничего не поделаешь. Иди сюда, не морочь мне голову. Я-то знаю, что тебе нравится, верно?

– С ума сошел! – пожаловалась Пэтси неведомо кому.

– Но тебе это по душе! – Широкими шагами Кевин пересек сад, схватил жену за плечи и крепко поцеловал.

– Господи, Кевин, ты весь в песке! – запротестовала Пэтси, вырываясь. В волосах у нее осталась ленточка серой пудры, пыль пристала к одежде на груди. Отряхиваясь, она что-то ворчала про себя, но стоило ей взглянуть на весело ухмыляющегося мужа, лицо Пэтси смягчилось, и она пробормотала только:

– Совершенно сумасшедший. С детства такой. Подмигнув ей напоследок, Кевин вернулся к козлам. Жена осталась стоять на крыльце, наблюдая за ним.

Из металлического шкафчика Кевин вытащил порошкообразную пемзу. Еще разок пройтись по всей статуе, и можно высекать на ней свое имя – работа готова. Смешав абразивную крошку с водой, скульптор щедро распределил смесь по всему телу мраморной красавицы и принялся полировать статую. Сперва он прошелся по ногам и животу, по стопам и груди, а потом с особой скрупулезностью занялся тонкими чертами лица.

Жена беспокойно переминалась с ноги на ногу, не покидая крыльца. Она то и дело оглядывалась на красные часы в жестяной оправе, висевшие над плитой.

– Пол-одиннадцатого, – напряженно проговорила она.

Она вроде бы обращалась к самой себе, но Кевин прекрасно понимал, о чем идет речь.

– Не суетись по-пустому, Пэтс, – окликнул он ее. – Я же вижу, ты уже места себе не находишь. Успокойся, а? Парень позвонит нам, как только сможет.

– Пол-одиннадцатого, – повторила она, не внимая его совету. – Мэтт сказал, к утренней службе они вернутся. Служба заканчивается самое позднее в десять. Сейчас половина одиннадцатого. Почему он до сих пор не позвонил?

– Мало ли дел. Распаковать вещи, посмотреть домашнее задание, обсудить с ребятами, как провели выходные. Позавтракать вместе со всеми. Извини, он не побежал сразу звонить мамочке. Объявится до часу, вот увидишь. Не о чем беспокоиться, крошка.

Кевин сам знал, насколько глупо советовать жене не тревожиться за сына, – с тем же успехом можно уговаривать Темзу, протекающую в трех шагах от их дома, не подниматься и не опускаться каждый день с приливом и отливом. Все последние двенадцать с половиной лет Кевин то и дело просил жену не волноваться, да что толку– любая мелочь в жизни Мэттью заставляет ее нервничать: сумел ли он правильно подобрать одежду, чистые ли у него ботинки, не сделались ли коротки брюки, какие у него друзья, чем он увлекается. Она перечитывает каждое письмо из школы, пока не вызубрит его наизусть, а если связь с сыном прерывается на неделю, впадает в истерику, и вывести ее из подобного состояния может только Мэттью. Мальчик знает это и старается не причинять родителям лишнего огорчения, а потому и в самом деле странно, что он забыл позвонить им, после того как съездил на выходные в Котсволд, – однако свои сомнения Кевин предпочел утаить от жены.

«Такой уж возраст, – мысленно оправдывал он парня. – Начинается для нас нелегкая пора, Пэтс, – мальчик растет».

Пэтси безошибочно угадала его мысли. Кевин поразился тому, что она может так легко их прочесть:

– Знаю, о чем ты думаешь. Мальчик стал уже совсем большим, ему неохота, чтобы мамочка все время суетилась вокруг. Наверное, ты прав.

– Значит… – начал было он.

– Значит, я подожду еще чуть-чуть, прежде чем звонить в школу.

Кевин понимал, что его жена решилась на большую жертву.

– Молодец! – похвалил он ее, в очередной раз возвращаясь к работе.

На целый час он с головой ушел в творческий процесс, наслаждаясь своим ремеслом, совершенно утратив чувство времени. Как обычно бывало с ним в такие минуты, Кевин не видел ничего вокруг, он ощущал лишь мрамор, оживавший под его умелыми руками.

Чтобы вернуть мужа из царства грез, куда его уводила муза, Пэтси пришлось окликнуть его дважды. Она вновь вышла на крыльцо, но вместо посудного полотенца Пэтси сжимала в руках черную пластиковую сумку. Она надела новые черные туфли и свой лучший костюм – синий, шерстяной. Ослепительно сверкающая брошь из горного хрусталя кое-как воткнута в лацкан: хищная, приподнявшая для удара лапу львица с глазами из крохотных зеленых камушков.

– Он в изоляторе. – На последнем слове ее голос сорвался, она поддалась панике.

Кевин сморгнул– блик света, отраженный львиной брошью, ударил ему в глаза.

– В изоляторе? – переспросил он.

– Кевин, наш мальчик в изоляторе! Он провел там все выходные! Я только что звонила в школу. Он вовсе не ездил к Морантам. Он заболел! А мальчик Морантов даже не знает, в чем дело. В последний раз он видел Мэтта в пятницу за ланчем.

– Куда ты собралась, девочка? – строго спросил Кевин. Он прекрасно понимал, какой ответ услышит, но выгадывал время, прикидывая аргументы, которые могли бы ее удержать.

– Наш мальчик болен! Бог знает, что с ним могло случиться. Ты едешь со мной в школу или так и проведешь весь день, не отрывая рук от ее гладкой промежности?

Кевин поспешно убрал ладони с неудобоназываемой части своей скульптуры, обтер их о рабочие штаны. Еще две полосы белой абразивной смеси прибавились к лампасам пыли и грязи, тянувшимся вдоль швов его джинсов.

– Погоди, Пэтс, – попросил он. – Дай подумать.

– О чем тут думать?! Мэтти болен. Он ждет маму.

– Ты уверена, дорогая?

Пэтси замерла, крепко сжимая губы, словно боялась сказать лишнее. Натруженные пальцы теребили застежку дешевой сумки, то раскрывая ее, то защелкивая вновь. Издали Кевину показалось, что сумка совершенно пуста. Пэтси слишком спешила. Она не позаботилась прихватить с собой деньги, расческу, косметичку– вообще ничего.

Вытянув из кармана кусок старой тряпки, Кевин бережно обтер свою скульптуру.

– Подумай хорошенько, Пэт, – ласково настаивал он. – Разве мальчику понравится, если мама примчится в школу только оттого, что он подхватил грипп? Ведь ты же его в краску вгонишь, Пэтси, разве не так? Его дразнить будут: мамочка торчит в изоляторе, видно, ее мальчику нужно менять подгузники и никто, кроме нее, с этим не справится.

– Так, по-твоему, я должна сидеть дома сложа руки? – Пэтси воинственно взмахнула виниловой сумкой, бросая мужу вызов. – Вроде как меня и не волнует, что там с моим мальчиком, да?

– Не сиди сложа руки.

– И что же мне делать?

Кевин аккуратно, уголок к уголку, сложил тряпку.

– Давай обсудим. Что сказала медсестра – чем он болен?

Пэтси потупилась. Кевин сразу же догадался, в чем дело, и тихонько рассмеялся.

– В школе всегда дежурит медсестра, но ты не догадалась ей позвонить, верно, Пэт? Мэтти ушиб пальчик, а его мамочка мчится сломя голову в Западный Сассекс, даже не сообразив сперва позвонить в амбулаторию и выяснить, что же с ним случилось. Что бы ты без меня делала, девочка моя!

Пэтси жарко раскраснелась от смущения, румянец, подымаясь с шеи, покрыл ее щеки.

– Сейчас позвоню. – Она постаралась выговорить эти слова с достоинством. Развернувшись, Пэтси удалилась на кухню, к телефону.

Стоя у приоткрытой двери, Кевин слышал, как она набирает номер, потом раздался ее голос, и почти сразу же она выпустила из рук трубку. Пэтси вскрикнула один только раз, пронзительным, испуганным голосом, Кевин едва распознал в этом вопле свое имя, горестный призыв. Отшвырнув от себя рваную тряпку, он бросился в дом.

Ему померещилось сперва, что у жены начался сердечный приступ: лицо ее посерело, она крепко прижимала к губам сжатую в кулак руку, словно сдерживая крик боли. Услышав шаги мужа, она резко повернулась к нему. Зрачки у нее расширились, глаза Пэтси казались совершенно безумными.

– Его там нет! Кевин, Мэтта там нет! Его не было в изоляторе, и в школе тоже нет!

Кевин попытался осознать, какой ужас стоит за ее словами, но смог лишь беспомощно повторить их:

– Мэтти нет в школе?

Пэтси оцепенела, ее тело не повиновалось ей.

– С пятницы.

Огромный промежуток времени с пятницы до воскресенья! Немыслимые образы теснились в ее мозгу– те призраки, что преследуют любую мать при вести об исчезновении любимого чада. Похитители, насильники, религиозная секта, работорговцы, садисты, убийцы– кто стоит за этим? Пэтси пошатнулась, задыхаясь, лицо ее покрылось испариной.

Кевин испугался, что жена потеряет сознание или ее сердце не выдержит. Он обхватил ее за плечи, пытаясь утешить единственным доступным ему способом.

– Мы сейчас же едем в школу, крошка, – решительно произнес он. – Мы найдем нашего мальчика, обещаю. Мы едем немедленно.

– Мэтти! – Имя звучало как заклинание. «Нечего взывать к богам, – уговаривал себя Кевин. – Мальчишка прогуливает школу, только и всего. Найдется разумное объяснение его отсутствию, мы еще посмеемся над этим переполохом». Но тело Пэтси в его объятиях сотрясала крупная дрожь. Она вновь и вновь, словно молитву, повторяла имя сына, и, вопреки собственным доводам, Кевин в глубине души присоединился к ней в надежде, что ее мольбы будут услышаны.

Сержант Барбара Хейверс в последний раз пролистала свой отчет и сочла, что за выходные сделано вполне достаточно. Вонзив в пятнадцать до смерти надоевших ей страниц скрепку, Барбара рывком отодвинула стул от стола и отправилась на поиски старшего напарника – инспектора Томаса Линли.

Он сидел один в своем кабинете, все в той же позе, словно не двигался с полудня: светловолосая голова оперта на руку, взгляд устремлен на разложенные по столу листы – его часть отчета. Вечернее воскресное солнце клонилось к закату, на стены и пол ложились длинные тени. Едва ли при таком освещении инспектор Линли мог разобрать машинопись, тем более что его очки сдвинулись на самый кончик носа. Барбара вошла в комнату на цыпочках, полагая, что ее начальник спит.

Это было бы неудивительно: в последние два месяца Линли жег свечу не только с обоих концов, как говорит пословица, но и посередине. Он прямо-таки не вылезал из Скотленд-Ярда, к неудовольствию Барбары, ведь и ей приходилось просиживать сверхурочно. Коллеги уже присвоили Линли прозвище «Мистер Круглые сутки».

– Шел бы ты домой, дружок, – уговаривал его Макферсон, встречая в коридоре, на инструктаже или в столовой. – А то по сравнению с тобой мы выглядим сущими бездельниками. В суперинтенданты, что ли, метишь? Знаешь, покойнику вакансия ни к чему.

Линли, как всегда, дружелюбно смеялся, не признаваясь, в чем причина такого усердия, но Барбара прекрасно знала, почему инспектор остается на работе в долгие ночные часы, почему он берет на себя дежурство не в очередь и по первой просьбе подменяет всех коллег. Вот она, эта причина, – одинокая открытка на краю стола. Барбара бесцеремонно подобрала ее.

Это послание пришло пять дней тому назад. Долгий путь через всю Европу, с побережья Ионийского моря, обтрепал углы открытки с изображением религиозной процессии: впереди шли дьяконы с кадилами, затем какие-то персоны с жезлами в руках и, наконец, одетые в раззолоченные мантии греческие священники. На плечах они несли отделанный драгоценностями паланкин, боковины которого были изготовлены из стекла. В носилках, прислонившись окутанной в саван головой к окну, возлежал святой Спиридон – в столь естественной позе, будто он всего лишь задремал, а не заснул вечным сном более тысячи лет назад. Перевернув открытку, Барбара без ложного стыда прочла текст. Собственно, она могла заранее угадать содержание:

Дорогой Томми, только подумать, эти несчастные мощи таскают по улицам Корфу четыре раза в год! Стоит ли ради этого становиться святым, а? Тебе будет приятно узнать, что я выполняю культурную программу, посетила храм Юпитера в Кассиопее. Настоящее паломничество – как у Чосера. Ты меня одобряешь?

Барбара помнила, что леди Хелен Клайд за два месяца прислала Линли десяток таких весточек. Все они почти дублировали друг друга: занятный, в дружеском тоне рассказ о той или иной детали ее путешествия. Леди Хелен беззаботно разъезжала по Греции, и не предвиделось конца ее экскурсии, начавшейся в январе вскоре после того, как Линли предложил ей руку и сердце. Леди Хелен отвечала решительным отказом, и эти открытки, приходившие на адрес Скотленд-Ярда, а не домой в Итон-террас, только подчеркивали ее решимость не вступать в более близкие отношения с Линли.

Линли все время, ежедневно, ежечасно, неотступно думал о Хелен, он любил ее, он хотел ее со свойственной ему упорной, почти маниакальной сосредоточенностью. Барбара прекрасно знала: именно по этой, не высказываемой вслух причине инспектор, не протестуя, взваливает на себя одно задание за другим, лишь бы не слышать воющих псов одиночества, лишь бы приглушить боль разлуки с Хелен, не замечать набухающий в душе, будто злокачественная опухоль, тугой узел отчаяния.

Барбара положила открытку на место, отступила на шаг и натренированным движением послала свой отчет точно в корзину для входящих документов. Струйка свежего воздуха пронеслась над столом инспектора, его собственные документы с шуршанием полетели на пол, и он очнулся. Линли смущенно улыбнулся – что поделать, заснул на своем посту! – провел рукой по затылку и шее и снял с носа очки.

Барбара с размаху хлопнулась на соседний стул, вздохнула и так энергично прошлась рукою по коротенькой стрижке, что волосы у нее встали дыбом, точно щетина.

Она попыталась заговорить с шотландским акцентом:

– Ну, парниша, не слыхать шотландских колокольчиков?

– Каких еще колокольчиков, Хейверс? – пробормотал он, подавляя зевок.

– Наших славных старых колокольчиков, что зовут тебя домой в страну ячменного виски. О, этот жидкий огонь во рту, жидкий огонь, припахивающий дымом…

Линли распрямился и принялся перебирать бумаги на столе.

– Шотландия! – проворчал он. – Полагаю, на сентиментальные рассуждения о стране чертополоха вас навело желание принять воскресную дозу спиртного, верно, сержант?

Рассмеявшись, она оставила в покое наречие Роберта Бернса.

– Заглянем в «Герб Короля», инспектор. Вы поставите мне порцию «МакАллана», и мы споем на пару «Бредущие во ржи». Вы же не захотите пропустить такое, инспектор. Мое меццо-сопрано непременно вызовет слезы на ваших прекрасных карих очах.

Линли протер очки и, снова водрузив их на нос, уткнулся в принесенный Барбарой отчет.

– Польщен вашим приглашением, Барбара, честное слово, польщен. Послушать ваши завывания – что может быть прекраснее. Но нет ли сегодня на службе кого-нибудь, в чей кошелек вы не запускаете лапу столь регулярно, как в мой бумажник? Как насчет констебля Нката? По-моему, я недавно видел его поблизости.

– Уехал по вызову.

– Очень жаль. Не повезло вам, Барбара. Я обещал Уэбберли, что к утру отчет будет готов.

Барбара едва не сдалась. Линли сумел отвергнуть ее приглашение даже более ловко и умело, чем ей удалось его сформулировать. Но кое-какое оружие в запасе еще оставалось.

– Вы обещали Уэбберли подготовить отчет к утру, но мы оба прекрасно знаем, что он еще неделю никому не понадобится. Полно, инспектор. Вернитесь наконец к реальности.

– Хейверс! – Линли не пошевелился, даже не оторвал глаз от своих бумаг, только в изменившейся интонации Барбара различала предостережение, попытку установить дистанцию, напомнить ей, кто тут начальник. Барбара достаточно долго проработала с ним и хорошо знала, в каких случаях Линли подчеркнуто официально произносит ее имя. Она перешла все границы, проникла в запретную зону. Дальше он не желает ее пропустить.

Так-то вот, вздохнула она, отступая. И все же, покидая чужие территориальные воды, Барбара не удержалась и, резким движением подбородка указав на почтовую открытку, выпустила напоследок самый мощный заряд:

– Наша Хелен не очень-то вас балует, верно, сэр?

Линли вскинул голову, уронив отчет. Только пронзительный звонок служебного телефона спас Барбару от разноса.

В трубке послышался голос одной из девиц, дежуривших в мрачной, серо-черного мрамора приемной Скотленд-Ярда. Не здороваясь, насморочный голос поведал, что внизу находится посетитель, звать Джон Корнтел, спрашивает инспектора Ашертона. Полагаю, это и есть вы? Некоторые люди вечно путают чужие имена, особенно когда этих имен такое количество, словно у какого-нибудь принца, а мы тут, внизу, должны все упомнить и разбираться, что к чему, когда вашим старым приятелям вздумается вас навестить…

– Корнтел? – переспросил Линли, прерывая неиссякаемый поток жалоб. – Сейчас сержант Хейверс спустится за ним.

Прежде, чем он положил трубку, телефонная мученица попросила уточнить, как он собирается именовать себя на будущей неделе – Линли, Ашертоном, или где-то на чердаке пылится еще парочка семейных титулов, которые ему вздумается обновить? Хейверс, не дожидаясь указаний инспектора, уже вышла из его кабинета, направившись к лифту.

Линли поглядел ей вслед– шерстяные брюки плохо сидят на коренастой фигуре, к локтю заношенного до дыр свитера прилип, словно моль, обрывок бумаги. Сейчас она приведет Корнтела, давно забытый призрак из прошлой жизни.

В Итоне они приятельствовали. Корнтел получал Королевскую стипендию, принадлежал к элите. Один из лидеров старшего класса, высокий, задумчивый, всегда меланхоличный. Рыжие волосы, аристократические черты лица, вдохновенного, точно у Наполеона на романтических портретах Антуана-Жана Гро. В соответствии со своей наружностью Корнтел выбрал в качестве основных предметов литературу, музыку и искусство. Линли понятия не имел, что сталось с Джоном Корнтелом после окончания Итона.

Но человек, вошедший вскоре в его кабинет, следуя по пятам за сержантом Хейверс, имел удивительно мало общего с тем образом, что запечатлелся в памяти Линли и составлял как бы часть его собственного прошлого. Только рост оставался прежним – шесть футов и два дюйма, в точности как у самого Линли. Но когда-то эта высокая фигура горделиво распрямлялась в окружении соучеников– уверенный в себе, многообещающий студент престижнейшей школы, – а теперь плечи ссутулились, будто Джон побаивался соприкосновения с внешним миром.

Этим перемены не ограничились. Корнтел коротко остриг волосы. Прежде они вились, сейчас же плотно прилегали в черепу и в них мелькала ранняя седина. Прекрасно вылепленное лицо, запомнившееся Линли не только тонкостью черт и здоровым румянцем, но и особой печатью мощного интеллекта и глубокой эмоциональности, теперь покрылось больничной бледностью, кожа на нем натянулась, темные глаза налились кровью.

Отчего Корнтел так изменился за эти семнадцать лет? Тому должно быть какое-то объяснение: человек не теряет свой изначальный облик без существенной на то причины. Внутри Джона Корнтела будто затаилась болезнь, то ли спалившая, то ли оледенившая его; и вот этот недуг, уничтожив внутренний мир человека, прорывается наружу, истребляя остатки его красоты.

– Линли? Ашертон? Я не знал, каким именем ты пользуешься. – Корнтел говорил почтительно, но его любезность казалась вымученной, словно он заранее отрепетировал это приветствие. Он протянул Линли руку. Рука была болезненно горячей.

– Я вообще-то не пользуюсь титулом. Линли, и все тут.

– Титул неплохая вещь. В школе мы звали тебя Виконт Шаткость. А собственно, почему? Я уж забыл.

Линли тоже предпочел бы не вспоминать об этом. Этот разговор затрагивал запретные уголки его души. Но что поделать.

– Виконт Шат-Несс.

– Ах да. Твой второй титул. Здорово все-таки быть сыном графа, правда?

– Не уверен.

– Ну-ну.

Корнтел беспокойно обшаривал взглядом комнату– стеллажи, полки с книгами, беспорядок на столе, два офорта с видами американского Запада. Наконец он обратил внимание на фотографию. Сейчас скажет что-нибудь по этому поводу. Саймон Алкурт Сент-Джеймс учился в Итоне вместе с Линли и Корнтелом. Этой фотографии уже тринадцать лет, Корнтел не может не узнать полное радости лицо и растрепанные волосы этого игрока в крикет– юношу, застывшего в момент своего торжества, излучающего чистое, бездумное веселье молодости, брюки перемазаны и разорваны, рукава свитера высоко закатаны, на обнаженном локте тоже грязь – он опирается на биту, хохоча от восторга. Три года спустя авария, виновником которой был Линли, превратила Саймона в калеку.

– Сент-Джеймс, – проговорил Корнтел, кивув. – Сто лет не вспоминал о нем. Господи, время как летит.

– Верно, – отозвался Линли, все так же пристально всматриваясь в бывшего соученика, подмечая, как быстро угасает на его лице мимолетная улыбка, как ладони то проникают внутрь карманов куртки, то охлопывают их сверху, вероятно, в поисках какой-то забытой дома мелочи.

Хейверс включила свет, разгоняя вечерний сумрак, и вопросительно поглядела на Линли. «Мне идти или оставаться?»– спрашивала она взглядом. Линли кивком указал ей на стул. Барбара, усевшись, извлекла из кармана пачку сигарет, вытащила из нее сразу две сигареты.

– Хотите? – протянула она одну Корнтелу. – Наш инспектор завязал – черт бы побрал его благочестивые намерения беречь окружающую среду – а мне одной курить противно.

Корнтел с некоторым удивлением покосился на Барбару, но сигарету взял и, в свою очередь, вытащил зажигалку.

– Да, спасибо, спасибо, – пробормотал он, взглянул на Линли и поспешно отвел глаза. Правой рукой он катал сигарету по ладони левой, безжалостно теребя зубами нижнюю губу. – Я к тебе за помощью, Томми! – вырвалось наконец у него. – Сделай что-нибудь, умоляю! Я попал в беду.

2

– У нас в школе пропал ученик. Из моего пансиона. Вся ответственность ложится на меня. Господи, если с ним что-то случилось…

Корнтел говорил отрывисто, глубоко затягиваясь дымом между короткими фразами. Он – старший преподаватель английского языка и глава одного из общежитий в Бредгар Чэмберс, частной школе, ютящейся на небольшом клочке земли в Западном Сассексе, между Кроули и Хоршэмом, в часе езды от Лондона. Мальчику тринадцать лет, он учится в третьем классе, то есть он только в этом году поступил в школу, до того учился в Хэммерсмите. По-видимому, мальчик тщательно продумал план, чтобы ускользнуть от надзора старших на все выходные, но потом что-то не заладилось, он так и не вернулся в школу– пропал неизвестно куда и отсутствует вот уже более двух суток.

– Наверное, он решил сбежать из школы. – Корнтел устало потер глаза. – Томми, мне следовало обратить на него внимание, ведь его что-то тревожило, а я не заметил. Я должен был знать, это входит в мои обязанности. Если мальчик задумал сбежать, значит, его что-то мучило все эти месяцы, а я ни о чем не догадывался… Боже всемогущий, родители примчались в истерике, в школе вдобавок был в это время один из попечителей, директор весь день сидит с родителями, отговаривает их обращаться в местное отделение полиции, пытается как-то успокоить, велел расспросить всех, выяснить, кто последним видел мальчика, а главное, почему– почему он сбежал, никому не сказав ни слова. Я понятия не имею, что мне сказать родителям, какое оправдание найти, чем их утешить, где искать выход. – Корнтел быстро провел рукой по остриженным волосам и безуспешно попытался выдавить из себя улыбку. – Даже не знаю, к кому мне бежать за помощью. Вспомнил вот про тебя. Словно глас Божий. Мы же с тобой вместе в Итоне учились, дружили, верно? Иисусе, я болтаю безо всякого толка. Не могу собраться с мыслями.

– Надо вызвать полицию Западного Сассекса, – посоветовал Линли, – если вообще есть нужда вызывать полицейских. Почему не позвонили в полицию, Джон?

– «Добровольцы Бредгара» – дурацкое название для отряда бойскаутов, а? – прочесывают все вокруг, надеются, что далеко он не ушел– а может, с ним приключилась беда, прежде чем он успел далеко уйти от школы. Директор не хотел извещать полицию. Но я поговорил с ним, сказал, у меня есть связи в Скотленд-Ярде.

Линли без труда угадывал состояние Корнтела. Конечно, он беспокоился за мальчика, но, помимо прочего, его работа, а то и вообще вся карьера зависела от того, как быстро найдут мальчика и что с ним сталось. Ничего страшного, если ребенок соскучился по дому и попытался самостоятельно добраться до родителей или до старых друзей – при условии, что его найдут быстро и недалеко от школы. Но, похоже, положение осложнилось. Корнтел путался в деталях, однако картина вырисовывалась мрачная: школьника последний раз видели в пятницу днем, а с тех пор никто не интересовался его местопребыванием. За это время он мог отправиться куда угодно. Да, профессиональная карьера Корнтела висит на волоске. Разумеется, он постарался уверить директора, что сумеет разрешить эту проблему быстро, деликатно и без посторонней помощи.

К несчастью, Линли не мог принять в этом участие. Скотленд-Ярд не берется за подобные дела, не вмешивается в юрисдикцию местной полиции, пока не получит официальный запрос из графства. Корнтел только даром потратил время на поездку в столицу. Ему придется побыстрее вернуться домой и как можно скорее известить надлежащие инстанции.

В этом Линли и старался убедить старого приятеля, попутно вытягивая у него все новые факты и используя их для того, чтобы подвести Корнтела к очевидному выводу: придется подключить полицию Западного Сассекса.

– Что именно произошло? – настаивал он. Сержант Хейверс, едва услышав этот вопрос, привычным жестом взялась за лежавший на столе Линли блокнот с отрывными листками на спиральке и принялась опытной рукой записывать вопросы и ответы. Дым, поднимавшийся от сигареты, заставил ее прищуриться, вызвал кашель. Барбара ловко выплюнула окурок на подметку своего ботинка и растоптала.

– Мальчик– Мэттью Уотли– получил отпуск на выходные. Он собирался поехать к другому ученику, Гарри Моранту. У Морантов есть загородный дом в Лауэр Слотер, они созвали гостей, чтобы отпраздновать день рождения Гарри. Пятеро мальчиков, шестеро, если считать самого Гарри. Родители всех мальчиков дали свое разрешение. Все было оформлено по правилам. Мэттью ехал с ними.

– А кто такие Моранты?

– Известное семейство. Трое старших сыновей окончили Бредгар Чэмберс. Дочь сейчас в младшем шестом классе. Мы принимаем девочек на последние два года, – без особой надобности пояснил Корнтел. – В младший и старший шестой классы. Полагаю, Мэттью струхнул в последний момент именно из-за этого– то есть из-за семьи Морантов, а не из-за того, что мы берем в школу девочек…

– Я тебя не понимаю. Что не так с этим семейством?

Корнтел заерзал в кресле, бросил смущенный взгляд на Барбару. Непроизвольное движение его глаз подсказало Линли, каков будет ответ. Корнтел натренированным слухом различал пролетарский выговор Барбары. Если он считает, что семейство Морантов могло напугать Мэттью – известное семейство, как сказал сам Корнтел, – стало быть, мальчик, как и Барбара, принадлежал к совсем иному социальному слою.

– Думаю, Мэттью струхнул, – повторил свою мысль Корнтел. – Мальчик из муниципальной школы, первый год в частном заведении. Раньше он ходил в общеобразовательную школу, жил всегда с родителями, а теперь общается совсем с другими людьми. Нужно время, чтобы к этому привыкнуть. Не так-то легко приспособиться. – Корнтел подался вперед, вытянул руки с раскрытыми ладонями, жестом умоляя о понимании и сочувствии. – Ты же знаешь, о чем я говорю.

Барбара вздернула голову, ее глаза негодующе сузились– она догадывалась, на что намекает Джон Корнтел. Линли прекрасно знал, что для сержанта Хейверс принадлежность к низшему классу является чем-то вроде рыцарского звания.

~– Но ведь Мэттью не поехал с ребятами в пятницу днем? Они же договаривались где-то встретиться, чтобы вместе отправиться в гости на выходные. Неужели их не удивило его отсутствие? Почему они не доложили тебе?

– Они думали, что он болен. В пятницу мы проводили футбольный матч, а после этого мальчики должны были уехать в Лауэр Слотер. Все они– члены одной команды. Мэттью не явился на игру, но никто ничего не заподозрил, потому что тренер – Коуфри Питт, один из наших учителей– получил из амбулатории записку: дескать, Мэттью заболел и не сможет принять участие в матче. Естественно, мальчики решили, что он и на выходные не смог поехать. Это было вполне логично.

– Как выглядела эта записка?

– Освобождение от спортивных занятий. Стандартный бланк с вписанным от руки именем Мэттью. По правде сказать, я уверен: Мэттью спланировал все заранее. Он попросил у родителей разрешение отлучиться из школы на выходные под предлогом, что поедет к Морантам, а сам припас бюллетень, чтобы ребята считали, будто он лежит в больнице. Однако бюллетень-то был ненастоящий, так что я думал, что Мэттью уехал к Морантам, а Моранты, в свою очередь, полагали, что он остался в школе. Он получил в свое распоряжение полностью все выходные. Этого-то он и добивался, малолетний разбойник!

– И ты не проверял, где он находится?

Наклонившись вперед, Корнтел раздавил в пепельнице свой окурок. Рука у него сорвалась, он рассыпал пепел по всему столу.

– Я думал, что знаю, где он находится. Он должен был поехать к Морантам.

– А тренер, Коуфри Питт, – почему он не доложил тебе, что мальчик в изоляторе?

– Коуфри рассчитывал, что меня известит медсестра. Это входит в ее обязанности. Если б мне сообщили, что Мэттью заболел, я бы непременно навестил его. Разумеется, я бы тут же поспешил к нему. – Что-то он слишком настаивает на своей непричастности. С каждым предложением его голос звучит все напряженнее.

– В пансионе ведь есть и староста, верно? Чем он занимался в выходные? Он был в школе?

– Староста? Да, Брайан Бирн. Ученик выпускного класса. Префект. Почти все старшеклассники разъехались на выходные по домам, кроме тех, кто отправился на север на товарищеский матч по хоккею, но Брайан как раз оставался в школе, в пансионе. Но ведь он тоже считал, что Мэттью у Морантов. Он ничего не перепроверял, как и я. С какой стати? Если кому и следовало уточнять местопребывание Мэттью, так это мне, а не Брайану. Я не собираюсь возлагать ответственность на префекта. Ни в коем случае.

Эта декларация Корнтела тоже звучала чересчур патетично, как и предшествовавший ей монолог. Похоже, теперь он испытывал потребность взять всю вину на себя. Линли знал, какая причина побуждает человека винить себя: Корнтел, несомненно, допустил какой-то существенный промах.

– Он знал, что Моранты люди другого круга, а он не их поля ягода. Он не отважился поехать к ним, – вернулся к прежнему утверждению Корнтел.

– Не слишком ли ты в этом уверен?

– Он получил стипендию попечительского совета. Родители за его обучение заплатить не смогли бы. – Похоже, с точки зрения Корнтела этим объяснялось все, но он счел необходимым прибавить: – Хороший мальчик. Труженик.

– Другие ребята его любили? – Корнтел замешкался с ответом, и Линли пришел ему на помощь: – В конце концов, его же пригласили в гости на день рождения. По-видимому, у него имелись друзья.

– Да-да, конечно же. Просто… Ты сам видишь, я не справился со своими обязанностями по отношению к этому мальчику. Я просто ничего о нем не знаю. Такой тихий. Все время сидел над заданиями. Все у него было в порядке, никогда ни на что не жаловался. Родители так обрадовались, что его позвали в гости. Отец так и сказал, подписывая разрешение: «Пусть Мэтти вращается в обществе». Они его звали Мэтти.

– Где сейчас его родители?

Лицо Корнтела жалобно сморщилось.

– Не знаю. Не знаю! В школе, должно быть. Или вернулись домой, ждут вестей. А если директор так и не отговорил их, кинулись в полицию.

– Бредгар Чэмберс поддерживает связь с местной полицией?

– В ближайшей деревне, в Киссбери, есть констебль, а вообще-то мы состоим под юрисдикцией Хоршэма. – Корнтел угрюмо усмехнулся. – Теперь ты скажешь, что это их дело.

– Боюсь, что так. Их, а не мое. Корнтел только еще сильнее ссутулился:

– Ну хоть что-нибудь ты можешь сделать, Томми? Привести механизм в движение?

– Со всей деликатностью?

– Вот именно. Да, конечно, я прошу тебя об одолжении. Знаю-знаю, я не имел права обращаться в Скотленд-Ярд. Но, бога ради, Томми, мы же оба кончали Итон!

Корнтел взывал к его лояльности, к памяти прежних дней. Человек должен быть верен своему прошлому, былым друзьям. Как бы Линли хотел безжалостно оборвать его. Он– полицейский, он не допускает нарушения заведенных правил. Но мальчик, когда-то ходивший в один класс с Корнтелом, так и не умер– хотя Линли безжалостно боролся с ним. И теперь он против собственной воли задал очередной вопрос:

– Если Мэттью сбежал из школы, ему понадобился какой-то транспорт, чтобы добраться до Лондона, верно? Далеко ли от вас железнодорожная станция? Дорога, шоссе?

Корнтел принял этот вопрос как обещание поддержки и заговорил с готовностью, стараясь всячески быть полезным:

– У нас нет рядом дорог, Томми, потому-то родителям так нравится наша школа – изоляция гарантирует детям безопасность. Они никогда не попадут в беду, их ничто не отвлекает от учебы. Мэттью пришлось бы попотеть, чтобы убраться подальше от школы. Он не мог ловить попутку рядом с Бредгар Чэмберс, потому что на дороге он почти наверняка наткнулся бы на кого-нибудь из персонала– на учителя, тренера, хотя бы на рабочего или уборщика, и его бы тут же отвели назад в школу.

– Значит, ему пришлось пробираться стороной от дороги?

– Думаю, что да. Он мог пойти напрямик через поля, потом через лес Сент-Лионард добраться до Кроули и шоссе М23. Там ему ничего не грозило: подумаешь, обычный парнишка, каких всюду полно. Никому бы и в голову не пришло, что он сбежал из Бредгар Чэмберс.

– Лес Сент-Лионард, – задумчиво повторил Линли. – Скорее всего, он и сейчас там, не так ли? Заблудился, изголодался…

– Две ночи под открытым небом в середине марта. Замерз. Умирает с голоду. Сломал ногу. Упал. Может быть, шею себе сломал, – горестно подхватил Корнтел.

– Ну, с голоду он за три дня не умрет, – возразил Линли, предпочитая не признавать, сколь вероятны все остальные, куда более грозные опасности. – Он крупный парень? Крепкого сложения?

– Нет, вовсе нет, – покачал головой Корнтел. – Мелковат для своего возраста. Тонкая кость. Очень хрупкий. Красивая лепка лица. – Он смолк на минуту, но глаза его словно все еще видели недоступный другим образ. – Темные волосы, и глаза темные. Пальцы тонкие, длинные. Кожа замечательная, без пятнышка. Прекрасная кожа.

Барбара тихонько постучала кончиком карандаша по блокноту, бросила украдкой взгляд на Линли. Корнтел подметил ее движение и сник. По лицу его пятнами расползался неровный румянец.

Линли слегка отодвинул стул от стола и уставился на один из американских офортов. Индианка вытряхивала из корзины кучку перцев на расстеленное на земле одеяло. Какое пиршество красок! Густые черные волосы женщины, яростно-красные перцы, коричневый бархат ее кожи, лиловое платье, а за спиной переливаются оттенки розовато-синего заката. Да, в красоте всегда таится соблазн.

– У тебя есть с собой фотография мальчика? – спросил он. – Можешь ли ты подробно описать его? – Впрочем, этот вопрос уже излишен.

– Да. Да, и то, и другое. – Господи, какое облегчение прозвучало в его голосе.

– Оставь фотографию и описание мальчика сержанту, мы постараемся помочь, чем сумеем, на нашем уровне. Быть может, его уже подобрали в Кроули, а он побоялся назвать свое имя. Или он добрался до Лондона и там угодил в полицию. Почем знать.

– Я так и думал! Я верил– ты меня выручишь! Я все принес.

Из нагрудного кармана Корнтел вытащил фотографию и сложенный лист бумаги. Он постарался скрыть смущение и торжество– он заранее заготовил фотографию и описание пропавшего, в уверенности, что добьется своего.

Линли угрюмо принял и то, и другое. Корнтел мог положиться на старого друга. Виконт Шаткость никогда не подводил товарищей.

Барбара Хейверс перечитала оставленное Корнтелом описание внешности и принялась изучать фотографию, Линли тем временем вытряхивал из пепельницы окурки, за время этой встречи Барбара и Корнтел наполнили пепельницу доверху. Специальной тряпочкой Линли тщательно протер сей сосуд.

– Боже мой, инспектор, это уже просто ханжество! – взмолилась Барбара. – Скоро вы налепите каждому курильщику на грудь алую букву «К».

– Ничего подобного. Если я не вымою пепельницу, я примусь лизать ее языком. Все-таки чистить пепельницу как-то привычнее для меня – самую малость, – добавил он улыбаясь.

Барбара не смогла удержаться от смеха.

– С какой стати вы бросили курить? Почему не желаете преждевременно сойти в могилу вместе со всеми нами? Вместе веселей, сами знаете.

Линли ничего не ответил, но глаза его выдали– взгляд украдкой скользнул к открытке, которая стояла на его столе (вместо подставки Линли использовал чашку из-под кофе). Теперь Барбара все поняла. Леди Хелен Клайд не курит. Линли надеется, что когда Хелен вернется, ей покажется более привлекательным человек, бросивший ради нее курить.

– И вы в самом деле думаете, что это что-то изменит?

Линли сделал вид, будто не слышал ее вопроса.

– Полагаю, если мальчик сбежал из школы, через несколько дней его найдут – либо в Кроули, либо в Лондоне. Но если он сам не появится, найдут его тело. Надо смотреть правде в глаза. Не знаю только, готовы ли они к этому?

Барбара словно именно этих слов и дожидалась.

– А есть ли на свете человек, готовый посмотреть правде в глаза, инспектор?

«Дай дождь моим корням. Дай дождь моим корням».

Эти четыре слова постоянно, словно навязчивая мелодия, стучали в ее мозгу. Дебора Сент-Джеймс сидела неподвижно в своем «остине» на окраине городка Стоук-Поджес, уставившись на сводчатую дверь церкви Сент-Джилс. Дебора не всматривалась в архитектурные подробности, ее гораздо больше занимал вопрос, сколько раз за последние месяцы она твердила не только заключительную строку сонета Хопкинса<Джерард Мэнли Хопкинс (1844–1889) – английский поэт. Художественная не традиционность и философская глубина лирики Хопкинса позволяют считать его одним из основоположников современной английской поэзии.>, но и все стихотворение целиком. С этого сонета начинался каждый ее день, иначе она не смогла бы встать с постели, выйти из очередной гостиницы, сесть в машину и выехать на местность, чтобы отснять еще одну пленку– почти бессознательно, словно автомат. Но кроме утренней декламации, заменявшей ей молитву, Дебора вспоминала эти строки каждый день, стократно, всякий раз, когда какой-нибудь пейзаж, или звук, или сказанное кем-то слово разрушало тщательно выстроенные оборонительные рубежи.

Дебора могла объяснить самой себе, отчего слова сонета вновь вспомнились ей именно в эту минуту. Церковь Сент-Джилс – последняя веха в растянувшемся на месяц турне. Все пленки уже отсняты. Сегодня вечером она повернет в сторону Лондона – не по М4, это шоссе приведет ее домой чересчур быстро, – а по А4, с бесконечными светофорами, пробкой в районе Хитроу, нескончаемыми пригородами, посеревшими от копоти и зимнего сумрака. Так ей удастся хоть чуть-чуть затянуть путешествие. В этом все дело. Она не готова вернуться домой. Она еще не готова встретиться с Саймоном.

Когда Дебора согласилась взяться за эту работу, сделать подборку фотографий мест, увековеченных в истории английской литературы – кажется, с тех пор миновало столетие, – она запланировала поездку в Стоук-Поджес, где Томас Грей<Томас Грей (1716—1771) – английский поэт-сентименталист, автор хрестоматийного стихотворения «Элегия, написанная на сельском кладбище» (1751).> написал «Сельское кладбище», сразу после посещения Тинтаджела<Тинтаджел (иначе – Тревена) – деревня в Корнуолле, по преданию – место рождения короля Артура.> и Гластонбери. Таким образом, месячная командировка закончилась бы всего в нескольких милях от ее дома. Но Тинтаджел и Гластонбери, полные преданий о короле Артуре и Джиневре, их обреченной и бесплодной любви, лишь обострили безысходное отчаяние, с которым Дебора пустилась в этот путь. Весь этот месяц притаившийся внутри хищник терзал ее – сегодня его зубы впились в самое сердце, раздирая наиболее болезненную рану.

«Не буду, не буду думать об этом!» Дебора распахнула дверь автомобиля, вытащила камеру и треножник и, пересекая прямоугольник стоянки, направилась к воротам кладбища. Она уже издали видела, что кладбище разделено надвое – посреди извилистой бетонной дорожки виднелась еще одна сводчатая калитка, а за ней– второе кладбище.

Холодновато для конца марта, весна словно бы не собирается приходить. Кое-где на деревьях прочищали горлышки птицы, но на кладбище стояла тишина, лишь издали, из Хитроу, доносился порой рокот взлетающего самолета. Томас Грей нашел идеальное место, чтобы написать стихотворение и чтобы в свой час найти здесь приют.

Дебора прикрыла за собой первую калитку и пошла по дорожке между двумя рядами шпалерных роз. На кустах уже появились свежие бледно-зеленые листики, гибкие молодые побеги, тугие бутоны, но их весеннее цветение казалось неуместным на фоне окружавшего запустения. За этой частью кладбища никто не ухаживал. Трава оставалась некошеной, надгробья с пьяноватой небрежностью покосились в разные стороны.

Дебора вошла под свод вторых ворот. Арку украшала изысканная резьба. Вероятно, чтобы уберечь ее, а также кладбище и церковь от вандалов, на одной из дубовых балок укрепили прожектор. Но предосторожность не помогла – кто-то разбил лампу, осколки стекла усыпали землю вокруг калитки.

Оказавшись на внутреннем кладбище, Дебора принялась разыскивать могилу Томаса Грея. Остается сфотографировать ее, и работа закончена. Быстро скользя глазами по крестам и надгробьям, она заметила кучку перьев.

Казалось, какой-то авгур, совершив жертвоприношение, рассыпал по земле этот серый, блеклый пух. На аккуратно подстриженной лужайке эти перышки казались крохотными облачками дыма, отяжелевшими, приникшими к земле, вместо того чтобы воспарить к небесам. Перьев было чересчур много, некая яростная сила разбросала их во все стороны– здесь, несомненно, шла борьба не на жизнь, а на смерть. Проследив глазами цепочку перьев, Дебора вскоре увидела и жертву – у тисовой изгороди, отделявшей внутреннюю часть кладбища от внешней. Она, конечно, понимала, какое зрелище ее ждет, и все же не удержалась от слез. Глупо, нелепо так сокрушаться из-за участи несчастной пичужки, твердила она себе, но эта жестокая насильственная смерть потрясла ее до глубины души. От птахи уцелел лишь остов, залитые кровью ребрышки, отчасти покрытые неровным, в кровавых пятнах, пухом. Голова исчезла, тонкие ножки и крылышки оторваны. Прежде это был голубь, теперь нее– пустая оболочка, не сумевшая удержать в себе жизнь.

Как хрупка жизнь! Как легко ее уничтожить!

«Нет! Нет!» Дебора чувствовала, как нарастает в ней мука, которой она не в силах противостоять. Надо чем-то заняться, чем-то отвлечь себя. Похоронить несчастное создание, стряхнуть деловитых муравьев с наполовину оторванного, выступающего ребра… Тщетная попытка: сонет Хопкинса, защищавший Дебору от приступов отчаяния и горя, на этот раз оказался чересчур уязвимой броней. Она заплакала, жалкое птичье тельце расплылось у нее перед глазами. Про себя Дебора твердила молитву в надежде на милосердное избавление от боли.

Четыре недели работа служила ей наркотиком, притупляющим страдания. И сейчас она ухватилась за это последнее средство, отвернулась от птицы, покрепче сжимая фотокамеру озябшими руками.

Деборе Сент-Джеймс заказали сделать серию фотографий: местности, вдохновлявшие писателей и поэтов. С конца февраля она успела объехать Йоркшир по следам сестер Бронте, побывала в Понден Холле и в Хай Уитенс; запечатлела воспетое Бордсвортом аббатство Тинтерн при свете луны; не пропустила мол Кобб в Лайме, откуда упала Луиза Мазгроув, ни зал для питья воды в Бате, где встречались другие герои Джейн Остен; бродила по полям близ Эшби де ла Зуч, еще помнившим сражения, перекроившие историю Англии.

Везде, где она побывала, сам пейзаж и связанное с ним произведение литературы вдохновляли работу Деборы. Но сейчас, осматривая местность, где ей предстояло закончить съемки, выделив взглядом два объекта возле самой церкви– несомненно, те самые надгробья, ради которых она сюда и явилась, – Дебора почувствовала в глубине души легкое недовольство. Господи, как же ей удастся придать поэтический облик столь заурядному сооружению?

Оба надгробья были похожи, как близнецы, – замшелые плиты, положенные на кирпичное основание. Внимание привлекали разве что надписи, оставленные за двести лет посетителями, многие из которых не поленились нацарапать свое имя на камне. Вздохнув, Дебора отступила еще на шаг, всматриваясь в церковь.

Да, и здание особенно живописным не назовешь. Два совершенно разных архитектурных периода боролись в этой постройке, то отрицая друг друга, то сливаясь воедино. Строгие оконные проемы XV века в стиле Тюдор, утопающие в выцветшей кирпичной стене, соседствовали со стрельчатыми арками из древнего кремня и известняка нормандского периода. Раздражающее отсутствие художественной цельности.

Дебора продолжала хмуриться. Это провал! Она вытащила из сумки с камерой рукопись книги, написанной кембриджским профессором, которую и должны были иллюстрировать фотографии. Разложив несколько листов на надгробье, венчавшем могилу Томаса Грея, Дебора просмотрела не только «Элегию, написанную на сельском кладбище», но и профессорский комментарий. Ее внимание привлекла одиннадцатая строфа стихотворения. Сосредоточившись, проникаясь пониманием, Дебора перечитала:

Подняв голову, она увидела кладбище таким, каким описывал его Томас Грей: теперь она знала, что ее фотография должна отразить простоту и ясность жизни, что именно это поэт пытался передать своим читателям. Убрав бумаги с надгробья, Дебора принялась расставлять треножник.

Ей не потребуется никаких уловок, никаких ухищрений мастерства – простая фотография, свет и тени, правильно рассчитанный угол и глубина передадут невинную прелесть вечернего сумрака. Дебора старалась сфотографировать все небогатые подробности этого клочка земли, где спали вечным сном деревенские предки Грея. Напоследок она сфотографировала и тис, давший тень поэту, писавшему под ним эти строки.

Завершив работу, Дебора отошла от камеры и посмотрела на восток, в сторону Лондона. Да, больше оттягивать встречу нельзя. Нет больше никаких причин медлить вдалеке от дома. Но ей требовалось как-то приготовиться к свиданию с мужем. Чтобы укрепить свой дух, Дебора решила зайти в церковь.

И прямо посреди нефа, едва она вошла в церковь, Дебора увидела это – восьмиугольную мраморную купель для крещения, казавшуюся совсем маленькой под высоким сводчатым потолком. Все стороны купели были украшены искусной резьбой, два высоких оловянных канделябра нависали над ней, свечи ждали, чтобы их зажгли для церемонии, отмечающей принятие еще одного ребенка в общину христиан.

Подойдя к купели, Дебора коснулась рукой ее отделки из гладкого дуба. На мгновение, на одно только мгновение она разрешила себе вообразить, как держит в руках младенца, как легкая головка касается ее груди, как малыш испускает негодующий вопль, когда вода капает на нежный, беззащитный лоб. Дебора почувствовала, как крохотная, хрупкая ручонка сжимает ее палец. На миг она забыла, что вновь – четвертый раз за полтора года – лишилась ребенка, не сумела выносить дитя Саймону. Позволила себе поверить, что она не лежала в больнице, не было этого последнего разговора с врачом. Не было – но, хотела она того или нет, Дебора вновь слышала его слова:

– Аборт не обязательно лишает женщину способности к детороясдению. Но в некоторых случаях подобное может произойти, Дебора. Вы сказали, это было шесть лет назад. Могло иметь место осложнение. Рубцевание, например. Точнее мы сможем сказать только после полного исследования. Если вы и ваш супруг пожелаете…

– Нет!

Врач сразу все понял.

– Значит, вы ему не сказали?

– Мне было восемнадцать. Это случилось в Америке. Он не знает… Он не должен…

Дебору вновь охватила паника. Она слепо нащупала небольшую дверцу, отделявшую ее от ряда сидений, распахнула ее и упала на стул.

«У тебя не будет ребенка, никогда не будет, – безжалостно твердила она себе, растравляя рану. – У тебя мог быть ребенок – в тот раз. Ты могла почувствовать, как трепетная жизнь зарождается и растет в твоем теле. Но ты уничтожила ее, отреклась от нее, выбросила прочь. Теперь ты расплатишься, ты понесешь ту кару, какой заслуживаешь. Ты никогда не родишь Саймону ребенка.

Другая женщина могла бы это сделать – быть может, когда-нибудь это и произойдет. Но союз твоей любви с его любовью, твоего тела с его телом никогда не произведет на свет дитя. Никогда, никогда, никогда».

Дебора уставилась на развешенные над сиденьями подушечки, на которых молящиеся преклоняли колени, посреди каждой подушечки вышит крест, и все они призывали Дебору обратиться к Господу за утешением в ее безбрежной скорби. Разложенные повсюду пыльные сборники гимнов в красных и голубых переплетах подсказывали слова хвалы и благодарения. На дальней стене висели венки из пожухших шелковых маков. Даже на таком расстоянии Дебора различала подписи: «Герлскауты», «Брауниз», «Рейнджеры Стоук-Поджеса». Нет, и здесь ей не найти покоя.

Покинув свое место, Дебора подошла к ограде алтаря. Здесь ее также ждала весть, желтые буквы на выцветшей голубой дорожке, устилавшей каменные ступени: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас».

«Успокою, – горько вздохнула она. – Утешение, но не исцеление, не чудесное исправление содеянного, даже не прощение. Для меня не будет чуда, не будет вод Лурда, лечения наложением рук, отпущения грехов».

Она вышла из церкви.

Солнце уже близилось к закату. Дебора подобрала свое снаряжение и пошла по тропинке вниз к своей машине. У внутренней сводчатой калитки она в последний раз оглянулась на церковь. Последние лучи заходящего солнца превратились в ореол над деревьями позади церкви, над древней нормандской колокольней.

В другое время Дебора тут же взялась бы за фотоаппарат, чтобы сохранить навеки игру оттенков вечернего неба, те потрясающие краски, какими прощается с землей умирающий день, но сейчас она могла лишь любоваться постепенным угасанием света и красоты. Теперь она знала, что обязана нынче же вернуться домой и предстать лицом к лицу перед Саймоном, перед его не ведающей подозрений, не ставящей ей никаких условий любовью.

На тропинке, у самых ее ног, запрыгали, что-то сердито вереща, две белки. Они вырывали друг у друга какой-то лакомый кусочек и ни за что не желали уступать. Вот они помчались вокруг изысканного мраморного надгробия на краю кладбища, вскарабкались на невысокую, в полчеловеческого роста стену, отгораживающую церковные земли от прилегающей фермы – ее не видать за высокими, размашистыми елями. Белки принялись бегать взад-вперед по стене, то одна, то другая отваживалась перейти в нападение. Они пустили в ход и передние лапы, и зубы, и, наконец, задние лапы, а столь драгоценная пища тем временем свалилась На землю.

Белки отвлекли Дебору от тяжелых мыслей.

– Хватит, эй! – окликнула она их. – Нечего драться! А ну, перестаньте!

Она подошла поближе к зверюшкам, и те, испугавшись, удрали на дерево.

– Так-то лучше. Сколько можно драться? – проговорила Дебора, следя взглядом за их передвижениями по нависавшим над кладбищем ветвям. – Ведите себя как следует. Ссориться нехорошо, тем более здесь.

Одна белочка забралась в развилку, образованную отходящим от ствола суком, другая исчезла из виду. Оставшаяся белка следила за Деборой блестящими глазками, чувствуя себя в полной безопасности. Успокоившись, она принялась охорашиваться, лениво потирая лапками мордочку. Того гляди устроится поспать.

– На твоем месте я была бы настороже, – посоветовала ей Дебора. – Та хулиганка небось только и выжидает момент, чтобы напасть на тебя. Где она затаилась, как ты думаешь?

Дебора принялась отыскивать глазами вторую белочку, переводя взгляд с одной ветки на другую. Потом она посмотрела вниз.

– А что, если она такая хитрая…

Голос ее замер. Во рту пересохло. Слова и мысли разом покинули ее.

Под деревом лежало тело – голое тело ребенка.

3

Страх словно парализовал ее. Деборе казалось, будто ей в позвоночник вонзился ледяной прут, обездвиживший ее. Все подробности страшной картины, увеличиваясь до неправдоподобных пропорций, врезались в ее сознание.

Губы ее непроизвольно раскрылись, холодный воздух с силой ворвался в легкие. Почему она не кричит? Только пронзительный вопль выпустит этот воздух наружу, освободит ее легкие – иначе они лопнут.

Но она не могла кричать, да и что толку– поблизости никого нет. Она могла лишь шептать: «Боже, Боже». А потом непроизвольно, бессмысленно: «Саймон!» Она хотела бы отвести взгляд, но против собственной воли все смотрела и смотрела, сжимая пальцы в кулаки, напрягая мускулы, пытаясь убежать – но что-то все не отпускало ее;

Ребенок лежал на животе у самой стены, на клумбе отцветшего крапивника. Волосы коротко подстрижены. Мальчик. Мертвый, давно уже мертвый.

Если б даже Дебора попыталась в истерике убедить себя, будто ребенок жив, он только уснул, она бы все равно не смогла поверить, что он спит совершенно голый на улице, осенним вечером, когда с каждой минутой воздух становится все более промозглым, что он улегся спать под сосной, где еще холоднее, чем на открытом месте, под угасающими лучами закатного солнца. И как можно спать в подобной позе – весь вес тела приходится на правое бедро, ноги раскинуты, правая рука неловко подвернута, словно сложена вдвое, голова откинулась влево, лицом он уткнулся в землю, в ползучие растения? Однако кожа розовая, почти красная – ведь это признак жизни, биения пульса, притока крови…

Белки возобновили свою возню. Они спрыгнули с дерева, предоставившего им убежище, приземлившись прямо на неподвижное тело у подножия сосны. Первая белка зацепилась лапкой за кожу на левом бедре мальчика. Пленница громко заверещала, отчаянно вырываясь, – ее преследовательница приближалась, она нее спешила удрать. Рывок, еще рывок – кожа на ноге мальчика лопнула, и белка умчалась прочь.

Дебора убедилась – в маленькой ранке, оставленной когтями зверька, не проступила кровь. «Как странно», – подумала она, но тут же вспомнила, что после смерти кровотечения не бывает – это привилегия живых.

И тут она закричала, повернулась спиной, бросилась бежать, однако страшная картина уже отпечаталась в ее мозгу с такой ясностью, что Дебора никуда не могла уйти от нее. Она видела все: осенний лист, запутавшийся в каштановых волосах, шрам в форме полумесяца вокруг левой коленки, у копчика– грушеобразная родинка, слева, вдоль всего тела, насколько она могла разглядеть, – большая ссадина, словно мальчика тащили по земле.

Может быть, он уснул? Он уснул?

Но даже с расстояния в два ярда Дебора успела заметить о многом поведавшие следы на запястьях и лодыжках– ярко-белые обручи омертвевшей кожи на фоне красной, воспаленной плоти. Она догадывалась, что означают эти следы, она понимала также, о чем говорит множество одинаковых круглых пятен-ожогов на тонкой коже с внутренней стороны руки.

Он не уснул, он мертв, и смерть была жестока к нему.

– Господи! Господи! – закричала она.

Крик словно придал ей сил. Дебора побежала к машине.

Саймон Алкурт Сент-Джеймс затормозил у линии полицейского ограждения, выставленной перед въездом на стоянку у церкви Сент-Джилс. Свет фар на мгновение выхватил показавшееся совсем белым лицо молодого неуклюжего констебля, назначенного охранять этот пост. Зачем, собственно, понадобился тут дежурный, ведь церковь хоть стоит и не на отшибе, но не так уж близко к соседним домам и толпы любопытных на дороге отнюдь не видно?

Потом Сент-Джеймс вспомнил, что остается не более часа до вечерней воскресной службы. Сегодня прихожан не пустят в церковь.

Дальше на узкой дорожке он разглядел яркую дугу света – там собрались полицейские машины. Назойливо, в постоянном пульсирующем ритме вспыхивал синий свет – кто-то так и оставил не-выключенной мигалку на крыше машины.

Сент-Джеймс отпустил ручное сцепление и вытащил ключи зажигания. Он неловко выбрался из машины, левая нога, скованная протезом, уперлась в землю под неправильным углом, и Сент-Джеймс едва не упал. Молодой констебль внимательно смотрел, как Сент-Джеймс выпрямляется, ломая голову, что положено делать в таких случаях: помочь калеке или приказать ему покинуть запретную зону? В итоге полицейский выбрал последнее, более привычное ему решение.

– Здесь нельзя останавливаться, сэр! – рявкнул он. – Идет расследование.

– Я знаю, констебль. Я приехал за своей женой. Мне звонил ваш инспектор. Она обнаружила тело.

– Вы мистер Сент-Джеймс? Тогда извините. – Констебль откровенно рассматривал вновь прибывшего, словно пытаясь удостовериться, тот ли он, за кого себя выдает. – Я вас не сразу узнал. – Сент-Джеймс ничего не ответил, и молодой человек продолжил: – Я видел вас в новостях неделю назад, но там вы не…

– Разумеется! – прервал его Сент-Джеймс, прекрасно догадываясь, о чем думал этот глупец – лишь в последний момент неуместные cлова замерли у него на губах. Разумеется, в телевизионной передаче он не выглядел калекой. С какой стати? Он стоял на ступенях здания Верховного суда, рассказывал корреспонденту, как в только что завершившемся процессе анализ ДНК помог определить личность преступника, и совершенно не был похож на инвалида – камера демонстрировала только его лицо, не показывая, что авария сотворила с его телом.

– Где моя жена? – спросил он. Констебль махнул рукой в сторону дорожки, отходившей от шоссе:

– Она в том доме. Оттуда она звонила нам. Сент-Джеймс кивком поблагодарил констебля и поспешно пересек шоссе. Указанный ему дом стоял чуть в стороне, за распахнутыми створками кованых железных ворот, открывавших проем в кирпичной стене. Ничем не примечательное здание, крытое желобчатой черепицей, гараж на три машины, на всех окнах – одинаковые белые занавески. Сад перед домом отсутствовал, подъездная дорожка упиралась в невысокий склон, который вместе со стеной отгораживал дом от дороги. Переднюю дверь, сделанную из цельного куска матового стекла, обрамляла белая деревянная рама.

Сент-Джеймс позвонил. Дверь открыла женщина в полицейской форме и провела его в гостиную в дальней части дома. Здесь на обитых ситцем стульях и на софе возле кофейного столика расположились четыре человека.

Сент-Джеймс приостановился в дверях. Открывшаяся сцена напоминала старинные картины: двое мужчин и две женщины словно позировали в студии художника, противостоя друг другу и тем самым уравновешивая композицию. Мужчины были одеты в обыкновенные деловые костюмы, но их профессия угадывалась с первого взгляда. Оба сидели, напряженно наклонившись вперед, один держал наготове блокнот, другой вытянул руку, видимо подкрепляя этим жестом свою реплику. Женщины сидели молча, неподвижно, не глядя друг на друга. Похоже, они готовились к новым расспросам.

Одной из двух женщин едва ли сравнялось семнадцать. Махровый халат повис на ней бесформенными складками (один манжет был перепачкан шоколадом), на ногах– толстые вязаные носки, чересчур большие для нее, с грязными подошвами. Маленькая, болезненно-бледная девчушка, губы потрескались, словно от сильного ветра или безжалостного солнца. Нельзя назвать ее непривлекательной, нет, она миленькая, легкая, как дымка, но сразу видно, как ей неможется, особенно на фоне Деборы, подобной пламени, Деборы, с копной огненных волос и кожей цвета слоновой кости.

Сколько раз за время последней поездки жены Сент-Джеймс порывался выехать ей навстречу, но Дебора отказывалась повидаться с ним в Йоркшире или в Бате– в результате разлука продлилась почти месяц. Они общались только по телефону, и эти разговоры становились все более принужденными, Дебора все глубже уходила в себя. Ее уклончивая речь позволяла Саймону лишь догадываться, как она поглощена скорбью о так и не родившемся ребенке, но любую его попытку заговорить на эту тему жена тут же отвергала односложным: «Не надо, прошу тебя». И теперь, когда Саймон глядел на жену, впитывая ее присутствие, будто одного этого соприкосновения взглядами было достаточно, чтобы вновь привязать ее к себе, он впервые осознал, какому риску подверг себя и всю свою жизнь, вверив свою любовь Деборе.

Она подняла взгляд, увидела его и улыбнулась, но в глазах у нее стояла боль. Эти глаза не умели лгать ему.

– Саймон!

Все остальные тоже обернулись к двери. Саймон прошел через комнату, встал за спиной у жены, коснулся ее ярких волос. Он хотел бы поцеловать ее, прижать к груди, сообщить ей свою силу, но он чувствовал себя вправе всего лишь спросить:

– Ты как?

– Все в порядке. Не знаю, с какой стати они вызвали тебя. Я бы и сама доехала до Лондона.

– Инспектору показалось, что тебе нехорошо.

– Полагаю, сказался шок. Но я уже оправилась. – И лицо ее, и фигура противоречили сказанному. Под глазами отпечатались темные круги, одежда мешком висела на ней– Саймон видел, как сильно она похудела за прошедшие четыре недели. В душе его зародился страх.

– Одну минуту, миссис Сент-Джеймс, сейчас мы отпустим вас. – Старший из двух полисменов, вероятно, сержант, на которого возлагалась обязанность снять предварительный допрос, сосредоточил все внимание на девушке. – Мисс Фелд! – обратился он к ней. – Разрешите называть вас «Сесилия»?

Девушка кивнула, но на лице проступила настороженность, словно обращение по имени показалось ей какой-то ловушкой.

– Насколько я вижу, вы больны?

– Больна? – Девушка, похоже, не понимала, что подобный наряд в шесть часов вечера уместен только для больного. – Я… нет, я не больна. И не болела вовсе. Может, немного простудилась, но это же не болезнь. Ничего особенного.

– В таком случае мы можем повторить все еще раз напоследок, – продолжал полисмен. – Надо ведь убедиться, что мы ничего не перепутали? – Хотя он построил последнюю фразу как вопрос, прозвучала она скорее приказом.

Еще один раунд допроса явно превышал силы Сесилии. Девушка выглядела страшно усталой, изможденной. Скрестив руки на груди, опустив голову, она исподлобья изучала присутствовавших, как если бы недоумевала, зачем они вообще собрались в ее доме. Правой рукой она рассеянно водила по левому локтю– вверх-вниз, вверх-вниз, а затем вокруг руки, будто поглаживая.

– Не думаю, что я смогу еще чем-нибудь вам помочь, – возразила она. Девушка старалась говорить спокойно, но голос выдавал нетерпение. – Дом стоит не так уж близко к дороге. Вы сами это видели. Я ничего не слышала. Я тут целыми днями ни звука не слышу. И ничего не видела, это уж точно. Ничего подозрительного. Никаких признаков того, что маленький мальчик… маленького мальчика…– Слова давались ей с трудом. Она запнулась, на мгновение прекратила поглаживать локоть. Потом это движение возобновилось.

Второй полицейский прилежно записывал каждое слово огрызком карандаша. Вероятно, ему пришлось не один раз за вечер записать этот монолог, но он и виду не подавал, будто все это уже слышал.

– Вы же понимаете, почему мы пришли к вам, – заговорил сержант. – Ваш дом стоит ближе всех к церкви. Если кто и мог услышать что-нибудь подозрительное, заметить убийцу, так это вы. Вы или ваши родители. Но вы ведь говорите, что они в это время отсутствовали?

– Это мои опекуны, – уточнила девушка. – Мистер и миссис Стридер. Они сейчас в Лондоне. Вернутся сегодня вечером.

– Они были здесь в выходные? В пятницу, в субботу?

Девушка поглядела в сторону камина. На каминной доске выстроился ряд фотографий, среди них трое молодых людей, вероятно– дети Стридеров.

– Они уехали в Лондон вчера утром. Поехали на выходные, чтобы помочь дочери с переездом в новую квартиру.

– Получается, вы тут совсем одна?

– Меня это устраивает, сержант, – отпарировала она. Ответ прозвучал совсем по-взрослому, в нем не было вызова, только бесхитростное принятие реальности как она есть.

Обреченность в ее голосе заставила Сент-Джеймса призадуматься, как девушка попала в этот дом. Жилье казалось удобным, обжитым, хозяева явно больше заботились об уюте, нежели о моде. Комната тесно заставлена хорошей мебелью, на полу шерстяной ковер, на стенах акварели, на каминной доске корзина искусственных цветов, расставленных без особого вкуса, но с любовью. На полке пониже– большой телевизор и видеомагнитофон. Повсюду книги, журналы– есть чем занять досуг. Но девушка здесь чужая, она сама так сказала, и фотографии на каминной доске подтверждают ее слова, а печальная, усталая интонация свидетельствует, что изгоем она себя чувствует не только здесь, а повсюду.

– Но ведь сюда доносятся звуки с дороги, правда? – настаивал сержант. – Вот мы тут сидим, а мимо проезжают машины. Мы же их слышим.

Все прислушались, проверяя справедливость его утверждения. Словно по сигналу, мимо пронесся грузовик.

– Кто обращает на них внимание? – удивилась девушка. – Машины все время проезжают по шоссе.

– Вот именно, – усмехнулся сержант.

– Вы считаете, его обязательно привезли на машине? Но почему? Вы сказали, тело мальчика нашли в поле позади церкви. По-моему, оно могло попасть туда с другой стороны. Есть еще несколько путей, и если подобраться по одному из них, ни я, ни Стридеры, ни соседи ничего бы не заметили, даже если бы мы просидели на дежурстве все выходные напролет.

– Несколько других путей? – переспросил сержант. Новая информация явно возбудила в нем любопытство.

– Можно пройти через то самое поле оттуда, с фермы, – пояснила девушка. – Через поле Грея, оно примыкает к церкви.

– Вы обнаружили там что-нибудь, подтверждающее данное предположение? – спросил сержант у Деборы.

– Я? – всполошилась та. – Нет. Но я и не искала следов. Я ни о чем таком не думала. Я приехала на кладбище, чтобы сделать фотографии, этим и занималась. А потом увидела тело. Я запомнила только, как он лежал. Его швырнули на землю, будто куль с зерном.

– Да. Швырнули. – Сержант уткнулся взглядом в свои руки. Больше он ничего не сказал. В тишине послышалось громкое урчание – второй полисмен низко опустил голову, видно смущенный тем, что творилось у него в желудке. Сержанту этот звук словно напомнил, где он находится, чем он занят и как долго, – он неторопливо поднялся на ноги, и все остальные последовали его примеру.

– Завтра вы обе подпишете свои показания, – объявил сержант женщинам. Кивнув на прощание, он вышел из комнаты, его напарник пошел за ним. Через мгновение оставшиеся услышали, как захлопнулась дверь дома.

Сент-Джеймс обернулся к жене. Он видел, что Деборе не хочется оставлять Сесилию одну. Ситуация сблизила их, они сплотились перед лицом неясной угрозы.

– Спасибо большое, – поблагодарила Дебора девушку. Она потянулась было, чтобы дотронуться до руки Сесилии, но та резко отпрянула, хотя тут же извинилась взглядом за эту непроизвольную реакцию.

– Похоже, зайдя к вам позвонить, я навлекла на вас неприятности.

– Наш дом ближе всего к дороге, – ответила Сесилия. – Полицейские так и так пришли бы к нам. К соседям они наверняка тоже заглянут. Вы тут ни при чем.

– Да, верно. Что ж, все равно спасибо. Надеюсь, теперь вы сможете отдохнуть.

Девушка сглотнула в замешательстве, опять обхватила себя за локти.

– Отдохнуть! – повторила она, словно впервые пробуя на вкус это слово.

Супруги вышли из дома, пересекли подъездную дорожку и направились к шоссе. Сент-Джеймс отметил, что жена держится на некотором расстоянии от него. Длинные волосы упали Деборе на лицо, мешая мужу заглянуть ей в глаза. Сент-Джеймс подыскивал какие-то слова. Впервые за годы их брака он чувствовал, как их что-то разделяет. Месяц ее отсутствия превращался в непреодолимую бездну.

– Дебора, любимая! – Голос мужа остановил Дебору у самых железных ворот. Услышав его, она судорожно схватилась рукой за одну из металлических перекладин. – Ты не должна нести этот груз одна.

– Это шок. Я была не готова. Разве можно заранее знать, что под деревом наткнешься на мертвого мальчика, да еще совершенно голого?!

– Я не об этом говорю. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. – Дебора все еще прятала от мужа лицо, она даже руку приподняла в попытке остановить его, но рука бессильно упала. Сент-Джеймс видел, как слабы и неуверенны ее движения, и корил себя за то, что позволил жене уехать так скоро после потери ребенка. Конечно, она непременно хотела сделать заказанную ей работу, но он мог настоять, чтобы Дебора задержалась до полного выздоровления. Он коснулся ее плеча, провел ладонью по волосам. – Любовь моя, тебе всего двадцать четыре. Времени достаточно. У нас еще много лет впереди. Доктор…

– Я не хочу… – Дебора оторвалась от кованой решетки ворот и быстрыми шагами перешла на другую сторону улицы. Саймон догнал ее уже у машины. – Прошу тебя, Саймон. Пожалуйста. Не будем об этом. Не надо настаивать.

– Разве ты не понимаешь – я и так вижу, что происходит с тобой, Дебора. Надо положить этому конец.

– Прошу тебя!

В голосе жены слышались слезы, и, как всегда, Саймон уступил ей.

– Хорошо, давай я отвезу тебя домой. За твоей машиной мы вернемся завтра.

– Нет! – Она распрямилась, улыбнулась дрожащими губами. – Я в полном порядке. Пусть только полиция разрешит мне уехать на «остине». Завтра у нас обоих много дел, некогда будет возвращаться сюда.

– Мне это не нравится.

– Я в порядке. Честно,

Саймон ясно видел: Дебора старается держаться подальше от него. Месяц прошел в разлуке, но она по-прежнему замкнута в своем горе, и это было для него страшнее любого другого удара.

– Ты уверена? – Он повторил свой вопрос, заранее догадываясь, каков будет ответ.

– Вполне. Вполне!

Констебль, во время их беседы деликатно смотревший в сторону церкви, теперь обернулся и жестом указал обоим, что они могут пересечь линию полицейского ограждения. Муж и жена пошли по дороге, путь в темноте им указывали огни полицейских машин. Вокруг машин команда экспертов собирала в специальные пакеты улики с места преступления. В тот момент, когда Сент-Джеймс и его жена подошли к машине Деборы, от группы полицейских отделился крепко сбитый мужчина. Узнав супругов, он приветствовал их взмахом руки и подошел поближе.

– Инспектор Канерон, – напомнил он свое имя Сент-Джеймсу. – Мы с вами встречались в Брэмшиле восемь месяцев назад. Вы читали лекцию о восстановлении катализатора из осадка.

– Сухая наука, – ответил Сент-Джеймс, протягивая руку инспектору. – Вы не уснули во время той лекции?

Канерон осклабился:

– Разве что на минутку задремал. Нам редко приходится иметь дело с такими материями.

– С вас хватит и этого, – кивнул Сент-Джеймс в сторону кладбища.

Инспектор тяжело вздохнул. Под глазами у него набрякли темные мешки, свидетельствовавшие о постоянной усталости, он слишком раздался и с трудом носил собственное тело.

– Бедный малыш, – пробормотал он. – Чего только в жизни не насмотришься, но никогда не привыкнешь к убийству ребенка.

– Значит, это убийство?

– Похоже на то, хотя концы пока не сходятся. Его вот-вот упакуют. Хотите взглянуть на него?

Дебора наконец-то стояла вплотную к нему, так что Сент-Джеймса отнюдь не порадовала перспектива осматривать найденный ею труп– не важно, бегло или подробно. Но что поделать – он эксперт, крупнейший авторитет в области судебной медицины. Он не может отмахнуться от подобного приглашения под тем предлогом, что ему неохота заниматься осмотром тела в воскресный вечер.

– Поди, Саймон, – послышался возле его уха голос Деборы. – Я поеду вперед. Ужасный день. Мне бы хотелось поскорее сесть в машину.

– Скоро увидимся, верно? – послушно произнес он в ответ.

– За обедом? – примиряющим тоном подхватила она и тут же добавила: – Боюсь, после такого у нас обоих испортится аппетит. Я закажу что-нибудь легкое, хорошо?

– Что-нибудь легкое. Да, хорошо. – Саймону казалось, будто огромный камень придавил его. Вот она садится в машину, в машине зажигается свет, волосы вспыхивают, золотистые искорки пробегают по бронзе локонов, кожа сияет, точно густые свежие сливки под солнечным лучом. Она захлопнула дверь, включила зажигание и тронулась с места. Саймон заставил себя не провожать глазами исчезавший в ночи «остин». – Где тело? – повернулся он к Канерону.

– Сюда.

Сент-Джеймс последовал за инспектором. Тот повел его не на кладбище, а на примыкавшее к нему поле Грея. С одной стороны возвышался во тьме памятник поэту. Почва к концу зимы приобрела красно-коричневый оттенок и сильно, до головокружения пахла перегноем. Еще месяц– и новая жизнь пробьется из-под земли к солнцу.

– Никаких следов, – комментировал Кане-рон, продвигаясь к проволочному ограждению, за которым высилась живая изгородь. Полиция прорезала отверстие в этой ограде, расчищая путь ко второму полю, где нашли тело мальчика. – Похоже, убийца пронес тело через кладбище, а потом перебросил его через стену. Иначе сюда никак не подберешься.

– А с фермы? – Сент-Джеймс махнул рукой в сторону окон, светившихся вдалеке за полем.

– Опять-таки нет следов. К тому же там три сторожевых пса – они бы мертвого разбудили, если бы кто-нибудь попытался пройти мимо них. – Они уже подходили к небольшой рощице. Под деревьями мелькали лучи фонарей, негромко переговаривались все еще не закончившие работу полисмены, кто-то из них рассмеялся. Как и все профессионалы, служаки из Слоу давно привыкли к виду насильственной смерти.

Но, видимо, Канерон так и не нарастил себе толстую шкуру. Коротко извинившись перед спутником, он решительно направился к группе людей, столпившихся под деревом, резко, горячо заговорил с ними, размахивая руками. Когда он вернулся, лицо его вновь приняло бесстрастное выражение. Слишком разнервничался, отметил про себя Сент-Джеймс.

– Прошу вас. Вот сюда.

Остальные полицейские расступились, пропуская Сент-Джеймса. Возле трупа полицейский фотограф разбирал свои принадлежности. На миг он приподнял голову, затем вновь наклонился, упаковывая камеру в большой кейс.

«Чего они ждут от меня?» – с недоумением подумал Сент-Джеймс. Внешние приметы смерти столь же очевидны для них, как и для любого эксперта, а все остальное может установить только вскрытие. Он же не маг и не волшебник, за пределами своей лаборатории он мало на что способен. И как же ему не хотелось торчать здесь, в темноте, на холоде. Ночной ветер, проносясь над полем, приподнимал его волосы, а Сент-Джеймс стоял и смотрел на тело незнакомого ребенка. Глупо думать, будто от того, что он самолично осмотрит эту мрачную сцену, что-то прояснится, откроется какая-то тайна жизни и смерти этого мальчика. Гораздо больше его в этот момент занимала Дебора. Дебора уехала от него на месяц, она покинула дом его женой, а вернулась чужим человеком. Саймон терзался тревогой за нее, сердце отяжелело от одиночества.

И все же он стоял там и смотрел на тело. Кожа красноватая, видимо, изменена формула крови. Это позволяет предположить смерть в результате несчастного случая– если бы не положение тела, которое полностью исключает подобную гипотезу. Канерон прав: концы с концами не сходятся и только вскрытие определит причину смерти. Сент-Джеймсу оставалось лишь констатировать очевидное, то, что мог бы заметить любой стажер, обратив внимание на широкую ссадину, поднимавшуюся по левой ноге мальчика.

– Тело сдвинули с места уже после смерти. Канерон, стоявший рядом, утвердительно кивнул:

– Меня больше интересует то, что произошло перед смертью, мистер Сент-Джеймс. Его пытали.

4

Линли открыл крышку старинных карманных часов и убедился, что вновь чересчур засиделся на работе. Без четверти восемь; сержант Хейверс давно ушла, отчет о расследовании уже готов и завтра же может быть представлен суперинтенданту Уэбберли. Если в последнюю минуту ничего не случится, придется все-таки идти домой.

Линли не скрывал от себя, что изо всех сил пытается оттянуть момент возвращения. В последние два месяца дом перестал служить ему прибежищем, он не находил в нем ни уюта, ни утешения – воспоминания враждебно поджидали его там и набрасывались на него, едва Линли переступал через порог.

Сколько лет он прожил беззаботно, даже не пытаясь оценить место, принадлежащее леди Хелен Клайд в его жизни. Она просто была рядом; то врывалась к нему в кабинет, с трудом волоча за собой сумку, битком набитую грошовыми детективами– почему-то ему непременно следовало их прочесть, – то являлась в дом в полвосьмого утра и делилась планами на ближайший день, а он, в свою очередь, делился с ней завтраком; то потешала его нелепыми рассказами о своей работе у Сент-Джеймса в лаборатории судебной медицины («Боже, Томми, дорогой, ты представь только: этот негодяй принялся разделывать печень как раз в тот момент, когда мы сели пить чай!»). Она ездила с ним в Корнуоллскую усадьбу, она мчалась бок о бок с ним верхом через поля, она вносила свет в его жизнь.

Каждая комната в доме напоминала Линли о Хелен– каждая, кроме спальни, ибо Хелен была ему только другом, но не любовницей, когда же она поняла, что он хотел бы отвести ей иное место в своей жизни, хотел бы, чтобы она стала чем-то большим, чем спутницей и верным товарищем, она уехала от него.

Если бы он только мог презирать, ненавидеть ее за то, что она сбежала, если б он мог завести роман с другой женщиной, забыться с ней! И ведь найдется немало женщин, готовых вступить с ним в недолговечные, но бурные отношения, но, оказывается, ему нужна только Хелен. Он страстно желал коснуться ее неясной, теплой кожи, запутаться пальцами в ее волосах, ощутить, как ее стройное тело в восторге самозабвения льнет к его разгоряченному телу, но он мечтал о большем – он мечтал не о миге обладания Хелен в постели, а о полном слиянии, о союзе и тел, и душ. В этом ему было отказано, и ему опротивел собственный дом. Линли с головой ушел в работу. Надо же чем-то заполнить день, лишь бы не возвращаться все время мыслью к Хелен.

И все же в такие минуты, как эта, когда рабочий день заканчивался, а Линли не успевал подготовиться к возвращению домой и включить защитные механизмы, его мысли сами собой устремлялись к Хелен, повинуясь инстинкту, словно птицы, летящие под вечер к знакомому гнезду в поисках приюта на ночь, однако для него воспоминание о Хелен отнюдь не служило убежищем, нет, оно, словно острый нож, лишь глубже и глубже бередило сердечные раны.

Взяв в руки последнюю присланную ею открытку, Линли вновь перечитал уже затверженные наизусть слова – жизнерадостные и ни к чему не обязывающие, вновь попытался убедить себя, что за равнодушно-вежливыми строчками таится скрытая любовь и готовность уступить– надо лишь поразмыслить над ними как следует, и этот смысл сделается явным. Но что толку лгать себе? Сообщение от Хелен оставалось все тем же: ей требуется время, ей требуется преодолеть разделявшее их расстояние. Предложение Линли нарушило хрупкое равновесие их отношений.

Безнадежно вздохнув, Линли засунул открытку в карман куртки и смирился с неизбежным: Пора идти домой. Когда он поднялся из-за стола, взгляд его упал на фотографию Мэттью Уотли, оставленную Джоном Корнтелом. Линли всмотрелся в нее.

Удивительно красивый мальчик, темноволосый, кожа цвета спелого миндаля, а глаза темные, почти черные. Корнтел говорил, что мальчику сравнялось тринадцать, его приняли в третий класс Бредгар Чэмберс, однако на вид он казался куда моложе, черты лица нежные, точно у девочки.

Вглядываясь в это лицо, Линли почувствовал, как в нем нарастает беспокойство. Долгие годы службы в полиции научили его, какой бедой может обернуться исчезновение столь красивого ребенка.

Стоит задержаться на минуту, заглянуть в компьютер. Компьютерная сеть соединяла все полицейские участки Англии и Уэльса. Если Мэттью уже нашли, живым или мертвым, но не сумели установить его личность, в компьютере появится полное его описание. Так всегда делается на случай, если кто-нибудь в другом отделении полиции обладает информацией, недостающей тем, кто ведет следствие на месте. Попытка не пытка.

В этот поздний час в компьютерном зале оставался лишь один человек, констебль из отдела по расследованию ограблений. Линли знал его в лицо, но имени не припомнил. Оба они небрежно кивнули друг другу, не вступая в разговор. Линли подошел к одному из мониторов.

На самом деле он не рассчитывал получить какую-то информацию относительно ученика из Бредгар Чэмберс так скоро после его исчезновения, а потому, набрав ключевые слова, отсутствующим взглядом уставился на экран и едва не пропустил сообщение из полицейского отделения Слоу: тело мальчика, волосы темные, глаза карие, возраст от девяти до двенадцати лет, найдено возле церкви Сент-Джилс в Стоук-Поджесе. Причина смерти на данный момент неизвестна. Личность не установлена. На левом колене отчетливый шрам длиной четыре дюйма. У основания позвоночника родимое пятно. Рост четыре фута шесть дюймов. Вес около шести стоунов. Тело обнаружено в 5.05 вечера.

Погрузившись в собственные мысли, Линли не вчитывался в это описание и обратил на него внимание лишь потому, что в самом конце сообщения, где указывались данные лица, нашедшего тело, внезапно мелькнуло знакомое имя. Линли изумленно следил, как выплывают на экране слова: «Дебора Сент-Джеймс, Чейни-роу, Челси».

Инспектор Канерон, руководивший расследованием на месте преступления у церкви Сент-Джилс, бросил взгляд на часы. Прошло уже три часа с тех пор, как найдено тело. Лучше не сосредоточиваться на этой мысли.

После восемнадцати лет службы в полиции ему следовало бы привыкнуть к зрелищу смерти, приучиться смотреть на труп бесстрастно, словно это не останки человека, настигнутого насильственной смертью, а просто атрибут его работы.

Когда инспектор вел последнее дело, ему показалось, что он обрел наконец способность воспринимать последствия людской жестокости отстраненно, как того требует его профессия. При виде тела давно состоявшего на учете в полиции сутенера, распростертого у подножия замусоренной лестницы в наполовину сгоревшем доме, Канерон не почувствовал ни малейшего желания предаться размышлениям о таящемся в человеке звере, тем более что в глубине души– весьма пуританской, надо сказать, души– инспектор полагал, что мерзавец получил по заслугам. Нагнувшись над телом, осмотрев затянутую на шее удавку и не почувствовав ни малейших признаков дурноты, Канерон уверился, будто достиг той невозмутимости, к которой столько лет стремился.

Но в этот вечер его невозмутимость рассыпалась вдребезги, и Канерон догадывался о причинах этого потрясения: ребенок выглядел точь-в-точь как его родной сын. На один ужасный миг ему даже представилось, что перед ним Джеральд, в уме промелькнул ряд немыслимых событий, цепочка совпадений, начинающаяся с того, что Джеральду сделалась невыносимой жизнь в Бристоле с вступившей во второй раз в брак матерью и ее новым мужем, и завершающаяся его гибелью. В воспаленном воображении Канерона пронеслись ужасные детали: сын позвонил ему домой, не застал, сбежал из дому и отправился на поиски отца куда-то в район Слоу. На обочине его подобрал некий садист, запер в каком-нибудь сарае и принялся пытать, чтобы доставить себе несколько минут извращенного наслаждения. Ребенок умер под пыткой, умер в одиночестве, в страхе и отчаянии. Разумеется, Канерон сразу же убедился, что перед ним отнюдь не Джеральд – для этого достаточно было второй раз взглянуть на тело, – однако этот миг парализующего страха, сама вероятность того, что на месте погибшего мог оказаться его сын, смыла с него безразличие, с каким он надеялся отныне приступать к исполнению своего долга. Теперь Канерону приходилось пожинать последствия заставшего его врасплох мгновения.

Он редко виделся с сыном, он делал вид, будто при своей загруженности лишь изредка может урвать выходной для встречи с ним. Теперь он понимал, что это ложь, – теперь, когда эксперты удалились с места преступления, полицейский врач повез тело в больницу и оставалась одна лишь женщина-стажер, дожидавшаяся, пока начальник позволит ей собрать вещи и тоже удалиться. Правда заключалась в том, что Канерон редко виделся с сыном, ибо свидания эти были для него невыносимы. Где бы они ни встречались, пусть в совсем не домашней обстановке, Канерон остро ощущал свою утрату и начинал осознавать, насколько пустой сделалась его жизнь после того, как распалась семья.

За эти годы Канерон не раз наблюдал, как полицейские разводились с женами, но он и не думал, что его брак также падет жертвой сверхурочных дежурств и бессонных ночей, составляющих неотъемлемую часть работы детектива. Даже убедившись, что жена его глубоко не удовлетворена жизнью, инспектор предпочел не обращать внимания на ее поведение, твердя себе, что женщина она непростая, но если он проявит достаточно терпения, все рассосется, ведь она сама понимает, как ей повезло с ним, кто бы еще мог с ней ужиться, учитывая ее тяжелый характер? Выяснилось, однако, что немало мужчин вполне готовы ухаживать за миссис Канерон, а один из них и впрямь женился на ней и увез ее вместе с Джеральдом в Бристоль.

Канерон налил себе кофе. Напиток выглядел угрожающе черным. Он понимал, что после чашки крепкого кофе не уснет до утра, и все же сделал быстрый глоток, морщась от излишней горечи. Только так разум и сердце смогут вместить случившееся с тем маленьким мальчиком, найденным на кладбище. Запястья и лодыжки ребенка были туго связаны, на теле остались следы ожогов, его перебросили через стену, точно мешок с мусором. А он так похож на Джеральда…

Канерон осознавал, что этот случай потряс его, потряс настолько, что он не в состоянии даже сообразить, как приступить к расследованию, чтобы отомстить за эту смерть. Когда накал эмоций выбивает полицейского из седла профессионализма, дело следует передать другому следователю, но Канерон не имел подобной возможности, в участке он был единственным детективом-инспектором.

Зазвонил телефон. Канерон стоял у двери и слышал лишь реплики взявшей трубку женщины-стажера:

– Да, маленький мальчик… Нет, пока неясно, откуда он. Похоже, его привезли сюда и бросили. Нет, не выставили на холод, сэр. Понимаете, раньше он был связан… Нет, в данный момент мы не имеем ни малейшего представления… – Женщина помедлила, прислушиваясь к словам собеседника, напряженно сдвинув красивые брови, и наконец сказала: – Я передаю трубку инспектору, сэр. Он стоит рядом.

Канерон подошел ближе, и женщина протянула ему трубку. С ней к Канерону пришло избавление.

– Инспектор Линли, – послышался голос в трубке. – Нью-Скотленд-Ярд.

Вплотную подъехать к коттеджу Уотли, стоявшему над самой рекой, Линли не смог, остановился на Квин-Кэролайн-стрит, припарковав машину на единственном свободном участке, нарушив тем самым правила и наполовину заблокировав выезд из многоэтажного дома. Во избежание неприятностей он оставил под стеклом визитную карточку с указанием своей должности. По обе стороны улицы тянулись угрюмые ряды зданий послевоенной застройки, учреждения из бетона цвета грибов-переростков соседствовали с жилыми домами из грязновато-коричневого кирпича. И те и другие, совершенно лишенные архитектурных изысков, выглядели жалкими, тесными, негостеприимными.

Даже в этот час, поздним воскресным вечером, здесь все гудело и рокотало от шума незатихающей к ночи жизни. Шум разносился по улице, сотрясая дома. По эстакаде и по расположенному рядом мосту Хэммерсмит мчались легковые автомобили и грузовики, с их деловитым гудением смешивались крики, доносившиеся почти из каждого двора, голосам людей вторил в унисон собачий лай.

Дойдя до конца улицы, Линли перешел на набережную. Начался прилив, в темноте вода переливалась, точно холодный черный шелк, но ее свежий, жизнетворящий аромат почти полностью забивали выхлопные газы транспорта, проносившегося над его головой по мосту.

Пройдя еще несколько сот ярдов по набережной Лауэр-Молл, этому ветхому напоминанию о славном прошлом Хэммерсмита, Линли отыскал жилье семейства Уотли, старый, давно не ремонтировавшийся рыбацкий коттедж с белеными стенами, проступающими узкими черными балками, слуховыми окнами под самой крышей.

Пройти к коттеджу можно было лишь по тоннелю, отделявшему дом от соседствовавшего с ним паба. Проход был узкий, насквозь пропитанный хмельным запахом пива и эля, плиты под ногами неровные. По пути к двери дома Линли не раз касался головой грубых деревянных перекрытий, пересекавших низкий свод тоннеля.

Пока дело шло согласно обычной процедуре. В результате звонка Линли в следственную группу, работавшую в Стоук-Поджесе, Кевин Уотли был менее чем через час вызван для опознания тела своего сына. После этого Линли предложил взять на себя координацию расследования, поскольку в него уже были вовлечены полицейские отделения двух графств: Западного Сассекса, на территории которого располагалась школа Бредгар Чэмберс, где мальчика в последний раз видели живым, и Бэкингемшира, где возле церкви Сент-Джилс было найдено тело. Инспектор Канерон с готовностью принял предложенную ему помощь – это тоже казалось неожиданным, обычно местные полицейские совсем не приветствуют вмешательство центра в «свое» дело, – и Линли оставалось только получить «добро» от непосредственного начальника, суперинтенданта Уэбберли, чтобы раздобыться очередной работой, погрузиться в нее на дни и недели, покуда следствие не завершится. Для этого ему пришлось отвлечь Уэбберли от его любимого воскресного телешоу. Суперинтендант торопливо выслушал отчет Линли, разрешил ему вмешаться в расследование и поспешил вернуться к программе Би-би-си-1.

Единственным пострадавшим от очередной затеи Линли, повесившего на их многострадальные шеи новое дело, станет сержант Хейверс, но что тут поделаешь.

Линли постучал в давно не крашенную, утопавшую в стене дверь. Ее верхняя перемычка просела, точно удерживая на себе вес всего строения. Дверь не открывалась. Линли поискал глазами звонок и, не найдя его, вновь, уже сильнее, замолотил кулаком по дереву. Изнутри послышался скрежет ключа и отодвигаемого засова. Линли увидел перед собой отца погибшего мальчика.

До того момента смерть Мэттью Уотли казалась Линли удачным предлогом для того, чтобы избежать пустоты собственного существования, позабыть о гложущих его печалях. Теперь же, при виде муки, проступившей на оцепеневшем лице Кевина Уотли, Линли устыдился собственных эгоистических побуждений. Вот она – истинная пустота, бездна отчаяния. Что такое его утрата, его одиночество по сравнению с этим!

– Мистер Уотли? – спросил он, предъявляя удостоверение. – Томас Линли, инспектор Скотленд-Ярда.

Уотли даже не взглянул на документы, он словно бы и не слышал его слов. Присмотревшись внимательнее, Линли догадался, что отец только что вернулся с опознания тела сына. Он так и не снял с головы заношенную до дыр шерстяную шапочку, из-под тонкого твидового пальто виднелся коричневый костюм со слишком широким воротом и брюками, отвисшими на коленях.

Опыт подсказывал Линли, что этот человек будет бороться со своей утратой, пытаясь напрочь ее отрицать. Каждый мускул его тела застыл, повинуясь жесткому контролю мозга, серые глаза потускнели, как галька.

– Вы позволите мне войти, мистер Уотли? Я должен задать вам несколько вопросов. Я понимаю, час уже поздний, но чем скорее мне удастся получить информацию…

– Что толку, а? Информация не вернет нам Мэтти.

– Вы правы. Не вернет. Мы можем лишь восстановить справедливость. Я знаю, что для вас в вашей утрате это слабое утешение. Я знаю это, поверьте.

– Кев? – послышался с верхнего этажа женский голос. Голос звучал слабо, вероятно, женщина приняла успокоительное. Уотли мигнул, реагируя на звук, но лицо его не дрогнуло. Он все еще преграждал Линли путь в дом.

– С вами кто-нибудь останется на эту ночь? – осведомился Линли.

– Нам никого не нужно, – возразил Уотли. – Мы с Пэтc справимся. Мы вдвоем.

– Кев? – Голос приближался, звук шагов становился все отчетливее – очевидно, ступеньки лестницы не были покрыты ковром. – Кто это, Кев?

Уотли через плечо оглянулся на жену. Линли со своего места разглядеть ее не мог.

– Полиция. Какой-то тип из Скотленд-Ярда.

– Пусть войдет. – Кевин не трогался с места. – Кев, впусти его.

Внезапно показалась женская рука – ухватившись за створку двери, она широко распахнула ее, и Линли впервые увидел перед собой Пэтси Уотли. Матери умершего мальчика было около пятидесяти; совершенно заурядная женщина, она даже в скорби ничем не выделялась, безлико сливаясь с окружавшим ее фоном. Наверное, никто из прохожих ни разу в жизни не бросил на нее заинтересованного взгляда, даже если в молодости она и цвела недолгой красой. Фигура женственная, но с годами расплылась, придав своей обладательнице ложную солидность. Волосы чересчур темные, угольная чернота неровно распределяется по голове – несомненно, это не дар природы, а последствия не слишком умелого применения дешевого красителя. Нейлоновый халат сильно измят, китайские драконы изрыгают пламя на уровне ее груди и ниже, у самых бедер. По-видимому, этот халат с безвкусным узором был особенно дорог Пэтси Уотли– она даже подобрала зеленые тапочки под цвет украшавших его драконов, правда, не совсем того оттенка.

– Входите. – Свободной рукой она нащупывала пояс халата. – Я выгляжу ужасно… Ничего не успела, понимаете… с тех пор как…

– Уверяю вас, все в порядке, – пробормотал в ответ Линли. Неужели бедняжка думает, что полицейские рассчитывают видеть мать только что убитого ребенка в наряде по последнему слову моды? Какая нелепость! Но эта женщина, тщетно пытающая разгладить неровный шов, явно воспринимает его пошитый на заказ костюм как упрек своей внешности. Линли стало не по себе, он впервые пожалел, что не сообразил пригласить с собой сержанта Хейверс. Ее пролетарское происхождение и способность не теряться ни в каких обстоятельствах позволило бы им сразу преодолеть трудности, вызванные его трижды проклятым университетским выговором и одеждой от портных с улицы Сэвил-роу.

Входная дверь открывалась прямо в гостиную. Мебели маловато: тройка– диван и два кресла, шкафчик с отделкой из шпона, одинокое кресло без подлокотников, обтянутое шотландкой в желто-коричневую клетку, и длинная полка под окном с двумя коллекциями: каменных фигурок и сувенирных чашек. Обе коллекции могли бы многое рассказать о своих хозяевах.

Как и любое произведение искусства, каменные фигурки свидетельствовали об определенном индивидуальном вкусе: обнаженные женщины, распростершиеся в необычных позах, острые груди торчат вверх; парочки, переплетающиеся друг с другом, изгибающиеся в пародии на страсть, обнаженные мужчины проникают в тела обнаженных женщин, а те принимают их ласки, восторженно запрокинув голову. Похищение сабинянок, подумал Линли, только эти сабинянки мечтают быть похищенными.

На той же полке красовались сувенирные чашки с памятными надписями, собранные за воскресные поездки по разным уголкам страны. На каждой чашке– пейзаж или приметное здание, а на случай, если местность не удастся опознать по картинке, золотые буквы тут же сообщали ее название. Даже отсюда, от двери, Линли мог разобрать часть надписей: Блэкпул, Уэстон-супер-Мар, Ильфракомб, Скегнесс. Другие чашки были обращены к нему не той стороной, но он угадывал их происхождение по изображению: мост Тауэр-бридж, Эдинбургский замок, Солсбери, Стоун-хендж. Несомненно, Уотли возили сына во все эти места, а сувениры собирали как запас радостных воспоминаний на грядущие годы– теперь они станут еще одним источником боли. Вот что приносит с собой внезапная смерть.

– Садитесь, прошу вас… инспектор, кажется? – Пэтси кивком указала в сторону дивана.

– Да. Томас Линли.

Диван, обитый голубым синтетическим материалом, сверху был накрыт еще и розовым чехлом для пущей сохранности. Пэтси Уотли сняла чехол и принялась аккуратно, уголок к уголку, его складывать, разглаживая морщины. Линли сел. Пэтси Уотли последовала его примеру– она выбрала клетчатое кресло. Садясь, она проверила, не распахнулся ли ее халат. Супруг Пэтси остался стоять у камина. В камине можно было включить электрическую имитацию огня и согреть неуютное холодное помещение, но Кевин даже не подумал об этом.

– Я мог отложить визит до утра, – произнес Линли, – но мне показалось, будет разумнее приступить к расследованию немедленно.

– Да! – подхватила Пэтси. – Немедленно. Мэтти… Я хочу знать. Я должна.

Супруг ее не говорил ни слова. Взгляд его тусклых глаз сосредоточился на фотографии, занимавшей почетное место на полке. Мэтти, ухмылявшийся до ушей – только что принят в школу, – во всем блеске ученической формы Бредгар Чэмберс: желтый пуловер, синий блейзер, серые брюки и черные ботинки.

– Кев! – неуверенно позвала Пэтси. Ей явно хотелось, чтобы муж присоединился к ним, но было очевидно, что в намерения Кевина сотрудничество с полицией отнюдь не входит.

– Расследование берет на себя Скотленд-Ярд, – продолжал Линли. – Я уже беседовал с Джоном Корнтелом, заведующим пансионом, в котором жил Мэттью.

– Ублюдок! – коротко прокомментировал Кевин Уотли.

Пэтси выпрямилась, не сводя глаз с Линли. Пальцы ее продолжали мять зажатую в кулаке складку халата.

– Мистер Корнтел. Мэттью жил в «Эреб-хаусе». Мистер Корнтел главный в этом пансионе. В Бредгар Чэмберс. Да.

– Насколько я понял, мистер Корнтел считает, будто Мэттью мог в последние выходные отправиться куда-то по собственным надобностям, – заметил Линли.

– Нет, – возразила Пэтси.

Линли знал, что она непременно, даже не задумавшись, будет отрицать такую возможность, а потому продолжал, будто ничего и не слышал:

– Мэттью заранее запасся бланком школьной амбулатории, подготовил справку об освобождении от футбольного матча, который проходил в субботу после обеда. Некоторые учителя полагают, что Мэттью не сумел прижиться в школе, а потому хотел воспользоваться приглашением, полученным от семейства Морантов и, предъявив эту справку, ускользнуть на выходные, вероятно, поехать в Лондон, так, чтобы никто и не догадывался о его отсутствии. По мнению этих учителей, Мэттью пытался поймать попутную машину и кто-то в самом деле подобрал его на дороге.

Пэтси поглядела на мужа, словно надеясь, что он вмешается в разговор. Губы Кевина конвульсивно задергались, но он так ничего и не сказал.

– Этого не могло быть, инспектор, – стояла на своем Пэтси. – Наш Мэттью не сделал бы ничего подобного.

– Как у него обстояли дела в школе?

Пэтси вновь поглядела на мужа. На этот раз их глаза встретились, но Кевин тут же отвел взгляд. Сдернув с головы шерстяную шапочку, он мял ее в руках– сильные руки ремесленника, отметил Линли, загрубевшие, с многочисленными порезами.

– Мэттью хорошо учился, – сказала Пэтси.

– Ему там нравилось?

– Да, нравилось. Он получил стипендию – стипендию от совета попечителей. Он прекрасно понимал, как много это для него значит – попасть в хорошую школу.

– До прошлого года он ходил в местную школу, верно? Возможно, он скучал по своим товарищам.

– Ничего подобного. Мэттью был в восторге от Бредгар Чэмберс. Он понимал, как важно получить настоящее образование. Это был его шанс. Он не мог отказаться от него только потому, что соскучился по какому-нибудь приятелю. Он ведь мог повидаться с друзьями на каникулах, правда же?

– Может быть, к кому-то здесь он был особенно привязан?

Линли успел заметить непроизвольную реакцию Кевина на этот вопрос– он резко повернул голову к окну:

– Мистер Уотли?

Мужчина ничего не отвечал. Линли терпеливо ждал. Заговорила Пэтси Уотли.

– Ты подумал насчет Ивоннен, Кев, верно? – спросила она, тут нее пояснив для Линли: – Ивоннен Ливсли. Она живет на улице Квин-Кэролайн. Они с Мэттью вместе ходили в начальную школу, играли вместе. Обычная детская дружба, инспектор. Ничего большего – просто дружба. Не говоря уж о том…– Тут она растерянно моргнула и замолчала.

– Черная, – односложно завершил начатую женой фразу Кевин.

– Ивоннен Ливсли – чернокожая? – уточнил Линли.

Кевин Уотли кивнул, словно цвет кожи Ивоннен служил достаточным аргументом в пользу их мнения, будто Мэттью не стал бы самовольно покидать школу. Не слишком-то убедительное доказательство, тем более если ребята росли вместе и, по признанию матери, дружили.

– Вы замечали хоть какие-нибудь признаки того, что у Мэттью возникли проблемы в школе? Возможно, не в начале года, а в последний месяц? У него могла появиться какая-то причина для беспокойства, о которой вы и понятия не имели. Иногда дети переживают серьезные неприятности, однако не делятся ими с родителями, даже если в целом у них прекрасные отношения. Как бы дети ни доверяли родителям, случаются такие вещи, о которых они просто не могут им рассказать. – При этом Линли вспоминал о своей школьной жизни. Как он старательно притворялся, будто все идет как по маслу. Он никогда ни в чем не признавался– уж во всяком случае, не родителям.

Кевин и Пэтси Уотли молчали. Кевин пристально изучал швы в своей шапке, Пэтси смотрела вниз, на складки халата, но Линли подметил, что женщину бьет дрожь, и потому продолжал говорить, обращаясь к ней:

– Не ваша вина, если Мэттью сбежал из школы. Не вы тому причиной, миссис Уотли. Если что-то вынудило его сбежать…

– Нам пришлось послать его туда! Мы поклялись… Кев, он умер, и это мы виноваты! Ты же знаешь– это мы виноваты!

Лицо ее мужа исказилось судорогой при этих словах, но он не попытался подойти к жене. Вместо этого он обернулся к инспектору.

– Парень вроде как в себя ушел в последние месяцы, – с трудом выговорил он. – Когда он в последний раз приезжал на выходные, я пару-тройку раз натыкался на него: сидит под окошком в детской и смотрит на реку точно загипнотизированный. Но он ничего нам не сказал. Не в его характере. – Кевин оглянулся на жену, пытавшуюся вновь придать себе приличный вид – она все цеплялась за свои манеры, точно в этом и заключалось спасение. – Это мы всему причиной, Пэтc. Мы.

Барбара Хейверс осматривала фасад своего родного дома в Эктоне, мысленно отмечая, что следовало бы исправить в первую очередь, дабы придать ему более жилой вид. Ее любимое занятие по вечерам. Окна грязные, не припомнить, когда их мыли в последний раз. Она бы сама все сделала, будь у нее достаточно свободного времени, стремянка и необходимая для подобной работы энергия. Кирпичи пора скоблить – в их пористую поверхность въелся пятидесятилетний слой сажи и грязи, все стены покрыты омерзительным черным осадком различных оттенков. Деревянные рамы окон, дверь и конек крыши давно лишились последних следов краски. Барбара содрогнулась при мысли об усилиях, необходимых для придания непритязательной деревянной резьбе ее первоначального облика. Водосточные трубы, спускавшиеся по стене, проржавели, во время дождя из них, точно из решета, во все стороны брызжут тонкие струйки. Трубы не починишь – их надо заменить.

А что делать с передним двориком – не двором и не садом, а прямоугольником слежавшейся до плотности бетона грязи? Здесь Барбара парковала свою «мини», столь же старую и убогую, как и вся окружавшая ее обстановка.

Завершив осмотр, Барбара вышла из машины и направилась к дому. С порога на нее обрушились шум и вонь. В гостиной надрывался телевизор; вонь состояла из смешанных запахов плохо приготовленной пищи, прели, гнилого дерева, немытых старческих тел.

Барбара сбросила сумку с плеча на шаткий плетеный столик у двери, повесила свое пальто рядом с другими на крючок, вбитый под лестницей, и прошла в гостиную, расположенную в глубине дома.

– Милочка?! – заныл со второго этажа жалобный голосок матери. Запрокинув голову, Барбара поглядела вверх.

Мать поджидала ее на верхней площадке, одетая лишь в тонкую хлопчатобумажную ночную рубашку. Ноги босые, волосы растрепаны. За спиной матери в спальне горел свет, позволяя разглядеть сквозь почти прозрачную материю каждую деталь ее угловатого, скелетообразного тела. Барбара с тревогой посмотрела на мать.

– Ты не одета, мама, – сказала она. – Ты сегодня даже не оделась. – Она чувствовала, как с каждым словом на нее все сильнее наваливается безнадежность. Как долго еще, спросила она себя, как долго она сможет работать и при этом присматривать за двумя впавшими в детство стариками?

Миссис Хейверс смущенно улыбнулась, пробежала рукой по своему облачению, точно проверяя справедлив ли упрек дочери, убедившись, прикусила зубами нижнюю губу.

– Забыла, – пояснила она. – Я листала альбомы– знаешь, милочка, я бы так хотела побыть подольше в Швейцарии, а ты? – и просто не заметила, как время прошло. Сейчас переоденусь, хорошо, лапонька?

Вряд ли стоило тратить на это время поздним вечером. Барбара тяжело вздохнула, прижала костяшки пальцев к вискам, пытаясь отогнать подступающую мигрень.

– Нет, мама, не стоит. Тебе все равно пора уже ложиться спать.

– Я бы нарядилась для тебя. Ты посмотришь, как я с этим справлюсь.

– Разумеется, справишься, мама. Ты бы лучше наполнила себе ванну и искупалась.

Миссис Хейверс, нахмурившись, обдумывала новую идею:

– Ванну?

– Да. Только оставайся там, следи за водой, чтобы на этот раз не перелилась. Я приду через минутку.

– Ты поможешь мне помыться, дорогая? Я бы тебе пока рассказала про Аргентину. Я решила: в следующий раз мы поедем в Аргентину. Там по-испански говорят? Надо нам подучить испанский перед поездкой. Так приятно, когда можешь пообщаться с туземцами. «Буэнос диас, сеньорита. Комо се йама?» Это я по телевизору слышала. Конечно, этого недостаточно, но для начала… Они по-испански там говорят, в Аргентине? Или по-португальски? Где-то там говорят на португальском….

Барбара знала, что свой бессвязный монолог мать может продолжать часами. Порой она заводила его посреди ночи, являясь в спальню дочери в два, три часа, и вот так же бесцельно болтала, невзирая на все просьбы Барбары поскорее вернуться в постель.

– Наполни ванну, – повторила Барбара. – Я загляну к папе.

– Папа хорошо провел день, милочка. Такой молодец. Очень хорошо. Сама посмотри.

С этими словами миссис Хейверс выпорхнула из круга света, очерченного лампой. Через минуту послышался громкий плеск воды, льющейся в ванну. Барбара подождала еще немного, проверяя, не оставит ли мать кран без присмотра, но, видимо, ей удалось достаточно крепко вбить той в голову мысль о необходимости присматривать за ванной – на несколько минут это ее займет. Барбара поспешила в гостиную.

Отец, как всегда, сидел в кресле и смотрел ту программу, что он всегда смотрел по воскресеньям. Газеты устилали весь пол, валялись там, где он их бросил, наскоро просмотрев. В отличие от матери, отец хотя бы предсказуем. Живет по раз навсегда заведенному порядку.

Барбара посмотрела на него с порога, затем, приглушив неистово орущую рекламу «Кэдбери», вслушалась в сипловатый звук его дыхания. В последние две недели дышать отцу стало заметно труднее. Ему уже не хватает кислорода, постоянно поступающего в легкие через две трубки.

Джимми Хейверс, очевидно, почувствовал присутствие дочери и слегка повернулся в старом кресле с изогнутой спинкой.

– Барби! – Он, как всегда, широко улыбнулся, обнажив обломанные, почерневшие зубы, но на этот раз Барбара не обратила внимания ни на эти неухоженные зубы, ни на тот факт, что грязные, плохо пахнущие волосы отца давно нуждаются в шампуне – ее волновало сейчас лишь то, как изменился цвет его кожи. Щеки побелели, ногти сделались серовато-синими. Даже от порога, через всю комнату, она видела, как съежились, почти исчезли вены на его руках.

Подойдя к стоявшему возле кресла кислородному баллону, Барбара увеличила подачу газа.

– Завтра с утра едем к доктору, верно, па? Он кивнул:

– Завтра. В полдевятого. Придется подняться с жаворонками, Барби.

– Именно. С жаворонками. – Про себя Барбара недоумевала, как она справится с затеянной ею поездкой к доктору с двумя родителями разом. Она заранее страшилась намеченного за несколько недель визита. Мать нельзя оставить дома одну, пока они с отцом отправятся к врачу. Если миссис Хейверс выпустить из-под контроля хоть на десять минут, может произойти все что угодно. Но везти их обоих, отца, практически неподвижного, прикованного к кислородному баллону, и мать, в любой момент способную ускользнуть, раствориться в хрустальной пещере своего блаженного безумия… Неужели она справится со всем этим?

Барбара понимала, что настала пора найти помощника – не равнодушно вежливого социального работника, заглядывающего изредка проверить, не развалился ли еще их дом на куски, а человека, готового постоянно жить в доме, надежного, внимательного, заботливого к ее родителям.

Но это утопия. Где его взять? Ничего не остается, только и дальше брести наугад по своему скорбному пути. От этой мысли у Барбары перехватило горло– она словно заглянула на миг в кошмарное будущее, без конца, без надежды.

Зазвонил телефон. Барбара потащилась в кухню, чтобы взять трубку. Она запретила себе содрогаться при виде оставшейся с завтрака на столе посуды, перемазанной высохшим яичным желтком. Звонил Линли.

– У нас тут убийство, сержант, ~– сообщил он. – Встретимся завтра в полвосьмого у дома Сент-Джеймса.

Конечно, Барбара могла бы попросить отгул, и Линли пошел бы ей навстречу. Она никогда не делилась с ним своими житейскими обстоятельствами, но этого и не требовалось: за последние недели она провела в Скотленд-Ярде столько часов сверхурочно, что, безусловно, заработала право на два-три выходных. Линли понимал это и даже не поинтересовался бы, зачем Барбаре понадобилось отпрашиваться. Но, кляня саму себя за слабость, Барбара и не подумала отказываться от нового дела: оно даст ей возможность отложить завтрашнюю возню с обоими родителями, бесконечную поездку к врачу, тревожное ожидание под дверью кабинета и постоянную необходимость следить за матерью, точно за малышом-непоседой. Новое дело давало ей – пусть и временное – право уклониться, законную отсрочку.

– Хейверс? – окликнул ее Линли. – Вы меня слышите?

Вот сейчас она и должна обратиться с просьбой об отгуле, объяснить свою ситуацию– ей понадобится несколько часов, а то и весь день, чтобы уладить кое-какие домашние дела. Всего три слова: «Мне нужен выходной», но она не могла выдавить их из себя.

– В полвосьмого у дома Сент-Джеймса, – повторила она. – Буду, сэр.

Он положил трубку, и Барбара тоже. Она пыталась заглянуть себе в душу, найти имя овладевшему ею чувству. Ей бы хотелось думать, что это запоздалый стыд, но, увы, это чувство больше напоминало ликование.

Она отправилась предупредить отца, что визит к врачу придется перенести на другой день.

Кевин Уотли пошел в паб – не в ближайший к дому «Ройял Плантагенет», нет, он прошел по набережной, а потом мимо треугольного клочка зеленой травы– здесь, на лужайке, они с Мэттью как-то тренировались, запуская самолеты с дистанционным управлением– и добрался до более старого паба на пригорке, торчавшем точно полусогнутый палец над Темзой.

Он сознательно предпочел «Сизого голубя». В «Ройял Плантагенет», хоть он и расположен у самой двери его дома, он мог бы забыться на пару минут. Здесь он не забудется.

Он сидел за столиком лицом к воде. Вечером похолодало, но рыбаки все же выходили на ночную ловлю, волна покачивала их лодки, круги от фонарей колебались в такт мерному движению. Кевин смотрел на эту картину, и в памяти его оживал Мэттью– вот он бежит по пристани, падает, разбивает колено, и выпрямляется, и не плачет, хотя из раны течет кровь, не плачет и потом, когда ему накладывают швы. Храбрый мальчонка, с ранних лет такой.

Отведя глаза от пристани, Кевин уткнулся взглядом в деревянный столик. Стол покрывали подставки под пивные кружки с рекламой «Уотни», «Гиннесса» и «Смита». Кевин принялся тщательно тасовать их, словно карты, разложил на столе, снова перетасовал. Он чувствовал, что дыхание его становится частым и поверхностным – надо бы вдохнуть поглубже, набрать побольше воздуха– но если он глубоко вздохнет, он может утратить власть над собой. Нет, он этого не сделает, не поддастся. Если он потеряет контроль над собой, ему уже не вернуть его вновь. Лучше обойтись без воздуха. Подождать.

Он не был уверен, придет ли нужный ему человек в паб поздним воскресным вечером, за несколько минут до закрытия, он вообще не знал, ходит ли еще сюда этот посетитель. Много лет назад, когда Пэтси работала тут за стойкой, он был завсегдатаем. Потом она сменила работу, устроилась в гостиницу в Южном Кенсингтоне, хотя жалованье там было ниже. Ради Мэттью, сказала она, ради Мэттью. Разве мальчику приятно будет признаваться друзьям, что его мать – барменша?

Кевин тогда согласился с ней.

Они твердо решили воспитать мальчика как должно. Пусть у него в жизни будет больше возможностей, чем у них. Он получит хорошее образование, сможет стать выдающимся человеком. Они обязаны все сделать для него, они понимали это. Их чудесный, желанный мальчик, любимый их крохотка, связавший их воедино неразрывными узами, живое воплощение их молитв, их мечты – мечты, рассыпавшейся в прах, когда Кевина привели в морг и предложили опознать тело, лежавшее на стерильно чистой металлической тележке.

Мэттью накрывала какая-то казенная зеленая простыня, прямо посреди нее виднелся неуместный штамп «Прачечная-химчистка Льюистона» – можно подумать, это тюк с грязным бельем, подготовленный к отправке в стирку. Любезный, явно сочувствовавший ему полицейский сержант откинул простыню с лица мальчика, но в этом уже не было необходимости– при перевозке левая нога выглянула из-под зеленого покрывала, и Кевин сразу понял, что перед ним – тело сына.

Подумать только – он знал каждую черточку в этом детском теле, достаточно было увидеть одну только левую стопу, чтобы безнадежное отчаяние поглотило его. Но Кевин послушно выполнил всю процедуру до конца, осмотрел тело полностью.

Он видел лицо Мэттью – лицо, с которого бесстрастная рука смерти стерла всегда одухотворявшую его радость. Когда-то ему говорили, будто по лицу покойника можно догадаться, какой смертью он умер, но теперь он убедился в ложности старинной приметы: на теле Мэттью остались следы пыток, насилия, но лицо казалось спокойным, точно он уснул.

Кевин словно со стороны услышал свой нелепый, невозможный, смехотворный вопрос: «Мальчик умер? Вы уверены, что он мертв?»

Сержант вновь опустил простыню на лицо Мэттью.

– Безусловно. Мне очень жаль.

Ему жаль. Что он знает о Мэттью, как может он по-настоящему сожалеть о его смерти? Что знает он о железной дороге, построенной отцом и сыном в подвале, о спроектированных ими зданиях, составивших три города, через которые проезжали их поезда? Мэттью настаивал: все дома должны строиться по единому масштабу, только из природных материалов, никакой синтетики. Сколько лет ушло на эту работу, сколько часов удовольствия она им доставила! Что знает об этом сержант? Ничего. Ничего. Он пробормочет пустые слова сочувствия и забудет их, как только Мэттью опустят в могилу.

Тщедушное тельце на стерильной стальной тележке ждет скальпеля хирурга. Будут терзать его плоть, прорежут кожу и мускулы, извлекут внутренние органы, чтобы рассмотреть их, изучить, расследовать, настойчиво доискиваться причины смерти. К чему? Они могут установить причину его смерти, но к жизни его это не вернет. Мэттью Уотли, тринадцати лет от роду, мертв, безвозвратно мертв.

Кевин почувствовал, как набухают в груди рыдания, но поборол их. Голос, возвещавший о закрытии паба, донесся до него словно из тумана, и в таком же тумане Кевин нащупал путь наружу, в ночь.

Он повернул к дому. Впереди, вплотную к ограждению набережной, стояла высокая зеленая урна для мусора. Кевин, сам не зная зачем, подошел к ней. За воскресенье урна наполнилась обертками от шоколадок и пустыми бутылками, консервными банками, газетами, а вот и растерзанный воздушный змей.

«Папа, папа, дай мне! Дай я запущу! Папа, дай!»

– Мэтт!

Этот возглас сотряс тело Кевина, будто вместе с ним его душа рванулась наружу. Он наклонился, хватаясь руками за край урны.

«Дай мне! Я сумею! Я сумею, папа, я смогу!»

Кевин перестал владеть собой. Его пальцы все крепче впивались в обод урны. Он подхватил этот ящик с никому уже не нужным мусором, опрокинул его на тротуар, набросился на него, осыпая градом ударов, пиная ногами, с размаху колотясь головой о металлические бока.

Он разбил кулаки. Ноги запутались в какой-то вонючей мерзости. Со лба хлынула кровь, заливая глаза. Но Кевин так и не сумел заплакать.

5

Дебора Сент-Джеймс провалилась в сон только после трех, а уже в полседьмого проснулась. Тело ее болело от напряжения – даже во сне она боролась с инстинктивным желанием укрыться в объятиях мужа.

Из-за занавески пробивались утренние лучи солнца, пока еще слабо освещавшие комнату. Бронзовые ручки комода, отделанные эмалью, при такой подсветке превращались в благородное золото. Луч скользнул к фотографиям, окружив каждую из них четко очерченным нимбом. Ночные расплывчатые тени обретали с рассветом каждая свою форму.

Тонкий луч добрался по диагонали до Саймона. Теперь Дебора отчетливо видела его правую руку, протянувшуюся к ней и застывшую в этом движении. Вот пальцы мужа зашевелились, согнулись, потом выпрямились. Саймон проснулся.

Еще шесть недель назад при первых признаках пробуждения Дебора скользнула бы к его краю кровати, прямо в объятия мужа, почувствовала бы, как движутся его руки по всему ее телу, как его губы собирают утреннюю росу с ее кожи. Она бы склонилась над ним, пряди ее волос упали бы, спутавшись, ему на грудь, и она бы услышала, как он шепчет; «Любовь моя», увидела улыбку, с которой он касался ее живота, в самом низу, приветствуя растущего в ней ребенка. Их любовная игра на рассвете наполнялась не столько страстью, сколько радостью, взаимным подтверждением любви.

Ее тело тосковало по нему, каждая клеточка, каждый нерв застыли в ожидании утешительного прикосновения. Дебора обернулась лицом к мужу и убедилась, что тот смотрит на нее. Она не знала, сколько времени он уже следит за ней. Только сейчас, когда они глядели друг на друга через разделявшее их пространство широкой кровати, Дебора осознала, до какой степени ее прошлое вторглось в их совместное с мужем будущее, уничтожая, отменяя его.

Тогда она об этом не думала. Ей было восемнадцать лет, она поехала учиться, одна-одинешень-ка в чужой стране. Родить ребенка в подобных обстоятельствах– более чем безумие. Немыслимо, полная катастрофа. Хуже всего– ее профессиональная карьера закончилась бы, так и не успев начаться, а в ту пору профессия для Деборы означала все. Они с отцом годами копили деньги на учебу в Америке. После трехлетних курсов она должна была стать тем, кем всегда мечтала– специалистом по фотографии. Разве можно отказаться от такого ради рождения нежеланного ребенка? Дебора приняла решение, даже не призадумавшись, как не подумала она и о том, что аборт может разрушить всю ее дальнейшую жизнь.

И вот теперь ее грех, ее вина настигли Дебору. Жесткое освещение, укол шприца, объяснения врача о предстоящей процедуре, выскабливание, вытягивание изнутри, потом остаточное кровотечение, а затем она постаралась все забыть. Ей это удалось– на долгие годы, но теперь в миг пробуждения воспоминание ежедневно возвращалось к ней. Как бы Дебора ни пыталась убедить себя в отсутствии всякой связи между той поспешно прерванной шесть лет назад беременностью и нынешними неудачами, она сама себе не верила. Мельницы Господни мелют медленно, но верно, и в конце концов грешника постигает возмездие.

Тот неродившийся ребенок отпраздновал бы в сентябре свое пятилетие. Сейчас бы он бегал по всему дому, поднимал шум, как все мальчики, играл в саду, дразнил кошку, дергал пса за уши. Он бы разбивал себе коленки, он бы просил, чтобы ему почитали на ночь сказку. Он мог бы жить. Он мог бы принадлежать ей.

Однако рождение этого ребенка положило бы конец не только учебе и карьере Деборы, но и ее любви к Саймону. Да и сейчас, если она поведает мужу о той недолгой беременности, это разрушит их отношения. Он принял все в ее прошлом, но этого он не примет. Не сможет принять.

Саймон пошевелился, приподнялся на одном локте, вытянув руку, провел пальцем по бровям Деборы, по ее подбородку.

– Тебе получше? – Он говорил нежно, но ей причиняли боль и его голос, и его прикосновение.

– Да, намного. – Эта ложь пустяки по сравнению со всем прочим.

– Я скучал по тебе, любовь моя. – Пальцы вновь коснулись ее щеки, ее плеч, запрокинутой шеи, тихонько погладили ее губы, а потом муж наклонился к ней с поцелуем.

Дебора хотела привлечь его к себе, хотела раскрыть губы навстречу ему, хотела ласкать его, возбудить его своими ласками. Как она хотела этого!

Слезы обожгли ей глаза. Дебора отвернулась, скрывая от мужа слезы, но слишком поздно.

– Дебора! – встревоженно произнес он. Она только головой покачала.

– Господи, слишком рано для тебя. Прости. Пожалуйста, прости меня, Дебора. – Он в последний раз притронулся к ней и отодвинулся прочь, потянулся за костылями, прислоненными к стене у постели, рывком поднялся на ноги и, подхватив халат, стал неуклюже надевать его. Увечье ему мешало.

Прежде Дебора поспешила бы ему на помощь, но сейчас она думала, что подобное участие покажется мужу лицемерием, пародией на близость, и она оставалась лежать, пока Саймон снаряжался в ванную. Она видела, как побелели костяшки его пальцев, когда он снова ухватился за костыли, как застыло в отчуждении и печали его лицо.

Дверь захлопнулась. Дебора уткнулась лицом в подушки и заплакала. Слезы – вот что посылает Господь ее корням вместо дождя.

Дома дни обычно строились по одному и тому же распорядку, и Деборе это очень нравилось. Когда Дебора не отправлялась на очередную вылазку, она проводила большую часть дня в своей мастерской, составляя подборку фотографий. Просторная лаборатория Саймона, занимавшая большую часть верхнего этажа, примыкала к ее мастерской. Если Саймон не уезжал в суд, на лекцию или на встречу с адвокатами и их клиентами, он работал, как и сегодня, в лаборатории – а Дебора сидела в мастерской, пытаясь пробудить в себе хоть малейший интерес к сделанным за этот месяц снимкам. От обычного их буднего дня этот день отличала лишь возникшая между супругами дистанция– ею самой созданная дистанция – и необходимость объясниться.

В доме было очень тихо. Дверной звонок прозвучал точно грохот бьющегося стекла.

– Кто же это? – пробормотала Дебора, но тут же услышала знакомый голос и быстрые шаги по лестнице.

– Я глазам своим не поверил, когда прошлым вечером увидел имя Деборы на экране компьютера, – на ходу говорил Линли ее отцу. – Вот так возвращение домой.

– Девочка малость расстроилась, – вежливо отозвался дворецкий.

Услышав это, Дебора порадовалась обыкновению отца сразу же входить в роль слуги, как только кто-нибудь переступал порог дома. «Девочка малость расстроилась» – вполне уместный ответ на сказанные мимоходом слова Линли. За ним можно спрятать любую ужасную реальность.

Войдя в лабораторию с этой маской слуги на лице, Коттер возвестил:

– К вам лорд Ашертон, мистер Сент-Джеймс.

– Вообще-то я хотел повидать Деб, если она нынче дома, – вставил Линли.

– Дома, – ответствовал Коттер.

Дебора пожалела, что не заперлась в темной комнате и не включила табло, запрещающее вторгаться к ней. Она не может сейчас поддерживать дружескую беседу, притворяться, будто жизнь идет как прежде, а предстать перед Линли, подвергнуться, пусть даже на несколько мгновений, его изощренной способности читать в чужой душе – нет, этого она просто не вынесет. Но куда деваться? Отец уже указал Линли рукой на дверь в ее мастерскую, Линли уже вошел в лабораторию, а оттуда ему была видна смежная дверь, соединявшая лабораторию с мастерской Деборы, – он видел, что эта дверь не заперта. В дальнем конце лаборатории Саймон возился с отпечатками пальцев.

– Рано ты сегодня, – приветствовал он приятеля.

Линли быстро обежал взглядом помещение, посмотрел на настенные часы.

– Хейверс еще не приехала? – спросил он. – Обычно она не опаздывает.

– Куда вы спешите, Томми?

– Новое дело. Мне нужно поговорить с Деборой насчет вчерашнего. И с тобой тоже, если ты видел тело.

Дебора понимала, что от этого разговора ей не уклониться. Она вышла из мастерской. Выглядит она, должно быть, ужасно: волосы кое-как скреплены на затылке, лицо нездорово бледное, глаза тусклые. И все же она не ожидала, что Линли так быстро оценит ситуацию. Ему достаточно было глянуть на нее, на Саймона, и вновь на нее – и вот он уже раскрыл рот, чтобы что-то сказать. Дебора успела остановить его, быстро пройдя через комнату и, как обычно, приветствовав его коротким поцелуем в щеку.

– Привет, Томми! – улыбнулась она. – Ты только посмотри, как я выгляжу! Наткнулась на мертвое тело и сразу же на куски развалилась. Я бы и дня не могла заниматься твоей работой.

Линли принял эту ложь, хотя по глазам его Дебора видела, что он ей не верит. Знал он и о том, что перед отъездом Дебора в очередной раз побывала в больнице.

– Мне поручили возглавить расследование, – пояснил он. – Ты можешь рассказать, как ты нашла вчера тело?

Все трое присели на высокие стулья у рабочего стола, осторожно пристроив локти между микроскопов, склянок и слайдов. Дебора повторила тот же рассказ, что уже слышали представители полицейского отделения Слоу: она фотографировала, зашла в церковь, потом увидела дравшихся друг с другом белочек, а потом и мертвого ребенка.

– Больше ты ничего необычного на кладбище не заметила? – уточнил Линли. – Не важно, что именно, пусть даже тебе кажется, что это не имеет никакого отношения к делу.

Птица. Конечно, была еще изувеченная птаха Но как глупо– рассказывать об этом Томми и вновь столкнуться с теми эмоциями, которые захлестнули ее накануне.

Линли прочел все по ее лицу. Природный дар, так пригодившийся ему в работе детектива.

– Расскажи мне, – подбодрил он ее. Дебора оглянулась на мужа. Саймон печально глядел на нее.

– Это такой пустяк, Томми. – Она старалась говорить небрежно, но это усилие давалось ей с трудом. – Просто мертвая птица.

– Какая именно птица?

– Какая?.. Понятия не имею. Голова… понимаешь, у нее не было головы, лапки тоже были оторваны. Перья и пух повсюду. Мне было так жаль бедняжку. Я хотела похоронить ее. – И вновь то же чувство захлестнуло ее, как она ни пыталась держать себя в руках. Проклятая, ненавистная слабость! – Все ребра проступали, окровавленные, сломанные. Хуже всего– это выглядело так, будто хищник убил ее не ради еды, а ради забавы. Ты можешь себе это представить – ради забавы?! И… о, это просто смешно. Наверное, на самом деле ничего особенного не произошло. Просто кошка поиграла с ней, как они обычно делают со своей добычей. Это было сразу за вторыми воротами, и когда я вошла туда…– Дебора вдруг запнулась. Только сейчас она припомнила нечто, на что прежде не обратила внимания.

– Ты что-то еще там увидела? Дебора кивнула:

– Полицейские из Слоу, конечно, сообщили тебе об этом. Они не могли не заметить этого. С внутренней стороны вторых ворот висит прожектор. Так вот, он был разбит. Думаю, это случилось совсем недавно– осколки еще лежали на земле, одной кучей.

– Вполне вероятно, это сделал убийца, чтобы доставить тело на кладбище, – отметил Линли.

– Подъехал к парковке, разбил прожектор, донес тело до стены и перебросил его прямо к подножию дерева, – согласился Сент-Джеймс.

– Но к чему он все это затеял? – недоумевала Дебора. – Зачем ему понадобилось тащить тело на кладбище?

– Он мог случайно попасть туда.

– Каким образом? Церковь совсем на отшибе. Она замыкает узкую дорожку, ответвляющуюся от местного шоссе. Случайно туда не забредешь.

– Если ребенок был из этих мест, убийца тоже, вполне возможно, местный житель, и эта церковь ему хорошо знакома, – рассуждал Сент-Джеймс.

Линли покачал головой:

– Мальчик из Хэммерсмита. Он учился в Бредгар Чэмберс, в Западном Сассексе.

– Сбежал из школы?

– Возможно. Так или иначе, тело, вероятно, перемещали после смерти.

– Да, это я заметил.

– А все прочее? – уточнил Линли. – Ты внимательно осмотрел тело, Сент-Джеймс?

– Нет, только глянул.

– Но ты видел…– Тут Линли запнулся, бросив украдкой взгляд на Дебору. – Вчера вечером я говорил по телефону с Канероном.

– Он рассказал тебе насчет ожогов. Да, их я видел.

Линли нахмурился, принялся беспокойно вертеть в руках пустую пробирку.

– В Слоу полно другой работы, и Канерон не надеется до завтра получить результаты вскрытия, однако предварительный осмотр выявил большое количество ожогов.

– Полагаю, причиненных горящей сигаретой. По-моему, они как раз такого диаметра.

– На внутренней стороне рук и бедер, на яичках и даже внутри носа.

– Господи! – пробормотала Дебора, чувствуя, как подгибаются коленки.

– Несомненно, дело рук какого-то извращенца, – продолжал Линли. – Тем более если учесть, как хорош собой был Мэттью Уотли. – Одним движением Линли оттолкнул от себя поднос с пробирками и поднялся на ноги. – Знаешь, я так и не научился смиряться со смертью детей. Миллионы людей мечтают о ребенке, а тут… – Он резко остановился, краска отхлынула от его щек. – Боже, что я несу. Простите. Вот же ерунда…

Дебора оборвала его извинения, пробормотав свою реплику поспешно, бездумно, не рассчитывая на ответ:

– С чего ты начнешь расследование, Томми? Линли явно испытывал благодарность за то, что Дебора помогла им всем преодолеть неловкость.

– Поеду в Бредгар Чэмберс. Вот только дождусь Хейверс.

И словно в ответ на его слова дверной звонок зазвонил вновь.

Для учащихся, желающих полностью посвятить свое время занятиям, школа Бредгар Чэмберс, занимающая две сотни акров в Сент-Лионард-Форест (Западный Сассекс), расположена просто идеально– здесь ничто не отвлекает их от работы. Три четверти мили отделяет школу от ближайшей деревни, Киссбери, да и там найдешь разве что пару десятков домов, почту и паб. Шоссе проходит в пяти милях от кампуса<Кампус – территория, на которой расположены учебные и жилые здания университета или колледжа, включающая обычно и парк.>, а деревенские дороги, отходящие от шоссе, практически не используются. Хотя поблизости имеется несколько коттеджей, но живут в них пенсионеры, нисколько не интересующиеся школьниками. А вокруг школы– просторные поля, монотонно вздымающиеся и опускающиеся склоны холмов, фермерские хозяйства и огромный лес. Свежий воздух и ясное небо благотворно влияют на мозги учащихся, ничто не мешает им в учебе– да, руководство школы с полным правом обещало честолюбивым родителям, что их дети будут вести монашеское существование, приобретая при этом не только образование, но и приличные манеры, социальные навыки, а также религиозное воспитание.

И все же Бредгар Чэмберс мало подходит для человека, избравшего аскетический образ жизни, – сама красота местности препятствует отказу от земных радостей. Подъездная дорожка к школе вилась серпантином мимо уютного домика привратника, ныряла под ветвями старых берез и дубов, уже начавших по весне покрываться густой зеленью. По обеим сторонам дорожки вплоть до сложенных из кремня стен, служивших границей кампуса, простирались ухоженные лужайки, сменявшиеся подчас еловыми и сосновыми рощами. Школьные здания казались нетипичными для местности, где при строительстве, как правило, использовался тесаный кремень: стены были сложены из хэмекого камня, названного по имени сомерсетской деревушки, возле которой его добывали, крышу покрывала черепица. Стены, не затененные вьющимся виноградом, под утренним солнцем, казалось, излучали ощутимое даже на ощупь тепло.

Линли почувствовал, как в сержанте Хейверс нарастает недовольство, а они еще только-только проехали домик привратника. Барбара не пожелала долго сдерживать раздражение.

– Великолепно, – проворчала она, выплевывая окурок. Черт ее подери, она курит без передышки с самого Лондона. «Бентли» насквозь пропитался табачным дымом. – Всегда хотела полюбоваться на такое местечко, куда богатенькие посылают свое отродье, чтобы их научили вместо «папа» говорить «раtег» и прочей муре.

– Полагаю, внутри школа имеет более спартанский вид, – возразил Линли. – Так обычно бывает.

– Ну разумеется!

Линли припарковал машину перед главным зданием. Дверь была распахнута, открывая вид на поросший травой внутренний дворик и главный предмет гордости администрации– стоящую во дворе статую. Даже издали Линли узнал царственный профиль Генри Тюдора, графа Ричмонда, впоследствии короля Генриха VII, якобы основателя Бредгар Чэмберс.

Скоро девять часов, но вокруг никого не видно. Странно, ведь в школе числится шестьсот учеников. Выйдя из машины, полицейские услышали вздымающиеся ввысь звуки органа и первые слова гимна «Господь моя крепость». Голоса отлично поставлены, хору, несомненно, уделяли тут немалое внимание.

– Они в часовне, – пояснил Линли.

– Даже не в воскресенье! – проворчала Хейверс.

– Надеюсь, их молитва не заденет наших атеистических чувств, сержант. Пошли. Попытайтесь хотя бы напустить на себя торжественный вид. Сможете?

– Конечно, инспектор. Уж это-то я умею.

Они двинулись на звуки органа и пения. Пройдя через главный вход, они оказались в мощенном камнем вестибюле, куда выходили двери часовни, занимавшей большую часть восточной стороны двора. Детективы тихонько пробрались в церковь. Пение не прекращалось.

Линли сразу увидел, что часовня Бредгар Чэмберс, как и другие подобные сооружения в английских частных школах, старательно копирует знаменитую капеллу Кингс-колледжа в Кембридже<Один из старейших британских университетов, Кембридж (основанный в XIIIв.) состоит из 32 колледжей, самые известные из которых – Кингс–колледж, Тринити-колледж и колледж Эммануэль. Кингс-колледж, основанный ГенрихомVIIв 1441 г., известен (кроме всего прочего) архитектурными памятниками – романской церковью Гроба Господня и позднеготической капеллой.>. Точно так же, как там, ряды скамей были обращены к центральному проходу. Они с Хейверс остановились в южном приделе храма, между двумя маленькими часовенками, не предназначенными для богослужения. Слева они разглядели часовню Героев войны. Там на панелях орехового дерева был вырезан скорбный перечень всех воспитанников Вредгар Чэмберс, павших в двух жестоких войнах. Над именами мальчиков, погибших в сражении, вилась латинская эпитафия: «Регmortes eorum vivitus». Линли прочел эти слова и тут же отверг жалкое утешение, столь упрощенный ответ на скорбь и утрату. Как можно смириться со смертью и признать, что в ней, сколь бы ужасна она ни была, скрыто некое благо, поскольку кому-то она пошла на пользу? На это Линли никогда не был способен, как не мог он и постичь столь свойственное многим его соотечественникам воспевание благородного самопожертвования. Он отвернулся.

Но и вторая часовня развивала ту же тему. Эта маленькая комната справа от них тоже увековечивала память умерших учеников Линли заметил, что в их безвременной смерти война не была повинна: мемориальная надпись запечатлела краткий срок их жизни, и все они казались слишком молодыми, чтобы успеть сделаться солдатами.

Линли вошел в часовню. На покрытом тканью алтаре мерцали свечи, окружавшие каменного ангела с тонким и неясным лицом. При виде этого ангела на Линли внезапно нахлынул мощный поток воспоминаний, годами уже не возвращавшихся к нему: он снова – шестнадцатилетний мальчик, преклоняющий колени в маленькой католической часовне Итона, слева от главного алтаря, он снова молится за своего отца, а над ним, успокаивая, суля утешение, нависают из каждого угла четыре каменных, позолоченных архангела. Хотя Линли и не был католиком, в присутствии этих величественных ангелов, при свечах, у алтаря, он словно становился ближе к Богу, который должен услышать его. Он молился там каждый день, и его молитва была услышана– но как! Воспоминание разбередило так и не зажившую рану. Пытаясь отвлечься, Линли оглядел комнату, всмотрелся в самую большую мемориальную доску, со странной сосредоточенностью принялся изучать ее.

«Эдвард Хсу, любимый ученик. 1957—1975». На этой доске, в отличие от других, перечислявших имена мальчиков и двух девочек, имелась и фотография умершего, красивого молодого китайца. Слова «любимый ученик» Линли отметил особо – неужели кто-то из наставников мальчика заказал в его память эту доску? Он подумал было о Джоне Корнтеле, но тут же отбросил эту мысль– в 1975 году Корнтел еще не преподавал здесь.

– Вы из Скотленд-Ярда? – раздался негромкий голос.

Линли обернулся. У двери в меньшую часовню стоял человек в черной мантии.

– Алан Локвуд, – представился он, – директор Бредгара. – Подойдя ближе, он протянул Линли руку.

Линли всегда обращал внимание на то, как человек пожимает руку. Пожатие Локвуда было решительным и крепким. Затем его взгляд скользнул к сержанту Хейверс, но если он и удивился, что напарником Линли оказалась женщина, то ничем этого не показал. Линли назвал себя и сержанта.

Хейверс тут же пристроилась на узкой скамье в дальней части часовни. В ожидании дальнейших указаний она, не скрываясь, пристально изучала директора Бредгар Чэмберс.

Линли догадывался, какие подробности в наружности этого человека отметит, а затем и прокомментирует его сержант. Локвуду не так давно миновало сорок, он был среднего роста, но умел придать своему телу такой наклон, что казалось, будто он не просто стоит, а возвышается над собеседником, накреняясь к нему. Он и одевался столь же обдуманно, чтобы нарядом внушить окружающим мысль о своем превосходстве: профессорскую мантию отсрочивала алая кайма, под мышкой зажата академическая шапочка, костюм безупречного покроя, рубашка девственно бела, узел галстука – само совершенство. Все в его облике свидетельствовало: когда этот человек отдает распоряжение, он рассчитывает на безусловное послушание подчиненных. И в то же время все в его облике, включая рукопожатие, казалось искусственным, словно Локвуд тщательно изучил пособие для директоров школ и постарался хорошенько войти в образ, не вполне совпадавший с его сущностью.

Хейверс, пристроившаяся в глубине часовни, извлекла из кармана зеленой шерстяной куртки блокнот и предупредительно раскрыла его, улыбаясь неискренней и не скрывавшей своей неискренности улыбкой.

Локвуд предпочел обращаться к Линли.

– Такая скверная история, – печально проговорил он. – Не могу передать, какое для меня облегчение, что за дело взялся Скотленд-Ярд. Разумеется, вам понадобится поговорить с наставниками мальчика, и еще раз с Джоном Корнтелом, с Коуфри Питтом, тренером третьего класса по футболу, вероятно, также с больничной медсестрой Джудит Лафленд, с учениками – в первую очередь, полагаю, с Гарри Морантом. Это он приглашал к себе Маттью на выходные. Думаю, Морант был наиболее близок с ним. Насколько мне известно, они дружили.

– Я бы хотел начать с осмотра дортуара, – ответил Линли.

Локвуд поправил высокий воротник, подпиравший шею и отчасти скрывавший сыпь, проступившую на коже после бритья.

– Посмотреть его комнату? Что ж, это разумно.

– Алан? – неуверенным голосом позвала его какая-то женщина, не переступая порога часовни. – Служба заканчивается. Ты не…

Локвуд коротко извинился и поспешил в основную часть храма. Минуту спустя полицейские услышали его голос – он звучал механически, хотя директор не прибегал к помощи микрофона. Локвуд велел ученикам расходиться по классам. Мальчики и девочки разбрелись, довольно громко шурша и шаркая, но почти не разговаривая.

Локвуд вернулся в сопровождении женщины, одетой в скромный деловой костюм– блузка, жакет. Чистенькая, приятная на вид, с аккуратно уложенными седыми или, скорее, стального цвета волосами.

– Моя жена Кэтлин. – Локвуд снял с плеча жены приставшую ниточку и, не давая ей возможности познакомиться с гостями, быстро продолжал, демонстративно поглядывая на часы: – Через четверть часа у меня назначена встреча с родителями. Кэтлин проводит вас к Чазу Квилтеру, старшему префекту школы. Сын сэра Фрэнсиса Квилтера– вы, конечно, слышали это имя.

– Увы, нет.

Кэтлин Локвуд ответила ему милой, но усталой улыбкой– казалось, на это движение лицевых мускулов ушли все ее силы.

– Доктор Квилтер, специалист по пластической хирургии, – пояснила она. – Работает в Лондоне.

– А! – Конечно, приемная на Харли-стрит и десятки светских женщин, доверивших свои тайны его скальпелю.

– Да, – неизвестно с чем согласился Алан Локвуд. – Я договорился с Чазом. Он посвятит вам столько времени, сколько вам понадобится. Сейчас Кэтлин проводит вас к нему. Он только что вышел в ризницу вместе с хором. После того, как он покажет вам школу, вероятно, мы с вами – и с сержантом, разумеется, – сможем побеседовать. Попозже днем.

Пока Линли не видел необходимости тягаться с директором. Если этот человек тешится иллюзией, будто следствие находится у него под контролем, Линли не собирался лишать его столь приятной фантазии.

– Прекрасно, – отозвался он. – Вы нам очень помогли.

– Делаем, что можем. – Локвуд на миг удостоил своим вниманием супругу. – Кейт, займись сегодня закусками. Проверь, чтобы на этот раз нам подали что-нибудь получше, чем тогда, хорошо? – Локвуд приподнял руку, то ли прощаясь с присутствующими, то ли напутствуя их, и быстро скрылся.

– Я так и не смогла поговорить вчера с родителями бедного мальчика, – пробормотала Кэтлин, в отсутствие мужа обретшая, наконец, дар речи. – Когда они приехали, мы еще думали, что Мэттью сбежал из школы, а потом они уехали, и тут-то и выяснилось, что его тело уже нашли… – Она опустила взгляд, рассеянно провела костяшками пальцев по подбородку. – Давайте я провожу вас к Чазу. Идите сюда, пожалуйста. Мы пройдем через часовню.

Она повела их в центральную часть храма, где достигала кульминации небесная красота всего ансамбля. Длинная сторона здания тянулась с севера на юг, а окна выходили на восток. Лучи утреннего солнца, проходя через средневековые витражи, ложились цветными лужицами света на скамьи и истоптанный тысячами подошв каменный пол. До уровня окна по стенам поднимались темные, словно закопченные дымом панели, над окнами и на своде потолка переплетались тщательно отделанные розетки. Во время службы горело множество свечей, теперь они погасли, но воздух по-прежнему был насыщен их густым ароматом, смешивавшимся с запахом множества цветов. Большие вазы стояли вдоль всего прохода.

Кэтлин Локвуд подошла к алтарю. Мраморный заалтарный экран, барельефный триптих, изображал с одной стороны Авраама, остановленного ангелом в тот момент, когда из послушания Богу он готов был принести в жертву Исаака, с другой – гневного архангела, изгоняющего из рая Адама и Еву, а посреди Мария рыдала у ног распятого Христа. На алтаре также громоздились цветы и шесть больших свечей, окружавших распятие. Все это выглядело избыточным, казалось несколько безвкусной демонстрацией религиозного усердия.

– Я сама расставляю цветы, – сообщила Кэтлин. – У нас есть собственная оранжерея, так что на алтаре круглый год стоят цветы.

Так ли уж это хорошо?

Из часовни дверь открывалась в ризницу. Там еще толпились певчие, примерно сорок мальчишек, торопившихся избавиться от стихарей и подрясников и развесить их на пронумерованных крючках.

Никто из учеников не выказал удивления, когда Линли и Хейверс вошли в помещение в сопровождении миссис Локвуд. Они продолжали болтать и шуметь, как это свойственно счастливой, довольной собой молодежи, и, не обращая на вошедших внимания, занимались своим делом. Только один из них, видимо, насторожился при виде вновь прибывших, и чей-то голос окликнул предостерегающе :

– Чаз!

Болтовня прекратилась. Ребята исподтишка бросали взгляды друг на друга. Линли отметил, что тут представлены все возрасты, от двенадцатилетних третьеклассников до выпускников, отпраздновавших или вот-вот собиравшихся отпраздновать свое восемнадцатилетие. Ни одной девочки, и учителей тоже не видно.

– Чаз Квилтер! – позвала Кэтлин, оглядываясь.

– Я здесь, миссис Локвуд.

Поразительно красивый юноша шагнул им навстречу.

6

При виде этого лица Линли подумал, что родители могли бы подобрать сыну и более романтическое имя, нежели Чаз. На ум сразу же приходили имена «Рафаэль», «Габриэль», а если полностью поддаться этому впечатлению, то и «Микеланджело», ибо Чаз Квилтер выглядел точь-в-точь словно юный ангел.

Почти все в его внешности излучало неземное совершенство. Коротко подстриженные светлые волосы ложились вокруг головы завитками, напоминавшими кудри херувимов на картинах эпохи Возрождения, но черты его лица отнюдь не страдали тем досадным безволием и отсутствием индивидуальности, которое присуще ангельским созданиям живописи шестнадцатого века – напротив, они казались скорее скульптурными, настолько точной и смелой была лепка широкого лба, высоких скул, тонко очерченного носа, квадратного подбородка. Прекрасный цвет лица, легкий румянец на щеках. Юноша ростом более шести футов сочетал мускулы атлета с изяществом танцора. Единственным признаком человеческого несовершенства казались очки. В этот момент они как раз съехали на кончик носа, и Чаз Квилтер костяшками пальцев подтолкнул их повыше.

– Вы, должно быть, из полиции. – Чаз на ходу натягивал синий школьный блейзер. На левом нагрудном кармане виднелась эмблема Бредгар Чэмберс: разделенный на три поля геральдический щит с изображением замковой решетки, ветки боярышника, украшенной короной, и двух переплетающихся роз, красной и белой, – все эти символы были любезны сердцу легендарного основателя школы.

– Директор поручил мне провести вас по школе. Рад буду помочь, чем смогу. – Чаз улыбнулся и с обезоруживающей искренностью добавил: – Заодно и утренние уроки прогуляю, верно?

Окружавшие их мальчики вновь занялись переодеванием. Похоже, они ненадолго прервались, чтобы проследить, как старший префект поздоровается с полицейскими. Убедившись, что Чаз справился со своей задачей, ребята вернулись к собственным заботам. Со скамей, расставленных вдоль стен ризницы, они собрали свои учебники и через минуту потянулись гуськом из ризницы – не через дверь, выходившую в часовню, а через другую дверь, открывавшуюся в соседнее помещение. Оттуда еще доносились их голоса, затем захлопнулась вторая дверь, и звуки разговоров замерли вдали.

Чаз Квилтер нисколько не нервничал, оставшись наедине со взрослыми, в его поведении не обнаруживалось свойственного многим подросткам напряжения, он стоял в удобной и привольной позе, не переминаясь с ноги на ногу, не подыскивая слов для разговора.

– Полагаю, сперва вам нужно составить общее представление о школе. Нам будет удобнее пройти здесь. – Поклонившись на прощание миссис Локвуд, Чаз повел их в ту же дверь, через которую ранее вышли его соученики.

Эта дверь открывалась в просторный и пустынный репетиционный зал, судя по его виду – заброшенный, пропахший пылью. Пыль крупными хлопьями усеивала залатанный бархатный занавес, скрывавший небольшую сцену. Они прошли по изрядно поцарапанному паркету и через следующую дверь вышли в галерею, составлявшую древнейшую часть школы. Узкие незастекленные окна позволяли во всех подробностях разглядеть внутренний двор, четыре одинаковых газона, окаймлявших его, четыре пересекавшиеся в центре дорожки, в самом средоточии дворика– статую Генриха Тюдора, а в углу возле церкви– колокольню со слегка поржавевшим шпилем.

– Это отделение гуманитарных наук, – пояснил Чаз, приветствуя взмахом руки трех пробегавших мимо мальчишек и одну девочку. Они громко стучали подошвами по мощеному полу.

– Пятое опоздание– две недели без отпуска, верно? – прокричал он им вслед.

– Пошел ты, Квилтер! – огрызнулся кто-то из них.

Чаз беззлобно усмехнулся.

– Старшеклассники не проявляют уважения к префекту, – поделился он своим опытом с Линли. По-видимому, он не рассчитывал получить какой-то ответ на это признание – пошел себе дальше, приостанавливаясь порой у того или иного окна, чтобы показать архитектурный план здания.

Двор окружало четыре корпуса. Чаз по очереди указывал детективам каждый корпус, поясняя заодно его назначение. Часовня примыкала к главному входу в школу с восточной стороны, а далее в восточной части здания располагались административные помещения: комната казначея, комната швейцара, кабинет директора и кабинеты его секретарей, а также конференц-зал, где заседал совет попечителей и совет префектов школы. В южном корпусе располагалась библиотека – когда-то это была огромная аудитория, предназначенная для первых сорока пяти учеников, набранных Бредгар Чэмберс, учительская, где сотрудники обедали и отдыхали (у каждого из них был там же личный ящик для почты), и кухня. В западном крыле к классам гуманитарного отделения примыкала ученическая столовая, а северный корпус, по галерее которого они шли, служил приютом для музыкальных занятий. Выше, на вторых этажах всех четырех корпусов – они соединялись коридорами у них над головой – размещались английские классы, классы социальных наук, искусства и иностранных языков.

– Больше в главном здании ничего нет, – завершил свой рассказ Чаз. – Театральные и танцевальные классы, компьютерный центр, математика, лаборатории, спортзалы и больница – все это в других помещениях.

– А где общежития мальчиков и девочек? Чаз скорчил хитрую рожу и потер запястьем правый висок, точно прихорашиваясь.

– Их разделяет главное здание. Девочки на южной стороне, мальчики на северной.

– А если эти крайности сойдутся? – поинтересовался Линли. Хотелось бы знать, как современные частные школы, от пущего либерализма отворившие свои двери перед девушками, решают нелегкую проблему постоянного соседства пансионеров противоположных полов.

Чаз смигнул, поправил очки в золотой оправе.

– Думаю, вы и сами знаете, сэр, или, во всяком случае, догадываетесь.

Это означает исключение – и никаких вопросов.

– Крепко сказано! – проворчала Хейверс.

– Но так оно и есть. – И Чаз торжественно процитировал: – «Истинный бредгарианец никогда не допустит сколько-нибудь непристойного поведения в области секса». Устав школы, страница двадцать три. Все первым делом открывают эту страницу и вздыхают над ней. Предаются мечтам. – Все еще усмехаясь, юноша раскрыл перед гостями дверь и пригласил их пройти в короткий коридор, выглядевший поновее, чем другие части здания. – Мы пройдем насквозь через спортзал. Так мы сразу попадем в «Эреб-хаус». Спальня Мэттью Уотли там.

Они вошли в спортивный зал, очевидно сравнительно недавно пристроенный к школе, и нарушили ход урока гимнастики, проходившего в западном крыле этого здания. Ребята – все как на подбор ученики младших классов– разом обернулись лицом к детективам и безмолвно уставились на них. Выглядело это по меньшей мере странно. Почему эти дети не переговариваются, не подмигивают друг другу, даже локтем соседа не подтолкнут? Они же еще совсем юные, им едва сравнялось тринадцать лет, однако никто из них не проявлял неусидчивости, избытка энергии, столь характерного для этого возраста. Все они покорно взирали на Линли. Тренер, молодой парень в гимнастических шортах и свитере, тщетно взывал: «Мальчики! Мальчики!»– никто его не слушал. Линли отчетливо ощутил, как вся команда испустила дружный вздох облегчения, когда, следуя за Чазом Квилтером, они с Хейверс вышли из спортзала и двинулись дальше, в северный флигель школы.

Усыпанная гравием дорожка бежала мимо математического корпуса, вилась по поляне среди маленькой, но отрадной глазу березовой рощи, и привела к предназначенному для учеников входу в «Эреб-хаус». «Эреб-хаус», как и остальные строения, был возведен из хэмского камня теплого медового оттенка и покрыт черепицей, здесь также отсутствовали вьющиеся растения, за исключением одинокого ломоноса, свисавшего над запертой Дверью с восточного торца здания.

– Квартира учителя, – пояснил Чаз, подметив, куда смотрит Линли. – Там живет мистер Корнтел. А спальни третьеклассников здесь. – Он распахнул дверь и вошел внутрь.

Для Линли этот шаг означал шаг в прошлое. Вестибюль заметно отличался от вестибюля его родного итонского общежития, но запахи были все те же: молоко, скисшее в так и не вымытой бутылке, подгоревший гренок, забытый в чьем-то тостере, грязная одежда, пропитанная потом, нагревшаяся на раскаленной печке, – вся эта вонь годами и десятилетиями въедалась в деревянные панели, полы и потолок. Даже когда мальчики разъезжались по домам на праздники и каникулы, этот запах упорно сохранялся.

«Эреб-хаус» был одним из старейших общежитий – об этом свидетельствовали когда-то великолепные панели золотистого дуба, поднимавшиеся в вестибюле от пола до самого потолка. За многие годы золото выцвело, а поколения школьников, отнюдь не способных ценить что-либо только за древность, приложили немало собственных усилий к окончательному уничтожению этой роскоши – панели были во вмятинах, царапинах и трещинах.

Немногочисленные предметы мебели были не в лучшем состоянии. К одной стене прислонялся длинный и узкий обеденный стол, куда, по-видимому, сгружалась почта. Десятки лет школьники бросали на него чемоданы и рюкзаки, большие коробки, книги, полученные из дома посылки, в результате чего стол весь покрылся шрамами, точно ветеран многих сражений. Рядом стояли два кресла, испещренные пятнами, давно лишившиеся подушек. Между креслами на стене висел телефон-автомат, а на панели вокруг него было нацарапано множество имен и номеров телефонов. Единственным украшением холла можно было счесть знамя общежития, которое заботливо убрали под стекло. Знамя тоже знавало лучшие дни, теперь же оно износилось до прозрачности, так что почти невозможно было рассмотреть старинную вышивку.

– Тут изображен Эреб<Эреб (лат. Егеbus), в мифологии – порожденная Хаосом подземная тьма; часто употребляется в смысле подземного царства. Эреб и Никта (Ночь) породили Эфир (Небо) и Гемеру (День).>, – пояснил Чаз, когда Линли и Хейверс склонились над этой святыней. – Первобытная тьма, поднимающаяся из хаоса. Брат Ночи, отец Неба и светлого Дня. Боюсь, теперь этого уже не разглядишь. Знамя совсем выцвело.

– Ты изучаешь классические дисциплины? – поинтересовался Линли.

– Химию, биологию, английский, – перечислил Чаз. – Нам всем полагается знать, что означают названия общежитий. Традиция.

– Как называются другие пансионы?

– «Мопс», «Ион», «Калхас», «Эйрена» и «Галатея»<Мопс (лат. Морsus) – в греческой мифологии знаменитый прорицатель, внук Тиресия, победивший в состязании прорицателя Калхаса; Ион – мифический прародитель понийцев. Тайно покинутый матерью, был перенесен Гермесом в Дельфы, где был впоследствии найден ею благодаря Дельфийскому оракулу; Калхас – греческий прорицатель, предсказавший ход и продолжительность Троянской войны и придумавший хитрость с деревянным конем; Эйрена (греч. Еiгеnе – мир) – богиня мира; Галатея – нереида, речная нимфа, в которую был влюблен циклоп Полифем.>.

– Интересный выбор, если вспомнить все мифологические аллюзии. Полагаю, последние два дома предназначены для девочек?

– Да. Сам я живу в «Ионе».

– Сын афинской царевны Креусы и Аполлона? Да, тоже интересное предание.

Очки Чаза снова сползли на нос. Он подтолкнул их на место, улыбнулся и сказал:

– Третьеклассники живут этажом выше. Вот лестница. – Он начал подниматься. Линли и Хейверс оставалось только последовать за ним.

На втором этаже не было ни души. Детективы прошли по узкому коридору, ступая по истертому коричневому линолеуму, вдоль стен, покрытых казенной серовато-зеленой краской. Пахло сыростью, потом. Под потолком тянулись трубы, затем, изогнувшись вдоль стен, они спускались в отверстие в полу. По обе стороны коридора виднелись двери, закрытые, но незапертые.

Чаз остановился перед третьей дверью слева, постучал, назвался: «Квилтер» – и плечом приоткрыл ее. Быстро заглянув внутрь, он вздохнул: «Господи», – и обернулся к Линли и Хейверс. По лицу юноши они сразу заподозрили, что там что-то неладно. Чаз постарался скрыть смущение преувеличенной жестикуляцией:

– Вот эта спальня. Страшный беспорядок. Подумать только, чтобы мальчишки вчетвером… впрочем, смотрите сами.

Линли и Хейверс вошли, Чаз остался у дверей.

В комнате царил чудовищный беспорядок.

Книги и журналы валялись повсюду, какие-то бумаги то и дело попадались под ноги, мусорная корзина опрокинута, кровати незастелены, шкафы распахнуты, ящики переполнены, в трех из четырех альковов разбросана одежда. Либо в этом помещении недавно учинили поспешный обыск, либо префект пансиона, в чьи обязанности входит следить за тем, чтобы мальчики поддерживали должный порядок, совершенно не умеет держать в руках своих подопечных.

Линли взвешивал обе возможности. Тем временем Чаз вышел из комнаты и устремился дальше по коридору, распахивая другие двери справа я слева. Издали доносилось его негодующее бормотание. Оно послужило ответом для Линли.

– Кто префект этого пансиона, сержант? Хейверс быстро пролистала блокнот, прочла что-то, нашла еще одну страничку:

– Джон Корнтел называл его имя… Ага, вот. Брайан Бирн. Это он натворил, сэр?

– Во всяком случае, отвечать придется ему, – откликнулся Линли. – Посмотрим, что у нас тут.

Спальня была разделена на несколько отсеков с помощью выкрашенных белой краской досок, поднимавшихся от пола примерно на пять футов и тем самым обеспечивавших каждому обитателю общежития хоть некоторую укромность. В тесном пространстве каждого отсека располагалась кровать с двумя ящиками внизу, шкаф (на нем с помощью клейкой ленты закреплялась табличка с именем хозяина) и те картинки или плакаты, которые сам ученик выбирал в качестве любимого украшения или средства самоутверждения.

В этом смысле отделение Мэттью Уотли разительно отличалось от соседских. В закутке мальчика по фамилии Уэдж на стенах были наклеены рок-н-ролльные постеры, достаточно эклектическая подборка – «112», «Эуритмикс», обложка альбома «Стена» группы «Пинк Флойд», Принс по соседству с «Битлс», «Бердс» и «Питер, Пол энд Мэри». В отделении Арлена красотки позировали на пляже: блестящие от крема, облаченные в фантастические купальники тела распростерлись на песчаных дюнах или же прогибались, напрягая грудь, выставляя соски (о, Фрейд!) посреди белопенного моря. Смит-Эндрюс, живший в третьей маленькой нише этой спальни, увлекался фильмом «Чужие» и развесил по стенам отпечатки наиболее жутких кадров из этой картины. Все сцены насильственной смерти были воспроизведены в жестоких, тошнотворных подробностях. А уж сам пришелец, помесь циркулярной пилы, богомола и киборга!..

Четвертое отделение у окна принадлежало Мэттью Уотли. Он предпочел всему фотографии поездов, локомотивов, дизелей, электровозов различных стран. Линли с интересом оглядел эту коллекцию, наклеенную аккуратными рядами над кроватью. На одной открытке имелась надпись: «Ту-ту, паровозик». Странно, что подросток выставил на общее обозрение нечто столь откровенно инфантильное.

Хейверс, стоявшая посреди комнаты, пришла к тому лее выводу:

– Не так быстро взрослел, как другие мальчики. Все остальное вполне нормально для этого возраста.

– Если в тринадцатилетнем возрасте есть хоть что-то нормальное, – подхватил Линли.

– Верно. А что висело у вас на стене, когда вам было тринадцать, инспектор?

Линли нацепил очки и принялся просматривать одежду Мэттью.

– Репродукции картин раннего Возрождения, – рассеянно ответил он. – Я фанател от Фра Анжелико.

– Идите вы! – расхохоталась Хейверс.

– Вы подвергаете сомнению мои слова, сержант?

– Еще бы.

– Ну, тогда подойдите и попробуйте разобраться вот в этом.

Барбара подошла поближе и вгляделась в мятое содержимое шкафа. Шкаф Мэттью, как и вся обстановка комнаты, был из белого дерева, и в соответствии с аскетическими манерами Бредгар Чэмберс внутри имелось только две полки и восемь плечиков. На полках лежали три чистые белые рубашки, четыре свитера разных цветов, три джемпера и запас футболок. На плечиках висели брюки– форменные, для класса и для часов досуга. На полу стояли нарядные туфли, гимнастическая обувь и ботинки для непогоды с высоким голенищем. Валялась скомканная спортивная форма.

Линли видел, как Барбара, быстро восприняв все факты, готовит вывод.

– Отсутствует школьная форма. Значит, если он удрал, то в ней.

– Довольно странно, не правда ли? – заметил Линли. – Мальчик решил сбежать из школы, он нарушает устав, и при этом отправляется в путешествие в костюме, сразу же выдающем его принадлежность к Бредгар Чэмберс. С какой стати?

Хейверс нахмурилась, прикусила нижнюю губу:

– Может быть, он получил неожиданное сообщение? Внизу есть телефон, верно? Кто-то мог позвонить ему, и парень решил, что должен немедленно мчаться куда-то. Он не стал терять времени.

– Это возможно, – признал Линли, – однако если он раздобыл бюллетень, чтобы отвертеться в пятницу от футбольного матча, это указывает, что он готовился заранее.

– Да, пожалуй. – Хейверс вытащила из шкафа брюки и бездумно вертела их в руках. – Значит, он хотел, чтобы его заметили. Он отправился на встречу, а форма служила опознавательным знаком.

– То есть по школьной форме неизвестный должен был узнать его?

– Это логично, разве нет?

Линли уже рылся в ящиках под кроватью. Тем временем Чаз Квилтер вернулся к дверям дортуара и стоял там, засунув руки в карманы, наблюдая за действиями детективов. Линли не обращал на него внимания – его слишком удивило то, что содержимое ящиков поведало о Мэттью Уотли и о его матери.

– Хейверс! – попросил Линли. – Передайте мне брюки и пуловер. Любые, все равно, какие именно.

Она повиновалась. Линли разложил наряд на кровати, вытащил из ящика соответствующие носки и полюбовался результатом.

– Она пришила метки с его именем на всю одежду, – поделился он с Хейверс. – Это понятно, этого требует школа. Но поглядите, что еще она сделала для мальчика. – Линли вывернул носок наизнанку и показались цифры 3, 4 и 7. На внутренней стороне пояса брюк Линли продемонстрировал сержанту цифру 3 и ту же самую цифру – на воротнике пуловера. Нашлись и брюки с номером 7.

– Он смотрел на эти номера, чтобы правильно одеться? – воскликнула с отвращением Барбара. – Это просто кошмар, инспектор. «Ту-ту, паровозик» на стене и мамочкины пометки на всей одежде?!

– Это кое о чем говорит, не так ли?

– Это говорит о том, что Мэттью Уотли уже задыхался от всего этого, если, конечно, не был придурком от рождения. Это родители захотели отправить его в Бредгар или нет?

– Похоже, они очень этого хотели.

– Они мечтали о том, как крошка Мэтт будет общаться в новой школе с представителями высшего общества. Никаких промахов, он ведь должен карабкаться вверх по социальной лестнице. Что он в тринадцать лет начнет заводить полезные знакомства – с пометками на одежде, чтоб наряжаться по всем правилам. От такого сбежишь.

Линли продолжал в задумчивости рассматривать номера, потом положил всю одежду на место и попросил префекта убедиться, весь ли предписанный школьными правилами гардероб на месте. Чаз подошел поближе и подтвердил, что отсутствует только школьная форма. Закрыв шкаф и ящики, Линли сказал парню:

– Больше здесь смотреть нечего. Есть у вас общая комната для подготовки домашних заданий?

Чаз кивнул. Его явно тревожил тот факт, что посетители застали такой беспорядок в спальне. В качестве старшего префекта школы он чувствовал свою ответственность, и, как многие другие люди, с которыми Линли сталкивался за годы полицейской работы, Чаз, пытаясь разрядить напряжение, сделался излишне болтлив, причем добровольно сообщил и кое-какую полезную информацию.

– Комната для занятий дальше по коридору. Хотите заглянуть туда, сэр? На каждом этаже в общежитии живут трое, а то и пятеро старшеклассников, учеников выпускного класса. Они-то уж должны понимать, что такое порядок, и заботиться, чтобы младшие не распускались. Префект общежития обязан смотреть, чтобы его помощники из числа старшеклассников распределяли дежурства и следили за уборкой во вверенных им спальнях и в комнате для подготовки заданий. – Тут Чаз мрачно улыбнулся, но ко всему сказанному добавил лишь: – Бог знает, в каком виде мы застанем ее.

– Похоже, в «Эребе» не все ладится, – подвел итоги Линли. Они прошли вслед за Чазом Квилтером по коридору, открыли дверь и вышли в еще один коридор. На ходу Линли обдумывал эти сведения. Старшие мальчики должны были поддерживать дисциплину среди младших, а префект пансиона следил, чтобы старшеклассники добросовестно выполняли свои обязанности, однако старший префект школы, то есть Чаз Квилтер, отвечал за четкое функционирование всей системы в целом, так что если что-то в этой системе разладилось, проблема, скорее всего, коренилась в самом Чазе Квилтере.

Чаз распахнул еще одну дверь.

– Здесь делают домашнее задание третьеклассники «Эреба», – поведал он. – У каждого своя парта и отдельная полка. Мы называем их стойлами.

Порядка здесь было не больше, чем в спальне. Как и холл, это помещение также выглядело обветшавшим с годами. В воздухе витали неприятные запахи: в каком-то уголке гнила забытая пища, испарялся оставленный в открытой банке клей, где-то залежалась нуждавшаяся в стирке одежда. Голый деревянный пол без ковра усеивали пятна чернил и следы жира, оставленные пронесенными тайком лакомствами. Стену покрывали панели из темной узловатой сосны, все в трещинах, и далеко не все трещины удавалось скрыть за яркими постерами. Так же выглядели и места, отведенные для занятий, – Чаз справедливо именовал их стойлами. Они тянулись вдоль всех четырех стен классной комнаты, и на них последние десятилетия упадка школы сказались особенно жестоко.

Места для занятий представляли собой скамьи с высокими спинками и деревянными сиденьями шириной примерно в три фута. Партой служила длинная полка с одним ящиком под ней. Над этой рабочей поверхностью висели еще две полочки поуже, предназначенные для учебников. Каждый отсек в «стойлах», подобно отделению в дортуаре, нес на себе отпечаток личности своего владельца. Все свободное место на стенах и полках занимали открытки, фотографии, пестро разрисованные плакаты. Если прежний обитатель слишком надежно приклеивал свои реликвии, новый ученик, вступая в свои права, попросту обрывал его настенные украшения, оставляя впопыхах ошметки клея, обрывки бумаги– где-то проглядывало лицо, где-то– ампутированная рука, несколько букв, уцелевших от слова, колесо от машины или мотоцикла. Неугомонные пальцы тринадцатилетних сорванцов царапали деревянную обшивку, пережившую несколько столетий, их чересчур подвижные юные тела напрочь стерли лак с сиденьев и спинок, и из-под темного глянца проступили обширные беловатые разводы.

Здесь, как и в дортуаре, Мэттью Уотли предпочел повесить иные картинки, нежели его собратья. Никаких звезд рок-н-ролла или кино, никаких полуобнаженных красоток или атлетически сложенных героев, никаких спортивных автомобилей, ничего из того, что обычно бывает столь желанно подросткам. Мэттью довольствовался одним-единственным снимком: двое детей, с ног до головы покрытых грязью, резвятся во время отлива на берегу Темзы, за спиной у них мост Хэммерсмит. Один из этой парочки– сам Мэттью, улыбаясь до ушей, он тычет в грязь длинной изогнутой палкой; рядом с ним хохочет девочка-негритянка, с голыми ногами, на плечи ей падают десятки изящно заплетенных косичек. Ивоннен Ливсли, подруга детства. Приглядевшись к этой фотографии, Линли усомнился, в самом ли деле Мэттью не мог сбежать из школы только ради того, чтобы повидаться с этой девочкой, как утверждает Кевин. Ивоннен казалась красавицей.

Линли передал снимок сержанту Хейверс, та молча спрятала его в блокнот и продолжала осматривать помещение, а Линли тем временем нацепил очки, чтобы проверить тетради и учебники Мэттью. Обычные школьные пособия, английский, математика, география, история, биология, химия, и, в соответствии с духом этой школы, закон Божий. На парте осталось лежать незаконченное задание по математике, рядом с ним – стопка из трех блокнотов на пружинах. Линли поделил всю кучу, и тетради, и блокноты, надвое, отдал половину Хейверс и занялся своей долей, усевшись на рабочее место Мэттью, что было не просто для мужчины его роста. Хейверс перешла в соседний отсек. Чаз, подойдя к окну, распахнул его и выглянул во двор.

Снаружи донесся оклик, кто-то ответил на него, мальчики во дворе засмеялись, но в комнате для домашних заданий слышался лишь шорох пролистываемых книг и тетрадей. В записи нужно было вчитываться внимательно– нудное, утомительное, но совершенно необходимое занятие.

– Тут что-то есть, сэр, – произнесла Хейверс, передавая ему блокнот поверх разделявшей отсеки перегородки. Она открыла блокнот на каком-то письме, вернее, наброске письма– некоторые слова были вычеркнуты, заменены другими, более уместными.

Дорогая Джинни (вычеркнуто) Джин, – прочел Линли. – Я хотел бы от всей души поблагодарить вас за ужин и вечер вторника. Не беспокойтесь из-за того, что я опоздал вернуться, поскольку я знаю: мальчик, который меня видел, ничего не скажет. Я уверен (вычеркнуто) думаю, что я все же мог бы обыграть вашего отца в шахматы, если б он предоставил мне достаточно времени на обдумывание ходов! Не понимаю, как он ухитряется предвидеть все заранее. Ничего, в следующий раз у меня получится. Еще раз огромное спасибо.

Сняв очки, Линли посмотрел на Чаза, который так и не отходил от окна, предпочитая держаться на расстоянии то ли от детективов, то ли от «стойла» Мэттью.

– Мэттью написал письмо некой Джин, – обратился к нему Линли. – Он ужинал у нее. По-видимому, это было во вторник, хотя он и не уточняет, в какой именно вторник. Письмо не датировано. Ты не знаешь, кто такая Джин?

Чаз нахмурился. Он медлил с ответом, и когда наконец заговорил, счел необходимым объяснить затянувшуюся паузу:

– Я перебирал имена жен наших учителей. Наверное, это могла бы быть одна из них.

– Неужели Мэттью обращался к жене учителя по имени? Или у вас в школе так принято?

Чаз, смущенно пожимая плечами, признал, что подобного обычая в школе не было.

– Он пишет также, что вернулся в школу с опозданием и кто-то из мальчиков его видел, но никому не скажет. Как это понимать?

– Он опоздал к отбою.

– Разве префект общежития не должен был это проверить?

Чаз еще больше смутился. Уставившись на носки своих ботинок, он промямлил:

– Да, должен был, обычно каждый вечер проверяют.

– Обычно?

– Всегда. Каждый вечер.

– Значит, кто-то – либо один из старшеклассников, либо сам префект – должен был сообщить об отсутствии Мэттью, если после отбоя его не оказалось в дортуаре. Верно?

Растерянность Чаза бросалась в глаза.

– Да, кто-то должен был заметить его отсутствие.

Он не желал называть ответственное лицо по имени. Линли убедился, что не только Джон Корнтел, но и Чаз Квилтер изо всех сил покрывают префекта «Эреба», Брайана Бирна.

Джон Корнтел знал, что полицейские уже явились в школу. Об этом знали все. Даже если б он не видел своими глазами, как Томас Линли входил утром в часовню, достаточно было обнаружить серебристый «бентли» на подъездной дорожке, чтобы сделать закономерный вывод. Обычно полицейские не разъезжают на столь роскошных автомобилях, поскольку далеко не каждый работник Скотленд-Ярда является по совместительству наследником графского титула.

Сидя в учительской в южном флигеле школьного здания, Корнтел старался выцедить еще несколько капель кофе из общего чайника. Он пытался отогнать от себя назойливые мысли, грозившие разрушить тот хрупкий оборонительный вал, за которым он надеялся отсидеться хотя бы еще один день, но всевозможные «если б только» вели беспощадную осаду – если б только он позвонил Морантам и убедился, действительно ли Мэттью поехал к ним в гости, если б только он позаботился лично снарядить мальчика в эту поездку, если б он поговорил с Брайаном Бирном, проверил бы, знает ли староста, где находятся все его подопечные, если б он сам почаще навещал дортуар, не перекладывая эту обязанность на старшеклассников, если б только он не был занят самим собой… не чувствовал себя столь униженным… не оказался бы в ловушке… обнаженный, разоблаченный, отверженный.

На столе возле чайника с кофе остался недоеденный учителями завтрак. Остывшие тосты брошены посреди серебряного блюда со студенистыми яйцами и пятью поблескивающими жиром полосками бекона. Рядом– упаковки корнфлекса, поднос с разобранными на дольки грейпфрутами и тарелка с бананами. Корнтел почувствовал, как из желудка к горлу поднимается горечь. Закрыв глаза, он постарался отрешиться от зрелища неаппетитных объедков и подчинить себе свое тело. Когда он в последний раз ел твердую пищу? Чуть ли не в пятницу вечером. Да, он смутно припоминал ужин в пятницу, но с тех пор не мог заставить себя проглотить ни крошки.

Приподняв голову, Джон уставился в окно. На той стороне лужайки сквозь окна мастерской можно было разглядеть ребят, усердно пилящих, сверлящих, работающих напильником в соответствии с кредо Бредгар Чэмберс о необходимости поощрять творческие устремления каждого ученика, направляя их в подобающее русло. Техническому центру не сравнялось еще и десяти лет, и в свое время этот замысел вызвал ожесточенную дискуссию среди учителей – далеко не все признавали уместность подобного нововведения. Некоторые преподаватели полагали, что мастерская предоставит ученикам возможность отвлечься, отдохнуть от сугубо интеллектуального труда, но другие утверждали, что избыток юношеской энергии вполне могут поглотить спортивные игры и клубы, а технический центр лишь поспособствует появлению в стенах Бредгар Чэмберс «нежелательных элементов». Корнтел сардонически усмехнулся. Вряд ли мастерская, где студенты развлекались, комбинируя дерево, пластмассу, металлические детали или микрочипы, могла существенно повлиять на политику школы, никогда не формулируемую открыто, но сознательно проводимую каждым директором: пусть в школьном проспекте утверждается всеобщий и равный доступ к образованию, реальность остается иной. Во всяком случае, так оно было до появления Мэттью Уотли.

Нет, он не станет снова думать о мальчике! Корнтел встряхнул головой, отгоняя настойчивое воспоминание. Но тогда место Мэттью в его голове занял Патрик Корнтел, его собственный отец, явившийся, как всегда, затем, чтобы указующим перстом ткнуть в промахи и огрехи сына. Директор одной из наиболее престижных закрытых школ страны, человек, всецело приверженный традиции, посвятивший свою жизнь укреплению складывавшихся веками сословных границ. Уж он-то не допустит никаких мастерских в своих владениях! Джон вспомнил их недавний разговор.

– Заведующий пансионом! – одобрительно проревел Патрик в телефонную трубку, словно он говорил с Джоном из-за океана, а не находился на расстоянии в сто миль. – Отлично, Джонни. Теперь ты – заведующий пансионом и старший преподаватель английского языка. Клянусь Богом! Следующая ступенька– заместитель директора, ясно, Джонни? Даю тебе два года. Не засиживайся на одном месте.

«Не засиживайся на одном месте» – этим лозунгом определялась карьера отца. Двадцать лет в погоне за карьерой он неустанно переходил из одной школы в другую, пока не получил то, чего желал, – должность директора. Теперь он ждал того же от сына.

– Подымайся по ступенькам, парень! Когда мне придет пора уходить в отставку, ты должен занять мое место в Саммерстоне. Ты должен быть готов к этому, дружок. Нужен послужной список. Начинай озираться по сторонам. Разнюхивай, где что. Ты должен стать заместителем директора. Слышишь? Заместителем директора. Я тоже буду держать ухо востро, извещу тебя, если появится вакансия.

Корнтел почтительно отвечал– да, папа, да, заместитель директора, да, все как скажешь. Это было куда проще, чем спорить, и гораздо безопаснее, чем открыть отцу истину. Он-то знал, что никогда не продвинется дальше должности заведующего «Эреба» и старшего преподавателя английского языка. Он не испытывал потребности что-то доказывать самому себе или другим. Его терзали другие потребности, совсем другие.

– Пустил в ход старые связи, а, Джон?

Корнтел вздрогнул, когда чужой голос прозвучал у самого его уха. Коуфри Питт, учитель немецкого, старший преподаватель по иностранным языкам, тоже явился выпить кофе. Нынче утром Питт выглядел особенно неухоженным. Редкие пряди волос густо усеяла перхоть, шишковатая физиономия плохо выбрита, из правой ноздри торчит, точно морская водоросль, пук волос. Правый рукав мантии протерся вдоль шва, он так и не удосужился отряхнуть мел с выглядывающих из-под мантии серых брюк.

– Прошу прощения? – переспросил Корнтел, наконец-то добавив молока и сахара в свой остывший кофе.

Питт наклонился ближе к нему, заговорил негромко, заговорщически, точно об общей тайне:

– Я сказал– ты пустил в ход старые связи. Этот парень из Скотленд-Ярда твой давний школьный приятель, верно?

Корнтел отступил в сторону, уставился на поднос с яйцами, будто пытаясь выбрать то, что поаппетитнее.

– Быстро у нас распространяются слухи, – заметил он.

– Вчера ты умчался в Лондон. Я подумал – зачем бы это. Не беспокойся, я сохраню твой секрет. – Питт ухватил тост и принялся его жевать, наклонившись над столом и не переставая ухмыляться.

– Мой секрет? – повторил Корнтел. – Я что-то не очень понимаю.

– Полно, Джон. Мог бы не разыгрывать невинность передо мной. Парень ведь был на твоем попечении, верно?

– А девочки в «Галатее» – на твоем, – отпарировал Корнтел. – Но ты что-то не слишком винил себя, когда одна из них попала в беду.

Питт улыбнулся.

– Я смотрю, наша киска научилась царапаться. – Он вытер пальцы о мантию и нацелился на второй кусок поджаренного хлеба и бекон. При этом он жадно косился на яйца. Корнтел перехватил его взгляд и, несмотря на отталкивающие манеры преподавателя немецкого, почувствовал, как в сердце закрадывается невольная, непрошеная жалость. Он знал, что Питт ни за что не придет в учительскую вовремя, когда завтрак подают на стол, когда он мог бы съесть его горячим, – не приходит из гордости, ведь, торопясь к горячему завтраку в учительской, он бы выдал, насколько неустроен его домашний быт, обнаружил бы, что у себя в «Галатее» он и завтрака не получит. Питт не мог признаться в этом, как не признал бы он и тот факт, что его жена все еще валяется в постели – ей, как всегда, потребуется немало времени, чтобы очухаться после воскресной попойки.

Но жалость к Питту растаяла, как только тот добавил:

– Полагаю, тебе несладко придется, Джонни. Разумеется, я тебе очень сочувствую, но с какой стати ты не позаботился даже позвонить Морантам и убедиться, что все шесть мальчиков проводят уик-энд у них? Это как-никак стандартная процедура. Я никогда не забываю об этом.

– Я не подумал…

– А изолятор? Мальчик заболел, а ты даже не заглянул к нему, не погладил прохладной рукой пылающий лоб? Или, – тут Питт плотоядно усмехнулся, – или твоя рука была в тот момент чем-то очень занята?

Слепая ярость в мгновение ока смыла деланное спокойствие Корнтела.

– Ты прекрасно знаешь, что из амбулатории мне ничего не сообщали. Тебе сообщили, верно? Что ты-то сделал, когда обнаружил у себя в почтовом ящике справку, освобождавшую Мэттью Уотли от игры? Ведь это ты проводил в пятницу футбольный матч, не правда ли? Так что, Коуфри, ты помчался посмотреть, что стряслось с малышом, или ты продолжал заниматься своими делами, приняв на веру, что мальчишка находится там, где он находился, судя по этой справке?

Питт даже ухом не повел.

– Не пытайся свалить все на меня, Джон. – Серо-зеленые глаза, холодные, как глаза рептилии, скользнули мимо Корнтела, быстро оглядели помещение. В учительской никого не было, но Питт все же понизил голос и продолжал конфиденциально: – Мы оба знаем, кто несет ответственность за Мэттью, верно, Джон? Ты можешь сказать полицейским, что я получил справку из амбулатории и не потрудился перепроверить ее. Если хочешь, можешь сказать им об этом. Но в этом нет состава преступления, не правда ли? А вот ты…

– Если ты намекаешь…

Но тут лицо Питта, увидевшего кого-то позади и чуть слева от Корнтела, расплылось в улыбке.

– Доброе утро, директор, – поздоровался он. Обернувшись, Корнтел убедился, что Алан

Локвуд, стоя в дверях, следит за их разговором. Оглядев своих подчиненных с ног до головы, Локвуд быстрыми шагами пересек комнату. Его мантия развевалась на ходу.

– Приведите в порядок свою внешность, мистер Питт, – распорядился Локвуд, заглядывая в вытащенное из кармана пиджака расписание. – Через полчаса у вас урок. Этого времени вам хватит на то, чтобы умыться и почиститься. Вас можно принять за бродягу, или вы даже не догадываетесь об этом? У нас в кампусе полиция, совет попечителей соберется еще до полудня. Хлопот полон рот, не хватало мне следить за учителями, которые не в состоянии сами позаботиться о своем внешнем виде. Примите меры, мистер Питт, и немедленно. Вам ясно?

Лицо Питта окаменело.

– Вполне, – коротко отвечал он. Локвуд повернулся и пошел прочь.

– Мальчишка, выскочка! – прошипел ему вслед Коуфри. – Наш Алан вовсю разыгрывает из себя главного. Какая властность, какой авторитет. Господь всемогущий, а не человек. Но загляни за кулисы, и сразу обнаружишь, кто правит бал. Малыш Мэтт Уотли пример тому.

– О чем ты говоришь, Коуфри? – Гнев Корнтела уже улегся, он испытывал лишь раздражение, а потому согласился поддержать беседу. И напрасно– он вновь подыграл Питту.

– О чем я говорю? – с хорошо разыгранным изумлением отозвался Питт. – Ну, ты совсем не в курсе, да, Джонни? Чем же ты так увлекся, что даже не слыхал о последних событиях в школе? А? Я чего-то не знаю о твоей личной жизни, а? Или я догадываюсь?

Корнтел вновь ощутил приступ гнева и поспешил прочь.

7

Линли попросил собрать трех соседей Мэттью Уот-ли в тот самый дортуар, где они спали. Чаз Квилтер привел троих мальчиков, и все они тут же разбрелись по своим отсекам, словно зверьки, прячущиеся от опасности в нору. Они тщательно избегали смотреть друг на друга, однако двое успели быстро оглянуться на старшего префекта, впустившего их в комнату и остановившегося, как и раньше, у двери. Сравнивая Чаза с тремя мальчишками, Линли осознал, сколь велики перемены, происходящие в человеке между тринадцатью и восемнадцатью годами. Чаз был уже взрослым, высоким парнем, третьеклассники же казались детьми– круглощекие, с неясной кожей, с мягко очерченным лицом. Все они расселись на кроватях, тревожно поглядывая, и Линли догадывался, что присутствие старшего префекта пугает их больше, чем вторжение полиции. Даже внешний облик Чаза мог бы внушить благоговейный трепет мальчикам, которые были на пять лет моложе его, не говоря уж о том, что он был главой всех учеников.

– Сержант! – окликнул Линли Хейверс. Та уже достала и раскрыла блокнот, готовясь к допросу. – Не могли бы вы составить для меня план школы и планы каждого помещения? – Барбара уже приоткрыла было рот, собираясь напомнить ему о правилах проведения допроса и правах свидетеля, но он прервал ее, намекнув: – Пусть Чаз проводит вас.

Барбара сразу же поняла, к чему он клонит, и постаралась, чтобы эта догадка не отразилась на ее лице. Кивнув, она повела старшего префекта прочь из комнаты, оставив Линли наедине с Уэджем, Арленсом и Смит-Эндрюсом. Линли пригляделся к своим собеседникам– симпатичные на вид мальчики, аккуратно наряженные в серые брюки, накрахмаленные белые рубашки, желтые пуловеры. Галстуки в синюю и желтую полоску. Уэдж казался наиболее спокойным, владеющим ситуацией. Как только префект вышел за дверь, он прекратил упорно рассматривать полинявший линолеум у себя под ногами и поднял взгляд. Теперь, среди своих постеров со звездами рок-н-ролла, он готов был бесстрашно вступить в беседу. Другие два мальчика все еще колебались. Арленс полностью сосредоточился на красотке в купальнике, которая, изогнувшись, мчалась по волнам на доске для серфинга, а Смит-Эндрюс уже извертелся, сидя на кровати и пытаясь огрызком карандаша ткнуть себя в пятку.

– Мэттью Уотли, по-видимому, сбежал из школы, – сообщил Линли, присаживаясь в изно– кровати, принадлежавшей прежде Мэттью.

Он немного наклонился вперед, опустил руки на колени, удобно сложил ладони, словно полностью расслабился и призывал к тому же мальчишек. —Вы знаете, почему он это сделал?

Мальчики быстро, исподтишка обменялись взглядами.

– Каким он был? – продолжал Линли. – Уэдж, что ты скажешь?

– Симпатичный парень, – ответил Уэдж, глядя Линли прямо в глаза и как бы пытаясь тем самым убедить полицейского в полной своей откровенности. – Мэттью был хорошим парнем.

– Вы знаете, что он умер?

– Вся школа знает, сэр.

– Как вы узнали об этом?

– Слышали утром за завтраком, сэр.

– От кого?

Уэдж: почесал ладонь.

– Не помню. Вроде как слух пронесся. Мэттью мертв. Уотли мертв. Парень из «Эреба» найден мертвым. Я не знаю, кто первым заговорил об этом.

– Ты удивился, услышав это?

– Я думал, это шутка.

Линли оглянулся на других мальчиков.

– А вы? – Теперь он напрямую обращался к ним. – Вы тоже подумали, что это шутка?

Они послушно закивали, подтверждая слова Уэджа. Уэдж продолжал:

– Никто же не думает, что такое и вправду может случиться.

– Но Мэттью пропал еще в пятницу. Можно было предположить, что с ним что-то стряслось. Значит, это не было для вас полной неожиданностью.

Арленс принялся грызть ноготь указательного пальца.

– Он собирался на выходные к Гарри Моранту, сэр, вместе с мальчиками из «Калхас-хауса», приятелями Гарри. Мы думали, Мэтт отправился вместе с ними в Котсуолдс. Он получил отпуск на выходные. Все знали, что…– Тут Арленс оборвал свою речь, словно и без того сказал слишком много, уронил голову и вновь всецело сосредоточился на обкусанном ногте.

– О чем все знали? – попробовал уточнить Линли.

Уэдж вновь взял инициативу на себя, проявив необычное для его лет терпение:

– Все знали, что Гарри Морант пригласил пятерых ребят на выходные. Гарри всем хвастался насчет этого– мол, родители устраивают ему праздник и приглашены только самые-самые. Гарри, он такой, – проницательно добавил Уэдж:, – любит поважничать.

Линли оглянулся на Смит-Эндрюса– тот все еще постукивал карандашом по каблуку ботинка, и лицо его становилось все мрачнее.

– Все остальные мальчики, отправившиеся на уик-энд, живут в «Калхасе»? Как получилось, что Мэттью сблизился с ними?

Мальчики промолчали, но их молчание не могло скрыть простого и очевидного ответа на этот вопрос, который был у каждого у них на уме и который они так не хотели выдавать. Линли припомнил разговор с родителями Мэттью, их настойчивые утверждения, будто сын вполне справлялся со своей ролью в Бредгар Чэмберс.

– Мэттью было хорошо здесь? Он был доволен жизнью? – Услышав этот вопрос, Смит-Эндрюс внезапно перестал постукивать карандашом.

– Кому тут хорошо? – возразил он. – Мы учимся тут, потому что родители отправили нас сюда. Так же было и с Мэттью.

– И все же он чем-то отличался? – настаивал Линли. Мальчики вновь промолчали, но на этот раз детектив заметил быстрый обмен взглядами между Арленсом и Смит-Эндрюсом. – Взять хотя бы картинки, которые он повесил у себя.

– Он был славным парнем! – повторил Уэдж, будто протестуя.

– Но он ведь почему-то сбежал из школы?

– Держался в стороне, – признал Арленс.

– Он чем-то отличался от вас? – не уступал Линли.

Мальчики не отвечали, но и их упорное молчание само по себе служило подтверждением – Мэттью Уотли отличался от них, и Линли понимал, что это отличие отнюдь не ограничивалось своеобразным выбором настенных украшений: он происходил из иной среды, он по-другому провел свое детство, не так выговаривал слова, он предпочитал иные ценности и выбирал себе не таких друзей. Этот мальчик не вписывался в обстановку Бредгар Чэмберс, и его соученики прекрасно это сознавали.

Теперь он обращался к Арленсу:

– Что значит– держался в стороне?

– Ну, просто… не признавал наши традиции.

– Какие традиции?

– Что принято делать. Ну, вы знаете. Всякие вещи. Как это бывает в школе.

– Какие вещи?

Уэдж вновь счел себя обязанным вмешаться. Нахмурившись, он перебил Арленса:

– Разные глупости, сэр. Например, каждый должен забраться на колокольню и вырезать там свое имя. Считается, будто колокольня всегда заперта, но на самом деле замок давно сломали, и все ученики – кроме девочек, конечно, – залезают туда и вырезают свое имя на стене. А если кто курит, так еще надо выкурить там сигарету.

– А еще надо искать магические грибы, – добавил Арленс с улыбкой, словно Уэдж подал ему пример.

– В школе принимают наркотики?

Арленс пожал плечами, вероятно уже сожалея о вырвавшемся у него признании. Линли принял этот жест за отрицание и переспросил:

– Так что это за магические грибы? И снова ответил Уэдж:

– Это просто забава, сэр. Ночью выходишь с фонариком, обмотав голову одеялом, и собираешь волшебные грибы. Их никто в рот не берет. Точно, никому и в голову не придет есть их. Мы держим их при себе, вот и все. Но Мэттью в этом никогда не участвовал.

– Он считал себя выше этого?

– Да нет, ему было это неинтересно, и точка.

– Если его что и интересовало, так модели поездов, – вставил Арленс. Мальчики дружно закатили глаза – по их понятиям, конструировать модели паровозов в тринадцать лет отдавало затянувшимся детством.

– И уроки делал, – добавил Уэдж. – Это он воспринимал всерьез– задания, зубрежку.

– И поезда! – подхватил Арленс.

– Вы знакомы с его родителями? – задал очередной вопрос Линли.

Шарканье ног, поспешное изменение позы само по себе могло послужить ответом.

– Вы видели их в родительский день? Смит-Эндрюс заговорил, не отрывая взгляда от своих ботинок:

– Мать Мэтта прежде работала в пабе. Они живут в пригороде Лондона, его отец вырезает надгробья. Мэттью даже и не думал скрывать это, как сделал бы любой другой на его месте. Ему было все равно. Ему вроде как даже хотелось, чтобы все знали про него правду.

Прислушиваясь к этим словам, наблюдая за реакцией мальчиков, Линли подумал, что школа вовсе не изменилась, да и общество в целом, пожалуй, тоже. В наш просвещенный демократический век все твердят об отмене классовых барьеров, но чего стоят эти декларации в стране, где на протяжении многих поколений о человеке судили по его акценту, по происхождению, по древности его богатства, по его клубу и кругу общения? Как могли родители Мэттью послать мальчика в школу, подобную Бредгар Чэмберс, почему они польстились на эту стипендию?

– Мэттью начал писать письмо женщине по имени Джин. Вы не знаете, кто это? Он был у нее на ужине.

Мальчики дружно покачали головой. Вероятно, они и впрямь ничего об этом не знали. Линли достал из кармана часы и задал последний вопрос:

– Родители Мэттью уверены, что он не мог сбежать из школы. А вы как считаете?

Смит-Эндрюс ответил за всех. Он хохотнул – странный то был смех, то ли визг, то ли рыдание – и сердито сказал:

– Да мы бы все унесли отсюда ноги, если б нам отваги хватило и было куда бежать.

– А Мэттью было куда бежать?

– Выходит, было.

– Быть может, ему только казалось, будто он нашел убежище. Выть может, он думал, что, убежав из школы, он окажется в безопасности, а на самом деле этот путь привел его к гибели. Мэттью связали, его пытали, то, в чем он видел свое спасение, на самом деле оказалось…

Послышался глухой стук– Арленс, лишившись чувств, соскользнул с кровати и растянулся на полу.

Урок истории уже начался. Гарри Морант знал, что ему следует спешить на урок, тем более что сегодня он вместе с группой ребят должен прочесть доклад перед классом. Его отсутствие сразу же будет обнаружено, его начнут искать по всей школе. Все равно. Гарри наплевать – для него все лишилось значения. Мэттью Уотли мертв. Все переменилось. Сила вновь в руках его врагов. Он проиграл.

После долгих месяцев ужаса – краткий, блаженно-счастливый период свободы и безопасности. Три недели он ложился слать, не страшась, что среди ночи его грубо разбудят, вытащат из постели, швырнут на пол и раздастся хриплый, скрипучий голос: «Вздуть тебя, красавчик? Вздуть тебя? Вздуть?»– и посыплются оплеухи, хорошо рассчитанные, никогда не оставляющие следов на лице, а потом по всему телу зашарят ненавистные руки, хватая, сжимая, впиваясь, выкручивая– и его поведут по темному коридору в туалет, и при свете свечи он вновь увидит загаженный мочой и экскрементами унитаз, и этот голос произнесет: «Языком все вылижешь… прекратишь дерзить», – и его начнут окунать лицом в мерзкую вонь, а он будет пытаться сдержать слезы, сдержать рвотные позывы и вновь потерпит поражение.

Гарри не понимал, почему его обрекли на расправу. Он вел себя в Бредгар Чэмберс в точном соответствии с правилами. Старшие братья учились в той же школе, они заранее рассказали Гарри, что от него требуется, чтобы стать своим, и он все выполнил, он залез на самый верх колокольни, по каменной винтовой лестнице, узкой, страшно высокой, и глубоко врезал в стену буквы своего имени. Он научился курить, хотя это занятие ему не слишком нравилось, он покорно и проворно исполнял все приказы старшеклассников. Он следовал неписаным школьным законам, не выделялся, никогда не доносил на товарищей. И все же это не помогло. Его выбрали на роль жертвы. И теперь все начнется сначала.

При одной этой мысли Гарри готов был кричать. Его душили слезы.

Утро уже переходило в день, но воздух так и не прогрелся. Солнце выглянуло, но не сумело разогнать промозглый туман. Особенно холодно было здесь, на бетонной скамье в уголке окруженного стеной сада со статуями, отделявшего дом директора от здания школы, – мраморные и бронзовые статуи, выступавшие из зарослей роз, словно добавляли ледяную струю к прохладе весеннего дня. Гарри начал дрожать, обхватил себя руками, сложился пополам.

Он видел, как приехали полицейские, он был в ризнице вместе с певчими, когда миссис Локвуд привела обоих детективов и поручила их заботам Чаза Квилтера. На первый взгляд их и не примешь за детективов, они совсем не похожи на полицейских, на тех, кого он ждал и представлял себе с того самого момента, как за завтраком по столовой пронесся слух, что Мэттью Уотли найден мертвым и в школу едут люди из Скотленд-Ярда. Гарри никогда прежде не видел работников Скотленд-Ярда, не соприкасался с тайной, заключенной в магических словах «Нью-Скотленд-Ярд» и известной лишь посвященным, поэтому он позволил своей фантазии создать образ полицейских из столицы – как они выглядят, как они действуют, – опираясь преимущественно на кино и книги. Но эти детективы никак не подходили к заготовленной им схеме.

Во-первых, старший детектив оказался чересчур высоким, чересчур красивым, ухоженным, хорошо одетым. Он говорил с аристократическим прононсом, и покрой его костюма обнаруживал, что он не носит оружия. Его спутница тоже, хотя и совершенно по-иному, разочаровала Моранта – низкорослая, непривлекательная, толстая, неряшливая. Как можно довериться любому из них? Это немыслимо, совершенно немыслимо. Мужчина снисходительно выслушает его со своей олимпийской высоты, женщина станет таращиться на него свинячьими глазками, а Гарри будет говорить, говорить, пытаясь сообщить им то, что ему известно, пытаясь объяснить, откуда ему это известно, и как все произошло, и кто в этом виноват…

Это просто предлог. Он цепляется за любой предлог, он подбирает себе оправдание. Да, он изо всех сил ищет какой-нибудь предлог, который позволил бы ему промолчать. Вот он решил, что эта парочка не годится в детективы, и, пожалуй, лучшего оправдания ему уже не придумать. Будем держаться этого. Они ничего не поймут, они ничем не смогут помочь. Они даже не поверят ему. Оружия у них нет. Они выслушают, все запишут и уйдут, предоставив Моранта его судьбе. Все последствия обрушатся на него, на него одного. Мэттью больше нет.

Он упорно отказывался вспоминать о Мэттью. Думать о нем– значит думать о том, чем он ему обязан, а думать о том, чем он ему обязан, значило вспоминать о своем долге, о чести и справедливости и осознавать, как он должен поступить сейчас, но это было слишком страшно, ибо исполнение долга требовало от него правды, он должен был сказать вслух все как было, а Гарри знал, что его ждет, если он все откроет. Выбор прост: промолчать или умереть. Ему всего тринадцать лет. У него вовсе нет выбора…

– Главным образом скульптуры и розы. Всего несколько лет назад…

– Что ж, давайте осмотрим и его.

Гарри съежился, услышав приближавшиеся к нему голоса, задрожал, когда в стене из кремня со скрипом приотворилась деревянная дверца. Он панически оглядывался в поисках места, куда бы спрятаться, но укрыться было негде. Чаз Квилтер и женщина из полиции вошли в сад статуй. Слезы отчаяния жгли глаза Моранта. Вот они уже увидели его – и резко остановились.

Линли нашел сержанта Хейверс в самом центре школьного двора. Пренебрегая элементарным правилом, воспрещающим взрослым подавать ученикам плохой пример, да еще непосредственно в школе, Барбара, скривившись и перелистывая свои записи, вовсю дымила сигаретой, а возвышавшийся на ней Генрих VII явно не одобрял ее поведение.

– Вы заметили, что Генрих смотрит на север? – заговорил Линли, поднимаясь по ступенькам на постамент статуи. – Фасад школы на востоке, но он в ту сторону и не глядит.

Хейверс быстро оглянулась на статую и ответила:

– Вероятно, он полагает, что в профиль он красивее, вот и обратил его к главному входу.

– Нет, – покачал головой Линли, – он напоминает нам о величайшем моменте своей жизни, потому он и смотрит на север, в сторону Босворта<Босворт – местечко в графстве Лестершир, где в 1485 г. произошло последнее сражение династической войны Алой и Белой розы. Граф Генрих Ричмонд Ланкастер (впоследствии король Англии ГенрихVII) нанес поражение королю РичардуIII Йорку >.

– А! История предательства и смерти. Гибель Ричарда III. Как это я все время забываю вашу приверженность династии Йорков? Впрочем, разве вы дадите по-настоящему забыть об этом! Вы, должно быть, плюете на гробницу старого Генриха всякий раз, как заходите в Аббатство?

– Это мой ритуал, – улыбнулся инспектор. – К тому же это – одно из немногих доступных для меня удовольствий.

– Не следует отказывать себе в удовольствии, – торжественно кивнула она.

– Вам удалось выяснить что-нибудь полезное за время прогулки с Чазом?

Барбара швырнула окурок на постамент.

– Обидно признаваться, но вы были совершенно правы относительно состояния этой школы. Снаружи все кажется великолепным. Трава зеленая, кусты подстрижены, деревья ухожены, стены в полном порядке, окна только что покрашены, и так далее. Но внутри все такое же, как в «Эребе», – старое, изношенное. За исключением новых зданий на южной стороне, театра, мастерской и общежитий для девочек, все обветшало, в том числе и комнаты для занятий. Лаборатория выглядит так, словно ее не обновляли со времен Дарвина. – Взмахом руки Хейверс охватила весь внутренний двор. – Так с какой стати аристократы посылают сюда своих отпрысков? Моя муниципальная школа была в лучшем состоянии, по крайней мере она была оснащена по-современному.

– Великая тайна, Хейверс.

– Семейная традиция?

– И это тоже. Сын должен идти по стопам отца.

– Мне плохо пришлось, теперь ты помучься? Линли выдавил из себя улыбку:

– Что-то в этом роде.

– А вам нравился Итон, сэр? – с излишней проницательностью спросила она.

Вопрос застал Линли врасплох. Виной тому был не сам Итон, нет; Итон с его старинными зданиями, овеянный древней историей, был прекрасен. Однако родители выбрали неудачный момент, чтобы отослать его прочь из дома. Не следовало отрывать подростка от семьи, переживавшей кризис, разлучать с отцом, погибавшим от беспощадной болезни.

– Да, как и всем, – пробормотал он. – Что вы еще обнаружили, кроме убогого состояния школы?

Хейверс вроде бы намеревалась отпустить еще какое-то замечание насчет Итона, но вместо этого послушно произнесла:

– У них тут имеется какой-то клуб шестиклассников, для выпускников. Он собирается в здании по соседству с «Ион-хаусом», где живет Чаз Квилтер. Там ребята напиваются по выходным.

– Кто именно?

– В клубе состоят только ученики старшего шестого класса, но я так поняла, что требуется пройти обряд посвящения. Чаз сказал, что некоторые предпочитают не вступать в клуб. Как он выразился, они «не проходят ступени инициации».

– Сам он состоит в клубе?

– Разумеется, он же старший префект. Полагаю, он обязан поддерживать великие традиции школы.

– Обряд посвящения входит в эти традиции?

– Очевидно, да. Я спросила его, каким образом вступают в клуб, а он покраснел и пробормотал, что приходится «делать всякие глупости» на глазах у товарищей. К тому же они там напиваются вусмерть. Считается, что выпускник имеет право на две порции спиртного в неделю, но, поскольку эти порции отмеряют другие ученики и они же подсчитывают, сколько порций пришлось на долю каждого, все это давно вышло из-под контроля. Похоже, эти пирушки по вечерам в пятницу сделались довольно разнузданными.

– Чаз не пытается как-то сдерживать этот разгул?

– По правде сказать, я этого просто не понимаю. Он же несет ответственность за их поведение, верно? Какой смысл называться старшим префектом, если он не выполняет свои обязанности?

– На этот вопрос ответить несложно, Хейверс. Весьма полезно иметь в анкете должность префекта. Университетские власти не станут проверять, насколько человек справлялся со своими обязанностями, им достаточно и того факта, что он числился префектом.

– Как вообще он мог сделаться старшим префектом? Если Чаз не способен руководить своими сверстниками, директору следовало это знать.

– Гораздо легче демонстрировать задатки лидера, не будучи старшим префектом, нежели быть хорошим префектом. Под давлением человек меняется. Возможно, именно это произошло с Чазом.

– А может, Чаз настолько смазлив, что директор не устоял перед ним, – проворчала Барбара со свойственным ей цинизмом. – Полагаю, они много времени проводят наедине, не так ли? – Линли бросил на свою напарницу предостерегающий взгляд, и она тут же пустила в ход последний аргумент:– Я же не слепая, инспектор. Чаз– красивый юноша, а Локвуд тут не единственный, кто западает на красивых мальчиков.

– Ну да. Что еще вы узнали?

– Я говорила с Джудит Лафленд, школьной медсестрой.

– А, да. Расскажите, что представляет собой медсестра.

Хейверс давно уже работала с Линли и знала его страсть к деталям, так что она начала с портрета Джудит Лафленд: на вид около тридцати пяти лет, волосы темные, глаза серые, на шее пониже правого уха большая родинка – она пытается прикрыть ее, перебрасывая вперед прядь волос и высоко поднимая воротник блузы, она даже придерживает воротник рукой, чтобы не расходился. Когда говорит, все время улыбается и охорашивается, приглаживает волосы, то застегивает, то расстегивает верхнюю пуговицу блузы, проводит рукой по ноге, проверяя, не морщинят ли чулки.

Это наблюдение показалось Линли наиболее интересным.

– Прихорашивается, как будто кокетничает? С кем именно? Вы были там с Чазом?

– Мне показалось, она ведет себя так с любым представителем мужского пола, а не только с Чазом. Пока мы там были, явился еще один старшеклассник, он жаловался на боль в горле, а она стала смеяться, поддразнивать его, говорила что-то вроде: «Не можешь жить без меня, да?» – а когда засовывала ему в рот градусник, то заодно погладила его по головке и похлопала по щеке.

– Какие выводы?

– Конечно, она не станет крутить любовь с мальчиками, – задумчиво проговорила Хейверс, – как-никак она старше любого из них чуть ли не на двадцать лет, но она нуждается в их восхищении и лести.

– Она замужем?

– Мальчики именуют ее «миссис Лафленд», но обручального кольца у нее нет. Должно быть, разведена. Она работает в школе три года, думаю, она приехала сюда сразу после развода. Ей нужно строить жизнь заново, и ей требуется подтверждение, что она еще сохранила привлекательность в глазах мужчин. Ну, вы знаете, как это бывает.

Сколько раз им приходилось в своей работе сталкиваться с последствиями измен и разводов! Они оба наблюдали первоначальную стадию одиночества покинутого человека, ужас перед перспективой провести всю оставшуюся жизнь без партнера, а затем потребность скрыть неотступный страх под маской жизнерадостности, деловитости, судорожное желание быть при деле. Подобная реакция на утрату характерна отнюдь не только для женщин.

– А что насчет справки, освобождающей от игры?

– Лафленд держит бланки в ящике стола, но ящик не заперт, а амбулаторию никто не охраняет.

– Мэттью мог стащить бюллетень?

– По-моему, вполне мог, в особенности если в тот момент медсестру кто-то отвлек. Судя по тому, как она вела себя нынче, Мэттью вполне мог утащить бланк, пока какой-нибудь старшеклассник пудрил ей мозги.

– Вы обсуждали с ней эту возможность?

– Я только спросила, как выдаются справки. Насколько я поняла, если кто-то из учеников плохо себя чувствует и не может после занятий участвовать в спортивных играх, он идет к Джудит Лафленд, она осматривает его, меряет температуру и так далее, и если он в самом деле болен, выдает ему справку об освобождении от игр. Если больного требуется уложить в изолятор, она передает справку с другим учеником, и тот вручает ее тренеру или бросает б его почтовый ящик, если же болезнь не столь тяжелая, пациент сам относит справку учителю, а потом возвращается к себе в спальню и укладывается в постель.

– Она ведет запись больных, обращавшихся за освобождением от игры?

Хейверс кивнула:

– В пятницу Мэттью не получал такой справки. Запись об этом отсутствует. Однако на протяжении семестра он дважды получал освобождение. Полагаю, во второй раз – это было три недели назад – он мог припрятать справку и выждать подходящий момент, чтобы удрать. Да, кстати. Мы с Чазом наткнулись на Гарри Моранта – он прятался в саду статуй.

– Вы говорили с ним?

– Если это можно назвать разговором. В глаза не смотрит, отвечает односложно.

– И что же?

– Он тоже ходил в кружок, где собирали модели паровозов. Там он и подружился с Мэттью.

– Они стали близкими друзьями?

– Трудно сказать. Мне кажется, Гарри преклоняется перед Мэттью. – Барбара помедлила, нахмурилась, подбирая точные слова.

– Да, сержант?

– Мне кажется, он знает, почему Мэттью сбежал. Он бы всей душой хотел последовать его примеру.

Линли приподнял бровь:

– Это кое-что меняет в нашем раскладе.

– Почему?

– Значит, дело не в классовых различиях. Гарри был несчастлив в этой школе, и Мэттью тоже, и Смит-Эндрю с…– Линли оглянулся на Генриха VII, самодовольного, уверенного, что сумел раз навсегда изменить историю страны.

– Сэр?

– Я думаю, нам пора на встречу с директором.

Кабинет Алана Локвуда выходил окнами на восток, как и часовня, и здесь, как в часовне, было немало элементов, долженствовавших произвести впечатление на посетителей. Широкий эркер – боковые ставни раскрыты и пропускают вовнутрь холодный воздух – вмещал большой стол, покрытый тканью, шесть стульев с бархатными сиденьями и стоячий канделябр эпохи рококо, отлитый из серебра, ярко светившегося на фоне любовно отполированного дерева. Напротив эркера камин, выложенный белыми и голубыми голландскими изразцами, приютил в своем зеве не электрический эрзац огня, но настоящее живое пламя. Над камином висел гольбейновский<Ганс Гольбейн Младший (1497/98—1543) – живописец и график немецкого Возрождения.> портрет неизвестного юноши, а рядом на стене второй портрет – изображение Генриха VII, крайне нелестное для монарха. Две стены занимали застекленные стеллажи с книгами, на третьей – фотографии, отражавшие школьную историю за последние годы. Едва Линли и Хейверс вошли в комнату, как Алан Локвуд поднялся из-за стола и двинулся им навстречу по толстому нарядному сине-золотому ковру. Директор успел снять мантию – она висела на крюке за дверью – и без нее выглядел каким-то незавершенным.

– Надеюсь, все члены школьного коллектива проявили готовность сотрудничать? – спросил он приглашая детективов пройти к большому столу Для себя директор выбрал стул, стоявший спиной к окну, – свет бил из-за его плеча, и черты лица слегка расплывались. По-видимому, прохлада нисколько не беспокоила его, Локвуд даже не стал закрывать окно.

– Да, вполне, – подтвердил Линли. – В особенности нам помог Чаз Квилтер. Спасибо, что предоставили его в наше распоряжение.

На этот раз улыбка Локвуда была искренней.

– Чаз– прекрасный мальчик, правда? Такие не часто встречаются. Его все любят.

– И уважают?

– Да, не только школьники, но и учителя. На этот раз у меня не было ни малейших проблем при выборе старшего префекта. Все учителя выдвинули кандидатуру Чаза.

– Да, он действительно очень приятный мальчик.

– Он, пожалуй, чересчур даже старается, но это понятно: после того, что произошло с его старшим братом, Престоном, Чаз должен защитить семейную честь. Это так похоже на Чаза – он решил исправить урон, нанесенный Престоном.

– Тот оказался паршивой овцой?

Локвуд машинально потянулся рукой к шее, но успел отдернуть руку прежде, чем она коснулась кожи.

– Престон– просто негодяй. Обманул все нащи надежды. Его исключили за воровство в начале прошлого года. Мы предоставили ему возможность самому уйти из школы, ведь его отец– сэр Фрэнсис Квилтер, с этим надо считаться, однако парень отказался уйти по-хорошему, потребовал, чтобы мы доказали выдвинутые против него обвинения. – Локвуд поправил галстук и продолжал с ноткой сожаления в голосе: – Престон– клептоман. Доказать это было совсем не трудно. После исключения из школы он отправился к родственникам в Шотландию. Насколько мне известно, теперь он занимается добычей торфа, а все надежды его семьи, все честолюбие сосредоточилось на Чазе.

– Это тяжелая ноша.

– Только не для столь талантливого юноши. Чаз станет хирургом, как его отец. Престон тоже мог сделаться хирургом, если б не запускал руки в чужое добро. Это исключение из Бредгара было для меня наиболее тягостным. Разумеется, были и другие случаи, но этот– самый неприятный.

– А вы здесь уже…

– Четвертый год.

– А до того?

Локвуд приоткрыл было рот, но тут лее резко его захлопнул. Глаза его сузились, он пытался понять, с какой стати Линли внезапно изменил тему разговора.

– Я работал в системе государственного образования. Позвольте спросить, какое отношение это имеет к следствию, инспектор?

Линли только плечами пожал.

– Я предпочитаю поближе познакомиться с людьми, с которыми работаю, – пояснил он, догадываясь, что Локвуд не поверит его словам и не примет это извинение, тем более что рядом сидит сержант Хейверс и усердно фиксирует каждое его слово.

– Понимаю. Ну а теперь, когда вы получили информацию, мне бы тоже хотелось кое-что узнать.

– Все, что в моих силах.

– Благодарю вас. Вы провели здесь все утро. Вы беседовали с учениками. Вы осматривали школу. Насколько мне известно, сержант побывала даже в больнице и допрашивала миссис Лафленд. Но почему до сих пор никто не занялся поисками водителя, подобравшего на дороге маленького мальчика и убившего его?

– Хороший вопрос, – снисходительно признал Линли. Хейверс, не поднимая головы, продолжала писать. Они исполняли традиционные роли доброго и злого полицейского, чтобы все время держать свидетеля в напряжении. За полтора года совместной работы им уже десятки раз приходилось играть в эту игру, и теперь они начинали ее, не сговариваясь. – Проблема заключается в том, что Бредгар Чэмберс находится в довольно уединенном месте, так что я сомневаюсь, мог ли тринадцатилетний мальчик остановить здесь попутку.

– Но он сумел это сделать, инспектор! Вы же не станете утверждать, что он пешком добрался до Стоук-Поджес?

– Я допускаю другую возможность: Мэттью вовсе не ловил попутную машину. Он заранее договорился об этой поездке, он знал водителя. В таком случае мы получим гораздо больше полезных сведений здесь, в школе, нежели в любом другом месте.

Лицо Локвуда исказила гримаса.

– Вы хотите сказать, что кто-то в школе… Вы понимаете не хуже меня, что смерть мальчика – разумеется, это большое несчастье– не связана с нашей школой!

– Боюсь, пока я не могу подтвердить ваше мнение.

– Мальчик сбежал. Он хитроумно подтасовал факты, чтобы его искали сразу в двух местах, а сам удрал к своим лондонским приятелям. Очень жаль, что с ним случилось несчастье, но дело обстоит именно так; мальчик нарушил устав школы, и теперь уже ничего не исправишь, однако школа в этом отнюдь не виновата, и я не намерен принимать на себя ответственность.

– Учителя имеют собственные автомобили, кроме того, в гараже стоит школьный транспорт, в частности несколько микроавтобусов.

– Учителя?! – задохнулся Локвуд. – Вы намекаете, что кто-то из учителей?!

Линли не дрогнул.

– Совершенно необязательно. – Он подождал, чтобы до директора дошел смысл этого ответа, а затем продолжал: – У вас здесь много работников: уборщицы и экономки общежитий, и привратники, и повара, не говоря уж о женах преподавательского состава, которые также живут в кампусе, и о самих учениках.

– Вы сошли с ума, – глухо проговорил Лок-вуд. – Тело мальчика найдено вечером в воскресенье, а исчез он в пятницу. Несомненно, он отощел подальше от школы, а потом остановил проезжавшую машину.

– Возможно. Однако он ушел отсюда в школьной форме, значит, он не боялся, что в нем опознают ученика Бредгар Чэмберс и вернут его обратно в школу.

– Он пробирался полями, канавами, лесом, пока не отошел достаточно далеко. Мальчик был вовсе не дурак, инспектор. Иначе он не получил бы стипендию. Мы имеем дело с очень умным подростком.

– Да, насчет стипендии. Почему школа остановила свой выбор именно на Мэттью?

Локвуд вышел из-за стола, прошел к бюро и возвратился с папкой в руках. Быстро перелистывая ее содержимое, он сказал:

– Родители зарезервировали для него место, когда Мэттью было восемь месяцев. – Он глянул на Линли, словно опасаясь, что из его слов инспектор сделает какой-то неблагоприятный для Бредгар Чэмберс вывод. – Обычно именно так записываются в частные школы. Вы ведь это знаете. Вы сами учились в Итоне, не так ли?

– Так что насчет стипендии? – настаивал Линли, предпочитая пропустить мимо ушей этот вопрос.

– Всем будущим третьеклассникам мы рассылаем информацию относительно имеющихся в нашем распоряжении стипендий. Данная стипендия предназначалась для ребенка из недостаточнообеспеченной семьи, проявившего способности к учебе.

– Как отбирается кандидат на эту стипендию?

– Каждый член попечительского совета вносит свое предложение, а я, на основании их рекомендаций, делаю окончательный вывод.

– Ясно. Кто же выдвинул кандидатуру Мэттю Уотли?

Локвуд замялся:

– Инспектор, такие вещи мы обычно не раскрываем.

Линли требовательно приподнял руку:

– Мы расследуем убийство.

На миг их взгляды столкнулись, они боролись, не желая уступать. Сержант Хейверс перестала писать и подняла голову, держа карандаш наготове.

Локвуд продержался десять секунд и сник.

– На стипендию Мэттью выдвинул Джилс Бирн, – сказал он. – Вам, конечно, известно это имя.

Разумеется. Джиле Бирн, блестящий специалист, обнажающий политические, социальные и экономические изъяны страны. Человек, наделенный ядовитым умом и остро отточенным языком. Выпускник Лондонской школы экономики, ведущий программу на радио Би-би-си, где он регулярно пропускает через мясорубку всякого, кто отважится дать ему интервью. Да, это, несомненно, любопытно, но еще интереснее другая ассоциация, которую сразу же вызвало у инспектора это имя.

– Бирн. Значит, префект «Эреба», Брайан Вирн?..

– Да. Он его сын.

8

До чего же Эмилия Бонд не любила дни, когда урок в старшем шестом начинался сразу после ланча! За эти два года она не раз обращалась к директору Бредгар Чэмберс с просьбой изменить расписание так, чтобы занимающиеся химией выпускники являлись к ней по утрам. Они не способны сосредоточиться после ланча, вновь и вновь втолковывала она Локвуду. В желудке переваривается пища, кровь отливает от мозга. Как могут люди целиком посвятить свое внимание формулам и экспериментам, если этому препятствуют самые примитивные физиологические процессы, проходящие в их организме?!

Директор выслушивал ее жалобы, всячески изображая сочувствие, обещал разобраться и всякий раз оставлял все по-прежнему. Словно головой о стену бьешься! А его нестерпимая, отечески покровительственная улыбочка с трудом скрывала, с каким неодобрением Локвуд воспринял ее появление в школе. Ей едва сравнялось двадцать пять лет, и она была здесь единственным преподавателем женского пола. Судя по роже директора, он опасался, как бы ее присутствие не развратило старшеклассников, словно в кампусе не было куда более привлекательных для них девиц из младшего и старшего шестого класса – девяносто юных красоток! Нет, Локвуду явно казалось, что Эмилия Бонд являет собой для юношей угрозу именно как член преподавательского состава!

Нелепость! Эмилия вполне отдавала себе отчет в том, что никак не может привлечь внимания восемнадцатилетнего юноши. Она, разумеется, была достаточно симпатична, но на фламандский манер, пышнотелая, крупноватая для своего роста, хотя отнюдь не полная. Она достаточно занималась спортом, чтобы не бояться растолстеть, но прекрасно понимала, что едва она забросит теннис, велосипед, плавание, гольф, бег трусцой и пешие прогулки, как тут же раздастся, точно супоросая свинья. Однако упражнения, спасавшие ее фигуру, плохо сказывались на цвете лица. От природы у нее была очень белая кожа, но постоянное пребывание на солнце вызвало появление множества веснушек на носу, щеки обветрились, волосы пришлось остричь, чтобы не мешали, и уложить короткие, редкие, добела выгоревшие пряди в прическу, которую Эмилия, не склонная себе льстить, считала подростковой. Ни один мальчик в этой школе не мог бы отнестись к ней иначе чем с братской привязанностью. Черт побери, она тут сделалась всеобщей старшей сестрицей, тому посоветуй, этого по плечу похлопай. Она ненавидела эту роль, но продолжала разыгрывать ее перед всеми.

Перед всеми, кроме Джона Корнтела. При одной мысли о Джоне Эмилия почувствовала наплывающую дурноту и поспешила переключиться на что-нибудь другое. Тщетно, он вторгался, навязчиво вторгался в ее мысли, она все время думала о том, как за эти девятнадцать месяцев они прошли путь от отношений коллег и приятелей к… к чему? Чем они стали друг для друга? – задавала она себе вопрос. Друзьями? Любовниками? Двумя одинокими людьми, не связанными ничем, кроме короткого мгновения физического желания? Космическая шутка, забава вечно смеющегося Бога?

Эмилия старалась убедить себя, что начало их отношений было совершенно невинным, что она просто хотела подружиться с этим болезненно застенчивым человеком, но на самом деле она с самого начала видела в Джоне Корнтеле прибежище и опору, обещание всего того, о чем она мечтала. Эта дружба была первым звеном, а в конце пути она сулила ей супруга, семью, безопасность. Хотя вначале Эмилия уверяла себя, будто хочет лишь помочь Джону раскрепоститься в отношениях с женщинами, она имела в виду раскрепостить его в отношениях только с одной женщиной– с собой. Она надеялась, что, начав получать удовольствие от женского присутствия, Корнтел постепенно окажется способен и к более прочным отношениям.

Но, хладнокровно обдумав план по завоеванию жениха и обеспечению своей судьбы, Эмилия не предусмотрела, что сама влюбится в него, что для нее будет столько значить каждая его мысль, и все его мучения, и его проблемы, его прошлое и его будущее. Как легко, как незаметно она соскользнула в эту влюбленность! Она оказалась в полной зависимости от него, еще только-только начав осознавать, что с ней происходит. Когда же Эмилия поняла, насколько сильны ее чувства к Джону и решилась действовать в соответствии с этими чувствами (ей всегда были свойственны прямота и решительность), все развалилось, ужасно, безнадежно.

«Не тот человек, за которого я его принимала». Она горестно рассмеялась. Как легко было бы прийти к такому заключению и отвернуться от Джона Корнтела. Ошибка. Жестокое недоразумение. «Я думала, что ты… ты думал, что я… а, забудем об этом, останемся друзьями, как прежде». Но это невозможно. Нельзя перейти от любви к дружбе, нет такого переключателя. Несмотря на все, что произошло между ними, несмотря на его унижение, на ее испуганные слезы, она все еще любила и желала его, хотя и знала, что совершенно не понимает этого человека.

Дверь лаборатории скрипнула. Этот звук отвлек Эмилию от горестных размышлений. Эмилия подняла голову и с кафедры, располагавшейся в передней части комнаты, поглядела на Чаза Квилтера, спешившего присоединиться к своим соученикам. Зажав тетрадь и учебник под мышкой, он остановился, чтобы извиниться за опоздание:

– Я был…

– Я знаю. Мы решаем задачи, написанные на доске. Догоняй нас.

Чаз кивнул и занял свое место за вторым лабораторным столом. В классе присутствовало всего восемь учащихся, три девочки и пятеро парней. Как только Чаз уселся и раскрыл тетрадь, двое соучеников шепотом настойчиво окликнули его.

Эмилия расслышала только вопрос первого: «О чем они спрашивали?»– и вопрос второго: «Как это прошло? С ними легко…» – и тут же решительно вмешалась:

– У нас урок. Это касается всех. Займитесь делом.

Они недовольно заворчали, удивленные резким приказом, но Эмилию не волновало, обидятся ли они на нее. Другого выхода нет. Есть проблемы поважнее, чем удовлетворение праздного любопытства, и главной проблемой для нее был мальчик, сидевший справа от Чаза Квилтера.

На Брайана Бирна ложится значительная доля ответственности за случившееся с Мэттью Уотли. Он– префект «Эреба», он должен следить за тем, чтобы в общежитии все шло нормально, чтобы новички адаптировались к школьной жизни, чтобы соблюдались правила, он поддерживает дисциплину и в случае надобности назначает наказание.

Но Брайан Бирн не справился со своей задачей, и Эмилия видела, как бремя неудачи тяжко ложится на плечи юноши, не дает ему поднять глаза, она видела, как дергается в тике правый уголок его рта, и всем сердцем жалела Брайана.

Брайана Бирна ждет жесточайший разнос за смерть Мэттью Уотли. Мало того, что он сам, несомненно, осыпает себя суровыми упреками, его отец подберет слова похлеще, жалящие, ядовитые. Джилс Бирн умеет унижать людей, знает, когда каким оружием воспользоваться, и особенно изощренно находит щели в хрупких доспехах своего сына. Эмилия видела, как он унизил Брайана в последний родительский день. В восточной галерее были выставлены доклады и творческие работы учеников, среди них – курсовая Брайана по истории. Бирн задержался перед ней едва ли на минуту, оценил объем– «Десять страниц, да?»– и тут же добавил, нахмурившись: «Тебе следует исправить почерк, если ты и в самом деле собираешься в университет» – и пошел дальше, невозмутимый, беспристрастный. Его, видите ли, все это утомляет! Он член совета попечителей школы и не станет проявлять повышенный интерес к работам родного сына.

Эмилия как раз в этот момент проходила по галерее, она видела, как меняется выражение лица юноши– обида, отверженность, стыд. Она хотела подойти к нему, утешить, помочь ему забыть отцовские слова, но тут из часовни вышел Чаз Квил-тер, и при виде него Брайан преобразился. Секунду спустя он уже, болтая и смеясь, последовал за Чазом в столовую.

Чаз– вот кто был необходим Брайану. Их дружба помогла мальчику преодолеть замкнутость и сосредоточенность на себе, ввела его в круг более уверенных, крепко стоящих на ногах молодых людей. Но сейчас, глядя на двух юношей, склонившихся над пробирками, уставившихся в свои записи, Эмилия задумалась, какую роль сыграет провал Брайана в его отношениях с Чазом. Смерть Мэттью Уотли подрывала положение Чаза как старшего префекта, она плохо отразится на всей школе, подмочит репутацию даже отцу Брайана, но сам Брайан проиграет по всем статьям. Как это несправедливо!

Дверь лаборатории вновь заскрипела. Эмилия почувствовала, как напряглись ее мышцы, готовясь к борьбе или бегству, – это явилась полиция.

Войдя в химическую лабораторию, Линли убедился, что Барбара Хейверс не слишком преувеличивала, утверждая, будто это здание и его кабинеты не претерпели существенных изменений со времен Дарвина. Обстановку помещения никак нельзя было назвать современной. Под потолком вились газовые трубы, в паркетном полу зияли дыры, свет казался тускловатым, классная доска поистерлась, и написанные на ней задачи расплывались, сливаясь с призраками сотен и тысяч других, ранее заданных и решенных здесь.

Восемь работавших в классе учеников сидели на чересчур высоких деревянных стульях, белые лабораторные столы покрывал сверху сосновый шпон, не скрывавший уже трещин и зазубрин. В поверхность столов были вделаны небольшие фаянсовые раковины, заржавевшие газовые горелки и медные краны. Вдоль стены комнаты тянулись шкафы со стеклянными витринами, где хранились градуированные колбы, мензурки, пипетки и изрядный запас запечатанных бутылочек с различными химическими реактивами; на них были наклеены выполненные от руки этикетки. На самом верху на деревянных подставках ждали своего часа высокие бюретки– их использовали для дозированного, капля за каплей, соединения веществ. Эксперименты проводили в вытяжном шкафу в дальнем конце комнаты. Сооружение из стекла и красного дерева было столь же древним, как и все школьное оборудование. Лопасти вентилятора давно заржавели.

Лабораторию следовало полностью обновить много лет назад. Ее состояние свидетельствовало о прорехах в школьном бюджете, о тех трудностях, с которыми ежедневно сталкивался Алан Локвуд, пытаясь удержать свое заведение на плаву, привлечь новых учеников и каким-то образом раздобыть средства, необходимые для ремонта и модернизации школы.

Учительница словно догадалась, какое впечатление производит ее класс на Линли. Она прошла к вытяжному шкафу и опустила переднее стекло. На нем, словно дымка тумана, расплывалась какая-то мутная пленка. Обернувшись к старшеклассникам, прекратившим занятия и уставившимся на Линли и Хейверс, Эмилия резко напомнила:

– Вам нужно закончить работу. – Пройдя через весь класс, она встретила детективов у двери и представилась:– Я– Эмилия Бонд, преподаватель химии. Чем могу служить?

Она говорила жестко, уверенно, но Линли подметил, как часто, напряженно бьется жилка в ямке у горла.

– Инспектор Линли, сержант Хейверс, Скотленд-Ярд, – ответил он, хотя, судя по ее манере держаться, молодая женщина и так понимала, кто они такие и зачем явились в ее лабораторию.—

Нам нужно побеседовать с одним из ваших учеников – с Брайаном Бирном.

Все присутствовавшие, кроме преподавателя, оглянулись на мальчика, сидевшего рядом с Чазом Квилтером, но сам Брайан не спешил поднимать глаза, притворяясь, будто он чересчур занят раскрытой перед ним тетрадью. Его карандаш замер над белым листом и больше не двигался.

– Брай! – пробормотал Чаз Квилтер, и его одноклассник поднял голову.

Линли знал, что Брайан Бирн числится в старшем шестом классе, то есть ему уже исполнилось или вскоре должно исполниться восемнадцать лет, однако юноша выглядел и намного старше, и почему-то моложе этого возраста. Молодым казалось его лицо, округлое, с не определившимися еще чертами, только возле глаз и в углах рта проступали, как и у его сверстников, линии, свидетельствующие о приближении зрелости, но волосы и телосложение старили Брайана – волосы уже начали отступать со лба, к тридцати годам парень, наверное, полностью облысеет, а мускулы он, вероятно, развивал поднятием тяжестей, и накачанное тело раздалось, точно у борца.

Брайан приподнялся со стула, но тут Эмилия Бонд, почти бессознательно перемещаясь так, чтобы загородить мальчика от детективов, вступилась:

– Разве это так срочно, инспектор? До конца урока осталось менее получаса. Разве нельзя отложить до тех пор?

– Боюсь, что нет, – возразил Линли. Он еще раз оглядел комнату. Три девочки – две длинноногие, с распущенными волосами, красивые, третья похожа на испуганную мышь. Пять мальчиков – трое симпатичных на вид, хорошо сложенных, один книжный червь в очках, сутулый, и Брайан Бирн, не вписывающийся ни в одну категорию.

Брайан подошел к двери. Линли кивком извинился перед учительницей.

– Проводи нас в свою комнату, – предложил он Брайану. – Там нам никто не помешает.

– Прошу сюда, – просто ответил юноша и пошел вперед, указывая им путь по коридору, на выход.

«Эреб-хаус» располагался напротив здания лаборатории, а «Мопс» – к западу от него, «Калхас-хаус» – к востоку, а за ним стоял «Ион», где собирался клуб шестиклассников. Следуя за Брайаном, полицейские прошли по тропинке, пересекли узкую асфальтовую дорожку, предназначенную для машин, микроавтобусов и небольших грузовиков, доставлявших людей, продукты или какие-либо предметы в различные флигели школы, и вошли в «Эреб-хаус» через ту дверь, которой они уже воспользовались ранее утром.

Комната Брайана находилась на первом этаже, возле двери в квартиру Джона Корнтела, заведующего этим пансионом. Комната Брайана, как и все остальные помещения, оставалась незапертой. Распахнув дверь, он отступил в сторону, пропуская Линли и Хейверс.

Комната Брайана удивительно точно соответствовала традиционным понятиям о том, как должна выглядеть комната старшеклассника.

В школьном проспекте ее бы назвали спальней-гостиной– здесь имелась кровать, стул, парта три книжные полки, фанерный шкаф и небольшой комод. Спальня-гостиная! На самом деле она больше напоминала тюремную камеру: маленькая, с узким, забранным свинцовой решеткой, точно в каземате, окном. Одно стекло в окне было выбито и его заменял черный носок, не позволявший просачиваться холодному воздуху. В комнате пахло отсыревшей шерстью.

Все так лее молча Брайан прикрыл дверь. Он ждал начала разговора, переминаясь с ноги на ногу, позвякивая в кармане то ли мелочью, то ли ключами.

Линли не торопился с вопросами. Пока сержант Хейверс устраивалась, точно в кресле, на убогом ложе, снимала куртку, доставала блокнот, Линли осматривал стены, пытаясь разобраться, что скрашивало Брайану дни в этой келье.

Всего лишь четыре фотографии, на трех из них запечатлены школьные команды– теннисисты, регбисты и крикетисты. Брайана на них не было, но беглый взгляд сразу же выделил лицо, повторявшееся на всех трех снимках. Чаз Квилтер. Старший префект был изображен и на четвертой фотографии, с девушкой, обнимавшей его обеими руками, склонившей голову ему на грудь. Ветер развевал их волосы, над головой повисли подсвеченные солнцем тучи. Чаз с подружкой, подумал Линли. Как странно видеть эту фотографию в спальне другого мальчика.

Линли отодвинул от стола стул и предложил Брайану сесть. Сам он остался стоять у окна, небрежно прислонившись плечом к стене. Из окна он видел небольшую часть лужайки, ольху, начавшую покрываться листвой, и боковой вход в «Калхас-хаус».

– Как вступают в клуб шестиклассников? – поинтересовался Линли.

Этот вопрос, похоже, застал мальчика врасплох. Зрачки его расширились и глаза неопределенного оттенка, не то серые, не то голубые, потемнели. Он медлил с ответом,

– Нужно пройти инициацию? – настаивал Линли.

Уголок рта у Брайана задергался.

– Какое отношение это имеет…

– К смерти Мэттью Уотли? – продолжил за него Линли. – Никакого, – улыбнулся он. – Просто мне хотелось знать. Любопытно, многое ли изменилось с тех пор, как я учился в Итоне.

– Мистер Корнтел тоже был в Итоне.

– Да, мы учились вместе.

– Вы дружили? – Взгляд Брайана метнулся к фотографии Чаза.

– Какое-то время мы были очень близки, но с годами потеряли друг друга из виду. Не слишком-то благоприятно сложились обстоятельства для возобновления старой дружбы, верно?

– Скверно, что приходится «возобновлять» ее, – высказался Брайан. – Друзья должны всегда быть рядом.

– Так складываются отношения у вас с Чазом?

– Он мой лучший друг, – искренне ответил Брайан. – Мы вместе поступим в Кембридж, если удастся. Чаз-то поступит, у него хорошие отметки в следующем семестре он, конечно, успешно сдаст выпускные.

– А ты?

Брайан приподнял кисть и выразительно повертел ей из стороны в сторону.

– Как получится. Мозги у меня есть, но не всегда удается воспользоваться ими. – Похоже, он повторил отзыв кого-то из учителей. Подобная фраза была бы уместнее в характеристике, предназначенной для ушей родителей.

– Полагаю, отец мог бы помочь тебе поступить в Кембридж.

– Если я попрошу. Я не стану просить его.

– Ясно. – Пожалуй, такая решимость пробиться самому, не прибегая к весьма существенному влиянию Джилса Бирна, заслуживала уважения. – Так что насчет вступления в клуб?

Брайан поморщился.

– Четыре пинты горького и… – тут он отчаянно покраснел, – и смазка, сэр.

Линли не слышал прежде о подобном обычае. Он попросил разъяснить, и Брайан, сконфуженно хихикая, продолжал:

– Ну, знаете, надо намазать горячим соусом свой… свой… ну, вы понимаете. – Он смущенно оглянулся на Хейверс.

– А, да. Это и есть смазка? Не слишком-то приятное ощущение, наверное. Ты состоишь в клубе? Ты тоже подвергся этой процедуре?

– Отчасти. В смысле, я прошел инициацию, но мне стало дурно. Тем не менее меня приняли. – Он нахмурился, только теперь осознав, что ему вообще не следовало сообщать посторонним подробности вступительного ритуала. – Это директор поручил вам все выведать?

– Нет, – усмехнулся Линли. – Мне и впрямь самому любопытно.

– Нам ведь не разрешается проделывать такие вещи. Но школа есть школа, тем более такая, как эта. Приходится.

– Что ребята делают в клубе?

– Веселятся. Обычно мы собираемся вечером в пятницу.

– В клуб входят все выпускники?

– Нет, только те, кто сам захотел участвовать. –А остальные?

– Неудачники, вот они кто. Одиночки. Ни с кем не дружат. Знаете, как оно бывает.

– В прошлую пятницу была вечеринка?

– По пятницам всегда бывает вечеринка. Эта оказалась довольно малолюдной. Многие из старшего шестого разъехались на выходные, и из младшего шестого тоже, и даже пятиклассники, а к тому же хоккеисты отправились на север, участвовать в турнире.

– Почему ты не уехал на выходные?

– Много уроков. К тому же сегодня утром мне предстояло сдавать экзамен.

– Господи, я помню, как доводилось зубрить. Эта вечеринка в пятницу, наверное, помешала тебе присматривать за малышней в пансионе? – Задавая этот вопрос, Линли сам себя ненавидел за коварство, с каким подвел мальчика к теме, интересовавшей следователей. Тоже мне хитрость! Он продемонстрировал юнцу общий с ним опыт, наличие схожих воспоминаний, и тем самым установил некую связь, а далее каждый вопрос будет слой за слоем снимать с парня защитный панцирь– за этим панцирем спешит укрыться каждый, виновный и невиновный, при первом же столкновении с полицией.

– Я вернулся к одиннадцати, – сказал Брайан, насторожившись. – Правда, я не заходил к ним. Сразу отправился спать.

– Кто-нибудь из старшеклассников еще оставался в клубе, когда ты уходил?

– Несколько человек.

– Они все время были там? Никто не уходил в течение вечера?

Брайан был неглуп. По выражению его лица Линли понял, что парень сразу же догадался, к чему клонится допрос, и потому медлил с ответом.

– Клив Причард несколько раз выходил. Он из «Калхаса».

– Префект?

Брайан сухо усмехнулся:

– Не из того теста, знаете ли.

– А Чаз? Он участвовал в вечеринке?

– Да, он был там.

– Все время?

Снова Брайан попытался на ходу сообразить, припомнить, сделать выбор между правдой и ложью.

– Все время. – Но тик, исказивший его губы, уличил попытку обмана.

– Ты уверен? Чаз не отлучался ни на минуту? Он еще оставался там, когда ты уходил?

– Да, он оставался в клубе. Конечно. Где же еще?

– Не знаю. Я пытаюсь разобраться, что произошло здесь в пятницу, в день исчезновения Мэттью Уотли.

Брайан недоумевающе поглядел на него:

– Вы что, думаете, Чаз имеет к этому какое-то отношение? С какой стати?

– Если Мэттью сбежал из школы, значит, у него была на то причина, не так ли?

– И вы думаете, причиной послужил Чаз? Извините, сэр, это просто чепуха!

– Возможно, потому-то мне и надо знать, провел ли Чаз весь вечер в клубе. Если он был там, то он не имеет никакого отношения к исчезновению Мэттью Уотли.

– Он был там, он все время был там. Я видел его, я глаз с него не спускал. Мы почти все время провели вместе. А когда он отлучался… – Тут Брайан резко остановился, его правая рука непроизвольно сжалась в кулак, губы побелели.

– Значит, он все-таки выходил, – подытожил Линли.

– Ничего подобного! Его вызывали к телефону, только и всего. Кажется, это было трижды, не помню точно. Кто-то подзывал его, и Чаз уходил к «Иона-хаусу» – перед ним стоит телефонная будка, – там он разговаривал. Но он отлучался ненадолго, он бы просто не успел что-то сделать за это время.

– Ненадолго – это на сколько?

– Не знаю точно. Пять, десять минут, не более того. Что можно сделать за это время? Ничего, верно? Да и потом, все звонки были уже после девяти, а Мэттью Уотли сбежал еще днем.

Линли видел, что мальчик теряет контроль над собой, и решил воспользоваться ситуацией.

– Почему Мэттью сбежал? Что приключилось с ним? Мы с тобой оба прекрасно знаем, что в школе за закрытыми дверями может твориться нечто такое, о чем директор и учителя понятия не имеют или же предпочитают этого не замечать. Что произошло с Мэттью?

– Ничего. Он просто не адаптировался, он не вписывался. Это всем было ясно, всякий вам скажет: Мэттью так и не понял, как важны товарищи. Они важнее всего, важнее, чем… А для него главное были уроки, зубрежка, подготовка в университет– только это, а все остальное побоку.

– Значит, ты был с ним знаком.

– Я знаю всех мальчиков в «Эребе». Это входит в мои обязанности.

– И до той пятницы ты хорошо справлялся со своими обязанностями, да?

– Да! – Теперь он глядел отчужденно.

– Это твой отец добился, чтобы Мэттью получил стипендию попечительского совета. Тебе это известно?

– Да.

– Как ты к этому относишься?

– Никак. Меня это не касается. Он каждый год выдвигает какую-нибудь кандидатуру. На этот ра его протеже прошел. Ну и что с того?

– Может быть, именно по этой причине Мэттью трудно было приспособиться к правилам вашей школы. Он происходил из другой среды, нежели большинство мальчиков. От тебя требовалось больше усилий, чтобы он прижился здесь. – На самом деле вы хотите сказать, что я ревновал к Мэттью из-за того, что отец принимал в нем участие, а потому я и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ему войти в коллектив? Более того, я замучил его, это я довел его до того, что мальчишка не выдержал и сбежал из школы и в итоге его убили? – Брайан покачал головой. – Если б я взялся мстить каждому мальчишке, к которому мой отец проявил интерес, у меня бы вся жизнь ушла на это. Он ищет себе нового Эдди Хсу, инспектор, и не успокоится, пока не найдет ему замену.

– Эдди Хсу?

– Он учился в Бредгаре, отец покровительствовал ему. – Брайан усмехнулся с видом горького превосходства. – А потом Эдди покончил с собой. Б 1975-м, как раз перед выпускными экзаменами. Разве вы не видели памятную доску, которую отец установил в часовне? Ее трудно не заметить: «Эдвард Хсу, любимый ученик». С тех пор отец все ищет кого-то на его место. Он поражен проклятием Мидаса, только все, к чему он прикасается, попросту гибнет.

В дверь громко застучали:

– Бирн! Пора! Эй! Пошли!

Линли не узнал, чей это голос. Он подал знак Брайану, и тот позвал:

– Заходи, Клив!

– Эй, поскакали на… – Ворвавшийся в комнату парень замер при виде Линли и Хейверс, но быстро оправился, приветствовал их взмахом руки и произнес: – Ого! Копы уже тут. Повязали тебя наконец-то, Брай? – И закачался с каблука на носок.

– Клив Причард, – представил его Брайан. – Лучший представитель «Калхас-хауса».

Клив ухмыльнулся. Его левый глаз располагался чуть ниже правого, веко сонливо сползало на него– вместе с усмешкой это придавало ему небрежно-пьяноватый вид.

– Слышь, друг, – продолжал он, уже не обращая внимания на полицейских, – нам через десять минут выходить на матч, а ты еще не переоделся. Ты что? Я поставил пятерку против «Мопса» и «Иона», а ты тут рассиживаешься и болтаешь с копами.

Клив был одет не в школьную форму, а в синие спортивные штаны и свитер в желтую и белую полоску. Одежда плотно прилегала к телу, обтягивала его, подчеркивая не слишком мускулистое, но жилистое сложение. Юноша смахивал на фехтовальщика, он и двигался быстро, резко, словно в руках у него сверкала шпага.

– Не знаю, могу ли я… – Брайан вопросительно оглянулся на Линли.

– На данный момент мы получили достаточно информации, – заверил его Линли. – Можешь идти.

Сержант Хейверс поднялась и направилась к двери, а Брайан принялся поспешно вытаскивать из своего шкафа штаны и кеды.

Из трех свитеров, висевших на плечиках, он выбрал синий с белым.

– Не тот, Брай, – вмешался Клив. – Господи, ну ты и тупица. Мы сегодня играем в желтом. Ты же не собираешься перейти в команду «Иона», а? Конечно, вы с Квилтером попугайчики-неразлучники, но надо же постоять за честь своего пансиона.

Брайан растерянно уставился на отобранную одежду. На лбу у него проступили морщины, но он не двигался, точно пытаясь понять, что же от него требуется. Клив нетерпеливо выхватил свитер у него из рук, вытащил из шкафа другой, в желтую и синюю полоску, протянул его товарищу по команде:

– Нет, лапочка, сегодня ты не с Чазом. Пошли. Бери одежку с собой, в зале переоденешься. Там на поле нас ждет целая куча смазливых мальчиков, их всех надо вздуть. Я один не управлюсь, хоть с клюшкой в руках я сам Сатана. Разве ты не знаешь? «Мопс» и «Ион» – грешники, сейчас Причард им задаст. – Клив замахнулся клюшкой, будто собираясь ударить по лодыжке Брайана.

Тот вздрогнул, но тут же улыбнулся.

– Ладно, пошли, – сдался он, и Клив, пританцовывая, повел его за собой.

Линли смотрел им вслед. Он отметил, что, уходя, оба парня старались не встречаться с ним взглядом.

9

– Посмотрим, чем мы располагаем, – предложил Линли.

Сержант Хейверс, закурив очередную сигарету, удобно устроилась на стуле, поставив поблизости стакан «швеппса».

Они сидели в «Мече и подвязке», набитом людьми маленьком пабе в деревушке Киссбери, примерно в миле по узкому проселку от Бредгар Чэмберс. Как оказалось, Линли не напрасно облюбовал это местечко для разговора перед возвращением в Лондон. Он показал трактирщику фотографию Мэттью Уотли, не рассчитывая, конечно, что тот узнает мальчика, но, к его изумлению, хозяин пивной тут лее закивал лохматой головой и не колеблясь сообщил:

– А, это Мэтт Уотли.

– Вы его знаете?

– Еще бы. Он каждую неделю приходит к полковнику Боннэми и его дочери. Они живут тут неподалеку от деревни.

– Как зовут дочь?

– Джинни. Она заходит сюда с парнем, порой даже два раза в неделю. Отсюда она отвозит его в школу.

– Мальчик доводится им родственником?

– Нет. – Трактирщик выставил на стойку бутылку «швеппса», а вслед за ней– стакан с парой кусочков льда. Открыв шкаф, он вслепую пошарил в нем и извлек три пакетика с чаем, похоже, уже неоднократно использованные. – Он из «Бригады Бредгара». Я их называю «благодетелями». Мэтт из их числа, но он будет получше прочих. – Хозяин на миг скрылся за дверью слева от стойки и вернулся с изрыгающим пар чайником в руках. Налив кипяток в заварочный чайник, он трижды окунул в него чайные пакетики и поспешно убрал их в шкаф. – Молока? – предложил он Линли.

– Спасибо, не надо. Так что за «благодетели»?

– В школе их называют «Добровольцами Бредгара», это я зову их благодетелями. Они навещают стариков, помогают работать в поле или в лесу. Парни и девушки выбирают, кому какая работа по душе. Мэтт предпочел взять на себя посещения, и ему достался полковник Боннэми. Тот еще орешек, доложу я вам. Думаю, Мэтт изрядно хлебнул с ним горя. Как он терпит полковника – неизвестно. Да за это «добровольцы» должны бы его к награде представить!

Так Линли нашел ответ на один из вопросов. Стало известно имя женщины, к которой Мэттью обращался в письме: Джин, дочь полковника Боннэми. Из разговора с трактирщиком выяснилось также, что школа все еще ухитряется скрывать известие об исчезновении и гибели Мэттью. Несомненно, это заслуга Алана Локвуда.

Линли с Хейверс уселись за маленьким столом у окна, почти полностью скрытого еще не расцветшей жимолостью. Солнечный свет просачивался сквозь вьющиеся по стеклу стебли и листья, окрашиваясь зеленым. Линли задумчиво помешивал чай, а сержант Хейверс перечитывала начало своих записей. Потом она зевнула, несколько раз энергично расчесала волосы пальцами и опустила голову на руку.

Линли смотрел на свою спутницу, раздумывая, как странно все вышло: теперь он не мог бы довериться другому напарнику, а ведь поначалу был уверен, что они с Барбарой Хейверс не смогут сработаться. Самонадеянная, вечно лезущая в спор, то и дело вспыхивающая, постоянно с горечью напоминающая о социальном разрыве между ними, о непроходимой бездне, образованной различиями в происхождении, принадлежностью к разным классам общества, деньгами, жизненным опытом. Трудно было бы подобрать другую столь не совпадающую во всем пару. Хейверс со свирепой решительностью пробивала себе путь из угрюмого рабочего пригорода Лондона, а Линли беззаботно переезжал на серебристом «бентли» из корнуоллской усадьбы в городской особняк в Белгравии, а оттуда– в Скотленд-Ярд. Их несходство не ограничивалась социальной сферой, столь же контрастным было и их отношение к людям, к жизни. Барбара отличалась беспощадностью, она не знала сочувствия, во всем подозревала дурной умысел и относилась с закоренелым недоверием к миру, ничего не дававшему ей даром. А Линли был полон понимания и симпатии к другим людям, его жизненная позиция полностью обусловливалась чувством вины, требовавшим от него выйти за пределы собственного ограниченного мира, приобрести новый опыт, спасать, помогать, компенсировать. С улыбкой Линли подумал, сколь прозорливо поступил суперинтендант Уэбберли, объединив их с Барбарой и настаивая, чтобы они сохраняли это партнерство, даже когда Линли казалось, что они сделались заложниками невыносимой и все ухудшающейся ситуации.

Хейверс глубоко затянулась, окурок так и повис у нее на губе, а она, вся окутанная серым табачным дымом, начала разговор:

– Вы хорошо знаете заведующего пансионом– Джона Корнтела?

– Я помню его по школе, Хейверс. Насколько близко школьники могут узнать друг друга? А что?

Уронив блокнот на стол, она для пущей выразительности постучала по нему пальцем:

– Вчера в Ярде он заявил, что Брайан Бирн провел вечер пятницы в «Эребе», но сам Брайан говорит, что был в клубе шестиклассников в «Ионе» и вернулся в «Эреб» только к одиннадцати. Получается, Джон Корнтел солгал. С какой стати ему врать, когда этот факт так легко проверить?

– Наверное, Брайан сказал ему, что был в пансионе.

– Он не мог этого сказать – ведь любой шестиклассник, участвовавший в вечеринке, сообщил бы, что видел там Брайана.

– Вы считаете, что кто-то из учеников разоблачил бы Брайана? Я в этом отнюдь не уверен.

– Почему?

Линли задумался, как объяснить Барбаре тот специфический кодекс чести, которым регулировалось поведение учеников частной школы.

– Так не делается, – произнес он наконец. – В таком заведении ребята в первую очередь блюдут лояльность по отношению к своим однокашникам, а не по отношению к каким-либо правилам, а тем более законам. Доносить немыслимо. Ни один ученик никогда не станет ябедничать, что другой нарушил правила.

– А разве сегодня Брайан не выдал нам Чаза? Он сказал, что Чаз выходил, чтобы поговорить по телефону.

– Это отнюдь не является нарушением школьной дисциплины. Кроме того, я прямо-таки выудил у него это признание. – Линли вернулся к предыдущему вопросу: – Почему вы заговорили о Джоне Корнтеле?

Барбара выплюнула окурок, потянулась за новой сигаретой, но Линли остановил ее жалобным возгласом:

– Помилосердствуйте, сержант! Это просто бессовестно с вашей стороны!

Барбара оттолкнула от себя пачку сигарет:

– Извините. Если Корнтел считал, что Брайан Бирн добросовестно выполнял в тот вечер обязанности старосты, это означает одно из двух: либо Брайан сам сказал ему, что он был на дежурстве, а это маловероятно, поскольку от нас Брайан не скрывал, что был на вечеринке, либо сам Корнтел отсутствовал в общежитии и потому мог лишь предполагать, что Брайан находился на месте.

– А где, по-вашему, был Джон Корнтел? Хейверс прикусила зубами нижнюю губу и, стараясь не слишком задеть его чувства, намекнула:

– Вам не показалось кое-что странным в том, как он описывал Мэттью, сэр? В этом было что-то…

– Мечтательное? Соблазнительное?

– Да, пожалуй. А как по-вашему?

– Вероятно. Мэттью и впрямь был очень красив. Как вы представляете себе действия Джона Коритела?

– Мэттью хотел удрать из школы. У Корнтела есть автомобиль. Он предлагает парню помочь. Вы ведь к этому клонили в разговоре с директором?

Линли уставился взглядом в пепельницу. Острый запах сгоревшего табака мучил, дразнил, очаровывал, точно песнь сирен. Устоять невозможно… Линли поспешно отодвинул пепельницу подальше к окну.

– Кто-то помог ему бежать. Возможно, Корнтел. Возможно, кто-то другой.

Хейверс, нахмурившись, вновь перелистала записную книжку, вчитываясь в отдельные записи.

– Почему Мэттью решил сбежать? Сперва мы думали, что у него были проблемы с адаптацией, потому что он происходил из другой среды, не из аристократов, и не мог ужиться со всеми этими снобами. У него ничего не получалось, а когда его пригласили к Морантам и ему предстояло провести уик-энд в сельской усадьбе, посреди всякой знати, он струсил и удрал, лишь бы не предстать перед Морантами, которые могли бы сравнить его с другими мальчиками и убедиться, сколь безнадежно он отличается от них. Так представил нам дело Джон Корнтел, когда разговаривал с нами вчера. Я вполне понимаю, что Мэттью мог испытывать подобные чувства. Им пренебрегали, подчеркивая свою снисходительность к выходцу из низов. Но посмотрите на Гарри Моранта, на парня, пригласившего его к себе, – он-то, безусловно, из самых сливок. И тем не менее ясно как день, что Гарри не меньше Мэттью мечтал бы убраться подальше от этого места. Выходит, все равно, кто тут к какому классу принадлежит. В чем же дело?

Линли припомнил, с какой горечью отзывался о школе Смит-Эндрюс. А что означал обморок Арленса?

– Возможно, их запугивают.

Как это называлось? «Полировка»? Во всех частных школах это практикуют – учат новичков не задаваться, заставляют их усвоить свое место в самом низу школьной иерархии. При этом запугивать младших строжайше воспрещается уставом любой школы. Старшеклассника, издевающегося над новичками, предупреждают только один раз – за этим следует исключение.

– Значит, Мэттью сбежал, чтобы избавиться от издевательств, – подхватила Хейверс, – Он доверился человеку, которого считал своим защитником, а тот оказался хуже любого хулигана, оказался извращенцем. Господи, мне становится дурно при одной мысли об этом! Бедный малыш!

– Нужно еще кое в чем разобраться, Хейверс.

У его родителей нет лишних денег. Кевин Уотли изготовляет надгробия, его жена работает в гостинице. Чтобы Мэттью попал в эту школу, им нужно было обратить на него внимание Джилса Бирна. Бирн знал Мэттью…

– А он, как поведал нам Брайан, искал замену Эдварду Хсу. Но вы же не думаете, будто член совета попечителей…– Хейверс снова потянулась за сигаретой и, виновато покосившись на Линли, закурила. – Что-то тут, конечно, есть. – Она снова углубилась в записи, слышалось только шуршание энергично переворачиваемых страниц. Трактирщик пока что протирал стойку старой замасленной тряпкой. – Джон Корнтел вчера сказал, что кто-то из совета попечителей находился в школе, когда прибыли мистер и миссис Уотли. Вы думаете, это был Джиле Бирн?

– Это нетрудно выяснить.

– Если это был Джиле Бирн, надо бы узнать, чего ради он выдвинул Мэттью на эту стипендию. И почему Эдвард Хсу покончил с собой как раз перед выпускными экзаменами? Может быть, Джилс Бирн приставал к нему, совратил его? А с тех пор он вот уже четырнадцать лет подыскивал себе другого симпатичного мальчика взамен Хсу? – Хейверс посмотрела прямо в глаза Линли. – Что там было написано на фотографии поезда в спальне у Мэттью?

– «Ту-ту, паровозик».

– Инспектор, вы же не думаете, что Мэттью был чьим-то любовником? Ему было всего тринадцать лет! Он же еще не сформировался, далее сексуально!

– Может быть, нет. Может быть, да. А может быть, ему просто не оставили выбора.

– Господи боже! – Это прозвучало как молитва.

Линли припомнил, что сказал ему накануне ночью Кевин Уотли.

– Отец Мэттью говорил мне, что в последние месяцы мальчик ушел в себя, перестал обращать внимание на окружающих. Он словно погрузился в транс. Что-то его мучило, но он не хотел это обсуждать.

– С отцом – разумеется, нет. Но с кем-то он должен был поговорить.

– Судя по тому, что вы мне рассказали, он, скорее всего, был откровенен с Гарри Морантом.

– Да, наверное. Но юный Гарри не желает поделиться с нами информацией.

– Пока нет. Ему еще нужно время, чтобы подумать. Ему нужно понять, кому он может довериться. Он старается не угодить в ту же ловушку, что и Мэттью.

– Так почему бы вам не побеседовать с ним сегодня?

– Он еще не готов, сержант. Пусть дозреет.

Гарри уже сорок минут торчал в комнате привратника на восточной стороне школьного двора. Он сидел на единственном в этой комнате стуле, со спинкой из нескольких перекладин – только кончики его ботинок доставали до каменного пола – и упорно молчал, вцепившись обеими руками в сиденье и не отводя глаз от дощечки с крючками позади исцарапанной деревянной стойки. С крючков свисали всевозможные ключи– ключи от машин, от школьных зданий, от общежитий, от классных комнат. Послеполуденное солнце играло на них, и металл испускал то бронзовые, то серебряные и золотые блики. Привратник по ту сторону стойки разбирал почту. Униформа подчеркивала его военную выправку, хотя к военной службе он давно уже отношения не имел, придавая привратнику еще большую солидность и достоинство, что импонировало администрации школы.

Однако теперь именно униформа мешала Гарри, она подчеркивала дистанцию между школьным служителем и всем миром. Мальчик не мог бы сформулировать свое чувство, он видел только, что военная выправка, солдатские интонации и в особенности эта злосчастная форма не позволяют ему установить контакт с привратником. А Гарри так был нужен кто-то близкий! Человек, которому он мог бы довериться.

Но кому? Не этому же высокому мужчине, оторвавшемуся на миг от запечатанных конвертов, чтобы громко высморкаться в скомканный платок? Нет, привратник не подойдет.

Дверь распахнулась, секретарша директора просунула голову в комнату и близоруко прищурилась, точно ожидая найти ученика на полке или среди висевших позади стойки ключей. Убедившись, что ни там, ни там его нет, она наконец опустила взор и обнаружила Гарри.

– Мистер Морант! – ледяным голосом произнесла она. – Вас вызывает директор.

Гарри с усилием разжал пальцы, сжимавшие сиденье стула, и поднялся. Вслед за высокой и тощей секретаршей он вышел из конторы привратника в темноватый, пропахший кофе коридор.

– Гарри Морант, сэр! – возвестила секретарша и, втолкнув его в кабинет, захлопнула дверь.

Едва ступив на темно-синий ковер, Гарри ощутил прилив доходившей до дурноты растерянности. Его никогда прежде не приглашали в кабинет директора, а теперь не стоило оглядываться по сторонам – и так ясно, зачем его позвали. Наступил час расплаты. Будут бить. Пороть. Вздуют как следует. Что бы его ни ожидало, надо перенести это с достоинством, без слез – скоро это кончится и его отпустят.

Он обнаружил, что директор снял с себя мантию. На миг Гарри призадумался, случалось ли ему раньше видеть директора без этого облачения. Кажется, нет. Оно и понятно– не слишком-то сподручно было бы мистеру Локвуду орудовать розгами, когда мантия путается, сковывая движения рук и ног. Потому он ее и снял.

– Морант, – голос директора доносился словно издалека. Он стоял за своим столом, но с тем же успехом он мог бы окликнуть Гарри с Луны. – Садитесь.

В комнате было много стульев. Шесть возле стола для переговоров, еще два возле рабочего стола директора. Гарри не знал, какой следует выбрать, а потому предпочел остаться стоять.

Никогда прежде ему не доводилось стоять лицом к лицу с директором. Несмотря на разделявшее их расстояние– большой ковер, два стула, широкий стол, – Гарри разглядел некоторые детали наружности Локвуда, и они ему совсем не нравились. Щетина уже начала синевато-черной тенью проступать на щеках директора, кожа была вся в пупырышках, и Гарри тут же представился плохо ощипанный цыпленок в витрине китайского ресторана. Каждый раз, когда директор втягивал в себя воздух, ноздри его раздувались, точно у быка на корриде. Взгляд его метался от Гарри к окну, снова и снова, будто там, по ту сторону окна, притаился соглядатай.

При виде всего этого Гарри утвердился в своей решимости выдержать допрос и наказание, ничего не говоря, ничем не выдав себя, а главное– без слез. Когда плачешь, все оборачивается еще хуже прежнего.

– Садись! – повторил директор, простирая руку в сторону стола переговоров. Гарри послушно выбрал себе стул. Здесь мебель тоже оказалась слишком высокой, его ноги не дотягивались до пола. Мистер Локвуд подошел поближе, отодвинул другой стул от стола, повернул его так, чтобы сесть лицом к Гарри, и медленно опустился на сиденье, положив ногу на ногу и аккуратно поправив складку на брюках.

– Ты не явился сегодня на занятия, Морант, – приступил он к разговору.

– Нет, сэр. – Было нетрудно произнести эти слова, не отводя глаз от начищенных ботинок директора. На левой подошве Гарри заметил комочек грязи. Интересно, знает ли директор об этом упущении.

– Ты боялся контрольной?

– Нет, сэр.

– Ты не подготовил какое-то задание?

Да, он должен был участвовать в докладе по истории, но уж он-то потрудился над своей долей этой работы, так что вовсе не поэтому Гарри Морант прогулял в тот день уроки. Однако директор предлагал вполне разумное извинение его поведению. Наверное, он даже не очень больно побьет его за прогул.

– Доклад по истории, сэр.

– Понятно. Ты не успел подготовиться?

– Не так хорошо, как следовало. – Гарри сам расслышал нотки странного энтузиазма в своем голосе. – Конечно, я плохо поступил, сэр. Вы выпорете меня за это?

– Выпорю? Что за мысль, Морант? В нашей школе учеников не бьют. Как тебе это в голову пришло?

– Я подумал… Меня вызвали к вам, сэр. Старший префект застал меня в саду статуй. Я подумал, что за это…

– Ты подумал, что старший префект донес на тебя и тебя ждет порка? Разве Чаз Квилтер поступил бы так с товарищем, Морант?

Гарри не ответил. Коленки уже болели от неудобной позы. Он знал, какого ответа требует от него директор, но не мог выдавить из себя это слово, не мог даже сложить губы должным образом. Директор продолжал:

– Чаз Квилтер сказал, что видел тебя в саду и что ты чем-то очень расстроен. Ты переживаешь из-за Мэттью Уотли, так?

Гарри расслышал вопрос, но он ни в коем случае не мог сам произнести имя Мэттью. Он знал, если он снова впустит Мэттью в свои мысли, плотина рухнет и истина хлынет наружу. После этого наступит тьма. Он был уверен – такой конец ждет его. Он знал это. Никакой иной реальности жизнь в данный момент ему не предлагала.

А директор все токовал. Он старался успокоить ученика, но Гарри был уже знаком с такого рода неискренним, взрослым сочувствием. Он видел, что директор только делает вид, будто он все понимает, а на самом деле он торопится, как торопились его родители, затеяв на ходу разговор по душам и поглядывая на часы– не опоздать бы на гольф.

– Вы с Мэттью были приятелями? – спросил директор.

– Мы вместе ходили в кружок, собирали модели паровозов.

– Но ведь он был твоим близким другом, не так ли? Ты пригласил его на день рождения в те выходные. Значит, он был для тебя не просто одним из знакомых.

– Да, мы дружили.

– Друзья обычно откровенны друг с другом. Говорят обо всем, верно?

Теперь мурашки поднимались от ног по спине. Гарри понял, к чему клонит директор, и попытался сбить его с этой темы:

– Мэтт был неразговорчив. Он даже днем, когда мы играли, мало болтал.

– И все-таки ты знал о нем больше, чем другие, да? Ты же хотел, чтобы он побывал у тебя дома, познакомился с твоими родителями, с братьями и сестрами?

– Ну да. Он был…– Гарри корчился в отчаянии. Его решимость ослабела. Может быть, лучше во всем признаться директору, может быть, это не так уж и страшно, может быть, обойдется? – Он выручил меня. Так мы и подружились.

Мистер Локвуд наклонился поближе.

– Ты что-то знаешь, да, Морант? Мэттью Уотли что-то тебе рассказал? Почему он решил убежать? – Гарри чувствовал на своем лице дыхание директора, горячее дыхание, отдававшее запахами сытного ланча и кофе.

«Вздуть тебя, парнишка? Вздуть тебя? Вздуть?» Гарри распрямился, напрягся всем телом, пытаясь отогнать это воспоминание.

– Ты что-то знаешь, мальчик? Скажи что. «Вздуть тебя, парнишка? Вздуть тебя? Вздуть?» Гарри откинулся на спинку стула. Нет, он не сможет сказать. Ни за что.

– Нет, сэр. Я ничего не знаю. К сожалению. – Вот единственный ответ, какой он может дать директору.

К половине шестого Линли и Хейверс добрались до Хэммерсмита. С Темзы дул холодный ветер, шевеля отсыревшие страницы разбросанных на тротуаре газет. В канаве валялась пропитанная водой фотография герцогини Йоркской, на левой щеке ее отпечатался след шины. Словно прилив и отлив, вокруг то поднимался, то отступал шум городской жизни, поток транспорта, сгустившийся в часы пик, наполнял воздух неотвязным запахом выхлопных газов. Быстро приближались сумерки. Пока полицейские шли к реке, уже начали зажигаться фонари на Хэммерсмит-бридж, и отблески их ложились на безмятежные воды Темзы.

Не обменявшись ни словом, детективы спустились по ступенькам к набережной и, приподняв повыше воротники, повернулись лицом к ветру, к рыбацкому коттеджу возле паба «Ройял Плантагенет». Занавески на окнах дома были задернуты, но сквозь них, окрашиваясь янтарем, просачивался свет лампы. Пройдя по короткому тоннелю, соединявшему дом с пабом, Линли постучал в дверь. На этот раз, в отличие от прошлой ночи, за дверью сразу же зазвучали шаги, задвижку проворно отодвинули и распахнули перед ними дверь. На пороге стояла Пэтси Уотли.

Как и накануне, она вышла к гостям в нейлоновом халате, по которому вились демонические драконы, и на ногах ее были все те же зеленые тапочки, и волосы оставались неприбранными, она только неумело стянула их в хвостик, подвязав шнурком от обуви, когда-то белым, а теперь уже грязновато-серым. При виде полицейских женщина подняла руку, намереваясь то ли пригладить непослушные волосы, то ли запахнуть раскрытый ворот халата. На пальцах и ладонях густым слоем лежала мука.

– Бисквиты, – пояснила она. – Мэтти любил бисквиты. Увозил с собой в школу после каникул вот как. Особенно с имбирем. Я тут… сегодня…– Она опустила взгляд на свои руки, потерла ладонью о ладонь. На пол просыпалась тонкая струйка муки. – Кев утром ушел на работу. Мне тоже следовало, да? Но я не пошла. Не смогла. Это означало бы– конец. А я подумала, если я испеку бисквиты… – Да, Линли понимал, о чем она говорит. Если испечь бисквиты, Мэттью вернется, чтобы угоститься любимой едой. Он вновь переступит этот порог. Он не умер. Потеря не безнадежна. Он снова будет жив, снова будет в этом доме, с мамой.

Он представил миссис Уотли сержанта Хейверс и попросил разрешения войти в дом. Женщина растерянно моргнула:

– Ой, я и не подумала. – Она отступила, давая им пройти.

В гостиной витал аппетитный аромат только что испеченных бисквитов, пахло корицей, мускатным орехом, имбирем, горячим сахаром, и все же комната оставалась очень холодной. Линли прошел в угол к электрическому камину и включил его. Послышалось негромкое жужжание, и электрическая спираль начала краснеть.

– Вечереет уже? – пробормотала Пэтси. – Наверное, вы еще чаю не пили. Позвольте мне вас угостить. И бисквиты тоже. Для нас с Кевом тут чересчур много. Вы должны поесть. Вы любите с имбирем?

Линли хотел попросить ее не беспокоиться, не утруждать себя, но он видел, что женщина упорно цепляется за ритуал, за повседневные хлопоты, позволяющие, насколько возможно, отсрочить траур. Он не стал возражать, когда она направилась к буфету с чайной посудой.

– Вы бывали в Сент-Ивз? – спросила она, лаская рукой одну из чашек.

– Я вырос неподалеку от Сент-Ивза, – ответил Линли.

– Вы из Корнуолла?

– В общем, да.

– Тогда я поставлю для вас чашку из Сент-Ивза. А для сержанта… для сержанта Стоунхендж. Да, Стоунхендж подойдет. Вы бывали там, сержант?

– Как-то раз, на экскурсии вместе с классом, – сказала Хейверс.

Пэтси перенесла на стол чашки и блюдца. Нахмурилась озадаченно:

– Не знаю, с какой стати они огородили Стоунхендж. Раньше можно было просто пройти через долину и выйти к ним – ко всем этим камням. Побродить там. Такая тишина. Только ветер гудит. А когда мы поехали туда с Мэттью, мы смогли лишь издали посмотреть на Стоунхендж. Нам сказали, только раз в месяц пускают походить там, среди камней. Мы планировали еще раз вернуться туда с Мэттью, чтобы он мог побродить там. Думали, у нас будет на это время. Мы же не знали… – Оборвав свой монолог, Пэтси резко вскинула голову. – Чай. – И она устремилась в дальнюю часть коттеджа, где находилась кухня.

– Я помогу вам, – предложила Хейверс, следуя за ней по пятам.

Оставшись в одиночестве в гостиной, Линли перешел к полке у окна. Он отметил, что с вечера к статуэткам прибавилось еще две, принципиально отличающиеся от тех обнаженных бесстыдниц, среди которых они оказались.

Эти две фигурки были высечены из мрамора, и они заставили Линли припомнить изречение Микеланджело: любая скульптура с самого начала заключена в камне, и художник должен освободить ее. Он видел подобное произведение искусства во Флоренции, незаконченную работу– голова и торс словно вывинчивались, вырывались из камня. Обе скульптуры были решены примерно так же, однако поднимавшиеся из мрамора фигуры были тщательно отполированы, то есть художник считал свое дело завершенным и намеренно оставил фон без обработки.

К основанию каждой статуэтки были прикреплены небольшие прямоугольники белой бумаги. Неровным мальчишеским почерком на одной было написано «Наутилус», а на второй: «Мать и дитя». «Наутилус» был вырезан из тускло-розового мрамора, раковина выходила из камня плавной, гладкой спиралью, не имевшей ни начала, ни конца. Для матери с ребенком был выбран белый мрамор, две головы склонились друг к другу, чуть обозначена линия плеча, призрачная рука, обнимающая, защищающая. Все это казалось метафорой, намеком на реальность, шепотом, а не криком.

Невозможно поверить, чтобы создатель обнаженных красоток внезапно совершил такой скачок в своем творчестве. Наклонившись, Линли потрогал холодный изгиб раковины и в самом низу заметил две вырезанные в камне буквы: М. У. Оглянувшись на обнаженные фигуры, Линли обнаружил на них инициалы К. У. Отец и сын. Но сколь несхожи их вкусы.

– Это работа Мэттью. То есть не те, голые, – другие.

Линли обернулся. С порога кухни за ним наблюдала Пэтси Уотли, а за ее спиной слышался пронзительный, захлебывающийся свист чайника и звуки, свидетельствовавшие, что сержант Хейверс добросовестно занялась приготовлением чая.

– Красивые, – отозвался он.

Пэтси торопливо зашлепала тапочками по тонкому ковру, подошла вплотную к полке. Стоя рядом с ней, Линли ощутил въедливый запах немытого тела и с безрассудным гневом подумал: что он за человек Кевин Уотли, как мог он в первый же день оставить жену наедине с горем?

– Не закончены, – пробормотала она, с нежностью глядя на «Мать и дитя». – Кев принес их сюда прошлой ночью. Они лежали в саду, вместе с работами Кевина. Мэтт возился с ними прошлым летом. Не знаю, почему он не довел дело до конца. Это на него не похоже. Он всегда доводил любое дело до конца. Не мог успокоиться, пока всего не сделает. Таков уж он, Мэтти. До поздней ночи засиживался, когда чем-нибудь увлечется. Только обещал: еще минутку– и в постель. «Еще минутку, мама», – просил он. Но я слышала, он и после полуночи все что-то возился у себя в комнате. Не знаю, почему он не закончил свои статуэтки. Они такие красивые. Не такие правдоподобные, как у Кева, но очень миленькие.

Пока она произносила свой монолог, сержант Хейверс принесла из кухни пластмассовый поднос и поставила его на металлический кофейный столик возле дивана. На подносе рядом с чайником чашками и блюдцами стояла тарелка с обещанными имбирными бисквитами. Легко было догадаться, что они чересчур долго пролежали в духовке. С них ножом отскребли подгоревшие края, но бока все равно оставались чересчур темными.

Сержант Хейверс разлила чай, все трое сели и на несколько мгновений сосредоточили внимание на чае. В это время снаружи раздались громкие шаги, было слышно, как пешеход свернул в тоннель и остановился перед дверью. Ключ резко повернулся в замке, и вошел Кевин Уотли. При виде полиции он словно оцепенел.

Кевин перемазался с головы до ног. Редеющие волосы покрывала мелкая каменная пыль, она въелась в морщины на лице, на шее и на руках. От пота эта грязь отсырела, потекла, расплывшись неровными пятнами на коже. Голубые джинсы, хлопчатобумажная куртка, рабочие ботинки – все было в тех лее грязных разводах. Линли припомнил слова Смит-Эндрюса: Кевин Уотли зарабатывал себе на жизнь изготовлением надгробий. Неужели он и сегодня увлекся привычным делом?

Захлопнув за собой дверь, мужчина агрессивно произнес:

Ну? Что вы хотите нам сказать?

Он шагнул вперед, на свет, и теперь Линли увидел, что его лоб был недавно рассечен, а вместо пластыря рану покрывает слой свежей грязи.

Вы говорили вчера, что Мэттью получил стипендию в Бредгар Чэмберс, – заговорил он. – Мистер Локвуд сказал мне, что о стипендии хлопотал один из попечителей школы, мистер Джиле Бирн. Это верно?

Кевин молча пересек комнату, выбрал себе один бисквит. Грязные пальцы оставили черный отпечаток на тарелке. Он даже не глянул в сторону жены.

– Ну да, верно, – буркнул он.

– Меня заинтересовало, почему вы выбрали именно Бредгар Чэмберс, а не какую-либо другую школу. Мистер Локвуд сообщил, что вы записали Мэттью в эту школу, когда ему было восемь месяцев. Бредгар Чэмберс пользуется хорошей репутацией, но все же это не Уинчестер, и не Харроу, и не Рэгби. В такую школу посылают детей бывшие выпускники, чтобы поддержать семейную традицию, но люди со стороны редко выбирают именно ее, тем более если у них на это нет веских причин или если им ее не порекомендуют.

– Нам посоветовал мистер Бирн, – сказала Пэтси.

– Вы были знакомы с ним еще до того, как записали Мэттью в школу?

– Мы знали его, – коротко отрубил Кевин. Подойдя к камину, он уставился на узкую каминную доску и стоявшую на ней матовую зеленую вазу без цветов.

– Познакомились в пабе, – добавила Пэтси. Она неотрывно глядела в спину мужа, словно безмолвно умоляя его о сочувствии. Кевин по-прежнему не обращал на нее внимания.

– В пабе?

– Я работала там, пока не появился Мэттью, – пояснила она. – Тогда я перешла в гостиницу в Южном Кенсингтоне. Не хотела…– Она принялась разглаживать складки на халате. Один из драконов в ответ на ее ласку угрожающе изогнулся. – Я подумала, будет неправильно, если у Мэттью мама будет работать в баре. Я хотела, чтобы ему было хорошо. Хотела, чтобы у него был шанс, какого у нас не было.

– Значит, с Джилсом Бирном вы познакомились в пабе. В каком пабе – в том, что у вас по соседству?

– Нет, дальше по набережной. В «Сизом голубе». Мистер Бирн приходил туда, почитай, каждый вечер. Может, он и сейчас там бывает. Я туда уже давно не хожу.

– Он тоже, – вставил Кевин. – Вчера вечером его там не было.

– Вы пошли вчера в паб, чтобы встретиться с ним?

– Да. Он был вчера в Бредгаре, когда выяснилось, что Мэтти пропал.

Странно, что член совета попечителей навещает школу даже в воскресенье. Словно угадав его мысли, Пэтси Уотли сказала:

– Мы позвонили ему, инспектор.

– Он всегда принимал участие в Мэттью. – Кевин словно оправдывался в том, что побеспокоил члена совета попечителей. – Он мог присмотреть, чтобы директор не морочил нам голову. Он сам встретил нас. Только что толку. Они все твердят что Мэттью сбежал из школы, да перекладывают вину друг на друга. Ни один не хотел позвонить в полицию. Подонки.

– Кев! – умоляюще произнесла Пэтси.

– Чего ты ждешь от меня?! – обрушился он на жену. – Как мне их назвать? Локвуд всемогущий и сиятельный Корнтел? Мне сказать им спасибо за то, что мы потеряли нашего Мэтти? Этого ты хочешь от меня? Тогда все будет как надо, да, Пэт?

– Ох, Кев!

– Он мертв! Черт тебя побери, мальчик мертв! А ты хочешь, чтобы я поблагодарил этих господ за то, что они так хорошо заботились о нем? Ты этого хочешь? А ты пока испечешь бисквиты для этих подонков полицейских, которым и дела нет ни до Мэтти, ни до нас с тобой, он для них еще один труп, только и всего.

Лицо Пэтси съежилось, постарело под градом этих упреков. Она с трудом выговорила:

– Мэтти любит бисквиты. Особенно с имбирем. Кевин коротко вскрикнул, рванулся прочь, распахнул дверь коттеджа и скрылся в ночи. Хейверс бесшумно пересекла комнату и захлопнула за ним дверь.

Пэтси Уотли так и осталась сидеть на стуле, крытом желто-коричневым ситцем, перебирая складки халата. Одна пола халата открылась, обнажив пухлое бедро, кожу цвета теста, набухшие узловатые вены.

Линли казалось непристойным и дальше оставаться в этом доме. Было бы актом милосердия оставить супругов Уотли наедине. Но им предстояло еще кое-что узнать, и время поджимало. Линли помнил неумолимый, жестокий закон полицейского расследования: чем скорее после внезапной смерти удается собрать информацию о жертве, тем больше надежды, что эта смерть не останется неотомщенной.

Нельзя терять время, нельзя предоставить близким отсрочку для зализывания ран, нельзя ничем смягчить каменистый путь скорби, по которому бредут Уотли. И он продолжал допрос, ненавидя самого себя за это:

– Джиле Бирн часто приходил в «Сизого голубя». Он живет здесь, в Хэммерсмите?

Пэтси кивнула:

– На Риверкорт-роуд. Чуть в стороне от паба.

– Недалеко отсюда?

– Пешком пройти.

– Вы были знакомы с ним. А ваши сыновья? Мэттью и Брайан были знакомы до того, как Мэттью поступил в Бредгар Чэмберс?

– Брайан? – Кажется, она с трудом припомнила это имя. – Вы имеете в виду сына мистера Бирна? Да, я его видела. Он живет с матерью. Давно уже. Мистер Бирн развелся.

– Быть может, мистер Бирн искал в Мэттью замену родному сыну?

– Нет, ничего подобного. Мистер Бирн и видел-то его всего несколько раз в жизни. Может, он иногда проходил мимо, когда Мэтти играл на улице Мэтти любил там играть. Но он никогда не говорил мне, что видел мистера Бирна.

– Брайан рассказывал, что его отец опекал мальчика по имени Эдвард Хсу и с тех пор, с 1975 гола он искал ему замену. Что это значит? Мог ли Мэттью заменить Джилсу Бирну юношу, которого он насколько я понимаю, очень любил?

Если б Линли не столь пристально наблюдал за Пэтси, он бы упустил то почти незаметное движение, которым она отреагировала на его слова—пальцы сжали складки халата и тут же выпустили.

– Мэтти ни разу не видел тут мистера Бирна, инспектор. Я бы знала. Он бы мне сказал.

Она говорила убежденно, настойчиво, но Линли прекрасно знал, что дети вовсе не всем делятся с родителями. Кевин Уотли уже поведал ему весьма важные подробности о перемене в характере и поведении Мэттью. Этому должно быть какое-то объяснение. Такие перемены не происходят сами по себе.

Оставалось затронуть еще одну тему в разговоре с Пэтси Уотли.

Он постарался сделать это как можно деликатнее, сознавая, какую боль причиняет осиротевшей женщине.

– Миссис Уотли, я понимаю, вам трудно смириться с этим, но все указывает на то, что Мэттью сбежал из школы, по крайней мере собрался убежать, и договорился с кем-то, кто… – Тут Линли запнулся, сам недоумевая, почему ему так трудно перейти к делу. Хейверс пришла ему на помощь.

– С тем, кто его убил, – негромко проговорила она.

– Я не могу в это поверить. – Теперь Пэтси Уотли обращалась непосредственно к Хейверс. – Мэттью не мог сбежать.

– Но если его мучили, если над ним издевались…

– Издевались? – Взгляд ее снова метнулся к Линли. – Что вы такое говорите?!

– Вы виделись с ним на каникулах. У него не было синяков, ссадин? Никаких отметин на теле?

– Отметин?! Нет, ни в коем случае! Ни в коем случае! Неужели вы думаете, он бы скрыл от своей мамочки, что кто-то издевается над ним? Вы думаете, он бы не доверился родной матери?

– Мог и скрыть – если он понимал, как вы дорожите его учебой в Бредгар Чэмберс. Он не хотел разочаровать вас.

– Нет! – Этот возглас прозвучал сильнее всех отрицаний. – Никто не стал бы издеваться над моим Мэттью. Он был тихий, хороший мальчик. Учил уроки, соблюдал все правила. За что могли мучить моего Мэттью?!

Хотя бы за то, что он не вписывался в эту школу, не хотел следовать традициям, не подражал принятым образцам. И все же в Бредгар Чэмберс творилось еще какое-то тайное зло, проблема не сводилась к классовой принадлежности Мэттью Уотли. Линли различал этот страх во взгляде Смит-Эндрюса, в обмороке Арленса, в отказе Гарри Моранта идти на урок. Они все боятся чего-то. Только, в отличие от Мэттью, страх не вынудил их к бегству.

В окнах узкого кирпичного здания на Риверкот-роуд не было света. Уже по этому признаку Кевин мог бы догадаться об отсутствии хозяев, и все же он упрямо распахнул калитку, поднялся по ступенькам и принялся яростно колотить по двери медным молотком. Он знал, что ничего не добьется, но продолжал стучать все громче, прислушиваясь к разносившемуся по улице рокоту.

Он должен найти Джилса Бирна, он должен найти его нынче же ночью. Он найдет его, он набросится на него, сокрушит, в клочья разорвет виновника смерти Мэтти. Теперь он уже бил в дверь не молотком, а обоими кулаками.

– Бирн! – орал он. – Выходи, подонок! Выходи, мать твою! Открывай дверь! Извращенец! Извращенец долбаный! Слышишь меня, Бирн?! Открывай!

На той стороне улицы ближе к углу кто-то осторожно приоткрыл дверь, узкий луч света упал на мостовую.

– Потише! – попросили его.

– Отвали! – рявкнул Кевин в ответ, и дверь мгновенно захлопнулась.

По обе стороны крыльца стояли две высокие глиняные вазы. Поняв, что ответа от пустого дома он так и не добьется, Кевин обернулся к этим сосудам, потом медленно, словно в раздумье, оглядел свои руки. Вцепился в вазу, опрокинул ее набок, столкнул с узких ступенек. Из горшка посыпались листья и земля. Она приземлилась на плитки, которыми была вымощена дорожка у дома, и с грохотом рассыпалась.

– Бирн! – крикнул Кевин, злобно смеясь. – Видел, чего я сделал, Бирн? Хочешь еще? Щас получишь, приятель!

Он набросился на вторую урну, ухватился за ее изогнутое горлышко, поднял урну и шмякнул о белую парадную дверь. Дерево треснуло, ваза разбилась. Осколки разбитой керамики брызнули в лицо, земля– в глаза.

– Получил? – орал Кевин.

Он уже задыхался, грудь болела так, словно в нее вонзили копье.

– Бирн! – из последних сил крикнул он. – Бирн! Будь ты проклят!

Он опустился на верхнюю ступеньку крыльца, прямо в грязь. В бедро впился искривленный осколок разбитой вазы. Голова отяжелела, плечи ныли, зрение затуманилось. Он с трудом различал гибкую фигуру юноши, вышедшего из соседнего дома и заглянувшего во двор, перегнувшись через разделявшую участки живую изгородь.

– Ты как, парень? – спросил тот. Кевин с усилием втянул в себя воздух:

– Спасибо, все в порядке.

Он поднялся на ноги, кашляя и задыхаясь от боли, побрел к калитке, пиная комки грязи и разлетевшиеся во все стороны осколки. Он оставил калитку распахнутой– пусть погром сразу бросится в глаза – и потащился к набережной. Впереди на фоне ночного неба переплетались ветви огромного каштана. Кевин сморгнул слезы, припоминая: «Я влезу на него, папа, вот увидишь! Смотри, папа, смотри!»– «Спускайся, Мэтти. Ты себе ею свернешь, сынок, либо в реку свалишься». – «Свалюсь в реку? Вот будет здорово! Вот здорово!» – «Маме это не понравится, как ты думаешь? А ну, спускайся живо. Хватит дурака валять». .

Малыш послушно слезал с дерева. Конечно, он бы не разбился, даже если б и сорвался, он вскарабкался только на первую ветку, но пусть уж лучше стоит обеими ногами на земле, так оно безопаснее.

Отвернувшись от дерева, Кевин пошел в сторону «Сизого голубя», в сторону небольшой лужайки и рядом с этим пабом. Он запрещал себе глядеть по сторонам. Лучше забыть, где он, что он. Но каждый шаг приближал его к еще одному району по соседству, где любая деталь напоминала о Мэттью. Оборвавшееся детство его сына теснее всего связано с рекой.

Их дом, в числе немногих уцелевших на берегу Темзы и не подвергшихся перестройке коттеджей, имел собственный проход к воде – пережиток тех времен, когда рыбаки по этим тоннелям спешили на ежедневный лов. В дальнем углу погреба за дверью начинались крутые ступеньки, уводившие под набережную, а оттуда тоннель шел прямо к реке. Сколько раз, сколько раз он предупреждал Мэтти, чтобы он не смел открывать эту дверь! Сколько раз объяснял ему, как легко споткнуться, скатиться вниз головой по этим старым каменным ступенькам!

Он учил мальчика не перебегать через дорогу, запрещал ему выходить на Грейт-Уэст-роуд, велел держаться подальше от той стены, что отделяет набережную Лауэр-Молл от самой реки, он показал ему, как защитить глаза очками, когда сверлишь камень, остерегал не брать с собой радио в ванну. Любовное, терпеливое, отцовское попечение. Все, чего он хотел, – уберечь мальчика от беды.

Он твердил эти пустячные предостережения, а тем временем настоящая опасность таилась в засаде, готовясь к прыжку. Вся его любовь не помогла Кевину разгадать, какая беда подстерегает сына. Он ничего не видел, Джилс Бирн отвел ему глаза. Они с Пэтси доверились его логике, его уму, его опыту. Будь он проклят, проклят, проклят!

Мэтти не хотел ехать в Бредгар Чэмберс. Он просил, чтобы его не отсылали, позволили ему остаться дома, но родители настояли на своем. Кевин сам сказал: довольно парню держаться за мамину юбку. Что ж, теперь они с этим покончили, верно? Теперь уж Мэтти не сможет цепляться за мамину юбку. Не сможет. Никогда.

Мэтти! Кевину казалось, что в глаза попала жгучая кислота, горло запеклось, грудь вздымалась от подавленных рыданий, но он все еще удерживал слезы.

«Пожалуйста, папа, дай и мне камень! Я кое-что придумал… Можно, покажу тебе? Вот, смотри, как я нарисовал».

Как мог он умереть? Как могла внезапно оборваться эта милая, малая жизнь? Как они останутся теперь без Мэттью?

– Э, приятель, ты, видать, в хлеву отдыхал!

Какой-то пьяница, сидевший на скамейке с краю лужайки, поднялся навстречу ему в темноте, отхлебывая на ходу из спрятанной в бумажный пакет бутылки. Вытаращился на Кевина, растянул губы в злой усмешке.

– Свин-свин-свин, – захрюкал он. – Свин-свин-свин, свинтус-свин! – Он принялся хохотать, размахивая в воздухе своим пакетом.

– Отвяжись, – огрызнулся Кевин и сам удивился, услышав, как дрожит его голос.

– Завизжала жалобно свинка, – прокомментировал бродяга. – Свин-свин-нытик-свин! Штанишки запачкал и пустил слезу!

– Ты, чертов!..

– Ой, как страшно! Ой-ой-ой! Ой, я забоялся этой плаксы свинки. И о чем плачет наша свинка? Потеряла желудь? Потеряла своего свиненка? Потеряла своего…

– Ублюдок! Закрой пасть! – завопил Кевин и бросился на ночного прохожего, норовя ухватить его растопыренными пальцами за глотку. Тот был ниже его ростом, Кевину сподручно оказалось бить в это ненавистное лицо. Хрустнул под ударом хрящ, костяшки пальцев столкнулись с зубами, и с них потекла кровь.

И злоба, и боль казались желанным выходом, они несли облегчение. Пьяница яростно отбивался, заехал коленом Кевину в пах, но и эту, едва не убившую его боль Кевин радостно приветствовал. Руки его ослабли, и он рухнул наземь. Пьяница, добивая, нанес последний удар в ребра и кинулся бежать в сторону паба. Кевин остался лежать на земле, тело его корчилось в муках, сердце рвалось из груди.

Он так и не сумел заплакать.

10

Дебора Сент-Джеймс скорчилась в старом кожаном кресле у камина в кабинете своего мужа. Она все еще держала в руках пачку пробных фотографий и лупу, но ее взгляд давно уже скользнул к золотисто-голубым язычкам пламени, весело облизывавшим поленья. На столике возле ее локтя стоял стакан бренди, но Дебора лишь вдыхала порой его крепкий, насыщенный аромат– спиртное не лезло в горло.

После утреннего визита Линли она осталась почти на весь день одна. Незадолго до ланча Саймон отправился на собрание, оттуда на встречу в институте Челси, потом на переговоры с адвокатами, представлявшими человека, обвиняемого в убийстве. Саймон готов был отказаться от всех заранее намеченных планов и уясе тайком от Деборы позвонил, чтобы отменить первое из этих дел, но жена застала его врасплох и уговорила не менять распорядок дня. Она прекрасно понимала, что Саймон готов забросить свою работу и остаться дома, полагая, что он нужен ей.

Дебора с яростью отвергла его заботу– она уже не маленькая, нечего с ней нянчиться. Однако гнев был лишь маской, он позволял ей скрыть глубоко запрятанные переживания – от этой муки ее могла бы избавить лишь исповедь перед мужем. Когда-то они поклялись друг другу, что основой их союза станет полная искренность, и Дебора радостно согласилась на это условие, в уверенности, что один маленький, но подлый секрет из ее прошлого никак не нарушит их гармонии.

Однако сейчас тайна сделалась для них губительной, и этим утром, когда Саймон с горестным замешательством выслушивал ее слова, Дебора видела, как проступают первые трещины в их отношениях.

Саймон, собираясь по делам, держался отчужденно, что было для Деборы непривычно и обидно. Заглянул на миг, постоял на пороге ее мастерской в голубом костюме, волосы, как всегда, рассыпались в беспорядке по воротнику, кейс зажат под мышкой. Он сказал лишь:

– Так я пошел, Дебора. Думаю, я не успею вернуться к обеду. Встреча в пять, а поверенный Добсона человек неторопливый.

– Хорошо. Ладно, – отвечала она, так и не добавив «любовь моя» – слишком велика была разделившая их бездна. Если бы не это ощущение уже наступившего разрыва, она подошла бы к мужу, потрогала бы просто так лацканы его пиджака, пригладила волосы, улыбнулась, когда его руки словно по собственной воле обхватили бы ее, радостно подняла лицо навстречу его поцелую.

Муж ответил бы ей лаской, и она приняла бы эту ласку с любовью и нежностью. Так было раньше, словно в другой жизни. Но сейчас она соблюдала дистанцию, таким образом пытаясь защитить мужа от своей откровенности. Больше всего она боялась близости – близость заставила бы ее заговорить.

Она услышала, как хлопнула дверца машины, и подошла к окну. Вопреки самой себе она надеялась увидеть Саймона, хотя и понимала, что еще рано. Нет, это не Саймон. Возле дома стоит серебристый «бентли», а Линли уже поднимается по ступенькам парадного входа. Дебора двинулась ему навстречу.

Вид у него усталый, возле губ проступили небольшие морщинки.

– Ты поужинал, Томми? – спросила хозяйка, когда гость вешал пальто на крючок в холле. – Я попрошу папу, чтобы он тебе что-нибудь принес, да? Ему это нетрудно, а тебе просто необходимо…

Тут Линли посмотрел ей прямо в лицо, и Дебора смешалась. Она слишком хорошо знала Томми, он не мог скрыть от ее внимательных глаз, как расстроила его смерть мальчика. Погасшие глаза, согнутые плечи, тоскливое выражение лица.

Они прошли в кабинет, Линли покопался в баре и налил себе немного виски.

– Как мучительно для тебя подобное расследование, – посочувствовала она. – Я так хотела помочь… Все думаю и думаю об этом. Наверное, я упустила какую-то деталь, что-то, что могло бы тебе пригодиться. Упустила, а должна была обратить внимание. Только об этом и думаю.

Линли проглотил спиртное и поставил хрустальную рюмку обратно на поднос, беспокойно покрутив ее в пальцах.

– Саймона дома нет, – продолжала Дебора. – Опять день с утра до вечера забит делами. Не знаю, когда он вернется. Томми, ты точно не голоден? Папа на кухне. Раз – и готово, а?

– Что с тобой творится, Деб?

Как неожиданно прозвучал этот по-дружески озабоченный вопрос! Но он грозил разрушить ее защитный барьер, и Дебора тут же впала в панику. Самое главное – не проговориться, ничего не сказать!

– Я тут просматривала фотографии. – В подтверждение своих слов Дебора вернулась в кресло и вновь взяла в руки оттиски. – Еще когда я их печатала, я подумала, может быть, они чем-нибудь помогут тебе, Томми. Тут есть фотографии Стоук-Поджеса. Другие тебе, конечно, не нужны. Вряд ли тебя заинтересует аббатство Тинтерн.

Линли слишком пристально и долго смотрел на нее, потом пододвинул поближе к ее креслу любимую продавленную банкетку Саймона и устроился на ней. Дебора ухватила свой стакан с бренди и наконец-то проглотила его содержимое. Огненная жидкость потоком лавы хлынула ей в горло.

– Я хотел выразить тебе соболезнование, – продолжал Томми, – но случая все не было. Сперва ты была в больнице, потом вдруг отправилась в командировку. Деб, я ведь знаю, что значил для вас этот ребенок, что он значил для вас обоих.

Она почувствовала, как, сгущаясь в комок, подступают слезы. Ничего он не знает и не узнает никогда.

– Не надо, Томми, – выдавила она из себя.

Этих трех слов было достаточно. Томми, помедлив мгновение, взял из ее рук фотографии и вытащил из кармана пиджака очки. Лупа служила ему указкой.

– Стоук-Поджес, церковь Сент-Джилс. Проблема в том, что Бредгар Чэмберс находится в Западном Сассексе, в тупике между Хоршэмом и Кроули. Никакое шоссе не соединяет Стоук-Поджес и тем более кладбище со школой. Убийца выбрал это место намеренно. Но почему?

Дебора задумалась над этим вопросом. Кажется, у нее есть гипотеза.

Подойдя к столу, она принялась листать рукопись, иллюстрациями к которой должны были послужить ее фотографии.

– Минутку, минутку… Я что-то такое припоминаю… – Она вернулась в кресло с пачкой листов в руках и продолжала перебирать страницы, пока не нашла стихотворение Томаса Грея. Затем она быстро пробежала взглядом первые строфы и, наткнувшись на ту, что имела в виду, даже вскрикнула слегка от неожиданности и передала книгу Линли.

– Прочитай эпитафию, – посоветовала она. – Первую часть.

Он прочел вслух первые строки:

Здесь пепел юноши безвременно сокрыли;

Что слава, счастие, не знал он в мире сем.

Но музы от него лица не отвратили,

И меланхолии печать была на нем.

– Трудно поверить, – сказал он, поднимая глаза. – Я не уверен, готов ли я это принять.

– Это как-то относится к умершему мальчику?

– Просто идеально подходит. – Убрав очки, Линли уставился на огонь. – Слово в слово, каждая строка. Ведь голова Мэттью покоилась на земле, когда ты его нашла, так? Ни славы, ни богатства у него не было, происхождения он скромного, более чем скромного, осмелюсь утверждать, в последние месяцы он сделался угрюмым, меланхоличным, отец говорил, что мальчик словно впал в транс, замкнулся в себе.

Дебора содрогнулась:

– Значит, Стоук-Поджес убийца выбрал намеренно?

– У этого человека есть машина, он был знаком с Мэттью, он испытывает извращенную тягу к мальчикам, и теперь мы знаем, что он хорошо начитан.

– Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

– К сожалению. – Линли вскочил с банкетки, быстро подошел к окну и тут же вернулся, и вновь устремился к окну, положил руки на подоконник, выглянул на улицу.

– Что же теперь? – поинтересовалась Дебора.

– Вскрытие сообщит нам новые сведения. Ткани, волосы, какие-то указания на то, где Мэттью находился с пятницы по воскресенье. Его убили не там, в поле. Туда его привезли и бросили. До этого он по меньшей мере сутки находился где-то под замком. Вскрытие может подсказать нам, где именно. Определит причину смерти. Тогда кое-что прояснится.

– Но разве у тебя уже сейчас нет каких-то догадок? Ты же сказал…

– Это еще не ясно! Я не могу арестовать человека на основании таких улик, как знакомство с английской поэзией, наличие автомобиля, высокая должность в школьной иерархии и странная манера описывать наружность ребенка, тем более я не могу арестовать за это преподавателя литературы, старшего преподавателя английского языка.

– Значит, ты знаешь, – подхватила Барбара. – Томми, это кто-то, кого ты…– Ответ она прочла на его лице, – Боже, как для тебя это тяжело. Это просто ужасно.

– Я пока не уверен. В том-то все и дело. У него не было мотива.

– За исключением странной манеры описывать наружность ребенка? – Дебора вновь перебирала фотографии, взвешивая каждое слово: – Мальчик был связан. Это я разглядела. На теле были ссадины, содранная, воспаленная кожа. И ожоги… Томми, это самый ужасный из всех мотивов. Почему ты не решаешься посмотреть правде в глаза?

Линли оттолкнулся от подоконника.

– А какой правды боишься ты? – перешел он в атаку.

Эти слова разрушили хрупкое равновесие, установившееся за последние минуты их беседы. Дебора почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица.

– Расскажи мне все, Дебора, – предложил он. – Боже, ты же не принимаешь меня за слепого?

Дебора покачала головой. Конечно, он не слепой. Он даже чересчур много видит. В том-то и беда. Но Томми настаивал:

– Я видел, как вы оба держались сегодня утром. Словно чужие, даже хуже.

Дебора по-прежнему отказывалась говорить. Она хотела бы остановить его, но Томми упорно продолжал:

– Ты не допускаешь Саймона к своему горю, не так ли, Дебора? Тебе кажется, он не горюет об этой утрате или, во всяком случае, его скорбь мала по сравнению с твоей. Ты попросту отстранила его. Ты всех нас отстранила. Ты решила страдать в одиночестве, словно ты одна во всем виновата, словно ты пытаешься за что-то наказать себя.

Дебора понимала, что ее собственное лицо выдаст ее, разоблачит любую ложь. Она не пыталась возражать, но хотела бы сменить тему, вот только предлог не подворачивался.

В глубине дома залаял пес, он повизгивал от восторга, требуя награду за удачно исполненный трюк. В ответ послышался смех ее отца.

Линли отошел от окна и приблизился к стене, на которой висели ее фотографии. Он вгляделся в маленький черно-белый потрет, одну из самых первых ее работ– ей тогда едва исполнилось четырнадцать лет. Саймон лежал в шезлонге во дворе, укрывшись шерстяным одеялом, под рукой костыли, голова чуть откинута влево, глаза прикрыты, на лице печаль, граничащая с отчаянием.

– Ты никогда не задумывалась, почему он не снял эту фотографию со стены? – заговорил Томми. – Он ведь мог снять ее, правда? Мог попросить тебя заменить ее на что-нибудь более радостное, более утешительное.

– На что-нибудь фальшивое?

– Но ведь он этого не сделал, верно? Ты никогда не задумывалась – почему?

Дебора знала ответ, знала всегда. Именно за это она более всего любила своего мужа. Не физическая сила так дорога ей, и не духовная добродетель, и не бескомпромиссная, несгибаемая прямота – нет, его готовность принять неизбежное, его стойкость, его решимость продолжать борьбу. Все прошлое, все безмерно богатое прошлое их союза напоминало ей об этом кардинальном свойстве его души.

Подумать только, чем все это обернулось – мы оба оказались увечными. Но Саймон не вел машину, не он – виновник аварии, а она сама распорядилась своей жизнью, она по собственной воле изуродовала себя, потому что так в тот момент казалось проще, потому что она хотела поудобнее устроить свою жизнь.

– Я калека, – просто произнесла она. Линли содрогнулся от ужасного слова, полного и для него страшных воспоминаний.

– Глупости, Деб. Как ты можешь такое говорить?

Но она знала.

Вернувшись домой, Линли обнаружил почту на обычном месте – в дальнем левом углу своего библиотечного стола. Стопку конвертов прижимала огромная лупа, подаренная ему Хелен несколько лет назад шутки ради– он как раз получил звание инспектора.

– Не упусти добычу, Томми, – напутствовала она его, водружая на его стол огромный сверток в яркой упаковке. В нем находились лупа, пенковая трубка и войлочная шляпа.

Линли хохотал при виде этих вещей, при виде самой Хелен. Ее присутствие всегда веселило его.

Сколько же времени ему понадобилось, чтобы осознать наконец, кем была для него Хелен Клайд! Казалось, это было так очевидно, не требовало особого обсуждения – с ней он был самим собой, более того – в нем проступало все лучшее, он острил, делался красноречив, умен, оживлен. Хелен умела пробуждать в нем все его достоинства. Линли научился ощущать нежность– благодаря тому, что Хелен поддержала его в тот момент, когда другая отвергла. Линли познал сочувствие– Хелен не скрывала от него, сколь глубоки источники ее доброты. Линли привык к безусловной честности в отношениях – потому что ни на что меньшее Хелен не соглашалась. Он стал цельным человеком, он примирился со своим прошлым и мужественно смотрел в будущее – и силы для этого он черпал у Хелен.

Но она так и не смогла наделить его терпением, он не последовал ее примеру жить сегодняшним днем, ждать, пока вырастут ветви и созреют плоды. Линли хотел ее, хотел ее сегодня, сейчас, в эту ночь, хотел слиться с нею и душой и телом, познать полное, неразрывное слияние. Линли томился по ней, и два месяца разлуки не притупили остроту его желания.

«Растрата духа на постыдные мечты»… Но нет, вовсе не это он испытывает к Хелен. Что угодно, только не похоть.

Собрав свою корреспонденцию, Линли перешел к столу розового дерева, где стояли бутылки со спиртным, налил себе виски и начал перебирать конверты, разыскивая, как разыскивал он каждый день в эти два месяца, одну-единственную весточку, отмеченную греческой маркой. Открытки от Хелен не было. Счета, рекламные листки, приглашение в театр, письмо от поверенного, письмо от матери, банковское уведомление.

Вернувшись к столу, Линли вскрыл письмо от матери и просмотрел забавно изложенные сообщения о ее повседневной жизни, за которыми скрывалось желание как-то рассеять его одиночество. Две кобылы вот-вот ожеребятся, три теленка родились раньше срока, но ветеринар хорошо вел их, и все обошлось, Пендайки роют новый колодец, его брат Питер поправляется после гриппа, тетя Августа провела у них три дня – три невыносимых дня. А ты, милый Томми? С января мы тебя и не видали. Приехал бы на выходные. Привози друзейю

Кто-то шел по коридору к библиотеке, увлеченно напевая одну из наиболее популярных арий из «Отверженных». Это Дентон. Его камердинер не в меру увлекся лондонскими театрами. Дверь распахнулась, бесшумно скользнув по толстому ковру. Мурлыканье сделалось громче, надвигалась кульминация. Но тут пение резко оборвалось: войдя в библиотеку, Дентон натолкнулся на своего хозяина.

– Прошу прощения, – смущенно улыбнулся он. – Не знал, что вы уже дома.

– Вы не собираетесь бросить меня и поступить на сцену, а, Дентон?

Молодой человек рассмеялся и стряхнул незримую пылинку с рукава.

– Ни в коем случае. Вы ужинали?

– Нет еще.

Дентон укоризненно покачал головой:

– Время без четверти десять, милорд, а вы еще не отужинали?

– Было много дел. Завертелся.

Дентон смотрел недоверчиво. Его взгляд скользнул к письмам. Поскольку почту в библиотеку доставлял он, ему было хорошо известно, какие послания поступили сегодня, а какие нет. Однако он воздержался от комментариев, ограничившись вопросом, желает ли его хозяин суп, омлет или свежий салат с ветчиной.

– Омлет будет в самый раз, Дентон. Спасибо, – ответил Линли. Он не чувствовал голода, но понимал, что обязан съесть тарелку поджаренных яиц, чтобы соблюсти приличия.

Дентон остался доволен. Он уже двинулся к выходу, но тут припомнил, зачем приходил, и вынул из кармана сложенный листок.

– Думал оставить это на вашем столе. Вам звонили из Ярда сегодня сразу после девяти.

– Что передали?

– Дежурный записал сообщение, но решил, что лучше сразу позвонить вам, не откладывая до утра. Вас разыскивал привратник из Бредгар Чэмберс, его зовут Фрэнк Ортен. На помойке в кампусе он нашел школьную форму– блейзер, брюки, рубашку, галстук, даже ботинки – всю форму целиком. Он спрашивал, не приедете вы взглянуть на эти вещи. Говорит, он уверен, что они принадлежат погибшему мальчику.

11

Фрэнк Ортен жил в неуклюжем домишке у самого въезда на территорию школы. Широкий эркер, затененный платаном, выходил на подъездную дорожку. Одна створка окна была открыта навстречу утреннему ветерку. Из-за окна доносился неутомимый детский плач. Именно этот звук услышали Хейверс и Линли, как только вышли из машины и приблизились ко входу в дом привратника.

Ортен словно дожидался их, он распахнул дверь прежде, чем они успели надавить кнопку звонка. Привратник уже оделся в свой служебный костюм, напоминавший военную форму, но цветов Бредгар Чэмберс. Он держался по-военному прямо; быстро ощупал взглядом детективов, точно пытаясь определить их профессиональную пригодность.

– Инспектор. Сержант. – Он коротко кивнул им, видимо признав годными, и тем же движением головы пригласил их пройти налево, в неприбранную гостиную. – Заходите.

Не дожидаясь ответа, Ортен пошел впереди них и остановился возле большого каменного очага, над которым висело потемневшее с годами зеркало в позолоченной раме. В зеркале отражалась спина Ортена, а также медные канделябры, красовавшиеся в другом конце комнаты и бросавшие на стену две вытянутые полосы света, отнюдь не помогавшие рассеять мрак, царивший в этой комнате с единственным узким, словно в каземате, окном, выходившим на север.

– У нас тут нынче утром тарарам. – Ортен ткнул пальцем направо, в сторону полузакрытой комнаты, откуда все еще доносился детский плач. —Дети моей дочери приехали погостить. – Послышался женский голос, пытающийся утихомирить разразившуюся бурю, но всхлипывания уже перешли в истерический визг, и к нему присоединились столь же громкие вопли другого чем-то рассерженного и изливавшего свои обвинения ребенка.

– Я сейчас, – извинился Ортен и, покинув гостей, поспешил разобраться в обстановке. – Элейн, ты бы нашла его…– Он прикрыл за собой дверь.

– Семейные радости, – прокомментировала Хейверс и, пройдя через всю комнату, присмотрелась внимательнее к трем неправдоподобно пышным растениям в резном деревянном ящике под окном, пощупала лист. – Пластмасса, – возвестила она, вытирая платком испачканные в пыли пальцы.

– Хмм. – Линли тоже осматривал комнату. Меблировка сводилась к громоздкому дивану и двум креслам, обитым тусклой серо-коричневой материей, имелось также несколько столов с лампами, отбрасывавшими косую тень, стены украшали реликвии военного характера: над диваном висели карты и приказ о награждении. Рамки покрылись пылью, с одной из них свисала паутина. На полу валялись детские игрушки вперемешку с экземплярами «Cantry life». Страницы журнала были измяты и покрыты пятнами– похоже, их использовали вместо скатерти. Эта комната убедительно свидетельствовала об одиночестве Фрэнка Ортена.

Тем не менее, когда Ортен возвратился в гостиную, ему сопутствовала женщина средних лет. Привратник представил ее детективам как мисс Элейн Роли (он особенно подчеркнул слово «мисс»), добавив при этом, что мисс Роли– экономка в «Эребе», как будто это обстоятельство исчерпывающе объясняло ее присутствие в доме в столь ранний утренний час.

– Фрэнк не может сам справиться с внучатами, – вставила Элейн Роли, проводя рукой по своему платью, словно разглаживая невидимые складки. – Так я пойду, Фрэнк? Похоже, они угомонились. Попозже можешь отправить их в «Эреб», если надумаешь.

– Посиди! – Похоже, Фрэнк умел отдавать односложные распоряжения и привык, что они исполняются без возражений.

Элейн Роли охотно повиновалась. Она устроилась возле окна, по-видимому нисколько не беспокоясь о том, как невыгодно оттеняет ее лицо утренний молочно-белый свет. Она была похожа на квакершу: персонажи с такой же суровой и невыразительной внешностью порой встречаются на страницах романов Шарлотты Бронте. Простое серое платье с широким кружевным воротником, практичные черные туфли на каучуковой подошве. Единственное украшение – маленькие серьги-гвоздики; каштановые, начавшие седеть волосы убраны назад и заколоты на затылке тоже по моде прошлого века. Однако носик у нее был изящный, задорный, и улыбка, которой она одарила Линли и Хейверс, казалась искренне гостеприимной.

– Вы успели выпить утром кофе? – спросила она, готовая вскочить со своего места. – Фрэнк, давай я…

– Не нужно, – остановил ее Фрэнк.

Он подергал лацкан своей служебной куртки. Линли обратил внимание, что галун в этом месте уже потерся, очевидно, Ортен частенько в рассеянности его теребил.

– Вчера вечером мне сообщили, что вы нашли какую-то одежду, – заговорил Линли. – Она здесь, в вашем доме?

Ортен не был готов к столь решительному вступлению.

– Семнадцать лет, инспектор…– Судя по его тону, он намеревался произнести целую речь.

Хейверс нетерпеливо пожала плечами, но все же уселась на диван, раскрыла блокнот и принялась перелистывать страницы– пожалуй, слишком шумно, но больше ничем своего раздражения не обнаруживала. Ортен продолжал:

– Семнадцать лет я служу здесь привратником. Никогда ничего подобного не было. Никаких исчезновений. Никаких убийств. Ничего. Бредгар Чэмберс был в полном порядке. Лучшее место.

– И все же случалось, что ученики умирали. В часовне есть памятная доска.

– Умирали – да. Но убийство? Никогда. Дурной знак, инспектор. – Ортен откашлялся и завершил свою мысль: – Но меня это нисколько не удивляет, инспектор.

Линли предпочел не заметить намека.

– Однако самоубийство тоже можно счесть дурным знаком, – вставил он.

Ортен потянулся беспокойными пальцами к эмблеме школы, вышитой желтыми нитками на нагрудном кармане формы, затеребил корону, расположенную в гербе над веткой боярышника. От короны отделилась одинокая золотая ниточка – так постепенно разрушится весь рисунок.

– Самоубийство? – переспросил он. – Так Мэттью Уотли совершил самоубийство?

– Вовсе нет. Я имею в виду другого ученика – Эдварда Хсу. Если вы прослужили здесь семнадцать лет, вы должны были знать его.

Ортен и Элейн Роли переглянулись. Что отразилось на их лицах – удивление или тревога?

– Вы ведь знали Эдварда Хсу, Ортен? А вы, мисс Роли? Вы знали его? Вы давно здесь работаете?

Элейн Роли осторожно облизнула языком губы.

– В этом месяце исполнится двадцать четыре года, сэр. Я сперва помогала на кухне. Потом подавала обед в учительской столовой. С самых низов поднялась. Вот уже восемнадцать лет как я служу экономкой в «Эреб-хаусе», и горжусь этим, сэр.

– Эдвард Хсу жил в «Эребе»?

– Да, Эдвард жил в «Эребе».

– Он был подопечным Джилса Бирна, насколько я понял?

– Мистер Бирн забирал Эдварда к себе на каникулы. Он и раньше так делал– выбирал кого-нибудь из воспитанников «Эреба» и всячески поддерживал его. Он сам выпускник «Эреба», и ему нравится помогать нашему пансиону всем, чем можно. Мистер Бирн хороший человек.

– Брайан Бирн утверждает, что к Эдварду Хсу его отец относился с особой симпатией.

– Думаю, Брайан и сам помнит Эдварда.

– Брайан– префект «Эреба». Должно быть, вы близко знакомы с ним?

– Близко? – Теперь она взвешивала каждое слово. – Нет. Я бы не сказала, что близко.

– Но ведь он– префект «Эреба», а вы– экономка, вы работаете вместе…

– Брайан– трудный мальчик, – возразила Элейн. – Его не поймешь. Он слишком запутался…– Она колебалась, не решаясь продолжать. В соседней комнате детишки вновь подняли шум, не столь яростный, как в прошлый раз, но суливший новый взрыв эмоций.

– Староста пансиона должен быть самостоятелен и крепко в себе уверен, инспектор, – проговорила Элейн Роли.

– А Брайан?

– Брайан совсем другой. Он – как бы это получше объяснить? – слишком уж зависим.

– Зависим? От чего?

– От чужого мнения. От похвалы. Он старается всем угодить, всем понравиться. Для префекта это не годится, совершенно не годится. Как может подросток призвать к дисциплине младших ребят, если для него главное – всем угодить, чтобы все его любили? А Брайан именно таков. Если б это от меня зависело, его бы в жизни не назначили префектом пансиона.

– Однако сам факт, что Брайана выбрали префектом, подразумевает, что у него есть соответствующие качества – или нет?

– Ничего такой факт не подразумевает! – Фрэнк Ортен рубанул рукой воздух. – Все зависит только от того, кто чей отец, а директор всегда сделает так, как укажет совет попечителей.

В соседней комнате загремела на пол и разбилась какая-то посудина. Вой сделался громче, настойчивее. Элейн Роли поднялась на ноги.

– Я присмотрю за ними, Фрэнк. – С этими словами она скрылась за дверью.

Как только дверь закрылась, Фрэнк Ортен снова заговорил:

– Она работает изо всех сил, Элейн всегда выкладывается. Джону Корнтелу досталась лучшая экономка в Бредгаре, а он и не понимает, как ему повезло. Но вас-то интересует одежда, а не Джон Корнтел. Пойдемте.

Выйдя из дома, они скоро свернули на ответвлявшуюся от главной дороги тропинку, почти полностью скрытую от глаз липами. Ортен шагал впереди, воинственно сдвинув на лоб синюю форменную кепку. Шли они молча. Хейверс на ходу перелистывала блокнот, что-то подчеркивала, неразборчиво бормоча себе под нос; а Линли, глубоко засунув кулаки в карманы брюк, обдумывал все сказанное Фрэнком Ортеном и Элейн Роли.

В любом учреждении служащие, находящиеся на различных уровнях власти, стараются закрепить за собой все полномочия, присущие их должности, а по возможности покушаются и на большее. Так обстоит дело и в Скотленд-Ярде, и в частной школе. Казалось бы, в школе все решения принимаются директором, однако Фрэнк Ортен открыто намекал, что все не так просто: совет попечителей – то есть Джилc Бирн – пользуется слишком большим влиянием. Линли был убежден, что этот факт имеет отношение к судьбе Мэттью Уотли. Мальчик получил стипендию совета попечителей, возможно, вопреки мнению директора. Его поселили в «Эребе», где некогда жил сам Бирн, а затем Эдвард Хсу. Какая-то схема здесь просматривалась.

Они подошли к развилке и почувствовали едкий запах, который ни с чем не перепутать, – запах дыма. Фрэнк Ортен свернул вправо, приглашая их следовать за собой, однако Линли помедлил, глядя в другую сторону от развилки, на ближние здания школы. Отсюда просматривались все четыре пансиона для мальчиков, причем ближе всего находился «Калхас-хаус», и задняя сторона лаборатории.

– Что вам там понадобилось, инспектор? – нетерпеливо спросил Ортен.

Отходившая вправо дорожка, длиной примерно в двадцать пять ярдов, упиралась в большой гараж без дверей. В гараже находилось три микроавтобуса, небольшой трактор, грузовик с открытым кузовом и четыре велосипеда – три из них со спущенными колесами. От непогоды школьный транспорт защищали только стены и крыша, поскольку в окнах не было стекол, а двери, если когда-нибудь они и имелись на передней стороне этого сооружения, давно кто-то позаботился снять. На редкость угрюмое и непривлекательное строение.

– Наши задворки никого не волнуют, – прокомментировал Фрэнк Ортен. – Главное, чтобы снаружи все блестело напоказ, а чего родители не увидят– пусть хоть на куски разваливается.

– Школа нуждается в ремонте, – согласился Линли. – Мы уже вчера обратили на это внимание.

– Но театр в порядке. И спортивный зал. И часовня. И тот пижонский сад со скульптурами, которым все восторгаются. И все прочее, куда заходят посетители в родительский день. От этого ведь зависит набор в школу, верно? – И он сардонически расхохотался.

– Насколько я понимаю, школа испытывает финансовые проблемы.

– Проблемы! – Ортен даже приостановился, повернулся лицом на запад, где сквозь череду лип просвечивал в утренних лучах далекий шпиль часовни. Колокол, призывая на утреннюю молитву, звонил заунывно и глухо, напоминая скорее плач по умершим. Ортен отвернулся, покачав головой. – Было время, Бредгар был лучшим из лучших. Выпускники поступали в Оксфорд, в Кембридж, и ринимали их там с распростертыми объятиями.

– Все переменилось?

– Переменилось. Не мне рассуждать об этом. – Привратник печально улыбнулся. – Всяк сверчок знай свой шесток. Директор не устает про это напоминать.

Не дожидаясь ответа, Ортен зашагал по асфальтовой дорожке вдоль гаража, свернул за угол и привел детективов на мрачный, изуродованный участок земли, где сжигался школьный мусор. Здесь все пропахло дымом, сырой золой, горелыми сорняками, паленой бумагой. Этот запах поднимался от конусообразной горы дымящихся отходов. Рядом с мусорной кучей стояла зеленая тележка, и на ней-то и лежала та самая одежда.

– Я подумал, лучше оставить ее, где лежала, – пояснил Ортен. – То есть не прямо в костре, но поблизости.

Линли осмотрел участок. Почва густо поросла сорняками, высокие стебли которых были поломаны и растоптаны. Кое-где уцелели следы, однако отпечатки были неполными и смазанными– там носок, тут пятка, где-то часть подошвы. Никакой пользы от них не будет. Ничего существенного.

– Посмотрите, сэр, – окликнула его Хейверс с другой стороны мусорной кучи. Закурив сигарету, она указывала вниз ее горящим кончиком. – Вот неплохой отпечаток. Кажется, женский след?

Подойдя к ней, Линли склонился над сохранившимся на земле следом. Чья-то нога глубоко увязла в рыхлой почве возле костра, где зола, смешавшись с землей, превратилась в грязь, и оставила отпечаток теннисной туфли. Но ведь спортивная обувь наверняка имеется у любого обитателя школьного кампуса.

– Возможно, женщина, – признал он. – Или же кто-то из младших мальчиков.

– Или кто-то из старших, но с маленькой ногой, – вздохнула Хейверс. – Хорошо бы пригласить сюда Шерлока Холмса. Он бы тут поползал в грязи, и через полчаса дело было бы раскрыто.

– Держитесь, сержант! – ободрил ее Линли, и Хейверс занялась осмотром местности, а Линли вернулся к тележке с одеждой. Фрэнк Ортен топтался возле тележки, кидая время от времени тоскливые взгляды в сторону гаража.

Линли достал очки, взгромоздил их на нос, вытащил из кармана несколько аккуратно сложенных пластиковых пакетов. Он также надел резиновые перчатки, хотя отчетливо понимал бессмысленность этих предосторожностей– повалявшись в куче отходов, а затем проведя ночь в тележке, одежда обросла грязью, и тщетно было бы надеяться, что эксперты смогут обнаружить на ней хоть какие-нибудь улики.

Всего Ортен нашел семь предметов одежды. Они успели слегка обуглиться и были густо покрыты золой. Для начала Линли осмотрел блейзер. Метка с именем отсутствовала, но у воротника еще виднелись обрывки нитей– очевидно, ее кто-то сорвал. Так же поступили с метками на брюках и Рубашке. В самом низу кучи лежал галстук, а под ним– ботинки. Линли поднял глаза.

– Как вы наткнулись на это? – спросил он Фрэнка Ортена.

Фрэнк отвел взгляд от гаража и ответил:

– По субботам во второй половине дня я жгу мусор. Так заведено. А когда заканчиваю, непременно проверяю, потух ли костер, заливаю его. И вдруг в субботу ночью огонь вспыхнул снова. Я пошел разобраться.

Линли медленно распрямился.

– В субботу? – повторил он. – В субботу ночью?

Ортен насторожился.

– Именно в субботу ночью, – уверенно подтвердил он.

Сержант Хейверс, изучавшая почву по ту сторону мусорной кучи, резко остановилась, отбросив сигарету, грозно упершись одной рукой в бок.

– Исчезновение Мэттью Уотли было замечено в воскресенье, – произнесла она, и ее лицо вспыхнуло. – А вы не удосужились сообщить об этой находке вплоть до вечера понедельника, хотя обнаружили одежду еще в субботу?! Как же так, мистер Ортен?

– Когда я увидел ночью огонь, подумал, кто-то хулиганит. Пошел проверить, в чем дело. Было темно. Я просто засыпал его землей, чтобы сбить пламя. Тогда я не видел одежду, нашел ее только на следующий день. В тот момент я не придал этому особого значения. Только в понедельник утром узнал об исчезновении мальчика.

– Но ведь и вчера мы провели здесь весь день. Почему же вы тогда нам не сказали? Вы хоть знаете, какие последствия может навлечь на вас сокрытие улик?

– Я не знал, что это улики, – возразил Ортен. – Да и сейчас в этом не уверен.

– Однако вы позвонили в Скотленд-Ярд и заявили, что нашли одежду пропавшего мальчика, – перебил его Линли. – Мне сказали, что вы опознали одежду без колебаний. – Лицо привратника оставалось совершенно неподвижным, лишь на щеке подергивался мускул. – Кто убедил вас, что одежда принадлежит Мэттью? Кто уговорил позвонить в полицию? Мисс Роли? Директор? Джон Корнтел?

– Никто! Вы получили то, за чем пришли, а у меня и без вас дел полно. – Ортен развернулся на каблуках и быстро направился вспять по дорожке, по которой они только что добрались сюда. Хейверс бросилась вслед за ним.

– Оставьте, – приказал ей Линли.

– Однако…

– Никуда он не денется, сержант. Дайте ему время повариться в собственном соку.

– Время, чтобы придумать правдоподобную историю насчет того, почему он тянул до вечера понедельника и только тогда сообщил об уликах, найденных в ночь на воскресенье!

– На это у него уже было время. Часом больше или меньше – уже не важно. Посмотрите-ка на это.

Линли вытащил из кучи один носок, вывернул его наизнанку и предъявил сержанту почерневшую от огня, но все еще отчетливую метку. Это была цифра «4».

– Значит, одежда и впрямь принадлежит Мэттью, – сказала Хейверс. – А где второй носок?

– Либо сгорел вместе с мусором, прежде чем подоспел Ортен, либо, если нам повезло, упал где-нибудь по дороге.

Линли принялся раскладывать все детали одежды по отдельным пакетам, Барбара пристально следила за его движениями.

– Это полностью меняет дело, верно?

– Да, безусловно. Вся одежда мальчика на месте. Повседневная и нарядная, спортивная форма, школьная форма. Если только мы не вообразим, будто он сошел с ума и разделся догола, когда убегал из школы вечером в пятницу, приходится сделать вывод, что он покинул школу не по собственной воле – кто-то вывез его отсюда.

– Живым или мертвым?

– Это нам пока неизвестно.

– Но у вас есть гипотеза?

– Есть, Хейверс. Полагаю, он был уже мертв. Она кивнула, устало вздохнув:

– Значит, он вовсе не бежал.

– Не похоже. Но хотя он и не бежал, все равно остается немало проблем. Его отец сказал, что в последние месяцы Мэттью резко переменился, сделался угрюмым. А потом еще Гарри Морант. Почему он не хочет разговаривать с нами? А как вели себя на допросе Уэдж, Арленс и Смит-Эндрюс? – Подняв с земли пластиковые пакеты, Линли вручил два из них Хейверс, затем снял очки и перчатки. – Пусть Мэттью Уотли и не сбежал, в этой школе все-таки творится что-то странное.

– С чего начнем? – поинтересовалась Барбара.

Линли оглянулся на маленький домик по ту сторону поля:

– Полагаю, Фрэнк Ортен уже созрел для разговора.

Они отправились к Ортену по тропинке, бегущей через поле, длиной примерно в сто ярдов, которая вывела детективов на аккуратную кирпичную дорожку между огородом и гаражом, упиравшуюся в крыльцо черного входа. Элейн Роли провела их на кухню.

В отличие от гостиной, кухню явно недавно убирали: на поверхности шкафчиков и плиты не виднелось ни единого пятнышка, на окнах висели свежевыстиранные занавески, в раковине дожидалась мытья только оставшаяся от завтрака посуда. Пахло растопленным свиным жиром– на плите в сковородке обжаривался тост.

Элейн Роли выключила конфорку и, подцепив вилкой готовый кусочек хлеба, бросила его в тарелку, где уже лежала глазунья из двух яиц.

– Он там, инспектор, – сказала она, указывая гостям путь в столовую.

Отсюда, из этой комнаты, прежде доносились крики детей, и сейчас малыши продолжали свое занятие: один, сидя в высоком детском стульчике, непрерывно колотил по нему жестяной кружкой, а второй, устроившись на полу в углу комнаты, изо всех сил лупил пятками по ковру, а кулаками себя по лбу, вопя: «Нет! Нет! Нет!» Старшему из них не сравнялось еще четырех лет.

Фрэнк Ортен, склонившись над детским стульчиком, влажной салфеткой не слишком умело вытирал следы только что съеденного завтрака с губ и подбородка младшего внука.

– Съешь яичницу, Фрэнк, – предложила Элейн. – Ты так и не притронулся к кофе. Я займусь малышами, надо их хорошенько умыть. – С этими словами она подхватила старшего с пола, а младшего извлекла из его стульчика. Старший мальчик агрессивно вцепился в кружевной воротничок экономки, но та, стоически не обращая внимания на его проворные пальчики, потащила орущих мальчишек прочь из комнаты.

Ортен отодвинул стул от стола, сел и мгновенно проглотил яйца и хлеб. Линли и Хейверс также уселись и хранили молчание, пока привратник не оттолкнул в сторону тарелку и не запил свою трапезу двумя глотками кофе.

Тогда Линли заговорил:

– В котором часу вы заметили, что мусорная куча снова загорелась?

– В двадцать минут четвертого. – Ортен снова поднял к губам кофейную кружку с большими синими буквами. «Дед», гласила надпись. – Я глянул на часы, прежде чем подошел к окну.

– Что вас разбудило?

– Я не спал, инспектор. У меня бессонница.

– Никакого шума вы не слышали?

– Не слышал. Я почувствовал запах дыма и подошел к окну. Увидел пламя. Подумал, что огонь вспыхнул сам собой, и пошел потушить его.

– Вы были одеты?

Ортен без видимой причины чуть помедлил с ответом.

– Оделся, – сказал он и без дальнейших поощрений продолжал: – Я прошел сзади, через поле. Не по подъездной дорожке. Прихожу и вижу – огонь уже вовсю разгорелся. Чертовы идиоты, думаю я. Старшие мальчики затеяли очередную шалость и не соображают, как это опасно, ветер-то сильный. Взял лопату и загасил огонь.

– Вы включаете на ночь наружное освещение?

– Вообще-то перед гаражом есть фонарь, но он погас, а сбоку освещения нет. Было совсем темно. Я уже говорил вам, инспектор. В тот раз я не разглядел одежду. Я просто погасил огонь, и все.

– Никого не видели, не заметили ничего странного, помимо самого костра?

– Ничего, кроме костра.

– А почему фонарь перед гаражом не горел? Разве обычно его не включают на ночь?

– Обычно включают.

– Как вы это объясните?

Ортен посмотрел в сторону кухни, словно хотел разглядеть сквозь ее стены ответ на загадку, разгадать которую можно было, вероятно, только вернувшись назад, через поле, к гаражу.

– Должно быть, раз уж ребята затеяли озорство, им ни к чему был свет, им же надо было спрятаться.

– Но ведь теперь вы знаете, что речь шла не о детском озорстве.

Ортен приподнял руку и тут же вновь уронил ее; этим жестом он признавал и подчеркивал очевидность открывшегося им факта.

– В любом случае, инспектор, кому-то не хотелось оказаться на виду.

– Да, но не озорнику, а убийце, – задумчиво процедил Линли.

Ортен, не отвечая, потянулся за своей кепкой, торжественно возлежавшей в центре стола. Спереди синюю кепку украшали буквы «Б. Ч.», когда-то желтые, но теперь сильно замурзанные. Только хорошая стирка могла бы возвратить им первоначальный цвет.

– Вы много лет проработали в этой школе, мистер Ортен, – вновь заговорил Линли. – Вы знаете ее помещения лучше, чем кто-либо другой. Мэттью Уотли пропал днем в пятницу, а тело его было найдено только вечером в воскресенье. Есть все основания полагать, что его подбросили в Стоук-Поджес либо в ночь на субботу, либо в ночь на воскресенье. Вся его одежда здесь, значит, мальчика вывезли из школы совершенно голым, скорее всего, уже после наступления темноты. Но где он мог находиться с того часа пятницы, когда он не явился на матч, и вплоть до того момента, когда его увезли?

Линли наблюдал, как Ортен воспримет откровенное приглашение помочь следствию. Привратник перевел взгляд с Линли на Хейверс и отодвинулся на несколько дюймов от стола: судя по всему, он хотел отдалиться от детективов не только физически, но и психологически.

Однако отвечал он достаточно подробно:

– У нас хватает различных кладовок. Целый флигель от кухни до учительской, еще больше в мастерских, в театре. В пансионах есть комнаты для личных вещей и чемоданов. Чердаки. Но все эти помещения заперты. – А у кого ключи?

– Какие-то ключи есть у учителей.

– Они их держат при себе? Ортен сморгнул:

– Не всегда. Если ключей много, не станешь же таскать их в кармане.

– Куда же они их кладут?

– Обычно вешают внутри своего ящика для корреспонденции– у каждого учителя есть свое отделение при входе в учительскую.

– Ясно. Но ведь ключи от зданий и внутренних помещений существуют не в единственном экземпляре. Должны быть дубликаты, на случай, если какой-нибудь ключ потеряется. Наверное, есть и образцы ключей.

Ортен кивнул. Это движение казалось вынужденным, словно здравый рассудок предостерегал его не делать этого.

– В моей привратницкой у входа в школу висят все ключи. Но она была закрыта, так что если вы думаете, что кто-то пробрался туда и унес ключи…

– Она всегда заперта? Например, сейчас?

– Думаю, секретарша директора отперла ее. Она всегда отпирает привратницкую, если приходит на работу раньше меня.

– Значит, у нее есть ключ от этой двери?

– Конечно. Но вы же не думаете, что мальчика убила секретарша директора, а? А если это не она, то кто же мог пробраться в мою комнату посреди учебного дня, пока меня не было, и украсть ключи? К тому же как бы этот человек разобрался, какой ключ от какой двери? На ключах указано только название корпуса: «Театр», «Мастерские», «Математика», «Лаборатория», «Кухня». А какое помещение внутри какой ключ открывает– неизвестно. Чтобы узнать это, надо заглянуть в мою тетрадь с кодами. Следовательно, если ключи украдены, то из почтового ящика возле учительской. Но там тоже все было заперто, стало быть, украсть мог только кто-то из учителей.

– Или человек, имеющий доступ в учительскую, – возразил Линли.

Ортен насмешливо и недоверчиво перечислил все возможности:

– Директор. Прислуга. Жены учителей. Кто еще?

«Привратник». Линли не стал произносить это слово вслух, в этом не было необходимости: щеки Ортена побагровели еще прежде, чем он закончил свой перечень.

Линли и Хейверс остановились возле «бентли». Хейверс закурила очередную сигарету, Линли поморщился. Барбара, быстро подняв глаза, успела заметить его гримасу и резким движением своей короткопалой ладони остановила готовый сорваться с его губ упрек.

– Даже и не говорите! – предупредила она. – Сами знаете – больше всего на свете вам хочется вырвать сигарету у меня изо рта и дымить, пока пальцы себе не обожжете. Я хоть не скрываю своих пороков.

– Вы их напоказ выставляете, – отпарировал он. – Вы трубите о них на весь свет. Интересно, а слово «добродетель» входит в ваш словарь?

– Я вычеркнула ее заодно со «сдержанностью».

– Так я и думал. – Линли поглядел на главную подъездную дорожку, изящно изгибавшуюся влево, к огромной березе, и перевел взгляд на ответвлявшуюся от нее боковую дорожку к гаражу, общежитиям мальчиков и лаборатории. Он пытался осмыслить информацию, полученную от Фрэнка Ортена.

– Так что же? – поинтересовалась Барбара.

Линли прислонился к машине, задумчиво потер ладонью подбородок, пытаясь отвлечься от дразнящего запаха табачного дыма.

– Представьте себе: днем в пятницу вы похитили Мэттью Уотли. Где бы вы спрятали его, сержант?

Хейверс стряхнула пепел на асфальт, растерла его носком своего грубого ботинка.

– Все зависит от того, что я собираюсь с ним сделать.

– Продолжайте.

– Если б мне хотелось позабавиться с ним – такая перспектива вполне могла бы привлечь обитающего в школе педераста или педофила, – я бы спрятала его там, где никто бы не услышал его криков, если б мальчику эти развлечения пришлись не по душе.

– Где именно?

Оглядываясь по сторонам, Барбара продолжала выстраивать свою гипотезу:

– Пятница, середина дня. Все мальчики на спортплощадке. У них футбольный матч. В кухню не сунешься – прислуга занята уборкой и мытьем посуды. В женских и мужских общежитиях полно народу. Остаются только кладовые. Например, в театре, в лаборатории или в математическом корпусе.

– Но не в главном здании?

– На мой взгляд, слишком близко к административному крылу. Разве что…

– Продолжайте.

– Часовня. Ризница. Зал для спевки.

– Все это слишком рискованно для такого предприятия.

– Конечно. Но что, если ничего особо серьезного не задумывалось? Допустим, мальчика похитили, чтобы напугать. На пари. Шутки ради. Тогда его повели бы в совсем другое место. Не было бы необходимости прятать его. Главное – напугать.

– Куда бы вы повели его с этой целью?

– Например, можно вскарабкаться на колокольню и вылезти на крышу. Куда уж лучше, если он боялся высоты.

– Как бы вы с этим справились, если бы он стал сопротивляться?

– Если б его заманил некто, кому он доверял или кем восхищался, кого он не боялся, он бы не стал отбиваться. Ему могли приказать, а он считал, что распоряжение исходит от человека, которому он обязан подчиняться, и понятия не имел, что этот человек задумал недоброе.

– В этом-то все дело, – проворчал Линли. – Кто-то задумал недоброе. Но кто? Чаз Квилтер водил вас вчера по школе. Вы сумели составить ее план?

– Конечно.

– Тогда ступайте на разведку. Попробуйте установить место, где Мэттью Уотли могли запереть по крайней мере на несколько часов в полной тайне и не опасаясь разоблачения.

– Влезть в шкуру педофила?

– Если придется, сержант. Я пока поищу Джона Корнтела.

Хейверс уронила сигарету и раздавила ее ногой.

– Вспомнили о нем по ассоциации? – осведомилась она.

– Надеюсь, что нет, – вздохнул Линли, и Барбара двинулась в путь по главной дороге.

Линли пошел к боковой дорожке, ведшей в «Эреб-хаус», где была квартира Джона Корнтела. Он едва успел дойти до развилки, как кто-то окликнул его по имени. Обернувшись, он увидел Элейн Роли. Экономка спешила к нему, на ходу оправляя кружевной воротник и накидывая на плечи черный кардиган. На платье расползлись потеки воды.

– Пыталась умыть малышей, – пояснила она, отряхивая платье, словно от этого брызги должны были высохнуть. – Такие маленькие мальчики мне не по плечу. Когда они становятся постарше, я с ними прекрасно справляюсь.

– Вы имеете в виду—в «Эреб-хаусе», – подхватил Линли.

– Да, вот именно. Вы идете туда? Я провожу вас, хорошо?

Она пошла рядом с ним. Линли выдержал паузу, предоставляя ей первой заговорить. Несомненно, женщина окликнула его не просто так. Вряд ли ей непременно требовалось его общество, чтобы не скучать по пути в пансион. Экономка подергала пуговицы своего кардигана, словно проверяя, крепко ли они пришиты к шерстяной материи, и громко вздохнула.

– Фрэнк ничего не сказал вам о своей дочери, инспектор. Вы сочтете, будто он что-то скрывает. Я же вижу, вы достаточно умны, чтобы разобраться, когда человек не совсем откровенен с вами.

– Я так и думал, что он чего-то недоговаривает.

– Да, но это все от гордости, а вовсе не по злому умыслу. И потом– работа. Он не хочет лишиться своего места. Это ведь понятно, не правда ли? – Женщина говорила быстро, сбивчиво. – Директор не такой человек, чтобы снисходительно отнестись к его отлучке, раз он должен был быть на дежурстве, пусть даже дело было срочное и он не мог испрашивать разрешения у мистера Локвуда и посвящать его во все детали.

– Он уезжал в субботу ночью? – уточнил Линли.

– Он не лгал. Он просто не стал посвящать вас во все. Он хороший человек. Фрэнк прекрасный человек. Он не имеет никакого отношения к исчезновению Мэттью.

Сквозь деревья, ограждавшие дорожку, Линли видел, как ученики покидают часовню. Часть из них выходила из главного входа в школу и устремлялась в южном направлении, к театру и мастерской. На ходу ребята болтали и смеялись. Линли подумал: смерть соученика могла бы больше огорчить их, отрезвить, показать, сколь краток отведенный нам промежуток жизни, но ничего подобного не произошло. Так уж устроена молодежь. Всем им кажется, будто они будут жить вечно.

– Фрэнк развелся с женой, – продолжала Элейн Роли. – Об этом он, конечно же, не сказал вам, инспектор. Из того немногого, что он поведал мне, я знаю, что история была невеселая. Они стояли гарнизоном в Гибралтаре, и его жена увлеклась другим офицером. Фрэнк ни о чем не подозревал, пока она не потребовала развод. Он был так потрясен, что бросил все: вышел в отставку, оставил обеих дочерей жене, а сам вернулся в Англию и поступил на службу сюда, в Бредгар Чэмберс.

– Сколько лет назад?

– Семнадцать, он же вам сказал. Девочки, конечно, уже выросли. Одна живет в Испании, а вторая – младшая, Сара, – живет в Тинсли Грин, по ту сторону Кроули. У нее никак не складывается жизнь, она дважды выходила замуж, дважды развелась. Она пьет, употребляет наркотики. Фрэнк считает себя ответственным, ведь он бросил и ее, и ее сестру. Он винит себя во всем.

– В субботу вечером Сара позвонила Фрэнку. В трубке было слышно, как плачут дети, и она сама рыдала, намекала, что покончит с собой. Она всегда так. Вероятно, опять поссорилась с сожителем. – Элейн Роли осторожно коснулась Линли, стараясь привлечь его внимание к своим словам. – В субботу Фрэнк поехал к дочери. Ему полагалось быть на дежурстве. Он не предупредил директора, что уезжает. Наверное, не хотел это обсуждать, ведь он уже навещал дочь во вторник – во вторник у него выходной – и директор мог запретить ему отлучаться из школы второй раз за неделю, так что когда дочь позвонила ему, Фрэнк потерял голову и помчался к ней. И слава богу.

– Почему «слава богу»?

– Потому что пока он добрался до Тинсли Грин, Сара уже была без сознания. Ее едва довезли до больницы.

Становилась понятной угрюмость и сдержанность Ортена. Линли, разумеется, мог проверить эту информацию с помощью нескольких телефонных звонков, но рассказ экономки «Эреба» давал событиям в Бредгар Чэмберс новый поворот: Тинсли Грин располагается всего в двух милях от М23 и шоссе, ведущего в Стоук-Поджес.

– Он привез сюда детей тогда же, в ночь на воскресенье?

Сама того не ведая, Элейн лишила своего друга алиби.

– Не сразу. Сперва он вызвал «скорую», а потом позвонил мне из коттеджа, где живет Сара, и спросил, можно ли оставить детей у соседки, с тем чтобы я подъехала за ними. Соседка уже старенькая, она очень привязана к Саре, но она не может всю ночь возиться с малышами. Я приехала за ними, и они оставались со мной в «Эреб-хаусе» до полудня воскресенья.

– Вы сами поехали в Тинсли Грин?

—Да.

– Как вы туда добрались?

– На своей машине. – Потом она поспешно добавила: – Директор не знает… Мистер Корнтел в курсе. Я заходила к нему. Я все ему рассказала. Мистер Корнтел хороший человек. Он позволил мне уехать, но просил предупредить префекта пансиона и старших мальчиков. Они должны были помочь, если младшим что-нибудь понадобится в мое отсутствие. Конечно, не стоило возлагать дополнительную ответственность на Брайана Бирна, но что оставалось делать… – Она печально пожала плечами.

– Итак, ваш отъезд из кампуса не остался в секрете. Как же мистер Ортен надеялся сохранить в тайне от директора свою поездку в Тинсли Грин, если вы были столь откровенны насчет вашего путешествия?

– Фрэнк не собирался ничего скрывать. Он хотел рассказать об этом мистеру Локвуду, только не сразу. Он и сейчас готов рассказать. Просто после исчезновения Мэттью Уотли упоминать о своем отсутствии– всего-то в течение нескольких часов – казалось ему не слишком уместным. Ведь правда, инспектор?

Линли постарался не обращать внимания на эту мольбу о помощи.

– Я полагаю, Фрэнк обнаружил возгорание мусорной кучи в ночь на воскресенье, а может, и в воскресенье утром, как только вернулся из Тинсли Грин?

– Да, но об этом-то он и не хотел говорить вам. На фоне всего, что произошло… Мистер Локвуд достаточно суров с теми, кто плохо исполняет свои обязанности, а уж сейчас он никого не пощадит. Фрэнк признается во всем через несколько дней, когда директор немного смягчится.

– В котором часу вы сами уехали в Тинсли Грин?

– Не помню точно. После девяти, в полдесятого или чуть позже.

– А когда вернулись?

– Это я знаю точно: без четверти двенадцать.

– Вы ездили только туда и обратно?

Пальцы экономки скользнули выше, к кружевному воротнику, осторожно расправили его. Она явно поняла и суть вопроса, и стоявшее за ним подозрение и отвечала обдуманно:

– Я поехала прямо туда и сразу вернулась, никуда не заезжая. Останавливалась залить бензин, но это же естественно, правда?

– А в пятницу днем? В пятницу вечером? Теперь Элейн Роли воспринимала его вопросы как оскорбление.

– Что – в пятницу? – холодно уточнила она.

– Где выбыли?

– Днем разбирала стирку в «Эребе». Вечером и ночью смотрела телевизор у себя в комнате.

– Одна?

– В полном одиночестве, инспектор.

– Ясно. – Линли приостановился, присмотрелся к зданию, мимо которого они проходили. Надпись, вырезанная над дверью, гласила: «Калхас-хаус».

– Какие странные названия у этих общежитий, – заметил он вслух. – Калхас, прорицатель, убедил Агамемнона принести родную дочь в жертву, чтобы обеспечить греческому флоту попутный ветер. Вестник смерти.

Элейн Роли на миг замешкалась с ответом, когда же она заговорила, ее голос вновь зазвучал дружелюбно, словно она, сделав над собой усилие, решила не придавать личного значения предыдущим вопросам Линли.

– Не важно, что он вестник смерти, главное – Калхас умер с горя, когда Мопс превзошел его.

– Урок для каждого истинного бредгарианца?

– Да, детям внушают идею благородного соревнования. Разве это плохо?

– И все же я бы предпочел жить в «Эребе», нежели в «Калхасе». Лучше уж первозданная тьма, нежели пророк смерти. Вы говорили, что проработали здесь восемнадцать лет.

– Да.

– А как давно заведующим пансионом стал Джон Корнтел?

– Он только первый год работает, и прекрасно работает, прекрасно. Он бы и дальше так же хорошо справлялся со своими обязанностями, если б не…– Она запнулась. Линли посмотрел на женщину и убедился, что она крепко сжала губы.

– Если б не появился Мэттью Уотли? – продолжил он.

Она покачала головой:

– Дело не в Мэтте. Мистер Корнтел ладил и с Мэттом, и со всеми остальными мальчиками, пока его не отвлекли. – Этот глагол она произнесла словно неприличное слово, и было очевидно, что теперь уж она не остановится. – Мисс Бонд положила глаз на мистера Корнтела с того самого дня, как появилась в нашей школе. Я сразу лее это заметила. По ее понятиям, он годится в мужья, и она твердо намерена его заполучить. Можете быть в этом уверены. Эта ведьмочка его наизнанку вывернет, уже вывернула, помяните мое слово.

– И все же, по вашим словам, мистер Корнтел прекрасно справлялся со своими обязанностями, невзирая на появление Эмилии Бонд. С Мэттью проблем не было?

– Никаких.

– Вы сами были знакомы с Мэттью?

– Я знаю каждого мальчика в «Эребе», сэр. Я – экономка, мое дело – следить за их бытом.

– Вы можете что-нибудь сказать о Мэттью, о какой-нибудь его особенности, ускользнувшей от других?

Она призадумалась на мгновение и ответила:

– Разве что насчет цветов – его мама нашила метки на одежду, чтобы помочь ему разобраться с цветами.

– Вы имеете в виду номера? Я обратил внимание. Похоже, она очень беспокоилась о том, чтобы он выглядел не хуже других, если тратила на это столько сил. Думаю, большинство мальчиков просто напяливают на себя, что под руку попадется. А Мэттью и в самом деле следовал материнским инструкциям, когда одевался?

Элейн удивленно глянула на полицейского:

– Конечно, инспектор. Как же иначе? Сам он не различал цвета.

– Не различал?

– Мэттью был дальтоником. Он не все цвета видел, особенно путался с желтым и синим, цветами школы, с ними больше всего. Его мать сказала мне об этом в первый же родительский день осеннего семестра. Она беспокоилась, как бы метки не оторвались во время стирки, тогда Мэттью не смог бы с утра правильно одеться. Дома они давно уже наладили эту систему номеров, и никто даже не подозревал о его недостатке.

– А здесь кто-нибудь догадывался?

– Думаю, кроме меня, никто не знал, разве что мальчики в его дортуаре, если они обратили внимание, как он возится поутру с одеждой.

Если они заметили, то эта физическая аномалия Мэттью могла стать причиной обидного поддразнивания, могла стать тем ножом, что все глубже вонзается в тело, хотя речь идет вроде бы о дружеском подначивании. Вот и еще одна особенность, отличающая Мэттью Уотли от его сверстников. Но не могла же она стать поводом для убийства!

12

– Джон, нам надо поговорить. Ты сам знаешь. Не можем же мы вечно прятаться друг от друга. Я этого не вынесу.

Джон Корнтел упорно отказывался поднять взгляд, ответить на настойчивое прикосновение ее руки к своему плечу. Он сидел в мемориальной часовне, сидел там с самого утра, с тех пор, как закончилась служба, и все надеялся обрести в тишине хоть какое-то подобие душевного покоя. Но тщетно. Лишь оцепенение разливалось по всему его телу, и отнюдь не оттого, что в часовне было прохладно. Он так и не ответил на призыв Эмилии Бонд. Взгляд его скользнул с мраморного ангела на алтаре к прочувствованной надписи на мемориальной доске. «Любимый ученик, – мысленно повторял он. – Эдвард Хсу, любимый ученик». Какое чудо– эти слова и скрытая за ними связь между людьми, между тем, кто готов учить, и тем, кто желает учиться. Если б он сам умел по-настоящему любить учеников, если бы он отдал им ту привязанность, то внимание, которое столь безответственно направлял на иные объекты, он бы не попал в такой переплет.

– У тебя нет занятий до десяти, Джон. Нам надо поговорить.

Корнтел видел, что от разговора не увильнуть. Уже несколько дней назревает откровенный разговор с Эмилией. Он пытался отсрочить его, выиграть время, собраться с мыслями, подобрать слова, чтобы объяснить ей нечто немыслимое. Будь в его распоряжении неделя, он успел бы собраться с силами и выдержал бы подобную беседу. Ему, однако, следовало бы гораздо раньше догадаться, что Эмилия Бонд не принадлежит к числу терпеливых женщин и не станет дожидаться, пока он сам подойдет к ней.

– Здесь не место для разговора, – отбивался он. – Здесь нельзя.

– Пойдем на улицу. С утра на площадке никого нет, никто нас не подслушает.

Она говорила решительно, но когда Корнтел осмелился наконец взглянуть на нее– в черной мантии не по размеру Эмилия грозно нависала над его скамьей, – он убедился, что ее лицо лишилось природного румянца, глаза ввалились и веки потемнели и припухли. Впервые за все эти дни Корнтел почувствовал мгновенный укол сострадания, пронзивший облекавшую его броню эгоистического отчаяния. Но миг миновал, и это чувство погасло, и по-прежнему мужчину и женщину разделяла бездна, которую никакие слова не могли заполнить. Она так молода – чересчур молода. Почему он не понял этого с самого начала?

– Пойдем, Джон, – уговаривала она. – Пожалуйста, пойдем.

Наверное, он и впрямь должен объясниться с ней, хотя бы так, в нескольких словах. Глупо уверять себя, будто еще несколько дней на приготовление, еще несколько дней вдали от нее сделают их последний разговор более легким, более выносимым для кого-либо из них.

– Ладно, согласился он, вставая.

Они вышли из часовни, пересекли, на ходу кивая головой учителям и немногочисленным свободным от уроков детям, внутренний двор со статуей Генри Тюдора и прошли через западную дверь.

Эмилия, как всегда, оказалась права. За исключением садовника, подстригавшего траву вокруг большого каштана, росшего у края спортивной площадки, здесь никого не было. Корнтел хотел бы облегчить объяснение для них обоих, но, к несчастью, он совершенно не умел первым начинать разговор с женщиной, с любой женщиной. Он мучительно подбирал в уме какой-нибудь вопрос, какое-нибудь замечание для затравки– и ничего не находил. Ей пришлось заговорить первой, однако ее слова ничуть не разрядили напряжения, хотя ей удалось бы смягчить любого человека, кроме Корнтела.

– Я люблю тебя, Джон. Я не могу вынести этого. Что ты делаешь с собой? – Она не поднимала голову, сосредоточив взгляд на земле, на равномерном и бессмысленном движении собственной туфли, ворошившей траву. Голова ее едва доставала Корнтелу до плеча – глядя сверху вниз на ее пушистые светлые волосы, Корнтел вспоминал ту легкую и пушистую стекловату, которую мать покупала под Рождество, чтобы развесить над головами ангелов, украшавших в ту пору их дом.

– Не надо, – взмолился он. – Не стоит. Я не стою того. Ты лее знаешь это теперь, если раньше не знала.

– Сперва я так и подумала, – призналась она. – Я твердила себе, что весь этот год ты меня обманывал, притворялся совсем не тем человеком, каким оказался в пятницу. Но я так и не сумела убедить себя в этом, Джон, как ни старалась. Я так люблю тебя.

– Не надо.

– Я знаю, что ты думаешь – ты думаешь, что я вообразила, будто это ты убил Мэттью Уотли. Ведь все сходится, да? Сходится как нельзя лучше. Но я не верю, что ты убил его, Джон, я уверена – ты ни разу и пальцем к нему не притронулся. Вообще-то, – тут она наконец осмелилась посмотреть ему в лицо и трепетно улыбнулась, – вообще-то я не знаю, обратил ли ты хоть раз внимание на Мэттью. Ты ведь такой рассеянный.

Шутка должна была рассеять напряжение, но она прозвучала чересчур натянуто.

– Это не важно, – возразил Корнтел. – Я отвечал за Мэттью. Я мог бы с тем же успехом убить его собственными руками. Когда полиция выяснит кое-что про меня, мне придется из кожи вон вылезти, чтобы отвести от себя подозрение.

– От меня они ничего не узнают. Клянусь!

– Не клянись. Это обещание может оказаться невыполнимым. Линли отнюдь не дурак. Скоро он захочет поговорить с тобой, Эм.

Они вышли уже на середину футбольного поля. Эмилия остановилась и пристально поглядела на своего спутника. Легкий ветерок ворошил ее волосы.

– Если он так умен, он же должен понять, что ты не можешь быть повинен в исчезновении Мэттью, ведь ты сам обратился к нему за помощью. Он должен учитывать это, что бы он там ни выяснил насчет тебя!

– Напротив, это вполне могло быть хитроумной уловкой. Убийца сам обращается в полицию, прикидываясь ни в чем не повинной овечкой. Несомненно, Томасу уже доводилось сталкиваться с подобными случаями. И он не станет вычеркивать меня из списка подозреваемых только потому, что у нас с ним один и тот же школьный галстук. Эмилия, Мэттью Уотли пытали. Его пытали.

Она осторожно коснулась его руки:

– И ты думаешь, Линли вообразит, что это ты увез мальчика из школы? Что это ты пытал его, убил, перебросил тело через кладбищенскую стену, а потом возвратился в школу и сохранил столько хладнокровия, что сам отправился в полицию просить помощи?

Корнтел скосил взгляд на ее руку, маленькую белую ладонь на фоне черной учительской мантии.

– Ты ведь догадываешься, что это вполне возможно, да?

– Нет! Ты испытывал любопытство, Джон, дурное любопытство, и ничего более. Это вовсе не улика– для Линли, и не симптом психического отклонения – для меня. Ты так решил только потому, что я запаниковала. Это было глупо. Я повела себя точно дурочка. Я не знала, как тут быть.

– Ты меня не знала. Не знала до конца. До того вечера в пятницу ты меня не знала. А теперь открылось все самое худшее, так? Как же мы назовем это– то, что стало известно тебе, Эмилия? Болезнь? Извращение? Как еще?

– Не знаю и знать не хочу. Это не имеет никакого отношения к тому, что случилось с Мэттью Уотли. Это не имеет никакого отношения к нам. Никакого отношения!

В голосе женщины звучала глубочайшая убежденность. Корнтел невольно восхищался ее отвагой, понимая при этом, что на самом деле «нас» уже не существует, а может быть, и никогда не существовало. Он, как и прежде, готов был преклоняться перед бесстрашной искренностью Эмилии. Ради него она рисковала собой, ради него, ради того, что она считала любовью, она отрекалась от самолюбия и даже от благоразумия, но он-то знал, что чувство, которое могло бы вспыхнуть между ними– да, Эмилия трогала и волновала его, как никакая другая женщина, – это чувство умерло в пятницу. Пусть сейчас она лжет и пытается воскресить угасшую любовь, на самом деле она испытывает лишь горечь утраты и потребность сохранить хотя бы дружбу, что связывала их прежде. В пятницу ночью ее лицо не сумело скрыть истину. Любовь между мужчиной и женщиной не всегда умирает долго– подчас бывает достаточно мгновения, чтобы уничтожить ее. Корнтел хотел объяснить все это Эмилии, но его время вышло.

– Джон, – проговорила она, – к нам идет инспектор Линли.

Студенты театрального класса работали с гримом. Они приступили к этому заданию еще на прошлой неделе, и тогда им хватало места в одной из комнат с западной стороны от зала, однако теперь они захватили в свое распоряжение все четыре гардеробные и принялись воплощать в реальность свои творческие замыслы. Оставалось уже немного времени до срока, когда их работы подвергнутся критической оценке режиссера.

Был среди этих молодых людей и Чаз Квилтер, который, как обычно, пытался пробудить в себе подобие энтузиазма, переживаемого при каждой новой затее его соучениками, но их восторг слегка смущал старшего префекта. На этот раз он испытывал большую, чем обычно, неловкость, поскольку для ребят каждая очередная коробочка с гримом, каждый оттенок пудры или туши для ресниц, не говоря уже об экспериментах с париками и накладными бородами служили источником неиссякаемого удовольствия, он же эту радость отнюдь не разделял, хотя, не сопереживая, вполне понимал, почему другие студенты с такой охотой берутся за дело и так увлеченно исполняют его. Для них театр был одним из профилирующих предметов, эти юноши и девушки надеялись по окончании школы и университета попасть на какую-нибудь из ведущих сцен Лондона, в то время как Чаз выбрал театральный кружок в качестве факультатива, чтобы было чем отвлечься, чем забыться в последний год учебы в Бредгар Чэмберс. До сих пор театр и впрямь помогал ему рассеяться, до сих пор – но не в этот раз.

Всему виной Клив Причард. Они пользовались одной и той же гардеробной– проклятая случайность, все потому, что их фамилии шли подряд в алфавитном списке, – и с ними не было никого, кто мог бы избавить Чаза от непосредственного общения с этим омерзительным типом.

Клив с немалым вдохновением превращал себя в персонаж, вполне соответствующий его извращенной природе. Другие студенты, послушно следуя указаниям наставника, выбирали себе героев елизаветинской трагедии и с помощью грима старались преобразиться в них, Клив же, отдаваясь на волю собственного воображения, породил нечто среднее между Квазимодо и Призраком Оперы. Начал он с того, что продел чудовищную, длинную, болтающуюся серьгу в дырку, которую еще в октябре проткнул толстой иглой в мочке уха.

Чаз хорошо помнил ту сцену в помещении клуба старших классов. С каникул, проведенных у бабушки, Клив приволок в школу фляжку с виски и в тот вечер то и дело прикладывался к ней. С каждым глотком он делался все самонадеяннее, все шумнее и агрессивнее. Он нуждался во всеобщем внимании. Сначала Клив принялся похваляться татуировкой, которую нанес в эти каникулы на внутреннюю сторону руки. Он во всеуслышание повествовал об этом подвиге, совершенном с помощью перочинного ножа и чернил, однако, поскольку эта повесть оказалась недостаточно захватывающей, Клив решил потешить публику и совершить очередной акт самоистязания у всех на глазах. Очевидно, он приготовился заранее, ведь специальную иглу, какой пользуются обойщики мебели, не найдешь в обычном школьном рюкзаке. Клив вытащил иглу и, даже не поморщившись, проткнул разом и кожу, и плоть. Чаз видел, как толстая изогнутая игла пробуравила отверстие в мочке уха и вышла с другой стороны. Вот уж не думал, что ухо будет так кровоточить. Одна девчонка грохнулась в обморок, двум другим стало дурно, а Клив знай себе улыбался, точно малость не в себе.

– Ну как, нравится? – Отвернувшись от зеркала, Клив предложил соседу полюбоваться на свою работу – растрепанный парик, черные гниющие зубы, под правым глазом кожа потрескалась и словно нагноилась, специальные вставки распялили ноздри, обнажив внутреннюю структуру носа. – Это будет получше твоего Гамлета-гомика, Квилтер, верно?

С этим спорить не приходилось. Чаз выбрал образ Гамлета по одной-единственной причине: под Гамлета было легче всего загримироваться. Его светлые волосы вполне годились для датского принца, и в свою гримировку Чаз не вложил ни таланта, ни умения. Ему было все равно– это занятие ничего для него не значило. Все утратило для него смысл в последние месяцы.

Клив подпрыгивал перед ним, разминая ноги, как боксер перед схваткой.

– Ну же, Квилтер, скажи! При виде такого страшилища все пташки в «Галатея-хаус» попадают– а уж тогда! – И он вызывающе задвигал тазом, намекая на дальнейшие события. – Проделать это с пташкой, когда она лежит без чувств, смахивает на некрофилию. Это самый кайф, Квилтер – впрочем, тебе это знакомо, верно?

Чаз даже не вслушивался в его слова, лишь с удовлетворением отметил, что Клив, по крайней мере, не обращается к нему по имени, что его фамильярность не зашла пока так далеко. Это казалось утешительным признаком, словно, вопреки всему случившемуся, для него еще не все было потеряно.

– Эй, я должен красться, как страшное привидение! – И Клив закружил по комнате, ныряя под уставленные коробочками с гримом столы, заглядывая исподтишка в зеркала, потом подхватил передвижную вешалку с костюмами и принялся быстро перебирать их.

– Пойду по кампусу. Темно будет, так? – Он сорвал с вешалки плащ и, накинув его на плечи, принялся разыгрывать эту сцену. – Я бы мог заглянуть в «Галатею», навестить старину Пита с женой, но нет, сегодня у меня на уме другое. Совсем другое. – Он оскалил зубы, клыки длинные, как у волка. – Сегодня я удостою своим посещением самого директора. Сегодня мне откроется истина. Снимает ли Локвуд свой костюмчик, когда трахается, и кого он трахает – женушку или славного маленького третьеклассника? А может быть, он каждую ночь выбирает очередную девицу из «Галатеи» или «Эйрены»? И когда он запрыгивает на них по-собачьи, они стонут: «О, о, директор, мне так нравится, когда вы во мне, такой сильный мужчина!» Только я один буду знать его секрет, Квилтер. А если они прервутся посреди пыхтения и завывания и заметят мое лицо в окне, они ведь ни за что не догадаются, кто это к ним явился. Они испустят жуткий крик, поняв, что их застукали! – Клив откинул капюшон и остановился, раздвинув ноги, уперев руки в бока, вызывающе запрокинув голову.

Дверь в гардеробную распахнулась, и это избавило Чаза от необходимости что-либо отвечать. Вошел Брайан Бирн. Клив с леденящим душу воем набросился на него, Брайан испуганно дернулся, и Клив, не выдержав своей роли, расхохотался.

– Господи! Видел бы ты сейчас свою рожу! – Клив вновь накинул капюшон и встал в позу. – Что скажешь на это, Брай?

Брайан покачал головой, но по его губам неудержимо расползалась улыбка восхищения.

– Потрясающе! – признал он.

– А почему ты не на уроке, мой мальчик? – Клив принялся разучивать перед зеркалом новые гримасы.

– Я ходил к медсестре, – ответил Брайан. – Жутко болит голова.

– А, поухаживал за своей миссис Лафленд, сынок?

– Скорей уж твоей, чем моей, сказать по правде.

– Или всеобщей. – Клив подмигнул с намеком и вновь взялся за Чаза. – Для всех, кроме юного Квилтера. Ты ведь у нас дал обет целомудрия, приятель? Старший префект подает прекрасный пример для всех юных дам и джентльменов. – Клив оттянул кожу под глазами, с силой защипнув ее и, по-видимому, не испытывая ни малейшей боли. – Не поздновато ли спохватился, а? Мы все давно живем в логове порока.

Чаз сосредоточился на коробке с гримом, стоявшей на столике перед зеркалом. Цвета расплывались перед его глазами, сизоватый оттенок тени для век переходил в малиновый цвет румян, и он уже не мог отличить их ни друг от друга, ни от сероватой основы для грима в открытом тюбике.

А Клив все болтал свое:

– Господи, вот так лакомый кусочек попался мне в субботу вечером, Брай! Зря ты не пошел со мной и сам не отведал. Крошка Шарон, проездом в Киссбери. Я столкнулся с ней у дверей паба, тут же забрался к ней в штанишки и показал ей, что к чему. Она знай орала: «Давай, малыш, давай, давай, давай!» Вот такими я их люблю– на земле, в самой грязюке, и чтобы просила и молила подбавить жару. – Клив изобразил балетное па. – Сейчас самое бы оно покурить.

Брайан с улыбкой достал из кармана блейзера пачку сигарет:

– Держи! Можешь оставить себе.

– Роскошно, Брай! Спасибо.

Чаз с трудом справился с собственным голосом.

– Не кури здесь, слышишь?

– Почему бы и нет? – поддразнил его Клив. – Ты донесешь на меня? Пойдешь к Локвуду?

– Просто пошевели мозгами, если они у тебя есть.

Клив напрягся, открыл было рот, желая что-то возразить, но Брайан остановил его.

– Он прав, Клив. Отложи на потом, идет? Клив задумчиво смерил взглядом Чаза, потом Брайана:

– Ну ладно. Так я пошел. Спасибо за сигареты, Брай. И вообще. – Он вышел из комнаты. Секунду спустя Брайан и Чаз услышали, как он окликает собравшихся на сцене ребят. Девицы при его приближении завизжали, как и было задумано. Похоже, Клив достиг желанного успеха в искусстве гримирования.

Чаз прижал кулак к губам и закрыл глаза, пережидая приступ дурноты.

– Как ты можешь его выносить? – глухо простонал он.

Брайан подтянул к себе стул и уселся. Пожал плечами, улыбнулся все той же приветливой улыбкой.

– Не так уж плох. Просто выставляется. Надо его понять.

– Не имею ни малейшего желания.

Брайан осторожно провел рукой по плечу Чаза.

– Пудра, – пояснил он. – Ты весь ею усыпан, даже брюки. Дай-ка я тебя почищу.

Чаз резко поднялся, отодвинулся от него.

– Скоро каникулы, – продолжал Брайан. – Ты уже решил, поедешь ли со мной в Лондон? Мама отправилась в Италию со своим кавалером, весь дом будет в нашем распоряжении.

Нужно подобрать какое-то извинение, судорожно соображал Чаз. Найти разумную причину для отказа. Ничего не приходило на ум, любой ответ прозвучал бы резко, отвергающе, рассердил бы Брайана. Он не мог так рисковать. Чаз с трудом пытался распутать клубок своих мыслей, но они с каждой минутой все безнадежней переплетались.

– Брайан, – выдавил он из себя, – нам надо поговорить. Не здесь, не сейчас. Надо поговорить, поговорить по-настоящему. Ты должен кое-что понять.

– Поговорить? – округлил глаза Брайан. – Конечно. Сколько угодно. Когда пожелаешь. Только скажи.

Чаз вытер о брюки вспотевшую ладонь.

– Надо поговорить, – упрямо повторил он. Брайан тоже поднялся на ноги и покровительственно положил руку на плечо Чазу.

– Потолкуем, – пообещал он. – На то мы и друзья.

Джон Корнтел должен был начать в десять утра Урок английского в пятом классе, но Эмилия Бонд взялась найти ему замену.

Корнтел проводил Линли в свою комнату в «Эребе». Они прошли не через главный вход, которым обычно пользовались мальчики, а через узкую дверь с западной стороны здания. На этой двери висела медная дощечка с лаконичной надписью: «Заведующий пансионом».

Переступив порог, Линли будто вновь попал в послевоенную Англию, когда все стремились к «практичности» в меблировке: тяжелые диваны и кресла с салфеточками на подлокотниках, прекрасных пропорций столы кленового дерева, лампы с незатейливыми абажурами, на стенах изображения цветов в деревянных рамках. Несомненно, каждая деталь здесь была искусно подобрана, однако в целом обстановка казалась какой-то устаревшей, словно за этими помещениями следила немолодая особа, заболиво сохранявшая все «как при прежних хозяевах».

В том же духе был выдержан и кабинет Корнтела: приземистый стол, громоздкий гарнитур из трех предметов, обитый кретоном в цветочек, стол с откидной доской, где красовался глиняный кувшин и пепельница, доверху набитая окурками. В комнате пахло застоявшимся табачным дымом. Только эта пепельница да книги– вот и все, что принадлежало в этой комнате самому Корнтелу. Книги занимали почти все пространство кабинета– книги на полках, стопки книг под столом, книги, втиснутые в узкие щели по обе стороны от лишенной всяческих украшений каминной доски. Корнтел отдернул скрывавшие окно занавески. Линли отметил, что окно смотрит на «Калхас-хаус» и что дорожка, соединяющая два пансиона, проходит едва ли в двадцати футах от окна. Только занавески могли укрыть обитателя этой комнаты от чужих взглядов.

– Кофе? – предложил Корнтел, направляясь к утопленному в стену шкафчику. – У меня даже есть машина для кофе-эспрессо– хочешь попробовать?

– Спасибо, не откажусь.

Глядя, как его былой одноклассник возится с приготовлением кофе, Линли вновь припомнил реплику Элейн Роли: «Эта ведьма готова наизнанку его вывернуть. По-моему, ей уже это удалось». Он старался понять, характеризуют ли слова экономки и нынешнее состояние главы пансиона и в самом ли деле в них содержится доля истины.

Слишком тонкая кожа у Корнтела, он совершенно не умеет скрывать раздирающие его эмоции, они сквозят в глазах– не зря же он так старательно избегает встретиться с Линли взглядом; в неуклюжих движениях – можно подумать, мозг посылает неточные команды его рукам; в его плечах – он горбится, будто пытаясь вобрать голову и шею в панцирь; в лишенной интонаций речи. Трудно поверить, что эта уже почти не сдерживаемая тревога порождена всего лишь любовью, пусть далее невостребованной. Более того, Линли видел, как Эмилия Бонд смотрела на Джона: если в самом деле крепость его внутреннего мира осаждает страсть, эта страсть, уж во всяком случае, не безответная, а потому желательно было бы понять, что же все-таки гнетет и терзает Джона Корнтела. Линли думал, что догадывается о причинах его мучений. Люди, страдающие одной и той Же болезнью, сразу распознают у другого пациента симптомы знакомого недуга.

– Как звали того парня в Итоне, который всегда мог улизнуть от дежурного учителя? – завел разговор Линли. – Ты помнишь его? Кто бы ни дежурил, будь то ночью или в выходной, он заранее знал, как пройдет эта процедура, когда будет обход, в какие спальни заглянут, знал далее, когда его попытаются застать врасплох. Ты помнишь, о ком я говорю?

Корнтел аккуратно вставлял небольшое ситечко в аппарат для приготовления эспрессо.

– Его звали Роутон. Он говорил, что обладает даром предвидения.

– Наверное, – улыбнулся Линли. – Он никогда не попадал впросак, верно?

– И все эти таланты требовались ему лишь для того, чтобы удирать потихоньку в Виндзор к своей красотке. В конце концов он ее обрюхатил. Ты слышал об этом?

– Я помню только, как парни приставали к нему, чтобы он напророчил им насчет экзаменов. Черт побери, раз у него есть дар предвидения, пусть скажет, что старина Джерви готовит нам на вторник к зачету по истории.

Корнтел улыбнулся в ответ:

– Как Роутон всегда отвечал на это? «У меня не получится, ребята. Я предвижу то, что они собираются делать, а что у них в голове, этого я не знаю». Ну, на это ему возражали, что он все-таки может увидеть, как учитель пишет экзаменационные билеты, это ведь уже не мысль, а дело, так что пусть всем расскажет об этом.

– Да, я помню: Роутон принимался подробно описывать, как Джерви сидит за столом и экзаменационные билеты, а потом входит миссис Джерви, одетая в мини-юбку и в белые ботинки из кожзаменителя.

– И больше ничего на ней нет, – расхохотался Корнтел. – Миссис Джерви всегда отставала от моды на пять-шесть лет, правда? Господи, как же Роутон нас смешил всеми этими историями! Я уже много лет и не вспоминал о нем. К чему ты вдруг об этом заговорил?

– Просто подумал, кто же был дежурным учителем в те выходные, Джон? Не ты ли?

Корнтел все еще возился с эспрессо. Из кофеварки вырывался пар, черный напиток начал стекать в стеклянный стаканчик. Корнтел тянул с ответом, разливая кофе в две маленькие чашечки. Затем он поставил чашечки, сахар и сливки на крошечный поднос и установил поднос на столе с откидной доской. Пепельницу он отодвинул, но окурки из нее так и не выбросил.

– Умен ты, Томми. Я и не заметил, как ты подобрался к этому вопросу. У тебя, верно, природный дар для такой работы.

Линли пристроился с чашкой в одном из кресел. Корнтел последовал его примеру – убрал с дороги гитару (две струны порваны, отметил Линли) и уселся на диван. Свою чашку он забыл на столе.

– Мэттью Уотли жил в этом доме, – проговорил Линли. – Ты отвечал за него, а он каким-то образом ускользнул, исчез. Так ведь обстоит дело? Однако мне кажется, что для тебя дело не сводится к той ответственности, которую ты несешь в качестве главы пансиона, что-то еще мучит тебя. Вот я и подумал, не был ли ты в те выходные также дежурным учителем, не был ли ты обязан следить за соблюдением порядка во всей школе?

Корнтел зажал руки между колен, вся поза его выражала беззащитность.

– Да. Теперь ты знаешь самое страшное. Да.

– Насколько я понимаю, ты вообще не совершал в тот вечер обход?

– Я забыл – ты поверишь мне на слово? – Теперь он прямо смотрел в лицо детективу. – Я забыл. В те выходные вообще-то была не моя очередь, но я поменялся с Коуфри Питтом несколько недель назад и совершенно забыл об этом.

– С Коуфри Питтом?

– Он учитель математики и заведующий «Галатеей», общежитием для девочек.

– Почему он решил поменяться? Или это тебе понадобилось?

– Нет, ему. Не знаю почему. Я не спрашивал. Мне-то все равно. Я всегда торчу тут, только на каникулы уезжаю, да и то не всегда… Ну, да тебе это неинтересно. Теперь ты знаешь все. Я забыл сделать обход. Казалось бы, что уж такого? Ребят в школе осталось мало, по домам разъехались, отправились на хоккейный турнир на север. Но если б я честно исполнил свой долг, я бы наверняка поймал Мэттью Уотли, когда он готовил побег. Я знаю – все могло быть по-другому. Но я не сделал обход. Вот и все.

– Сколько раз за выходные полагается проверять школу?

– Три раза в пятницу ночью. Шесть раз в субботу. Столько же в воскресенье.

– В определенные часы?

– Нет, конечно же нет. Какой смысл вообще проверять, если ребята заранее знают, когда появится учитель?

– Всем известно, кто дежурит в тот или иной день?

– Все префекты знают об этом, они заранее получают расписание на месяц. Если что не так, они докладывают дежурному учителю, поэтому им необходимо знать, кто именно дежурит.

– Им сообщили, что ты поменялся дежурствами с Коуфри Питтом?

– Директор должен был предупредить их. Он сам должен был внести изменения в расписание, так у нас принято. – Корнтел наклонился вперед, подпер лоб ладнью. – Локвуд еще не знает, что я забыл сделать обход, Томми. Ему нужен козел отпущения, чтобы не брать вину на себя; ты понимаешь?

Линли не стал обсуждать особенности характера Джона Локвуда.

– Мне придется задать тебе еще один вопрос, Джон. Ты не сделал обход в ночь на субботу и в субботу тоже забыл о нем. Чем ты был занят? Где находился?

– Я был здесь. Клянусь!

– Кто-нибудь может это подтвердить?

Еще одна струйка пара вырвалась из кофеварки. Корнтел поспешил выключить ее и застыл в Дальнем от Линли углу комнаты, втянув голову в плечи, сомкнув ладони вокруг горячего стаканчика с кофе.

– Эмилия Бонд? – уточнил Линли.

С губ Корнтела сорвался возглас, более всего напоминающий испуганный вскрик.

– Я ничтожество! Ты только посмотри на меня– мне тридцать пять, она на десять лет младше! В этом нет смысла, никакой надежды. Я не тот, за кого она меня принимает. Я не тот, кто ей нужен. Она просто не понимает, не хочет понять!

– Ты был с ней в пятницу ночью? И в субботу?

– В том-то и беда. Часть пятницы, часть субботы, но не всю ночь. Она ничем тебе не поможет. Не спрашивай ее, не втягивай ее в это. У нас и так все идет наперекосяк.

Корнтел говорил настойчиво, он заклинал, он молил. Прислушиваясь к его голосу, Линли пытался понять, какое наказание постигнет главу пансиона, если Локвуд выяснит, что в его комнате находилась допоздна женщина. Почему Корнтел так стремится выпутать Эмилию из этой истории? В конце концов, уже давно не девятнадцатый век и никто не станет жертвовать своей профессиональной карьерой ради спасения репутации любимой женщины, и ни тому ни другой не грозит всеобщее осуждение за несколько часов, проведенных наедине. Нет, здесь есть что-то еще, помимо тайного присутствия женщины в комнате Корнтела. Линли чувствовал какую-то загадку, какую-то скрытую угрозу, он чуял ее, как взявший след пес. Нужно найти способ поговорить об этом в открытую. Сейчас Корнтел готов хотя бы к частичной откровенности благодаря тому, что они беседуют наедине, никаких свидетелей, никаких записей. Допрос принял форму разговора между двумя старыми друзьями.

– Насколько я понимаю, между вами произошла ссора, – заметил Линли. – Мисс Роли считает, что Эмилия плохо влияет на тебя и губит твою жизнь.

Корнтел приподнял голову.

– Элейн нервничает. Она всегда полновластно царила в «Эребе». Предыдущий заведующий пансионом был неженат, как и я, и теперь она боится, как бы я не обзавелся супругой, которая присвоит себе часть ее полномочий. Надо сказать Элейн, что она напрасно волнуется. О свадьбе и речи не идет. – Плечи Корнтела безнадежно опустились. Он отвернулся на миг, затем вновь посмотрел в лицо Линли покрасневшими глазами. – Все, что случилось с Мэттью Уотли, не имеет ни малейшего отношения к Эмилии. Она даже не знала этого мальчика.

– Но она была в тот вечер здесь, в этом доме?

– Она была со мной – вот и все.

– Но она знакома с другими мальчиками из «Эреба». Брайан Бирн занимается химией как профилирующим предметом. Я видел его вчера в лаборатории. А ведь он– префект «Эреба».

– Ну и что?

– Не знаю, Джон, пока не знаю. Может быть, все это никак не связано, а может быть… Ты говорил, что вечером в пятницу Брайан был здесь, в пансионе, а сам Брайан сказал мне, что большую часть ночи он провел в клубе старшеклассников.

– Я думал, он тут. Я не проверял.

– Даже потом? Когда Эмилия ушла? И тогда не проверял?

– Я был не в себе. Не мог ни на чем сосредоточиться. Ничего я не проверял после ее ухода.

– Тогда как ты можешь быть уверен, что она действительно покинула это здание?

Серовато-бледное лицо Корнтела сделалось совсем безжизненным, когда он осознал суть этого вопроса.

– Господи, не предполагаешь же ты, что Эмилия…

– Вчера она пыталась помешать мне допросить префекта пансиона, Джон. Как это понимать?

– Такая уж она. Она не может поверить, что знакомый ей человек способен совершить что-то дурное. Она даже не видит… – И он вновь запнулся, так и не решившись на признание.

– Чего она не видит? – не дал ему замолчать Линли.

Корнтел медленно вернулся к дивану и уставился на него, словно пытаясь сделать непростой выбор– усесться ему или остаться стоять. Пока что он задумчиво ощупывал кончиками пальцев протершийся подлокотник.

– Ты все равно не поймешь, – угрюмо пробормотал он. – Виконт Шат-Несс. Граф Ашертон. Разве ты знаешь, что такое неудача? Разве ты хоть раз испытал это на себе?

Эти несправедливые, совершенно не соответствовавшие истине слова задели Линли за живое. Услышав их, он буквально онемел от неожиданности и впервые с начала этого разговора пожалел, что рядом с ним нет сержанта Хейверс, так хорошо умеющей отмахнуться от всех эмоций и беспощадно перейти к самой сути.

– Молчишь? Ведь так оно и есть, – с горечью настаивал Корнтел.

Наконец к Линли возвратился голос.

– Боюсь, что вовсе не так. Но ты ничего не знаешь об этом, Джон, и знать не можешь. Мы семнадцать лет не виделись.

– Все равно не поверю.

– Верь не верь, от этого ничего не изменится. Корнтел отвел взгляд, потом, словно нехотя, вновь взглянул на старого приятеля. Тело его сотрясала дрожь.

– Сначала мы были просто друзьями, – заговорил он. – Я не умею обращаться с женщинами, но Эмилия на других женщин непохожа. С ней легко и просто болтать. Она внимательно слушает, она смотрит прямо в глаза. Женщины, которых я встречал, были не такие. Всегда им было что-то нужно от меня. С ними говоришь, а они обдумывают свои делишки. Как прикажешь поддерживать разговор, если собеседница занята только своими собственными мыслями? А вот Эмилия…– Лицо его сделалось мягким, задумчивым. – Если Эмилии и было что-то нужно, так я сам, понимаешь? Наверное, так. Именно этого она и хотела – узнать меня, понять мою душу. Мы даже переписывались на каникулах. На бумаге кое-какие вещи выразить гораздо проще, легче быть самим собой. Вот я и писал ей, и разговаривал с ней. Все рассказал: и о романе, который я хотел бы написать, да так никогда и не напишу, о любимой музыке, обо всем, что занимает какое-то место в моей жизни. Вернее, не обо всем, только о том, что представляло меня с выгодной стороны. Если б я рассказал ей все, если б открыл все эти мерзкие маленькие секреты, которые мы так любим скрывать, разве она захотела бы иметь со мной дело?

– Обычно эти мерзкие маленькие секреты ничего не значат для любви, – попытался утешить его Линли.

– Нет. Неправда! – Корнтел произнес эти слова отрешенно и продолжал, более не щадя себя: – Нет, Томми. Быть может, для тебя это и так, ведь ты можешь предложить женщине гораздо больше, чем я. Но когда мой дух, и разум, и тело предстают в своей наготе, надежды уже не остается никакой.

Линли припомнил, как юный Джон Корнтел проходил по двору в Итоне, возвышаясь на целую голову над другими. Королевский стипендиат, уверенный в своем блистательном будущем.

– Знаешь, и применительно к тебе в это трудно поверить, – возразил он.

Корнтел, видимо, прочел его мысли.

– Так ли уж трудно? Выходит, я умело притворялся, но теперь, я думаю, пора покончить с некоторыми иллюзиями. Ты не против?

– Смотри сам. Если тебе это поможет…

– Мне ничего не поможет. Я бы рад промолчать, но Эмилия не имеет никакого отношения к смерти Мэттью Уотли, и если нет другого способа убедить тебя в этом – так тому и быть. – Не выдержав, он отвел взгляд. – Она пришла ко мне вечером в пятницу. Мне бы следовало сразу понять, зачем она пришла, что ей нужно, а я не сумел. А потом было уже слишком поздно, все вышло из-под контроля, и кончилось все ужасно, к нашему обоюдному разочарованию.

– То есть она хотела заняться с тобой любовью?

– Мне тридцать пять лет, Томас. Тридцать пять! Ты-то хоть понимаешь, что это значит?

Эти слова допускали одно-единственное толкование, и все же Линли уточнил:

– Ты никогда прежде не был с женщиной?

– Тридцать пять лет. Это внушает жалость, отвращение, смех!

– Ничего подобного. Просто так сложилась твоя жизнь.

– Это была катастрофа. Ты уж, пожалуйста, сам домысливай детали, избавь меня хотя бы от этого, ладно? Я перенес страшное унижение, она расстроилась, заплакала и все-таки пыталась оправдать меня, пыталась взять всю вину на себя. Поверь мне, Томми, в таком состоянии она хотела одного– поскорее вернуться к себе в комнату. Я не видел, как она выходила из «Эреба», но у нее не было никаких причин тут задерживаться.

– А где она живет?

– Она – помощник заведующего «Галатеей».

– Значит, Коуфри Питт может подтвердить, в каком часу она возвратилась?

– Пожалуйста, если тебе недостаточно моего слова, спроси у Коуфри. Правда, ее комната в стороне от квартиры Питта, может быть, он и не заметил ее возвращения.

– А в субботу вечером? Она снова приходила к тебе?

Корнтел кивнул:

– Она пыталась объясниться, что-то исправить. Она хотела… можно ли остаться друзьями, пережив подобную сцену? Можем ли мы возвратить то, что уничтожили эти двадцать минут потного, бесплодного сопения и пыхтения в постели? Вот зачем она приходила. Вот почему я забыл в эти выходные исполнить свои обязанности и не совершал обход. Вот почему я понятия не имел, как и когда удрал Мэттью Уотли, – потому что я не смог показать себя настоящим мужчиной, когда мне наконец-то представилась такая возможность.

«Мэттью Уотли удрал». Корнтел вновь повторил эту формулу. На то могла быть одна из двух причин: либо он ничего не знал об одежде, найденной Фрэнком Ортеном на помойке, либо он хотел перестраховаться и потому решил держаться за изначальную версию до тех пор, пока детективы сами не выдвинут новую.

13

В одиннадцать часов утра Линли и сержант Хей-верс встретились в «Большой Классной» Бредгар Чэмберс в южном флигеле основного квадратного здания школы. Когда-то в этом помещении собирались ученики первых наборов. Белоснежные стены были отделаны понизу дубовыми панелями, высоко над головой сходился свод потолка. Мажду нишами окон, смотревших на юг, висели портреты всех директоров, возглавлявших школу, начиная с Чарльза Ловелла-Говарда, назначенного руководить ею в 1489 году.

В данный момент помещение пустовало, в нем витал слабый запах сырого, подгнившего дерева. Закрыв за собой дверь, сержант Хейверс прошла через всю комнату к окнам и двинулась неторопливо вдоль ряда портретов, прослеживая историю школы вплоть до Алана Локвуда.

– Всего двадцать один директор за пятьсот лет! – подивилась она. – Похоже, Бредгар Чэмберс– это пожизненное призвание. Вон, поглядите, сэр. Тот мужик, перед Локвудом– он процарствовал сорок два года!

Линли подошел поближе.

– Начинаете понимать, почему Локвуд хотел бы замолчать убийство Мэттью Уотли? Интересно, не случалось ли с мальчиками чего-нибудь подобного и при других директорах?

– Веселые у вас мыслишки, ничего не скажешь! Так или иначе, при каждом директоре кого-то из учеников недосчитывались. И мальчиков, и девочек. Достаточно заглянуть в мемориальную часовню.

– Верно, но одно дело гибель на войне или внезапная болезнь. Руководство школы за это никто не винит. Убийство – это совсем другое. На кого-то нужно возложить ответственность за него. Это необходимо.

За дверями то громче, то глуше звучали голоса. По лестнице разом протопали десятки ног. Линли достал карманные часы.

– Большая перемена. Что вы обнаружили во время экскурсии по школе? – Он посмотрел на Барбару Хейверс, которая все еще хмуро глядела в окно. – Хейверс?

Она обернулась:

– Я просто подумала…

– Да?

– Пустое. Но вот вы говорили насчет ответственности… Интересно, а на кого ложится ответственность за самоубийство школьника?

– Вы имеете в виду Эдварда Хсу?

– Да, «любимого ученика».

– Я и сам все время вспоминаю о нем. Джилс Бирн проявлял к нему особый интерес – и юноша погиб. Джилс Бирн проявлял особый интерес к Мэттью– Мэттью тоже мертв. Однако если Мэттью Уотли был убит здесь, в школе, вечером в пятницу, а то и в субботу, мы не можем предъявить Джилсу Бирну обвинения, если его не было здесь в это время. А если он был? Сомнительно, конечно, но следует это проверить.

– А может быть, связующее звено вовсе не он, сэр.

– А кто? Брайан Бирн? Это ничего не дает нам, сержант. Эдвард Хсу покончил с собой в 1975-м, когда Брайану едва сровнялось пять лет. Вы же не думаете, что пятилетний ребенок мог послужить причиной самоубийства?

– Не знаю, – вздохнула она. – Но у меня в ушах все звучат слова, которыми Брайан Бирн охарактеризовал своего отца.

– Только не забывайте, что парень сильно недолюбливает отца. Вам не показалось, что Брайан, будь у него такая возможность, был бы счастлив унизить Джилса? А мы вчера как раз предоставили ему такой шанс.

– Да, наверное. – Хейверс вновь пересекла комнату и приблизилась к помосту. Над ним висел барельеф, представлявший Генриха VII верхом на боевом коне, готового вести войско в атаку. Пониже стоял стол для общей трапезы и стулья. Выбрав один из них, Барбара уселась и вытянула ноги.

Линли подошел к ней.

– Нам нужно определить, где могли прятать Мэттьго Уотли с середины дня пятницы до поздней ночи, а может быть, и до субботней ночи, когда его или его тело перевезли на кладбище. Какие будут версии?

– Вариантов не так уж много. Кладовые при кухне можно не брать в расчет, поскольку Мэттью исчез после ланча, а в той части здания днем всегда много народу. Потом два старых туалета, ими, похоже, никто не пользуется– грязные, слив не работает.

– Никаких признаков, что там кто-то был в последние дни?

– Ни малейших. Если кто-то завел его туда, этот «кто-то» постарался потом уничтожить все следы.

– Что еще?

– В каждом общежитии есть кладовые для чемоданов. Они заперты, ключи есть только у заведующего и экономки. Над помещением для просушки одежды в общежитиях располагается чердак, но все чердаки заперты на амбарный замок– опять же ключи только у заведующего и экономки. В лаборатории есть кладовая, а над аквариумом– огромная бочка с водой. Туда можно было бы запихнуть Мэттью, чтобы его утопить, но держать его там пленником можно было бы, только связав по рукам и ногам и заткнув ему рот, да и то лишь в том случае, если бы убийца точно знал, что до конца дня никто не появится поблизости. Далее, за сценой театра имеются гардеробная и гримерные, а над сценой– будка осветителя. Думаю, эта версия окажется наиболее близкой к истине, если мы установим, что на уик-энд не планировались репетиции, и узнаем, кто мог проникнуть в эти помещения. Сегодня там толпились ученики, кстати говоря, Чаз Квилтер изображает Гамлета, и выглядит он так, словно ему явился дух Йорика и не сказал ничего приятного, но в пятницу после ланча там никого не было. За сценой спокойно можно было упрятать Мэттью Уотли, особенно если учесть, что театр стоит довольно далеко от спортплощадки, где в тот момент собиралось большинство ребят.

– Но как убийца мог пробраться в театр, сержант? Там реквизит, декорации, костюмы– несомненно, театр запирают и охраняют гораздо строже, чем все остальные школьные здания.

– Конечно, он был заперт, но убийце это бы нисколько не помешало. Я все проверила. Фрэнк Ортен говорил, что полный комплект ключей висит в его конторе, а дубликаты – в почтовых ящиках учителей. Так вот, в течение дня комната Ортена остается незапертой. Стоит ему отлучиться на минуту, и прекрасно можно проскользнуть в нее и схватить всю связку с надписью «театр». А если лезть туда среди дня покажется чересчур рискованным, можно проникнуть в контору и ночью, замок в этой двери открывается за десять секунд с помощью кредитной карточки или любого Другого куска пластика. Они здесь не принимают Даже элементарных мер безопасности. Странно еще, что школу ни разу не ограбили.

– А как обстоит дело с ящиками преподавателей?

– Еще хуже, – отвечала Хейверс. – Помните, Фрэнк Ортен говорил, будто учительская всегда заперта, а ключей от нее нет ни у кого, кроме самих учителей и прислуги? Так вот, все утро дверь учительской была открыта нараспашку. Я просто взяла и вошла, когда мне вздумалось. На ящиках для пущего удобства обозначены имена учителей, и большинство из них любезно оставляет ключи в замке. Требуется только выяснить, у какого учителя какие ключи, а потом – заглянул в учительскую и взял, что тебе требуется.

– Итак, нам не удалось сузить круг поисков. Каждый имел возможность совершить это. Все располагали средствами.

– Неужели все?

– А кто нет? Буквально каждый мог схватить Мэттью после ланча и спрятать его где-нибудь, чтобы позднее окончательно разобраться с ним. – Линли призадумался и тут вспомнил свой разговор с Корнтелом. – Пойдем-ка повидаемся с Коуфри Питтом, – предложил он.

Большая перемена еще не закончилась, однако Линли и Хейверс не застали преподавателя немецкого языка в учительской. Они нашли его в его кабинете на первом этаже западного флигеля. Питт сосредоточенно покрывал доску паутиной совершенно неразборчивых букв, проставляя там и тут умляуты, словно символы им самим изобретенного алфавита. Линли окликнул Коуфри, но учитель продолжал писать и, только доведя дело до конца, соизволил отвернуться от доски. Мало того: отступив на шаг, он еще и полюбовался своим творением, стер несколько слов и переписал их заново, стремясь к совершенству. Наконец, удовлетворенный результатами своего труда, Коуфри снизошел до посетителей.

– Вы из полиции, – констатировал он. – Можете не называть себя – ваша слава бежит впереди вас. У меня всего десять минут до урока, – предупредил он их деланно равнодушным тоном, тщательно отряхивая с рукава мантии крошки мела. С чего бы вдруг такая забота о своей внешности? Мантия давно уже посерела от грязи, на плечах толстым слоем лежит перхоть и пыль.

Захлопнув дверь, сержант Хейверс осталась стоять возле нее. Она посмотрела на Питта оценивающим, но совершенно лишенным эмоций взглядом, и учитель немецкого понял, что урок начнется не по расписанию, а тогда, когда это сочтут уместным явившиеся к нему в класс полицейские.

– Это не займет много времени, – ободрил его Линли. – Нужно прояснить кое-какие детали, и мы оставим вас в покое.

– У меня урок в старшем шестом классе, – сообщил Питт, как если бы этим определялось, сколько времени он сможет вытерпеть допрос. Сержант Хейверс прислонилась к стене у самой двери, намекая, что скоро она с места не сдвинется. Сдаваясь, Питт проговорил: – Давайте, инспектор, прошу вас. Проясняйте, что вам нужно. Проясняйте. Не хочу вам мешать.

Линли подошел к окну. Отсюда был виден двор, а по ту сторону двора возвышалась колокольня. Едва ли хоть один воспитанник Бредгара, стремящийся показать, из какого он теста, мог устоять перед соблазном и не взобраться под небеса. – Расскажите подробнее, что вы знаете насчет справки, освободившей Мэттью Уотли от участия в футбольном матче в пятницу.

От полицейских Питта отделял стол. Он с силой уперся в него костяшками пальцев– кожа на них потрескалась, покрылась ранками.

– Что тут рассказывать? Обычная справка из амбулатории. На ней стояло его имя, а больше ничего не было.

– Подписи не было?

– Вы имеете в виду подпись Джудит Лафленд? Нет, подписи не было.

– Разве на справке об освобождении от занятий не должно быть заверяющей ее подписи медсестры?

Питт начал переминаться с ноги на ногу, провел рукой по последним прядям засалившихся волос, извлек задубевший локон, цеплявшийся за левое ухо.

– Вообще-то она их обычно подписывает.

– Обычно? Но на этот раз подписи не было?

– Я уже сказал вам об этом, инспектор.

– Однако вам не показалось нужным перепроверить бюллетень?

– Я не стал проверять.

– А почему, мистер Питт?

– Времени не было. Я и так опаздывал, спешил на игру. Почему я должен был обратить особое внимание на эту справку? Я просто подумал, что Мэттью Уотли опять взялся за свое, как и три недели назад. Подумал– опять он симулирует, надо с ним разобраться. И об этом тоже позабыл. Можете арестовать меня за это, инспектор.

– Что было три недели назад?

– Он принес мне справку об освобождении. В тот раз она была подписана Лафленд и мальчик доставил мне ее самолично. На мой взгляд, он просто прикидывался, напустил на себя больной вид и покашливал, но если Лафленд приняла все за чистую монету, мне ли об этом судить? Я взял справку, и он пошел.

– Куда пошел?

– В постель, полагаю. В свою комнату. Или в комнату для домашних заданий. Понятия не имею. Я за ним не следил.

– На мой взгляд, повторная справка об освобождении всего через три недели после первой, к тому же в отличие от прежней неподписанная, могла бы возбудить в вас некоторые подозрения, мистер Питт.

– Ну вот, не возбудила. Я только глянул на нее и бросил к прочему мусору. – Питт взял со стола кусок мела и принялся катать его по ладони, подталкивая большим пальцем. Снаружи послышался звонок, предупреждающий за пять минут о начале урока.

– Вы сказали, что уже опаздывали. Но ведь дело было после ланча. Или вы куда-нибудь отлучались?

– Я был у себя, в «Галатее». Я… – Он тяжело вздохнул, но взгляд его оставался твердым, и голос звучал агрессивно. – Ладно, если вам обязательно это знать, я поссорился с женой. Пока скандалил, совсем забыл о времени. Я бы и не заглянул в свой ящик и понятия бы не имел об этой бумажке, но я прихватил из дома пачку бумаг, а когда глянул на башенные часы, понял, что не успею отнести их в свой кабинет, и свернул в учительскую. Мне нужно было примчаться на площадку, пока мальчики не начали ее перепахивать.

– Что уж такого страшного, если б вы и опоздали на пару минут? Неужели вам было необходимо все бросить и бегом бежать на площадку?

– Локвуд не прощает опозданий. Тем более в моем положении, когда жена то и дело прикладывается к бутылке… Сказать по правде, инспектор, у меня были в тот момент дела поважнее Мэттью Уотли.

Снаружи в холле собирались ученики. Сержант Хейверс не отступала от двери. Глянув в ее сторону, Питт резко бросил кусок мела на стол.

– У меня урок! – напряженно проговорил он. Линли спокойно продолжал:

– Насколько я понял, вы с мистером Локвудом не очень-то ладите.

Под глазом Питта задергалась жилка, и то был самый красноречивый ответ.

– Локвуд хочет вышвырнуть меня отсюда, я не вписываюсь в вымечтанный им образ Бредгар Чэмберс. Он добирается до меня с первого дня, как сделался директором.

– Но до сих пор так и не смог вас уволить.

– Несмотря на мою супружницу и на мой внешний вид, я хороший преподаватель. Мои ребята сдают выпускной экзамен на отлично. Ему приходится мириться со мной – со мной и с тем обстоятельством, что мне известно о нем куда больше, чем другим преподавателям. – Питт явно рассчитывал продолжить разговор на эту тему, и Линли охотно подыграл ему:

– А именно?

– Мне известно его прошлое, инспектор. Уж я- то постарался все разнюхать. Он хочет меня сожрать, а я не собираюсь так просто сдаваться. У меня в рукаве кое-что припрятано на случай, если совет попечителей поднимет вопрос о моей профессиональной пригодности.

Да уж, Питт умел разыгрывать свои козыри, добиваясь максимального эффекта. Вероятно, так он вел себя и с начальниками, и с коллегами. Вряд ли это снискало ему особые симпатии.

– Мистер Питт, у вас вот-вот должен начаться урок, – напомнил ему Линли. – Мы бы гораздо быстрей закончили этот разговор, если б вы говорили по делу.

– А никакого дела и нет, инспектор. Просто я в курсе того, как скверно Локвуд учился в университете Сассекса, как состоял домашним учителем при трех молодых леди, пока не женился на Кейт, знаю и о том, что из последней муниципальной школы, которая решилась предоставить ему пост Директора, коллеги выжили его, поскольку он учинял им разнос всякий раз, когда они хоть на йоту отступали от правил. О, Локвуд с радостью выгнал бы меня отсюда, если б только мог надеяться, что при этом я придержу язык и не поведаю все это совету попечителей.

– Да, вы и впрямь нарыли немало.

– Я бываю на конференциях преподавателей, общаюсь с коллегами. Многие люди любят поговорить. Я люблю слушать.

– Но ведь Бредгар Чэмберс довольно престижная школа. Как Локвуд ухитрился стать здесь директором, если его недостатки настолько перевешивают достоинства?

– Кое-что приукрасил, кое-что подтасовал. Не боялся шагать по трупам, не брезговал лизать зад, кому следует.

– Вы имеете в виду Джилса Бирна?

На лице Питта выразилось угрюмое одобрение.

– Да, вы времени зря не теряли. Браво! Вы знаете, каким образом Мэттью Уотли получил стипендию совета попечителей? Он ведь вовсе не лучший из кандидатов, отнюдь нет. Вполне заурядный мальчик. Милый, приятный, но в смысле способностей – ничего особенного. У нас было с полдюжины куда более достойных соискателей. Решающее слово принадлежит директору. Джилс Бирн выдвинул кандидатуру Мэттью, и Мэттью получил место в школе. Локвуд отплатил Джилсу за услугу, Бирн в очередной раз показал другим членам совета, какой властью он обладает в Бредгар Чэмберс. Так уж он устроен – да и мы все тоже. Власть – это наркотик. Отведал хоть раз, и снова тянет.

Да, к Питту этот афоризм вполне применим. Знание– сила, и он пустил в ход всю имевшуюся в его распоряжении информацию, чтобы очернить директора, словно, втаптывая в грязь репутацию своего противника, он набивал себе цену, словно, сменив предмет разговора, он мог рассчитывать, что допрос не затронет неприятную, болезненную для него самого тему.

– Вы поменялись дежурствами с Джоном Корнтелом, – сказал Линли. – С какой целью?

– Моя жена хотела съездить на спектакль в Кроули. Я хотел ей угодить, вот и попросил Джона поменяться.

Надеялся, что она хоть один выходной не будет пить, подумал Линли и продолжал:

– Какую пьесу вы смотрели?

– «Занят в ином месте». – Питт усмехнулся, словно только теперь осознав совпадение. – Довольно старый спектакль, но мы никогда его прежде не видели.

– Это было в пятницу вечером или в субботу?

– В пятницу.

– А в субботу?

– Ничего особенного. Сидели вечером дома. Смотрели телевизор, читали. Даже обменялись парой слов.

– Видели ли вы в эти дни Эмилию Бонд? В пятницу, в субботу?

Этот вопрос явно чем-то заинтересовал Питта. Он по-птичьи наклонил голову набок.

– Ночью не видел. Днем– разумеется. Она тоже живет в «Галатее». Я все время наталкиваюсь на нее. Однако в те два вечера я ее не видел, более того, ее дверь была закрыта, когда я обходил дортуары. – Питт подметил, как насторожился Линли, и добавил подчеркнуто:– Я непременно проверяю, все ли в порядке у моих девочек, инспектор. Как-никак, я отвечаю за это общежитие и за ученицами пристально слежу.

– Вот как? Питт побагровел.

– Я вовсе не это имел в виду.

– Вы бы лучше объяснили, что вы имели в виду, – предложил Линли.

Из-за двери донесся громкий хрипловатый смех. Старшеклассники явно теряли терпение. Ни Линли, ни Хейверс даже не посмотрели в ту сторону, словно и не собирались впустить в класс учеников Коуфри Питта.

– От девочек в школе только лишние неприятности, инспектор. Это провокация, соблазн. В прошлом году двоих пришлось исключить за непристойное поведение. Одну из них застали с садовником – можете вы себе это представить? – а вторую родители поспешили забрать от греха подальше, якобы перевели в другую школу. —Он коротко фыркнул. – Я говорю только о «Галатее». Один Господь ведает, что творится в «Эйрене».

– Возможно, беда в том, что пансион возглавляет мужчина, а не женщина, – высказал свое мнение Линли. – Вам трудно следить за девочками, это задевает их чувства.

– Все было бы куда проще, если б Эмилия Бонд добросовестно относилась к своим обязанностям. Но я ни в чем не могу положиться на нее, приходится все делать самому.

– Как же вы это делаете?

– Меня семнадцатилетние соплюшки не волнуют! – прорвало наконец Питта. – Какое отнощение все это имеет к гибели Мэттью Уотли? Я встречался с ним только на спортплощадке. Шли бы куда подальше и приставали бы с вопросами к тому, кто может рассказать вам поболе моего, инспектор! Вы зря тратите и мое, и ваше время. Я не слишком-то разбираюсь в процедуре дознания, но, на мой взгляд, вам бы следовало поискать человека, интересующегося мальчиками этого возраста. Честное слово, я вам ничем помочь не могу. Не знаю, кто у нас подходит под это описание. Одно могу лишь сказать… – Он вдруг умолк и сосредоточенно свел брови.

– Мистер Питт? – поторопил его Линли.

– Боннэми, – словно решение загадки произнес он.

– Я уже слышал это имя. Мэттью навещал отставного военного, это входило в его обязанности «добровольца Бредгара». Почему вы упомянули о нем?

– Я руковожу добровольцами. Я хорошо знаю полковника. Сколько ребят мы ни посылали к полковнику, ни один не получил приглашения явиться во второй раз, а Мэттью приглянулся ему с первого взгляда.

– И вы считаете, что полковник Боннэми проявляет нездоровый интерес к маленьким мальчикам?

Питт коротко покачал головой:

– Нет, но если кто-то здесь, в школе, преследовал Мэттью, он мог довериться полковнику.

Да, подумал Линли, такую возможность ие стоит сбрасывать со счетов, но нужно отметить так-же, с какой ловкостью и настойчивостью Питтт пускает во время беседы одну дымовую завесу за другой: то разговор сворачивает на прошлое Алана Локвуда, то возникают какие-то намеки на Джилса Бирна, потом выясняется, что и у Эмилии Бонд рыльце в пушку, а теперь вот полицейские получили совет обратиться к полковнику Боннэми. Вновь и вновь люди, живущие в Бредгар Чэмберс, дают даже слишком много информации, будто пытаясь за видимой готовностью помочь скрыть несмываемое пятно вины и личной ответственности. Линли обернулся к Хейверс, упорно охранявшей вход.

– Впустите ребят, – скомандовал он. Барбара распахнула дверь. Четверо учеников, трое юношей и одна девушка, вошли разом, не глядя ни на своего преподавателя, ни на детективов, – они потихоньку, лукаво перемигиваясь, посматривали назад, в коридор. Вслед за ними хотела войти еще одна девушка, но тут за ее спиной возникла уродливая горбатая фигура в черном капюшоне с безобразно размалеванным лицом.

– Святилище! – проревел горбун, хватая девушку и перебрасывая ее через плечо. – Эсмеральда! Святилище! – Парень поднялся на пару ступенек, но под тяжестью своей ноши пошатнулся и рухнул на колени, не выпуская, однако, добычу из рук. Наклонившись над ней, он потерся лицом о шею девушки, смачно поцеловал ее, нахально вымазав помадой и гримом и кожу, и свитержертвы.

Ребята захохотали.

– Отпусти! – вопила пленница.

– Достаточно, мистер Причард, – произнес Коуфри Питт. – Мы все потрясены вашим искусством. Спасибо хоть за то, что ваш фильм остался немым.

Клив Причард разжал руки. Девушка скатилась с его плеча на пол. Невысокая ростом, непривлекательная – лицо костлявое, с острыми чертами, все в веснушках. Линли припомнил, что уже видел ее в химической лаборатории на уроке Эмилии Бонд.

– Ах ты, мелкий!.. – Она судорожно ощупывала свой желтый свитер. – Что ты наделал?! Теперь его в чистку отдавать!

– Тебе понравилось, – возразил снисходительно Причард. – Так близко к мужчине ты еще не бывала.

– Я тебя! – Она уже вскочила на ноги.

– Довольно! – Питту даже не пришлось повысить голос. Ученики, видимо, давно были знакомы с этой интонацией. – Причард, идите и смойте с себя этот нелепый грим. Даю вам десять минут. К завтрашнему дню подготовите восемь страниц перевода в качестве штрафа за потрясающее развлечение, которое вы нам устроили. Дафна, вы тоже пойдите и приведите себя в порядок.

– И это все? – завопила Дафна, сжимая кулаки. Лицо ее сморщилось, глаза превратились в щелочки. – Восемь страниц перевода? И это– все наказание?! Можно подумать, он будет переводить. – Не дожидаясь ответа, разъяренная девица прошипела Кливу: – С дороги, ублюдок! – И прошествовала мимо него к выходу.

Линли быстро глянул в сторону Барбары, но, сержант не нуждалась даже в таком намеке. Она сразу же ухватилась за представившийся ей шанс и последовала по пятам за жертвой Квазимодо.

Обычно Барбара Хейверс без зазрения совести использовала миг эмоционального потрясения, чтобы выудить у человека полезную для расследования информацию, однако, идя за Дафной по коридору, а затем по невысокой лестнице к туалету, она чувствовала, как ей не хочется злоупотреблять состоянием этой девочки. Что ни говори, человек невольно испытывает сочувствие к товарищу по несчастью, а она (пусть Барбара и не желала признаться в этом даже самой себе) не могла не видеть некое свое подобие в этой девочке-коротышке с тусклыми волосами, сутулыми плечами и впалой грудью. Между ними не было ни физического сходства, ни классового (даже в приступе ярости воспитанница Бредгара сохраняла акцент, ясно говоривший о ее принадлежности к элите), однако обе они были неудачницами, одиночками, не приживающимися в своей социальной среде.

Стоя на пороге туалетной комнаты, Барбара наблюдала, как девушка наполняет раковину водой. В комнате пахло дезинфекцией, было очень холодно. На краю раковины лежал маленький скользкий брусок мыла. Дафна намылила руки и, морщась, принялась оттирать с шеи размазавшийся грим.

– Ублюдок, – шипела она сквозь стиснутые зубы, обращаясь к своему отражению в зеркале. – Маленький грязный ублюдок.

Подойдя к ней, Барбара протянула девушке аккуратно сложенный платочек.

– Вот, потрите, – предложила она.

Дафна коротко поблагодарила и принялась тереть кожу.

– Он что, всегда так себя ведет?

– Почти всегда. Жалкий тип. Готов на все, лишь бы привлечь к себе внимание.

– Чье?

Прополоскав платок, Дафна принялась за свой свитер.

– Чье угодно. Подонок. Ненавижу. – Она быстро, яростно моргала.

– Часто он так набрасывается на вас?

– Клив может наброситься на кого угодно. Мне достается больше других, потому что у меня нет… Грязный ублюдок. Мерзавец. Воображает себя героем-любовником.

– Знаю я такую породу.

– Он прикидывается, будто все это милые шутки. Дескать, я просто дура набитая, потому и не смеюсь вместе со всеми. А на самом деле, когда он повалил меня, он притиснул меня так, чтобы я… чтобы я почувствовала, какой большой у него…– Дафна с силой прикусила губу. – Вот что ему нужно. Ох, меня от него с души воротит. – Она снова согнулась над раковиной. Прямые жидкие волосы упали на лицо, почти полностью скрыв его.

Барбаре было достаточно услышанного. Причард, мучитель по натуре, выбрал Дафну себе в жертвы.

– Почему ты никому об этом не скажешь?

– А кому?

Это короткий вопрос был полон горечи, но для Барбары именно он был подходящим началом для важного разговора. Лишь бы только не обнаружить своего жадного интереса.

– Не знаю. Я никогда не училась в закрытой школе. Но если ты не хочешь поговорить с кем-нибудь из взрослых– это я вполне могу понять, это ведь так неприятно, – ты бы могла поделиться с ] кем-нибудь из учеников, префектов, кто пользуется влиянием.

– С Чазом Квилтером, нашим святым префектом, звездным мальчиком? Не смешите меня! Все они заодно. Всем им главное – соблюсти видимость. Каждый прикидывается, и Чаз ничем не лучше – он еще почище других.

– Неужели он хуже Клива Причарда? Не может быть!

– А вот и может. Еще как. По-моему, лицемерие гораздо страшнее обычного хамства. – Дафна резко откинула волосы со лба.

Барбара постаралась не обнаружить удивления.

– Лицемерие? – переспросила она. Ничего не вышло. Едва прозвучал этот вопрос, как девушка опомнилась и оборвала разговор. Даже в этой ситуации воспитанная традицией верность сотоварищам оказалась сильнее потребности отомстить. Сложив платок, она вернула его Барбаре:

– Спасибо. Свитер уже не отчистить, но хотя бы шею я оттерла.

Не было смысла продолжать игру в прятки. Хейверс решилась спрашивать напрямую– доверие девушки ей завоевать так и не удалось, так что терять нечего.

– Вы проходите курс химии в старшем шестом классе у мисс Бонд, верно?

– Да.

– А живете вы?..

– В «Галатее».

– Мисс Бонд—помощница заведующего «Галатеей». Вероятно, вы с ней хорошо знакомы.

– Не более, чем другие ученики.

– Вы имеете в виду Чаза? Или Брайана Бирна? Этот вопрос явно озадачил Дафну.

– Я ничего такого не имела в виду. Мисс Бонд хорошо относится ко всем нам.

– Вы ведь то и дело сталкиваетесь с ней в пансионе, так?

– Ну да, может быть. То есть нет. Не знаю, право. Встречаемся в коридоре. Я как-то не задумываюсь об этом.

– В прошлые выходные вы ее видели? Теперь девушка поняла, к чему дело клонится.

Она отвела взгляд от лица Барбары, с тоской посмотрела вдаль.

– Мистер Питт уже ждет меня. Спасибо большое за платок.

Барбара пропустила ее, позволила ей уйти, а сама призадумалась над полученной информацией. Только одна реплика Дафны по-настоящему заинтересовала ее: девушка упомянула о лицемерии Чаза. С той самой минуты, как детективы вошли в «Эреб-хаус» и обнаружили царивший там беспорядок, они поняли, что старший префект не справляется со своими обязанностями. И те слова, брошенные через плечо опаздывавшим на урок учеником– «пошел ты, Чаз», – тоже свидетельствовали о том, что авторитет префекта серьезно подорван, однако до сих пор они не понимали, какая язва разъедает отношения между учениками. Теперь болезнь была названа. Имеет ли она какое-то отношение к смерти Мэттью Уотли?

Полковник Эндрю Боннэми жил вместе с дочерью примерно в миле от деревушки Киссбери. Вдоль дорожки жались друг к другу пять коттеджей, жилище Боннэми отделяла от соседей давно нуждавшаяся в стрижке изгородь. Как и остальные коттеджи, домик Боннэми был невелик: деревянный фундамент, известковые стены, покрытые облупившейся белой краской. Все свидетельствовало о старости и упадке, на поверхности стен ветвились глубокие трещины. Дом осеняла тень высоких раскидистых каштанов. Ветки, отходившие под прямым углом от ствола, провисали и скребли черепицу крыши.

Подъехав по узкой дорожке к самому дому, Линли и Хейверс заметили женщину, спускавшуюся по невысокому холму к заднему двору и саду. Полинявшая, довольно тонкая юбка плохо сочеталась с ветровкой, застегнутой под самым подбородком, и тяжелыми рабочими ботинками. В одной руке она несла садовые ножницы и грабли, другой тащила за собой большой пакет для мусора. Женщина подошла поближе, и Барбара разглядела на ее лице следы засохшей грязи. По-видимому, она только что плакала, слезы оставили бороздки под глазами и на щеках. На вид ей было около сорока.

При виде Линли и Хейверс женщина прислонила мешок с мусором к сложенным в штабель дровам и направилась к ним. Ножницы и грабли она по-прежнему сжимала в руках. Линли отметил, что она не надела перчатки для работы в саду, руки ее были в мозолях, под ногтями чернела въевшаяся грязь.

Линли предъявил ей свое удостоверение, назвал свое имя и имя сержанта Хейверс.

– Вы Джин Боннэми? – уточнил он. – Мы пришли поговорить с вами и вашим отцом насчет Мэттью Уотли.

Женщина кивнула. Горло ее судорожно сжималось, но она не сумела удержать жалобный стон.

– Я позвонила утром в школу, хотела предупредить, что сегодня заеду за ним попозже. Трубку взял мистер Локвуд. Он и сказал мне. По вторникам Мэтт всегда приходил к нам. К моему отцу. Наверное, и ко мне тоже, но до сегодняшнего дня я даже не понимала, как привязалась к нему. – Джин поглядела на инструменты, которые все еще держала в руках. Между зубцами грабель застряли комья земли и сломанные ветки. – Так внезапно. Словно гром с ясного неба. Как он мог умереть, такой молодой?

Линли догадался, в какой форме Локвуд сообщил Джин Боннэми о смерти мальчика.

– Мэттью Уотли был убит, – пояснил он.

Женщина резко вскинула голову. Она попыталась повторить за ним страшное слово, но не смогла и выговорила лишь:

– Когда?

– В пятницу или в субботу. Мы будем знать точно после вскрытия.

Джин пошатнулась, выпустила из рук грабли, уронила ножницы и в поисках опоры ухватилась рукой за ствол каштана.

– Мистер Локвуд ничего мне… – В голосе ее зазвучал гнев. – Почему он ничего мне не сказал?

На этот вопрос можно было подобрать с десяток вероятных ответов. Не стоило углубляться в это. Линли интересовало другое:

– Что именно он вам сказал?

– В сущности, ничего. Сказал, что Мэттью умер. Подробности пока неизвестны и руководству школы. И быстро закончил разговор, обещал позвонить мне, как только сможет «предоставить полный отчет». Сказал, он предупредит нас о дате похорон, чтобы мы с отцом могли проводить его. – Глаза ее набухли слезами, Джин с трудом сдерживала их. – Убит? Такой милый, такой нежный мальчик! – Рукавом ветровки она яростно вытерла влажное лицо, размазав грязь, испачкав свою одежду. Она почувствовала это, поднесла к глазам почти черные ладони и пробормотала: – Ну и видок у меня. Я работала в саду. Хотела чем-то заняться. Папа не говорит со мной. Он… Мне нужно было выбраться из дому, хоть ненадолго. Садом давно пора заняться. Нам обоим надо было побыть в одиночестве. Он еще не знает худшего. Как я скажу ему?

– Придется сказать. Он должен это знать. Нам надо расспросить его о мальчике. Мы не сможем этого сделать, не сказав полковнику все как есть.

– Это убьет его. Вы думаете, я преувеличиваю, драматизирую? Поймите, инспектор, мой отец – тяжело больной человек. Вас в школе не предупредили об этом?

– Я знаю только, что визиты зачитывались Мэттью как работа в «Добровольцах Бредгара».

– Десять лет назад, когда он был со своим полком в Гонконге, у отца случился инсульт. Он вышел в отставку. Мама к тому времени уже умерла, поэтому он приехал ко мне. С тех пор у него было еще три удара, инспектор. Каждый раз врачи боялись за его жизнь, но он выкарабкался. А я… Мы уже так давно живем вместе. Я не могу даже думать о том, что когда-нибудь… – Она с трудом сглотнула.

– Но ведь он уже знает, что мальчик умер, что же может быть хуже? – со свойственной ей прямотой произнесла Барбара Хейверс.

Джин вынуждена была согласиться с ней. Подумав, она кивнула головой и попросила Линли:

– Только позвольте мне самой. Вы подождете минутку?

Линли не возражал. Женщина повернулась, прошла по деревянным мосткам вдоль стены дома и скрылась за дверью.

– Неужели Локвуд рассчитывал еще долго скрывать правду? – возмутилась Хейверс, обернувшись к Линли.

– Видимо, он пытается, насколько это возможно, оттянуть скандал.

– Но это же нелепо! Газетчики вот-вот обо всем разнюхают, если еще не узнали. Тринадцатилетний мальчик убит, его пытали, бросили совершенно раздетым на кладбище в десятках миль от школы. Извращение, гомосексуализм, садизм, похищение, бог знает, что еще тут замешано. До каких пор Локвуд мог держать все это в секрете?

– Полагаю, его совершенно не беспокоит, станет ли эта история достоянием публики, лишь бы она не затронула Бредгар Чэмберс. Он бы с готовностью поделился этой информацией с прессой, если б ему гарантировали, что не укажут название школы, но поскольку на это и надеяться нечего, он пытается утаить правду хотя бы от тех, кто не связан непосредственно с делом.

– И все ради репутации своей драгоценной школы? – презрительно осведомилась Барбара.

– Ради себя самого. Локвуд не так глуп, Барбара. Все его будущее зависит от того, удастся ли ему сохранить свое доброе имя, свою репутацию, а и то, и другое полностью зависит от состояния дел в Бредгар Чэмберс.

– Так что если выяснится, что в убийстве виновен человек, которого сам Локвуд облек полномочиями…

– Ему будет нелегко объяснить свою ошибку совету попечителей.

– Его могут уволить? Впервые в истории Бредгар Чэмберс директор уходит в отставку, а не умирает на своем боевом посту?

– Можно и так сказать, – скупо улыбнулся Линли.

Джин Боннэми окликнула их с порога:

– Мы ждем вас, инспектор.

Если б наружный вид коттеджа не выдавал его возраст, его разоблачила бы кухня, с низким потолком, под которым, как в пятнадцатом веке, пересекались дубовые балки. Это помещение имело неправильную форму, окна без занавесок были утоплены в стены толщиной не менее двенадцати дюймов. Войдя в эту комнату, следователи словно отступили назад в прошлое, когда жизнь была отнюдь не столь комфортабельной и хорошо устроенной. Однако Линли показалось, что примитивный быт вполне устраивает Джин Боннэми. На очаге стоял большой котел, судя по запаху, с супом из свежих овощей. Хозяйка приостановилась, помешала свое варево почерневшей от долгой службы деревянной поварешкой и по узкому коридору с низким потолком провела полицейских в гостиную.

Эта комната находилась в полном распоряжении отца. В центре комнаты стоял огромный старинный портшез, его тяжелые парчовые занавески давно выцвели. На полках хранились воспоминания о службе в Гонконге: фотографии кораблей в гавани на закате, внушительная коллекция резного нефрита и еще одно собрание – резьба по слоновой кости. Даже большой камин был преображен в китайском стиле – на нем горделиво стоял дракон с картонной головой и телом из красного шелка. Такие твари возглавляют шествие при праздновании китайского Нового года.

В музейной атмосфере тем не менее ощущался тяжелый собачий дух. Виновник этой вони, черный седеющий ретривер со слезящимися от старости глазами развалился на одеяле поближе к электрическому теплу. Он лениво приподнял голову при виде Линли и Хейверс и со вздохом уронил ее на подстилку.

Полковник Боннэми сидел рядом с собакой в инвалидном кресле спиной к двери. Перед ним на журнальном столике стояли шахматные фигурки. Партия осталась недоигранной, второго игрока не было.

– Пришли следователи, папа, – окликнула его Джин.

– Черт бы их побрал, – отвечал полковник Боннэми. Речь его после всех инсультов оставалась внятной.

Дочь подошла к инвалидному креслу и решительно ухватила его за рукоятки.

– Конечно, папа, – ласково отозвалась она, разворачивая отца лицом к комнате и стараясь при этом не задеть шахматный столик.

Джин Боннэми предупредила посетителей о болезни отца, но не подготовила их к шокирующему зрелищу, которое являл собой старый вояка. Даже если б он не превратился в развалину, красавцем его назвать было бы трудно: из обоих ушей торчала длинная седая щетина, лысую голову испещрили большие темные пигментные пятна, похожие на лишаи, нос раздулся, левую ноздрю уродовала примостившаяся на ней бородавка. Долгая болезнь тоже не пошла на пользу его наружности. Паралич поразил левую сторону тела, мышцы лица навеки свела сардоническая усмешка, левая рука ссхолась в птичью лапку, ногти глубоко вросли в кожу. Хотя в электрическом камине докрасна раскалилась спираль, старик сидел перед ним в теплых ботинках, шерстяных брюках и толстой фланелевой рубашке, укрываясь мохеровым пледом.

– Прошу вас, инспектор, прошу вас, сержант, садитесь, – хлопотала Джин Боннэми. Убрав с дивана стопку газет, она вернулась к отцу и подкатила его кресло поближе к полицейским, потом принесла для себя плетеное кресло, стоявшее возле столика с шахматами, и села рядом с отцом, положив ладонь на подлокотник его кресла. Она так и не вымыла руки после работы в саду. Но рядом со скрюченной птичьей лапкой, в которую превратилась рука ее отца, ее собственная кисть казалась грубой и поразительно живой.

– Как вы связались с «Добровольцами Бредгара»? – начал разговор Линли. – Мистер Питт дал мне понять, что Мэттью был не первым учеником Бредгара, появившимся в вашем доме.

– Все остальные идиоты, – буркнул полковник, закашлявшись и хватаясь здоровой рукой за подлокотник кресла. Рука заметно дрожала.

– Папа бывает таким букой, – вступила в беседу дочь. – Да, папа, и даже не спорь. Сам знаещь. Я подумала, было бы хорошо, если б он мог общаться с кем-нибудь еще, а не только со мной. В церкви висело объявление насчет «Добровольцев Бредгара», я позвонила в школу и договорилась о помощи. Это было прошлой весной.

– Все они идиоты, кроме Мэтта, – повторил отец, не поднимая головы.

– У нас их перебывало шестеро или семеро. Всех возрастов, и мальчики, и девочки. Ни один не прижился, кроме Мэтта. Они с папой сразу поладили.

– Сегодня, – окрепшим голосом подхватил полковник, – сегодня он должен был прийти к нам, Джинни. Шахматы все еще стоят так, как мы их оставили в прошлый вторник. Как мы их оставили. А вы говорите, – тут он с усилием приподнял голову и поглядел на Линли серыми, проницательными глазами, – вы говорите – его убили. Убили?!

– Да. К несчастью. – Линли наклонился вперед. Он слышал, как сержант Хейверс быстро пролистывает свой блокнот. – Его нашли в Стоук-Поджесе. Его бросили там голым, со следами пыток на теле. Вся его одежда осталась в школе.

Полковник быстро обдумал услышанное.

– Кто-то из сотрудников, – заключил он. – Какой-нибудь затаившийся извращенец, прикидывающийся святее Папы Римского. Так вы считаете?

– Мы еще не пришли ни к какому выводу. Сперва дело выглядело так, словно Мэттью пытался удрать, ловил попутную машину и нарвался на садиста, который пытал его и, позабавившись, убил.

– Этот мальчик не стал бы убегать. Мэтт Уотли был настоящим борцом. – Старик попытался поудобнее натянуть прикрывавший колени плед. Дочь наклонилась помочь ему, подоткнула концы пледа ему под ноги. – Не в том смысле, какой они придают этому слову в школе. И тем не менее он был борцом.

– А в каком смысле?

Полковник Боннэми выразительно ткнул себя пальцем в висок:

– Он умел пускать в ход свои мозги.

– Вы были с мальчиком близки, – произнес Линли. – Он рассказывал вам о себе?

– Не было нужды рассказывать. Я и так все вижу.

– Но вы говорите, что он умел бороться с помощью мозгов. Как вы узнали об этом?

– Шахматы, – ответил полковник.

Джин Боннэми, видимо, решила, что столь краткую характеристику мальчика гости понять не смогут, и сочла своим долгом вмешаться:

– Папа научил Мэтта играть в шахматы. Мальчику приходилось нелегко, папа обыгрывал его каждый раз, много раз подряд, но он не сдавался. По-моему, он был не просто упрям, но отважен. Он приходил во вторник, они расставляли шахматы и вновь принимались за игру.

– Борец! – решительно повторил полковник.

– Но он беседовал с вами про школу? О своих друзьях, об учителях?

– Нет. Говорил только, что с оценками все в порядке.

– Папа спрашивал его про отметки, – добавила Джин. – Мы все вместе обсуждали, кем он хочет стать.

– У меня сложилось впечатление, что его родители хотели для него чего-то традиционного, – продолжал полковник. – Мэтт мало говорил о них, я думаю, они подталкивали его в сторону университетской науки или же надеялись сделать из него юриста, архитектора, работника банка. Для такой среды это типично. Мальчик должен сделать карьеру к чести всего рода, уважить родителей, бабушек, дедушек, всех предков. Но Мэтт был художником. Вот о чем он говорил. Когда речь заходила о его учебе и о его будущем, он мечтал заниматься искусством.

– Папа поощрял его в этом, – вставила Джин! Боннэми. – Мэтт обещал, что когда-нибудь подарит ему сделанную им самим статуэтку.

– Мальчик должен стать тем, кем он хочет: стать, а не тем, кем видят его родители. Но для подобных семей это типично. Я много раз наблюдал такое. Безусловное почтение к родителям. Полный отказ от собственного мнения. Делай, что тебе говорят. Работай, где велят родители. Женись на выбранной ими невесте. Это часть их культуры, с этим трудно спорить, если только у ребенка нет наставника, который помог бы ему противостоять недовольству родителей в тот момент, когда он попытается взять жизнь в собственные руки.

Только теперь Линли начал догадываться, к чему клонит полковник Боннэми, но эта догадка означала совершенно новый поворот в деле. Происходило нечто странное, почти немыслимое. Если– если только полковник Боннэми не ошибается – вообще речь идет о том же самом мальчике… Возможно ли такое? Или все, что старик говорит о Мэттью, недостоверно? Линли с замиранием сердца прислушивался к словам полковника.

– Хорошо хоть, что только один из родителей Мэттью принадлежит к этой традиционной культуре, а больше никто не навязывал ему этот чертов кодекс чести.

– Только один из родителей? – переспросил Линли.

– Мать, по всей видимости, – кивнул полковник. – Я не знаю ее в лицо, но, судя по фамилии – Уотли, вряд ли отец может быть китайцем. Стало быть, это его мать. Мы это не обсуждали. Полагаю, Мэттью и так хватало проблем. Мальчику смешанной расы оказаться в этой снобистской школе… Не стоило лишний раз напоминать ему об этом.

Линли почувствовал, как внезапно напряглась сидевшая с ним рядом Хейверс. Он и сам готов был вскочить на ноги, быстрыми шагами пройти по комнате, распахнуть окна, растворить двери, но он не поддался порыву. Он хорошо помнил фотографии мальчика: темные волосы, кожа цвета жареного миндаля, тонкие черты лица, темные до черноты глаза. Глаза… большие, распахнутые, совершенно не азиатского разреза. Что-то кельтское скорее, даже испанское, но отнюдь не китайское. Нет, это невозможно. Бессмыслица какая-то.

– Вы не знали, что Мэттью был наполовину китайцем? – тихонько окликнула его Джин Боннэми.

Линли покачал головой – жест не столько отрицания, сколько полной растерянности.

– У вас есть фотография мальчика, приходившего к вам в гости?

– Сейчас принесу. – Она поднялась на ноги. Джин вышла из комнаты, а полковник продолжал свою речь:

– Думаю, вам нужно в первую очередь проверить этих ханжей, людей, которые терпеть не могут тех, кто отличается от них, этих грубых невежд, готовых уничтожить все, чего они не понимают.

Вслушиваясь в эти слова, Линли ломал себе голову; неужели Мэттью Уотли не тот, за кого он его принимал, не сын Кевина и Пэтси Уотли, отпрыск скромной семьи, получивший стипендию престижной школы, мальчик, увлекавшийся моделя ми поездов?!

Вернулась Джин, протянула Линли фотографию. Он вгляделся в нее и кивнул Хейверс.

– Да, это он, – сказал инспектор и еще раз посмотрел на снимок: Мэттью сидел напротив полковника, склонившись над шахматной доской, он протянул руку, собираясь сделать ход, и в этот момент обернулся лицом к фотографу и улыбнулся той самой улыбкой, которая была знакома Линли по другой фотографии, где Мэттью играл на берегу Темзы с Ивоннен Ллвсли, подругой по Хэммерсмиту.

– Я видел родителей Мэттью, – сказал Линли. – Они оба англичане.

Полковника эти слова не смутили, не сбили с толку,

– Мальчик был смешанной расы, – уверенно повторил он. – Я прожил в Гонконге тридцать пять лет, я умею отличить такого ребенка от англичанина. Вы могли принять Мэттью за европейца, но для всякого человека, побывавшего на Востоке, было бы очевидно, что он наполовину китаец. – Полковник перевел взгляд на камин, на вытянувшегося над ним чудовищного дракона. – Некоторые люди ттовы уничтожить все, чего они не понимают. Для них это все равно что паука ногой раздавить. Вот что вам нужно искать. Вот в чем извращение, вот в чем источник ненависти. Эти люди мечтают о Британии для белых и презирают все прочие расы. Поищите хорошенько в этой школе. Не сомневаюсь, там такого хватает.

Линли требовалось многое обдумать, разобраться во всем. Однако еще один пункт надо было прояснить, независимо от того, прав ли полковник Боннэми относительно происхождения Мэттью или заблуждается.

– Мэттью что-нибудь говорил вам об этом? О предвзятом отношении к нему в школе, о трениях с учителями или учениками или с кем-нибудь из персонала?

Полковник покачал головой:

– Он говорил только об оценках, да и то если я спрашивал. Больше он ничего о школе не говорил.

– Еще он говорил о девизе, папа, – перебила его Джин. – Ты разве забыл? – Она вновь подошла к своему стулу и пояснила для Линли: – Мэттью где-то прочел старый девиз школы, то ли в церкви, то ли в библиотеке, и тот произвел на него громадное впечатление.

– Что это за девиз? – спросил Линли. – Я его не видел.

Не знаю, как это звучит на латыни. Мэттью попросил кого-то из старших перевести и принес нам перевод, – ответила Джин Боннэми. – Что-то насчет чести. Для него это…

– Я и впрямь забыл, Джинни, – неторопливо перебил ее полковник. – «Да будет честь и посохом, и розгой». Именно так, слово в слово. Он был в восторге. Готов был весь вечер обсуждать эти слова. «Honor sit et baculum et ferula».

– Странно, что в них могло так заинтересовать тринадцатилетнего мальчика? – удивилась сержант Хейверс

– Для этого мальчика не странно, – возразил полковник. – Чувство чести у них в крови. В этом суть их культуры.

Линли предпочел бы сменить тему разговора.

– Когда у вас был этот разговор? С чего он начался?

Полковник беспомощно глянул на дочь:

– Когда это было, Джинни?

– С месяц назад, кажется. Вроде бы в школе на уроке истории им рассказывали о леди Джейн Грей. Она умерла за веру, умерла, не отрекшись от своих убеждений. Должно быть, именно тогда Мэтт спросил тебя, требует ли честь, чтобы человек всегда поступал как должно, а ты хотел знать, почему он вообще задумался над этим, и тогда он рассказал про леди Джейн Грей и ее решимость умереть, но не принять бесчестие и не посрамить свою веру.

Отец кивнул:

– Да, он спрашивал, что, по нашему мнению, важнее: кодекс чести или справедливость.

– И вы сказали ему, что это одно и то же, верно?

– Вот именно. Но Мэттью не согласился. – Полковник повернулся лицом к фотографии, которую Линли успел вернуть его дочери. – Это в нем Запад говорил, но восточная кровь твердила, что это одно и то же.

Линли уже начало раздражать, что полковник все время ссылается на происхождение Мэттью, на фантазию, порожденную старческим маразмом.

– Но вы не обсуждали с ним его китайское наследие, хотя вы так любите эту культуру.

– Не стану же я говорить с вами о ваших скандинавских предках, наградивших вас прекрасными русыми волосами. Каждый из нас – наследник многих культур, инспектор. Некоторые находятся ближе к этому источнику, другие, как вы и я, дальше, но все мы – результат смешения разных национальностей. Отрицать этот факт значит отрицать сам ход жизни. Люди, не способные смириться с этим, губят все вокруг. Больше мне вам сказать нечего.

Было ясно, что этими словами полковник Бон-нэми завершил разговор. Линли видел, что беседа сильно утомила старика. Здоровая рука и нога полковника тряслись, на глаза опускались тяжелые от усталости веки. Больше информации от него все равно не получишь. Линли поднялся на ноги, поблагодарил хозяина, и они с сержантом Хейверс вслед за Джин Боннэми двинулись к выходу из дома. Только оказавшись на подъездной дорожке, Линли заговорил вновь.

– Позвольте мне кое-что уточнить, мисс Боннэми, – сказал он. – Я не хотел бы задеть ваши чувства, но мне надо знать, почему ваш отец вообразил, будто в жилах Мэттью Уотли текла китайекая кровь. Ваш отец перенес четыре инсульта: Это не могло остаться без последствий.

Женщина смотрела мимо следователя в сторону изгороди. Возле нестриженого кустарника три пташки весело купались в неглубокой луже.

– Вы думаете, это его фантазии? – Она выдавила из себя улыбку. – Я бы рада облегчить вам жизнь, инспектор. Все стало бы намного проще, если б я согласилась с вами, да? Не могу, к сожалению. Видите ли, я и сама все детство и юность провела в Гонконге. Едва Мэттью тогда, в сентябре, переступил порог нашего дома, как я тотчас разглядела в нем признаки восточной расы. Так что вопрос не в том, в здравом ли уме мой отец и отличает ли он свои фантазии от действительности. Даже если б он и тронулся умом, я-то еще вполне здорова. – Она рассеянно потерла грязь, глубоко проникшую в пересекавшиеся на ладони линии.

– Если б только в моей власти было кое-что изменить…

– Что именно?

Джин пожала плечами. Губы ее дрожали, но она овладела собой и заговорила почти спокойно:

– Вечером во вторник мы слишком поздно вернулись в школу. Проехали мимо домика привратника, и я хотела подвезти его к самому зданию общежития, но Мэттью попросил меня остановиться на дорожке у гаража, потому что там мне было проще развернуть машину. Сказал, отсюда он пойдет пешком. Он был очень внимательными заботливым мальчиком.

– Тогда вы видели его в последний раз.

Она кивнула и продолжала, ища в словах утешения:

– Он вышел из машины и пошел к дому, и тут по дорожке проехал микроавтобус, его фары осветили Мэттью. Я хорошо это помню: он обернулся, услышав, как подъезжает автобус. Помахал мне рукой и улыбнулся. – Джин яростно утерла слезы. – У Мэттью была такая чудесная улыбка, инспектор. В тот вторник, когда я увидела, как он улыбается, как светится от улыбки его лицо, я осознала, как он мне дорог. Если б я успела сказать ему об этом!

– Среди бумаг Мэттью мы нашли черновик его письма к вам. Он писал вам на прошлой неделе? – Достав из кармана страничку, исписанную почерком Мэттью, Линли протянул ее Джин.

Она быстро прочла, кивнула и возвратила листок:

– Да. Я получила от него примерно такую записку в пятницу. Он всегда писал нам письмо, благодарил за проведенный у нас вечер. Всегда.

– Он упоминает, что какой-то мальчик видел его, когда он возвращался. Насколько я понял, вы приехали в школу уже после отбоя.

– Они с папой с головой ушли в игру, и мы все позабыли о времени. В среду я позвонила Мэттью, чтобы узнать, не было ли каких-нибудь неприятных последствий. Он сказал, что попался на глаза одному из старшеклассников.

– И тот доложил директору?

– Видимо, нет. Во всяком случае, тогда еще нет. Я так поняла, Мэттью собирался поговорить с ним, объяснить, где он задержался.

– Мэттью наказали бы за опоздание, несмотря на то, что он был у вас?

– Наверное, да. Ученики обязаны вернуться в школу вовремя, невзирая ни на какие обстоятельства. Это вроде бы воспитывает в них ответственность и самостоятельность.

– Какое наказание его постигло бы?

– Возможно, на следующей неделе запретили бы отлучаться из школы. Или ограничились бы выговором. Не так уж это серьезно.

– Для него. А для другого?

– Для другого? – Джин Боннэми в недоумении свела брови.

– Для того, кто видел Мэттью.

– Я вас не вполне понимаю.

Линли и сам только сейчас осознал суть полученной от Джин Боннэми информации. До сих пор он учел лишь одну сторону: префект пансиона Брайан Бирн почему-то не доложил, что ко времени отхода ко сну один из его подопечных отсутствовал. Однако в этом деле есть и другая сторона: не только Мэттью Уотли опоздал во вторник вечером к отбою, но и кто-то другой из воспитанников Бредгар Чэмберс.

14

– Словно песок жуешь! Отвратительная еда, инспектор! Почему это называется «свежие сэндвичи»? Да этого парня надо судить за мошенничество! – Крошки сыра сыпались на бордовый пуловер сержанта. Хейверс сердито смахнула их на пол любимого автомобиля инспектора. Линли попытался с должной строгостью произнести ее имя, но безрезультатно. Барбара продолжала свое: – Мы могли зайти в паб. Пятнадцать минут на перекус – тоже мне, преступление!

Линли печально осматривал выбранный им бутерброд. И мясо, и помидор приобрели нежно-зеленый оттенок. Да, этим питаться не стоит.

– Мне показалось, так будет лучше.

– К тому же, – продолжала Барбара, ободренная его капитуляцией, – с какой стати мы мчимся сломя голову в школу? Это проклятое расследование – точно зыбучий песок. Мы уже провалились по самую шею, а если нам еще подкинут подробностей, мы попадем в очередной тупик и уйдем в этот самый песок с головой, задохнемся.

– Что-то вы путаетесь в метафорах, Хейверс. Она только фыркнула.

– Смотрите сами: сначала все говорили, что Мэттью сбежал из школы, не стерпев классовых различий, дескать, довели его эти снобы. Потом выясняется, что все дело в издевательствах, он-де боялся какого-то садюги. Далее мы кинулись разыскивать извращенца-гомосексуалиста, а теперь возникла новая идея: наш убийца – расист. Ах да, еще Мэтт видел кого-то после отбоя. Тоже неплохой мотив для убийства. – Барбара вытащила пачку сигарет и закурила. Линли поспешно опустил стекло со своей стороны. – Этот завал нам не разгрести. Я уже перестала понимать, о чем вообще идет речь.

– Боннэми сбили нас с толку, да? Хейверс выдохнула густую струю дыма.

– Китаец? Китаец?! Это чушь, инспектор. Мы же оба это знаем. Старик просто свихнулся, это все ностальгия по Гонконгу, а старая дева, его дочь, да у нее тоже глюки. Приветили темноволосого мальчика, стали вспоминать с ним прошлое – и готово: он наполовину китаец.

Линли не спорил.

– Да, может быть. Но кое о чем надо все-таки поразмыслить, сержант.

– О чем?

– Боннэми не знакомы с Джилсом Бирном. Они понятия не имеют, что он когда-то покровительствовал мальчику-китайцу. Эдварду Хсу. Неужели это просто совпадение и они ни с того ни с сего приняли Мэттью Уотли за китайца?

– Значит, вы думаете, что Джиле Бирн заинтересовался Мэттью именно из-за его происхождения, в которое я ни на минуту не верю?

– И все же какая-то связь существует. Они оба мертвы – и Эдвард Хсу, и Мэттью Уотли. Два школьника, пользовавшиеся особым вниманием Бирна. Два мальчика с китайской кровью.

– Итак, вы готовы признать в Мэттью Уотли китайца. Но откуда в нем китайская кровь? Пэтси Уотли родила его от другого мужчины и ухитрилась скрыть свой роман от мужа? Или Кевин Уотли принес домой свое незаконное дитя, а добрейшая Пэтси вырастила его и полюбила, как родная мать? Кто же он такой?

– Вот это мы и должны выяснить. Ответить на этот вопрос могут только супруги Уотли.

Он развернулся на дорожке у школы. Элейн Роли стояла у двери, пытаясь втиснуть младшего внука Фрэнка в старую коляску, в то время как другой ребенок, оставшись на миг без присмотра, довольно метко обстреливал камушками окно эркера. Элейн Роли даже не обернулась посмотреть на проезжавший за ее спиной автомобиль.

– Вот повозится с милыми крошками и забудет даже думать о Фрэнке Ортене, – прокомментировала Хейверс, втыкая окурок в пепельницу. – Похоже, она положила на него глаз, а, инспектор?

– Возможно. Только он-то не слишком поощряет ее, судя по тому, что мы видели нынче утром.

– Да, – вздохнула Хейверс (Линли чертыхнулся про себя: какую возможность для душеспасительной беседы он ей предоставил!), – некоторые люди удивительно упрямо цепляются за свои чувства, поощряй не поощряй.

Линли сделал вид, будто пропустил эту сентенцию мимо ушей. Он прибавил скорости, быстро проскочил подъездную дорожку и остановился перед школой. Пройдя в главный холл, полицейские обратили внимание, что дверь в часовню распахнута и там уже собирается хор. Певчие оставались в школьной форме, на этот раз они не надели стихари, придававшие им столь набожный вид на вчерашней службе. По-видимому, шла репетиция: посреди песнопения, в котором Линли узнал хор из «Мессии», регент нетерпеливо оборвал пение, трижды дунул в свою флейту и заставил начать все сначала.

– К Пасхе готовятся? – поинтересовалась Хейверс. – На мой взгляд, это уж чересчур. Распевают себе осанны и аллилуйи, будто малыша не прикончили у них под самым носом,

– Не регент же его убил, – возразил Линли. Он всматривался в ряды певчих, отыскивая старшего префекта.

Чаз Квилтер стоял в последнем ряду. Глядя на него, Линли попытался разобраться в своих чувствах. Что в этом юноше внушает ему смутную тревогу с первой же встречи? Регент вновь прервал спевку и распорядился:

– А теперь мистер Квилтер, соло. Вы готовы, Квилтер?

– Займемся пока мистером Локвудом, – предложил Линли.

Они прошли через фойе, миновали еще две двери и попали в административное крыло Бредгар Чэмберс. Одна дверь вела в комнату привратника, вторая – в коридор, на стенах которого в витринах стояли кубки, завоеванные спортсменами школы. Вдоль ряда этих почетных трофеев Линли и Хейверс прошли к кабинету директора. В приемной за компьютером сидела секретарша Алана Локвуда. При виде полицейских она с излишней поспешностью поднялась на ноги: это было больше похоже на попытку к бегству, нежели на радушный прием. Из-за закрытой двери по другую сторону приемной доносились приглушенные голоса.

– Вы к директору? – спросила секретарша. – Он сейчас на совещании. Подождите в его кабинете. – с этими словами она проскочила мимо них, распахнула дверь в кабинет Локвуда и жестом пригласила их войти. – Не знаю, как долго директор задержится, – безмятежно произнесла она, покидая посетителей.

– Симпатичная девочка, – проворчала ей вслед Хейверс. – Действует строго по инструкции. Принять со всей любезностью, но в разговоры не вступать.

Линли решил воспользоваться представившейся возможностью рассмотреть висевшие на стене фотографии, отражавшие историю школы. Хейверс присоединилась к нему.

Фотографии охватывали период в сто пятьдесят лет, наиболее ранний иллюстративный материал был представлен поблекшими дагерротипами. Десятилетие за десятилетием воспитанники Позировали у подножия памятника Генриху VII, маршировали стройными колоннами по спортплощадке, подъезжали к школе в конных повозках, а затем в микроавтобусах. Чистенькие, улыбающиеся, в одинаковых формах.

– Обнаружили что-нибудь интересное, сержант?

– Девочки появились совсем недавно, – откликнулась Хейверс. – У них наконец-то наступил двадцатый век.

– Да. И еще кое-что.

Она продолжала переходить от фотографии к фотографии, задумчиво пощипывая нижнюю губу.

– Представители других рас, – сообразила она. – Их тоже нет.

– Одно-два неевропейских лица– и все. Два столетия назад это было в порядке вещей. Но в последние десять-пятнадцать лет выглядит по меньшей мере странно.

– Значит, мы возвращаемся к версии с расизмом?

– В любом случае мы не можем просто отбросить ее, Хейверс.

Дверь в кабинет распахнулась. Следователь дружно обернулись, но то был не Алан Локвуд, а его супруга с огромной охапкой цветов, втиснутых в простую глиняную вазу.

Женщина и не подумала остановиться при виде Линли и Хейверс; мимолетно улыбнулась им, приветливо кивнула и понесла цветы на стол, стоявший в алькове у просторного окна.

– Я принесла цветы для конференц-зала, – охотно пояснила она. – С цветами в комнате гораздо уютнее. Алан встречается там с родителями, вот и подумала… – Она легонько поправила туберозы чей сладкий аромат успел уже пропитать душноватое закрытое помещение. – Боюсь, я опоздала. Собрание давно уже началось. Поэтому я принесла цветы сюда. – Кэтлин передвинула серебряный подсвечник, высвобождая место на столе. – Чересчур громоздко, да? И подсвечник, и цветы. – Нахмурившись, она оглядела комнату и, приняв решение, перенесла подсвечник на каминную доску. Там он отчасти загораживал портрет кисти Гольбейна. По-видимому, эта перестановка вполне устраивала супругу директора. Удовлетворенно кивнув, она поправила свисавшую на лоб седую прядь. – Я составляю все букеты для украшения школы. У нас хорошая оранжерея. Впрочем, я ведь вам уже говорила об этом? Я иногда забываю, что я кому сказала, а что нет. Алан говорит, это первый признак склероза.

– Вряд ли, – ответно улыбнулся Линли. – Просто вам слишком много приходится держать в голове. Каждый день вы общаетесь с десятками людей. Как тут не перепутать?

– Да, верно. – Вернувшись к столу мужа, Кэтлин без особой надобности подровняла лежавшую на нем стопку бумаг. Они и так были сложены чересчур даже аккуратно. Этот жест показал Линли, что женщину привело в кабинет не только желание украсить его цветами.

– Алан много работает и очень устает, поэтому не всегда успевает подумать, прежде чем начнет говорить, и в запальчивости порой сказанет лишнего. Вот как насчет моего склероза. На самом деле мой Алан очень хороший человек. Очень хороший. Порядочный. Всеми уважаемый. – Кейт нащупала притаившийся между папками карандаш, вытащила его и аккуратно положила рядом с ручкой. – Его не ценят. Люди понятия не имеют, как много он трудится, чего добивается, он же не станет этим похваляться. Вот сейчас он сидит в конференц-зале и разговаривает с четырьмя супружескими ларами, которые раздумывают, куда им отправить детей. Они могут выбрать Итон или Харроу, Рэгби, Вестминстер. Но вот увидите: Алан уговорит их привезти детей в Бредгар. Ему всегда это удается.

– Наверное, это самое сложное в работе директора, – посочувствовал ей Линли. – Постоянно привлекать в школу новых учеников.

– Для Алана это цель всей жизни, – ответила Кэтлин. – Он твердо решил вернуть школе ту репутацию, какой она пользовалась в послевоенные времена. Такова его миссия. Перед тем как Алан занял здесь должность директора, набор резко сократился. Плохие результаты, низкие оценки на выпускных экзаменах. Алан все исправит. Уже многое изменилось. И театр – это Алан придумал. Театр тоже привлекает новых учеников, я имею в виду подходящих учеников.

– Мэттью Уотли принадлежал к числу «подходящих»?

– Я учила его играть на скрипке. Пока мы не переехали в Бредгар, я работала в Лондонской филармонии. Вы ведь этого не знали, инспектор? Никто здесь не знает. Не стоит упоминать о моей профессии в разговоре с женами других учителей. Я оставила сцену, чтобы быть подходящей женой для директора закрытой школы. Ведь я нужна Алану. И нашим детям я тоже нужна. У нас два мальчика, учатся в начальной школе. Алан упоминал о них? Теперь я играю в оркестре Бредгара и иногда даю уроки. Это, конечно, не совсем то, – с печальной улыбкой прибавила она, – но все же… Обидно было бы окончательно утратить навык.

Линли отметил, что женщина так и не ответила на его вопрос.

– Вы часто общались с Мэттью?

– Раз в неделю. Он мало занимался, меньше, чем надо бы. Мальчики, они все такие, хотя, по правде говоря, я ожидала от него большего, раз уж он получил стипендию.

– Но ведь стипендия назначается не за успехи в музыке?

– Конечно нет, но предполагается, что стипендиат должен быть всесторонне развитым. Мэттью оказался отнюдь не самым многообещающим из кандидатов этого года.

– Вы что-то знаете о других кандидатах?

– Ничего конкретного, просто как-то раз за обедом Алан заговорил об этом. Он считал, что Мэттью– не совсем то, что требуется Бредгар Чэмберс. Разумеется, Алан тут ни при чем. Не его вина, что стипендию дали Мэттью, так что он не южет нести ответственность за его смерть, правда же? Но он думает, что должен был…

– Кэтлин!

Обернувшись, Линли и Хейверс увидели директора, стоявшего в дверях с белым как мел лицом.

Кэтлин Локвуд послушно замолчала, даже зубы стиснула. Сглотнула, помедлила, не зная, как себя дальше вести. Дрожащей рукой указала на стол:

– Я принесла тебе цветы. Хотела поставить их в конференц-зале перед твоей встречей с родителями – и опоздала. Принесла сюда.

– Спасибо. – Локвуд отступил от двери, пропуская жену. Она поняла намек и, не оглядываясь на Линли и Хейверс, поспешно вышла из комнаты. Захлопнув за ней дверь, Локвуд повернулся к детективам. Он смерил их обоих холодным оценивающим взглядом и, промаршировав к своему столу, остался стоять возле него. Он знал, что в этой позе его фигура излучает больше властности и уверенности в себе.

– Инспектор, мне сообщили, что почти все утро сержант провела, обследуя территорию школы, – произнес Локвуд, отчетливо выделяя каждый слог. – Я хотел бы знать, с какой целью это делалось.

Линли не спешил с ответом. Он тоже подошел к столу, неторопливо отодвинул стул, жестом подозвал к себе Хейверс. Садиться они пока не стали. Директор наблюдал за ними, на виске у него отчетливо пульсировала жилка. Локвуд подошел к окну и широко распахнул его.

– Я жду ответа, – настойчиво повторил он.

– По-моему, все и так ясно, – с предельной вежливостью возразил ему Линли и, указав рукой на стул, пригласил: – Присядьте, пожалуйста, мистер Локвуд.

В первое мгновение ему показалось, что Локвуд отвергнет это предложение, однако, поколебавшись, директор сел за свой стол напротив гостей. Окна кабинета выходили на восток. Сейчас, во яторой половине дня, его лицо не расплывалось перед глазами следователей, как при первой встрече в лучах утреннего солнца.

– Привратник нашел школьную форму Мэттью в куче мусора, – заговорил Линли. – Теперь мы знаем, что вся одежда Мэттью оставалась здесь. Это значит, что мальчика вывезли отсюда обнаженным.

У Локвуда потемнели глаза.

– Я не верю в это! Это какой-то абсурд!

– Что именно? Что нашлась одежда Мэттью или что его увезли с территории школы голым?

– И то, и другое. Почему мне не сообщили, что найдена одежда? Когда Ортен…

– Полагаю, Ортен счел своим долгом немедленно известить полицию, – прервал его Линли. – Мы имеем дело с убийцей. Им может оказаться кто угодно.

– Что вы хотите этим сказать, инспектор? – ледяным голосом уточнил Локвуд.

– Сегодня утром сержант Хейверс пыталась установить, где Мэттью могли прятать начиная со второй половины дня пятницы, когда он исчез, и до того момента, как его перевезли в Стоук-Поджес.

– Это немыслимо! Здесь негде спрятать ребенка.

Локвуд готов был упорно отрицать даже очевидное. Линли напомнил ему, что ключи лежат у всех на виду и школа почти не охраняется.

– В школе шестьсот учеников, – возразил ему Локвуд. – Не говоря уж о персонале. Неужели вы станете утверждать, что здесь можно было незаметно похитить мальчика, держать его в плену, убить, а потом еще и вывезти в обнаженном виде с территории школы? В жизни не слыхал ничего нелепее!

– Вдумайтесь в обстоятельства, при которых произошло похищение, – предложил ему Линли. – Транспортировка тела, несомненно, осуществлялась глубокой ночью, когда все спали. Все это убийца проделал в выходные, когда большинство учеников разъехалось – кто в гости, кто в хоккейное турне. Сколько человек оставалось здесь? Мы с вами прекрасно знаем, что в выходные школа превращается в пустыню. Теперь, когда установлено, что Мэттью не покидал школу, мы должны допросить персонал. Для этого нам потребуется сотрудничество местной полиции.

– Не вижу никакой необходимости, инспектор. Если нужно получить какую-то информацию от моих подчиненных, я могу сделать это сам.

Линли ответил вопросом, разом сбившим спесь с Локвуда и показавшим ему, какая роль отводится столь важной персоне, как директор Бредгар Чэмберс, в расследовании убийства.

– Где вы сами были в ночь на субботу, директор?

– Вы подозреваете меня? – гневно раздул ноздри Локвуд. – Полагаю, вы уже установили мотив и готовы предъявить ордер на арест?

– Когда расследуется убийство, под подозрением находятся все. Итак, где вы были в ночь на субботу?

– Здесь. В моем кабинете. Готовил отчет для совета попечителей.

– До которого часа?

– Не знаю. Я не смотрел на часы.

– А потом, когда вы закончили работу?

– Я пошел домой.

– Вы заглядывали в какие-нибудь пансионы по дороге?

– С какой стати?

– Чтобы попасть домой, вы должны пройти мимо обоих общежитий для девочек, «Галатеи» и «Эйрены», потому я и спрашиваю, не заходили ли вы в них. Это вполне логичный вопрос.

– С вашей точки зрения, но отнюдь не с моей. В этих домах живут девочки. Я не имею обыкновения подглядывать за ними по ночам.

– Вы вполне могли бы войти, если б сочли это нужным. Никто не счел бы это неуместным.

– У меня есть дела поважнее, чем перепроверять заведующих пансионами. У них своя работа, у меня своя.

– А «Ион-хаус», где находится клуб шестого класса? Туда вы не заходили? Там собираются по пятницам ученики выпускного класса. Вы никогда не навещаете их?

– Ученики сами следят за порядком, им не требуется мой присмотр. Вы сами прекрасно это знаете. К тому же у нас есть префекты.

– Значит, вы вполне доверяете своим префектам?

– Безусловно. Полностью. У меня ни разу не к ним ни малейших претензий.

– Даже к Брайану Бирну? Локвуд нетерпеливо пожал плечами:

– Мы уже обсуждали этот вопрос, инспектор У меня нет причин сожалеть о том, что Брайан был назначен префектом.

– Элейн Роли полагает, что этот мальчик слишком эмоционально зависим, а потому не совсем подходит на эту должность.

– Зависим? Что за чушь?

– Он нуждается в дружбе и похвале, а потому не справляется с другими ребятами.

Локвуд усмехнулся:

– Кто б говорил. Если у нас в школе есть человек, отчаянно нуждающийся в дружбе и сочувствии, так это сама экономка Роли. Она тратит все свое свободное время, пытаясь завоевать внимание Фрэнка Ортена, а старый женоненавистник и не глядит на баб с тех пор, как его бросила жена. Что касается Брайана Бирна, его выбрали префектом по всем правилам. Его кандидатуру выдвинул один из учителей.

– Кто именно?

– Боюсь, я уже не припомню. – Локвуд рассеянно поправил лилию, выглядывавшую из принесенного женой букета, провел пальцами по ее длинному стеблю. Линли в который раз за свою профессиональную жизнь подивился, как предает человека его тело, как жест раскрывает то, что пытался скрыть язык.

– Ваша жена тоже входит в школьный совет? – поинтересовался он. – Она ведь играет в оркестре, преподает музыку, пусть и на общестрнных началах, но она, разумеется, числится в штате школы, может влиять на некоторые решения, например, когда речь идет о…

Одно резкое движение– и бедный цветок обезглавлен.

Будь по-вашему. Кандидатуру Брайана выдвинула Кэтлин. По моей просьбе. Джилс Бирн хотел, чтобы его сына выбрали префектом. Что вы зациклились на этом? Какое отношение это имеет к смерти Мэттью Уотли?

– Джилс Бирн хотел, чтобы его сын был префектом какого-то конкретного пансиона?

– Да, «Эреба». Что здесь такого? Бирн сам когда-то жил в «Эребе», естественно, он хотел, чтобы там же жил его сын.

– Похоже, мистера Бирна многое связывает с «Эреб-хаусом», – настаивал Линли. – В нем жил он сам, теперь там живут его сын и Мэттью Уотли, которого он выдвинул на стипендию. А раньше в «Эребе» жил Эдвард Хсу, Что вам известно об его отношениях с Бирном?

– Я знаю только, что он опекал мальчика и установил в часовне мемориальную доску. Он любил Эдварда. Но все это было задолго до меня.

– А что вы знаете о самоубийстве Эдварда Хсу?

Локвуд не мог более сдерживать раздражения.

– Неужели вы пытаетесь установить какую-то связь между этими событиями?! Эдвард умер в 1975 году.

– Это мне известно. Но как это произошло? Вы можете мне сказать?

– Это всем известно. Он поднялся на крыщу часовни и бросился вниз.

– Почему?

– Этого я не знаю.

– В архиве сохранилось его дело?

– Я не вижу связи…

– Покажите мне его дело, директор. Локвуд с силой оттолкнулся от стола и молча вышел из комнаты. Из приемной послышался его голос– он бросил короткий приказ секретарше. Через минуту Локвуд возвратился, держа в левой руке раскрытую папку. В ней виднелось несколько листков. Локвуд быстро просмотрел их, уделив особое внимание документу на тонкой, почти прозрачной бумаге.

– Эдвард приехал к нам из Гонконга, – сообщил он. – Согласно этому письму его родители еще оставались там в 1982 году. Они предполагали учредить стипендию в его память, но из этого ничего не вышло. – Локвуд продолжал читать и пересказывать: – Они отправили Эдварда учиться в Англию, потому что здесь учился его отец. Он хорошо сдал вступительные экзамены, был талантливым учеником. Вероятно, юноша достиг бы большого успеха, но до выпускных экзаменов он не дожил. Больше здесь никакой информации нет, но вы, разумеется, захотите убедиться в этом сами.

Локвуд протянул следователям папку. По диагонали большими красными буквами было написано: СКОНЧАЛСЯ. Линли в свою очередь просмотрел скудный материал, но не нашел ничего интересного, кроме фотографии Эдварда Хсу в возрасте тринадцати лет, когда он поступил в Бредгар Чэмберс. Локувуд наблюдал за ним. Линли поднял голову:

– Не было хоть каких-то предположений, почему юноша решил покончить с собой?

– Ни малейших, насколько мне известно.

– Я обратил внимание на фотографии, висящие на стене вашего кабинета. Даже в последние годы у вас было крайне мало учеников, принадлежащих к небелой расе.

Взгляд Локвуда скользнул к фотографиям и вернулся к Линли. Лицо директора оставалось непроницаемым. Он предпочел промолчать.

– Бы не задумывались о том, на какие мысли наводит это самоубийство?

– Меня лично самоубийство одного воспитанника-китайца за пятьсот лет истории школы не наводит ни на какие мысли, к тому нее я не вижу ни малейшей связи между этой историей и гибелью Мэттью Уотли. Если вы склонны проводить такого рода параллели, будьте любезны объяснить это мне. Или вы опять начнете рассуждать о Джилсе Бирне и его отношениях с обоими мальчиками? Почему бы вам не заняться заодно Элейн Роли? Она была экономкой еще тогда, когда Эдвард Хсу здесь учился. Обратите также внимание на Фрэнка Ортена и вообще на всех и каждого, кто работал здесь в 1975 году.

– Коуфри Питт уже был здесь?

– Да.

– И организация «Добровольцев Бредгара» Уже существовала?

– Да, да! Какого черта, наконец?!

Линли все тем же холодным голосом продолжал:

– Ваша жена много говорила о ваших усилиях увеличить набор учеников в школу и улучшить результаты экзаменов. Однако вы вынуждены тщательно отбирать студентов, как стипендиатов, так и тех, за кого платят родители, иначе вам не удастся удержать высокий уровень экзаменационных оценок.

Локвуд потер ладонью воспалившуюся после бритья кожу на шее.

– Что у вас за манера говорить намеками, инспектор? Я совершенно не ожидал подобного от представителей Скотленд-Ярда. Почему бы вам напрямую не спросить меня о том, что вас интересует? К чему эти экивоки?

– Я просто подумал, что Джилс Бирн стребовал с вас должок, – усмехнулся Линли, – и вам пришлось поступить вразрез с вашими планами. Если ваша задача– послать как можно больше воспитанников в Кембридж и Оксфорд, послать туда больше выпускников, чем поступало туда из Бредгар Чэмберс в послевоенный период, вы, вероятно, были весьма недовольны тем обстоятельством, что вам навязали не слишком перспективного ученика.

– Мэттью Уотли никто нам не навязывал. Он был выбран в результате обычной процедуры при участии всего совета попечитетелей.

– В особенности при участии Джилса Бирна? Локвуд впал в ярость.

– Слушайте, инспектор, – прошипел он. – Ведите свое расследование, а я буду руководить своей школой. Вам все ясно?

Линли поднялся на ноги. Хейверс последовала его примеру, на ходу запихивая блокнот в переброшенную через плечо сумку. На пороге кабинета Линли остановился.

– Скажите мне одну вещь, директор. Вы были в курсе того, что Джон Корнтел и Коуфри Питт поменялись дежурствами?

– Да. Вас это почему-либо не устраивает?

– Кто еще знал об этом?

– Все. Никто из этого тайны не делал. Имя дежурного учителя указывается на доске объявлений перед входом в столовую, а также в учительской.

– Ясно. Благодарю вас.

– Какое это имеет отношение к делу?

– Возможно, никакого, а может быть, имеет, и весьма существенное. – Кивнув на прощание, Линли вышел из комнаты. Хейверс последовала за ним.

Они заговорили, только когда вышли из здания школы и остановились на подъездной дорожке возле машины Линли. Мимо, быстро разрезая крылышками прохладный воздух, просвистело восемь скворцов. Они расположились на ветвях большей из двух берез, что стояли, точно часовые, по обе стороны дорожки, уводившей к спортивной площадке. Линли задумчиво следил взглядом за птицами.

– Что теперь? – поинтересовалась Барбара Хейверс.

Линли очнулся от задумчивости.

– Надо выяснить подлинное происхождение Мэттью. Мы должны узнать правду, прежде чем продолжим расследование.

– Итак, мы возвращаемся к версии расизма? – уточнила она и поглядела, прищурясь, на крышу часовни. – У вас есть предположения, почему Эдвард Хсу покончил с собой?

– Какое-то жестокое проявление расизма могло бы спровоцировать его, вы согласны? Юноша был здесь совершенно один, далеко от родных, в обстановке абсолютно ему чуждой.

– Эта формулировка как нельзя лучше подходит и к Мэттью Уотли.

– В том-то и дело, сержант.

– Вы же не думаете, будто Мэттью Уотли покончил с собой и ухитрился обставить дело так, словно его убили?

– Не знаю. Нужно получить из Слоу от инспектора Канерона заключение экспертизы. Даже предварительные результаты подскажут нам верное направление поисков.

– А что мы будем делать до тех пор? – полюбопытствовала Барбара.

– Сделаем, что в наших силах. Выясним, что Уотли могут поведать о своем сыне.

Гарри Морант, как всегда, последним вошел в помещение для сушки одежды. Он намеренно отставал от группы соучеников после завершения матча, чтобы не толпиться вместе с остальными в маленькой комнате. На нервы ему действовала не столько возня мальчишек, сколько всепроникающий запах пота и грязной одежды. Эта вонь усиливалась из-за жары– вдоль одной из стен небольшой комнаты тянулись трубы парового отопления. Гарри дожидался, пока остальные не выйдут из сушилки, набирал полную грудь воздуха, подбегал к трубе, второпях вешал на нее полотенце и одежду и вылетал наружу, ни разу не вдохнув тот аромат, который экономка – он сам как-то слышал – с нежностью называла «таким мальчишеским». Вот почему Гарри Морант всегда тянул время, мылся медленно, не спеша менял белье, потом нога за ногу плелся в юго-восточный угол здания, где, подальше от сторонних глаз, располагалась сушильня.

Вот и сейчас он брел в этом направлении, с руки его свисали, болтаясь, полотенце и хоккейная форма. Ноги не слушались, плечи болели. Гарри чувствовал, как в его груди с каждой минутой разрастается пустота. Что-то грызло его изнутри, выедая большую дыру. Гарри готов был поверить, что пытка будет продолжаться до тех пор, пока горе, страх и вина не проложат себе путь наружу, разорвут его плоть и он падет мертвым. Когда-то Гарри читал детектив, где американец, приговоренный за убийство к электрическому стулу, сказал судье: «Вы меня не убьете – я и так уже мертв». Вот так и он чувствовал себя теперь.

Сначала было по-другому, сначала он просто оцепенел от страха и был не способен ни на какие эмоции. Среди третьеклассников пронеслась весть, что перед смертью Мэттью Уотли пытали.

Гарри не отличался физической храбростью, и ужас перед подобной участью сразу же заткнул ему рот. Он никому ничего не скажет, это его единственная надежда уцелеть. Однако потом страх сменился скорбью, и Гарри стал думать о том, какую роль он сам сыграл в судьбе, постигшей его единственного друга, он стал вспоминать, как Мэттью решился помочь ему, спасти от кошмара, в который превратилась жизнь Гарри в Бредгар Чэмберс. Мысль о друге измучила Гарри, и теперь уже и сердце его, и совесть терзало чувство вины и ответственности. Страх, горе, чувство вины– все это стало непосильной ношей для тринадцатилетнего мальчика. Вот почему Морант обнаруживал все большее сходство между собой и тем обезумевшим американским убийцей. Сравнение даже отчасти успокаивало: он уже мертв, и больше ничего с ним не может случиться.

В конце коридора Гарри глубоко вздохнул, задержал дыхание и распахнул дверь в сушильню. От труб отопления стеной поднимался жар. Гарри заставил себя войти в комнату.

Размерами это помещение не намного превышало шкаф. На стенах покрытая пятнами штукатурка, на полу истертый линолеум. Потолка почти не видно: вместо него над головой нависает запертая на замок дверца люка. Кто-то из ребят не поленился вскарабкаться по ржавой металлической лестнице, поднимавшейся по стене, и выложить на дверце из жвачки буквы f-u-c. На к резинки не хватило.Голая лампочка светила тускло, и Гарри различал лишь небольшой свободный участок трубы, где он мог пристроить свое имущество. Многие мальчики просто швыряли одежду на пол, теперь эти пропитанные потом кучи валялись по всей комнате. Экономке это не понравится, и префекту тоже. Если комнату не прибрать, всех накажут.

Гарри вздохнул, впустил в легкие глоток вонючего горячего воздуха и, содрогаясь от отвращения, принялся разбирать ближайшую кучу вещей, развешивать их по трубам для просушки. Одежда липла к рукам, и эта потная влажность словно стронула что-то в его памяти. Ему вновь почудилось, будто он слепо бьет кулаками в пропитанный потом свитер, в нависшую над ним в темноте фигуру, в тяжелое тело, прижимающее его к полу.

«Вздуть тебя, красавчик? Вздуть тебя? Вздуть?» Из горла Гарри вырвался хриплый крик. Он как попало набрасывал свитера и брюки на трубы, мечтая о бегстве.

«Вздуть тебя, красавчик? Вздуть тебя? Вздуть?» Пальцы непроизвольно сжимались, стискивая чужую одежду. Ему не спастись, надежды больше нет. Донесет ли он, промолчит ли, исход один. Это неизбежно. Это его судьба.

Он опустил глаза на носок, который он, сам того не сознавая, мял и выкручивал в руках. Синий носок. Совершенно сухой, в отличие от всех остальных одежек, сваленных в комнате.

Пальцы Моранта пробежали по носку и наткнулись на маленькую метку, пришитую изнутри. Гарри уставился на нее: на белой метке была четко выведена цифра «4».

Гарри замер. В таком месте, как Бредгар Чэм-берс, мало что можно сохранить в тайне. Утром Морант, как и все остальные ученики, слышал, что школьную форму Мэттью нашли в куче мусора у домика привратника, она даже успела отчасти сгореть. Оказывается, нашли не всю его одежду. Кое-что не попало в этот костер.

Гарри попытался сглотнуть. Во рту у него пересохло. Он сможет что-то сделать, чем-то помочь. Его поступок не будет кляузой, не будет доносительством, он даже не повлечет за собой никакого риска. Гарри докажет самому себе, что он не забыл погибшего друга. Быть может, это заполнит страшную пустоту в груди, поможет справиться с горем и чувством вины.

Гарри пугливо оглянулся на открытую дверь. Коридор пуст. Мальчики сидят в комнате для домашних заданий. Долго возиться нельзя, скоро префект явится сюда за ним, проверить, почему Морант до сих не присоединился к другим. Гарри уселся на пол, расшнуровал ботинок, снял с себя носок и надел носок Мэттью. Он несколько отличался оттенком от носка на другой ноге, поэтому поверх него Гарри вновь натянул свой собственный. После этого обувь показалась ему немного тесноватой, но ничего страшного. Главное, теперь никто не отнимет у него носок Мэттью.

Вот только бы угадать, кому можно довериться.

15

Пэтси Уотли открыла дверь полицейским. Она так и не сменила желтый халат с драконами. Глядя на этот наряд, Линли вновь вспомнил версию Боннэми о китайском происхождении Мэттью. Халат и впрямь был восточного покроя, будто бы в подтверждение всему тому, что наговорили им Боннэми.

Пэтси Уотли уставилась на детективов бессмысленным, неузнавающим взглядом. День клонился к вечеру, стало сумрачно, а в доме были опущены занавески, но лампы никто не позаботился включить. Женщина стояла в тени, ее лица было почти не видно. Широко распахнув дверь, она осталась стоять в проеме, бессильно свесив руки. Халат сильно распахнулся у ворота, открывая одну грудь, дряблую, обвисшую, точно полупустой куль с мукой. Линли увидел, что Пэтси вышла к ним босиком.

Сержант Хейверс заговорила первой, проходя в коттедж и увлекая за собой хозяйку:

– Вы одна дома, миссис Уотли? А где же ваши тапочки? Давайте я помогу вам.

Линли вошел вслед за ними и захлопнул дверь В закрытом помещении особенно остро чувствовался затхлый, неприятный запах давно не мытого тела, Пэтси совсем перестала следить за собой. Пока сержант Хейверс поправляла на женщине одежду и разыскивала тапочки– ей удалось подобрать только одну, лежавшую возле стула, – Линли включил свет и распахнул окно, чтобы проветрить помещение.

Сержант Хейверс завязала пояс вокруг раздавшейся талии хозяйки и снова заговорила с ней:

– Может быть, мы могли бы кому-нибудь позвонить, миссис Уотли? Нет ли у вас родственников в Лондоне? А где ваш муж?

Пэтси не отвечала. Теперь, разглядывая ее при свете лампы, Линли видел и покрасневшую кожу под глазами, и бледное, бескровное лицо, и большие влажные пятна под мышками. Женщина двигалась медленно, неуверенно.

Линли прошел в кухню. Пэтси оставила ее не убранной со вчерашнего дня, когда пекла бисквиты. Бисквиты лежали на поверхности обоих кухонных шкафчиков, между ними стояли миски с застывшим тестом. Кухонная утварь– чашки и ложки, лопаточки, миски, противни, электрический миксер– валялась повсюду; на плите, на столе, на шкафчиках и в раковине, залитой мыльной водой.

Линли заметил чайник, стоявший, покосившись, на газовой горелке, и направился с ним к раковине. Сержант Хейверс перехватила его.

– Я займусь этим, сэр, – предложила она. – Заодно найду, чем ее покормить. Похоже, она не ела с воскресенья.

– Где ее муж? – гневно спросил Линли и сам удивился своему вопросу.

Сержант Хейверс пристально поглядела на него. – Каждый по-своему справляется с утратой – тихо ответила она.

– Но не в одиночку, – настаивал Линли. – Почему он бросил ее одну? Хейверс открыла кран.

– Все мы одиноки, инспектор. Мы только питаем иллюзии, будто это не так. А на самом деле… – Поставив чайник на огонь, она перешла к холодильнику. – Здесь есть кусочек сыра и несколько помидоров. Посмотрим, что из этого можно сделать.

Линли оставил кухню в распоряжении Хейверс и возвратился в гостиную. Пэтси Уотли неуклюже, мешком сидела на стуле. Проходя мимо электрического камина, Линли заметил возле него вторую тапочку. Опустившись на колени перед Пэтси, он надел обувь на ее немытую ногу. Когда жесткая, мозолистая пятка коснулась его руки, Линли ощутил прилив неразумной бессильной скорби.

Когда Линли поднялся, женщина наконец заговорила. Голос ее звучал хрипло, каждое слово давалось с усилием.

– Полиция Слоу не отдает мне Мэтти. Я звонила им сегодня, но они не хотят отдать его нам. Нам нельзя даже похоронить его.

Линли присел на диван. Чехол, покрывавший Диван накануне, теперь неопрятной грудой громоздился на полу.

– Как только завершится экспертиза, вам вернут тело Мэттью, – пообещал он. – Иногда это затягивается на несколько дней, если у экспертов много работы, к тому же некоторые тесты требуют времени.

Пэтси одернула рукав халата, стряхнув с него приставший кусочек теста в форме полумесяца.

– Но какой в этом смысл? Мэтти умер. Все остальное уже не важно.

– Миссис Уотли… – Линли никогда еще не чувствовал себя столь никчемным. Он искал хоть каких-нибудь слов утешения, и не находил. Есть, правда, одна вещь, которая может хоть отчасти успокоить Пэтси. – Бы были правы насчет Мэттью.

– В чем права? – Она облизала сухие, потрескавшиеся губы.

– Сегодня утром мы нашли его школьную форму. Теперь мы знаем, что он погиб там, в Бредгар Чэмберс. Вы были правы: Мэттью не собирался убегать.

Женщина и впрямь испытала какое-то облегчение при этой вести. Она кивнула и, поглядев на стоявшую на буфете фотографию своего мальчика, произнесла:

– Мэттью не такой, он бы никогда не сбежал. Я ведь с самого начала так и сказала, верно? Не так мы его воспитывали, чтобы он отступал перед трудностями. Всегда был готов к бою, такой уж он, Мэтт. И все-таки я не понимаю, как мог кто-то убить моего мальчика, зачем?

Именно эта проблема и привела следователей в Хэммерсмит. Линли подыскивал слова, чтобы задать вопрос. Он быстро обежал взглядом комнату, особое внимание уделив полке под окном, где стояли сувенирные чашки и мраморные статуэтки. Он отметил, что «Наутилус» куда-то исчез, но «Мать и дитя» оставались на месте, рядом с обнаженной женшиной, корчившейся в странной позе, задрав грудь к небу. Мать и дитя были соединены в камне изгибом материнской руки. Вечная, нерасторжимая связь. Этот образ может помочь ему. Не отводя глаз от статуэтки, Линли задал первый вопрос:

– Миссис Уотли, у вас есть братья или сестры?

– Четыре брата и сестра.

– Кто-нибудь из ваших братьев путает цвета, как Мэттью?

– Нет, – с удивлением ответила она. – А что?

Из кухни вернулась Хейверс, принесла поднос: два сэндвича с сыром и помидорами, чашка чая, три имбирных бисквита. Поставив еду перед Пэтси, она втиснула в ее ладонь кусок сэндвича. Линли примолк, давая Пэтси время поесть. Потом он продолжал:

– Неспособность различать цвета связана с полом, – пояснил он. – Она передается от матери к сыну. Если Мэттью родился дальтоником, значит, он унаследовал эту особенность от матери.

– Мэттью умел различать цвета. – Она все еще пыталась отрицать очевидное. – Он только некоторые путал.

– Синий и желтый, – согласился с ней Линли. – Как раз цвета Бредгар Чэмберс. – И продолжил, не позволяя ей уклониться от темы разговора:– Понимаете, чтобы вы передали этот ген Мэттью, тот самый ген, из-за которого он не мог отличить синий цвет от желтого, носителем этого гена должна была быть и ваша мать, а в таком случае весьма маловероятно, чтобы ни один из ваших братьев не унаследовал этот недуг. Генетические отклонения передаются ребенку вместе с хромосомами уже в момент зачатия.

– Какое отношение это имеет к смерти Мэттью?

– Это имеет отношение скорее к его жизни, чем к его смерти, – мягко уточнил Линли. – Оказывается, Мэттью не был вашим родным сыном.

Пэтси все еще держала сэндвич в руке, но при этих словах рука ее упала на колени, помидор выскользнул, красная струйка брызнула на желтую ткань халата.

– Он ничего не знал. Мэттью ничего не знал. – Женщина резко поднялась, уронив сэндвич на пол. Пройдя через комнату, Пэтси взяла фотографию Мэттью и вернулась с ней к стулу. Продолжая говорить, она судорожно цеплялась за фотографию. – Он был нашим мальчиком. Мэттью был нашим, только нашим. Какая разница, кто его родил. Какая разница! Нам было все равно. Он был нашим с тех пор, как ему исполнилось шесть лет. Такой милый малыш. Такой прелестный малыш. Наш Мэттью…

– Что вам известно о его происхождении? Кто его родители?

– Я почти ничего не знаю. Один из них был китайцем, но мы с Кевом не придавали этому ни малейшего значения. Он был нашим сыном. С самого начала, как только попал в наш дом.

– Вы не могли иметь своих детей?

– Кев не может стать отцом. Мы пытались, много лет. Я хотела… вы знаете, это можно сделать искусственно, но Кев воспротивился, сказал, не попустит, чтобы я носила дитя от чужого мужчины каким бы способом это ни делалось. Тогда мы решили усыновить ребенка. Много раз подавали заявление, но нам всегда отказывали. – Пэтси бережно уложила фотографию себе на колени и подняла глаза. – Тогда Кеву не удавалось найти постоянную работу, а если б даже он и сумел устроиться, власти считали, что барменша не годится в матери.

Теперь все кусочки мозаики встали на место. Следующий вопрос казался простой формальностью. Множество намеков, полученных за последние два дня, заранее подсказывали инспектору ответ:

– Как же вы усыновили Мэттью?

– Это устроил мистер Бирн, Джилс Бирн. Пэтси Уотли подробно рассказала историю своего знакомства с мистером Бирном: он регулярно наведывался в «Сизого голубя», поскольку жил, да и сейчас живет, поблизости, на Риверкорт-роуд; сидя вечер напролет в пабе, он частенько болтал с барменшей, сочувственно выслушивал повесть о том, как ее заявление отвергли инстанции, ведавшие делами усыновления, и однажды сообщил ей: она может взять ребенка, если ее не смущает, что мальчик – наполовину китаец.

– Мы встретились в конторе адвоката в Линкольнс-Инн. Мистер Бирн принес туда ребенка. Мы подписали все бумаги и забрали Мэттью.

– Так просто? – поинтересовался Линли. – Вы не платили ему?

Пэтси Уотли содрогнулась от возмущения:

– Неужели мы стали бы покупать нашего мальчика? Ни в коем случае! Мы подписали бумаги, вот и все, а потом, когда усыновление состоялось, подписали и другие документы. Мэттью стал нашим родным сыном с самого начала. Мы считали его родным.

– Он знал о своем происхождении?

– Ничего не знал. Мы не говорили ему, что он – усыновленный ребенок. Он был для нас родным. Он был нашим родным сыном, инспектор!

– Значит, вы сами не знаете его родителей?

– Мы с Кевом даже не хотели ничего о них знать. Зачем они нам? Мистер Джилс сказал: мы можем взять ребенка. Только это и было для нас важно. Он только потребовал с нас обещание; мы воспитаем ребенка так, чтобы предоставить ему шанс получше, чем наш Хэммерсмит. Мистер Джилс требовал от нас только этого, и больше ничего.

– Лучший шанс, чем Хэммерсмит? Что он имел в виду?

– Он имел в виду школу, инспектор. Чтобы усыновить Мэттью, мы должны были пообещать, что со временем отправим его учиться в Бредгар Чэмберс, в школу мистера Бирна.

– А что, если любовь Джилса Бирна к Востоку распространяется и на женщин? – съехидничала сержант Хейверс (их автомобиль как раз сворачивал с Аппер-Молл на Риверкорт-роуд). – Мы знаем как он был привязан к Эдварду Хсу. Может быть, имелась и какая-нибудь красивая китаяночка, весьма любезная его сердцу?

– Я не сбрасываю со счетов вероятность того, что он и есть отец Мэттью, – кивнул Линли.

– Не мог же он сознаться в этом в дружеской беседе с нами, инспектор. Как же, он столько лет умело таил свой секрет. В конце концов, Бирн широко известен общественности: ток-шоу на Би-би-си, политический комментарий, колонка в газете. Если бы на свет Божий выплыла история с незаконным сыном, это сильно подпортило бы ему карьеру, тем более когда речь идет о ребенке смешанной крови, о ребенке, от которого он отрекся. А мать, наверное, была намного моложе. Джилс соблазнил ее, погубил…

– Не стоит спешить с выводами, Хейверс. Мы еще не установили связь между происхождением Мэттью Уотли и его смертью.

Дом Бирна стоял недалеко от Аппер-Молл и реки. Трехэтажный викторианский особняк, без особых архитектурных достоинств, если не считать безупречной симметрии. Страсть к равновесию проявлялась и в просчитанном количестве окон– по два на каждом этаже, и в орнаменте над главным входом, и в расположении дверного Молотка, почтового ящика и ручки– строго друг под другом, каждая деталь отмечена параллельными углублениями в самой двери. Однако, как отметил Линли, дверь недавно выдержала чей-то натиск: дерево в нескольких местах было сильно оцарапано, белую краску покрывали грязные потеки.

Темнело, в доме на первом и втором этажах горел свет. Линли и Хейверс постучали, и дверь почти сразу же открылась, однако вместо Джилса Бирна их встретила на пороге красивая пакистанка лет тридцати, в длинном шелковом национальном платье цвета слоновой кости. Шею ее украшало ожерелье в виде золотого обруча с драгоценными камнями. Гребни удерживали длинные темные волосы в сложной прическе, золотые серьги искрились при свете лампы. Это, уж конечно, отнюдь не служанка.

– Чем могу служить? – осведомилась она низким мелодичным голосом.

Линли протянул ей полицейское удостоверение, и женщина внимательно прочла его.

– Мистер Бирн дома? – спросил инспектор.

– Да, прощу вас. – Женщина отступила в сторону и предложила детективам войти изящным взмахом руки. Широкий рукав скользнул вверх, обнажив гладкую, смуглую кожу. – Будьте любезны, подождите в гостиной, инспектор. Я позову его. Выпейте пока. – Она улыбнулась, сверкнули мелкие, ослепительно белые зубы. – Выпейте, даже если вы находитесь при исполнении, я никому не скажу. Я оставлю вас на минуту. Джилс работает в библиотеке. – С этими словами она покинула гостей и легко взбежала вверх по ступенькам.

– Наш мистер Бирн умеет обеспечить себе приятное общество, – констатировала Барбара, оставшись наедине с Линли. – А может быть, это очередная воспитанница? Джилс ведь активно участвует в делах образования. Наш Джилс – настоящий педагог.

Бросив на Барбару сердитый взгляд, Линли кивком пригласил ее в гостиную, примыкавшую слева к вестибюлю. Окна комнаты выходили на Риверкорт-роуд, обстановка казалась удобной, надежной и ненарочито элегантной. Комната была решена преимущественно в зеленых тонах: бледно-травянистые стены, два дивана и три стула цвета мха, ковер, в котором утопали ноги, напоминал окраской сочную летнюю листву. На стоявшем у окна пианино орехового дерева были выставлены фотографии. Дожидаясь Джилса Бирна, Линли подошел к снимкам и принялся внимательно изучать их.

Большинство фотографий свидетельствовало об успехах Джилса Бирна в качестве ведущего одного из политических ток-шоу на Би-би-си. На этих фотографиях он позировал рядом с известнейшими представителями правительства и различных партий, от Маргарет Тэтчер до Нейла Киннока, от престарелого Гарольда Макмиллана До преподобного Иэна Пейсли и хмурой Бернадетт Девлин. Здесь присутствовали три бывших госсекретаря США и один экс-президент. А Бирн на фоне этих знаменитостей выглядел всегда одинаково– насмешливый, слегка забавляющийся, никому и ни во что не верящий. Именно благодаря отсутствию собственного политического кредо Бирн Преуспел в качестве телеведущего. Он подавал любую проблему и каждого гостя программы с различных точек зрения, не принимая ничью сторону. Его острый ум и не менее острый язык могли подчистую разделать любого самонадеянного политикана.

– Эдвард Хсу, – задумчиво произнесла Барбара Хейверс.

Она подошла к камину, над которым висели два выполненных акварелью вида Темзы. Тонкая прорисовка деталей и таинственная дымка напоминали о традиционном искусстве Востока. Один пейзаж изображал выраставшие из рассветного тумана деревья, кустарник, высокий берег, они то ли парили, то ли плыли в воздухе над плывущей, скользящей по воде баржей. На второй картине три женщины в нарядах пастельных тонов прятались от дождя на крыльце прибрежного коттеджа, бросив на лужайке корзину для пикника и прочие взятые с собой припасы. Под обоими рисунками значилась подпись: Эдвард Хсу.

– Неплохая работа, – похвалила Хейверс. – А это, должно быть, сам Эдвард. – Она взяла в руки небольшую фотографию с камина. – Не такая напряженная поза, как на том школьном снимке. – Барбара еще несколько раз внимательно оглядела комнату, затем снова посмотрела на фотографию молодого китайца и осторожно проговорила: – Странно все это, инспектор.

Линли взял из ее рук снимок. На фотографии Эдвард Хсу сидел с маленьким Брайаном Вирном в лодке, скорее всего на озере Серпентайн в Гайд-парке. Брайан устроился между колен Эдварда, ухватившись ручонками за весла. Оба они улыбались.

– Что странно? – переспросил Линли.

Барбара поставила фотографию на место и перешла к шкафчику кедрового дерева на другом конце комнаты. Здесь стояла фотография Мэттью Уотли, точно та же, какую они видели в доме его родителей. Хейверс дотронулась до нее.

– Фотография Эдварда Хсу. Фотография Мэттью Уотли. С полдюжины всяких важных шишек. – Она жестом указала на коллекцию, собранную на пианино. – И только один снимок Брайана Вирна, в лодке вместе с Эдвардом Хсу, в возрасте трех или четырех лет.

– Пяти, – послышался голос от двери. Там, наблюдая за посетителями, стоял Джиле Бирн. За его спиной виднелась пакистанка, ее платье переливалось всеми цветами радуги на границе света и темноты.

– Ни для кого не тайна, что мы с Брайаном практически не поддерживаем отношения, – пояснил Бирн, входя в комнату. Он шел медленно, словно очень устал. – Это его решение, не мое. – Он повернулся на миг к своей спутнице. – Не стоит задерживаться здесь, Рена. Тебе еще надо подготовить бумаги к судебному заседанию.

– Я бы лучше осталась, дорогой, – ответила она и, бесшумно пройдя по комнате, устроилась на Диване. Сбросив тонкие сандалии, женщина подобрала под себя ноги, четыре узких золотых браслета скользнули вниз по ее руке. Она неотрывно смотрела на Бирна.

– Как хочешь. – Бирн направился к низеиь– сервировочному столику, где стояли бутылки, стаканы и лед.

– Выпьете? – через плечо бросил он Линли и Хейверс. Следователи отказались. Бирн неторопливо налил себе неразбавленного виски, смешал коктейль для своей подруги, затем включил газ в камине, поправил горелку, чтобы пламя горело ровно, отнес стакан с коктейлем пакистанке и сам уселся на диван рядом с ней.

Возможно, Бирн хотел потянуть время, собраться с мыслями, подготовить защиту или же продемонстрировать, что беседу будет направлять он сам, но все эти ухищрения предоставили Линли возможность пристально изучить этого человека. Ему давно миновало пятьдесят лет, и наружность телеведущего отнюдь нельзя было назвать красивой. Он выглядел как-то странно, утрированно, точно карикатура на самого себя: лысый, лишь узкая полоса волос обрамляет макушку да спереди на лоб падает густой локон. Нос чересчур велик, глаза и рот слишком малы, лицо резко сужается от лба к подбородку, превращаясь в перевернутый вершиной вниз треугольник. Высокий и тощий, одежда – весьма недешевая, из твида ручной работы, отметил Линли – висит мешком. Из рукавов торчат длинные руки, завершающиеся крупными кистями с узловатыми костяшками. Кисти желтые, пальцы и на правой, и на левой руке сплошь в пятнах никотина.

Линли и Хейверс сели, Бирн простуженно откашлялся и сплюнул в платок, после чего привычно закурил сигарету. Рена взяла со столика возле дивана пепельницу и правой рукой подставила ее Бирну. Левой рукой она ласково касалась его бедра

– Разумеется, вы понимаете, что мы пришли к вам в связи с Мэттью Уотли, – произнес Линли. – в расследовании постоянно всплывает ваше имя. Нам известно, что Мэттью был усыновлен, что усыновление организовали лично вы, мы знаем также, что один из родителей мальчика– китаец. Нам неизвестно, однако…

Бирн прервал Линли кашлем. Едва справившись с приступом, он заговорил, перебивая:

– Какое отношение все это имеет к нынешним событиям? Ребенок жестоко умерщвлен. На свободе разгуливает маньяк-педофил, а вы погрузились в родословную мальчика, словно там можно найти причину убийства. Какой в этом смысл?

Линли смотрел передачи Бирна и сразу же распознал этот прием. Бирн всегда вынуждал своего собеседника к обороне, обрушиваясь на него упреками или ехидным комментарием, на который тот пытался дать компетентный ответ; однако, если попытаться отразить нападение, Бирн, словно опытный фехтовальщик, отметет любые его возражения, подвергнув сомнению их логику и достоверность.

– Я не знаю, связано ли происхождение Мэттью с убийством, – признал он. – Это я и хочу выяснить с вашей помощью. Разумеется, вчера я насторожился, когда услышал, что вы покровительствовали студенту-китайцу, впоследствии покончившему с собой, и еще более заинтересовался, когда узнал, что через четырнадцать лет после смерти этого студента вы выдвинули друго мальчика, на этот раз наполовину китайца, на стипендию, которой он не вполне заслуживал. В итоге и этого вашего подопечного постигла внезапная смерть. Честно говоря, мистер Бирн, за последние два дня мы наткнулись на слишком много совпадений. Все это должно быть как-то увязано Надеюсь, вы готовы в этом поучаствовать.

Бирн укрылся на дымом, поднимавшимся от его сигареты.

– Обстоятельства рождения Мэттью не имеют никакого отношения к его смерти, инспектор, но я готов поведать их вам, если вам так уж хочется все знать. – Он выдержал паузу, стряхнул пепел с сигареты и вновь затянулся, прежде чем продолжить разговор. Голос его звучал хрипло. – Я знал Мэттью Уотли, потому что я знал и любил его отца, Эдварда Хсу. – Бирн усмехнулся, заметив растерянность Линли. – Вы, конечно, убедили себя, будто его отец я, будто я питаю необоримую страсть ко всему китайскому. Извините, если разочаровал вас. Мэттью Уотли не был моим сыном. У меня всего один ребенок, вы его знаете.

– А кто мать Мэттью? – настаивал Линли. Бирн полез в карман, вытащил пачку «Данхиллз» и прикурил новую сигарету от еще дымящегося окурка первой. Окурок он бросил в пепельницу и вновь глухо откашлялся.

– Это была крайне неприятная ситуация, инспектор. Матерью Мэттью стала отнюдь не какая-нибудь прелестная юная и неопытная девушка, в которую влюбился Эдвард. Мальчик был настолько погружен в свои занятия, что вряд ли мог увлечься девочкой шестнадцати-семнадцати лет. Нет, мать Мэттью была существенно старше Эдварда, она соблазнила его – ради удовольствия захватить еще один трофей или чтобы доказать себе, что она все еще привлекательна, или же потешила свое непомерное самомнение, оказавшись в объятиях молодого любовника. Выбирайте любую версию. Насколько мне известно, ее побудил к этой связи какой-то из перечисленных мною мотивов.

– Вы не были лично знакомы с этой женщиной?

– Я знал лишь то немногое, что мне удалось выжать из Эдварда.

– А именно?

Бирн отпил глоток виски. Рена сидела рядом с ним, не шелохнувшись, опустив глаза, глядя туда, где лежала ее рука – на бедро Бирна.

– Голые факты. Она несколько раз приглашала его на чашку чая. Расспрашивала о его жизни и учебе. Закончилось это все в спальне. Уверен, женщина получила извращенное удовольствие, заманив в ловушку невинного мальчика. И какая победа для нее– покорить юношу, еще даже не ставшего мужчиной. Разумеется, она не собиралась заводить ребенка от него, но, обнаружив свою беременность, использовала ее как предлог, чтобы выжать деньги из Эдварда и его родных. Вымогательство, шантаж – сами подберите имя для этого.

– Поэтому он и совершил самоубийство?

– Эдвард покончил с собой, потому что боялся исключения в случае, если все обнаружится. Школьный устав предусматривает весьма строгое наказание за половую распущенность. Но даже еели б ему удалось остаться в Бредгар Чэмберс, по мнению Эдди, он обесчестил свою семью. Его родители потратили много денег на его образование, им пришлось ради этого пойти на большие жертвы а он их опозорил.

– Откуда вам все это известно, мистер Бирн?

– Я готовил Эдди по английскому языку, учил его писать сочинения с тех пор, как он перешел в четвертый класс. Он проводил у меня дома почти все выходные. Я хорошо знал этого мальчика, я был к нему привязан. Я заметил, что в последние месяцы учебы в старшем шестом классе Эдди впал в депрессию, и я не отставал от него, пока не выудил все подробности.

– Но имя женщины он так вам и не открыл? Бирн покачал головой:

– Эдди считал делом чести сохранить ее имя в тайне.

– Не может быть, чтобы он сам не понимал, и неужели вы ему не объяснили: самоубийство в такой ситуации нелепо, постыдно. Тем более если не он был инициатором этого романа.

Бирна не задел этот плохо замаскированный упрек.

– Нет смысла обсуждать с вами особенности восточной культуры, инспектор, – ни с вами, ни с другими профанами. Я только излагаю факты. Эта женщина, – он выговорил слово «женщина» с горьким презрением, – могла сделать аборт, не ставя Эдди в известность, но нет, ей понадобились деньги, и она заявила мальчику: если он не обратится к родным, она сама известит их обо всем или же выдаст его директору школы, чтобы его «заставили исполнить свой долг». Эта угроза влекла за собой бесчестие.

– Даже в Бредгар Чэмберс к юноше отнеслись бы снисходительно в подобных обстоятельствах– возразил Линли.

– Я говорил ему это. Я старался показать, что он ни в чем не виноват: не он совершил насилие, а женщина, намного старше и опытнее, соблазнила его, и директор, несомненно, учтет все это. Но Эдди видел только свой позор, позор, который он навлек на себя, свою семью и свою школу. Он не мог заниматься, был совершенно выбит из колеи. Мои слова ничего не значили для него. Мне кажется, он решил покончить с собой, едва узнал о ее беременности, и только выжидал подходящего момента.

– Эдди не оставил предсмертной записки?

– Нет.

– Истина известна только вам?

– Мне известно то, что он мне рассказал. Я этим ни с кем не делился.

– Вы ничего не сказали даже родителям мальчика? Не известили их, что у них будет внук?

– Ни в коем случае, – сердито отвечал Бирн. – Если б я сказал им, это сделало бы гибель Эдди совсем уж бессмысленной. Он убил себя, лишь бы ничем не оскорбить родителей, не задеть их чувств. Он не хотел, чтобы они узнали о его позоре. Я промолчал, уважая его последнюю волю. Уж это-то я мог для него сделать.

– Но вы сделали гораздо больше, не так ли? Вы разыскали его ребенка. Как вам это удалось?

Бирн передал пустой стакан Рене, и она поставила его на стол.

– Он сказал мне об этой женщине только одно; она собиралась рожать в Эксетере. Я нанял детектива, чтобы выследить ее. Это было несложно: Эксетер – маленький городок.

– Кто же она?

– Я не спрашивал ее имя, меня это совершенно не интересовало. Она оставила ребенка на усыновление, вот и все, что я хотел знать. Мне наплевать, как дальше жила эта сука.

– Она имела какое-то отношение к школе?

– Не знаю, может быть, работала в школе или жила в деревне или еще где-нибудь поблизости. Не знаю. После гибели Эдди я желал только одного: хоть что-то исправить, позаботиться о его сыне. Я был давно знаком с Уотли и помог им взять этого ребенка.

Однако в рассказе Бирна зиял пробел, и Линли поспешил обратить на это его внимание:

– Несомненно, в очереди перед Уотли стояло еще немало людей, имевших преимущественное право на усыновление. Как вам удалось обойти их?

– Ребенок смешанной расы! – фыркнул Бирн. – Вы же понимаете, не так уме много людей мечтают усыновить ребенка смешанной расы.

– А если б такие и имелись в очереди, вы обладали достаточным влиянием, чтобы настоять на праве семьи Уотли.

Бирн прикурил третью сигарету от второй. Рена вынула из его пальцев окурок и бросила его в пепельницу.

– Не буду скрывать. Я сам их выбрал: хорошие работящие люди без особых претензий.

– Они согласились подчиниться вам, позволить вам распорядиться судьбой Мэттью?

– Если вы имеете в виду: позволить мне принимать жизненно важные решения относительно его образования, его карьеры – несомненно. Уотли хотели для Мэттью всего самого лучшего. Они были счастливы, обретя сына. Наше соглашение пошло всем на пользу. Я мог присматривать, как подрастает сын Эдди. Уотли наконец получили столь желанное для них дитя. Мэттью попал к любящим родителям, а я мог обеспечить ему лучшие перспективы в жизни, чем имелись у его родителей. Все выгадали.

– Все, кроме Мэттью. Кроме Пэтси и Кевина Уотли. Вот чем все закончилось.

Бирн агрессивно подался вперед:

– Вы думаете, я не горюю о смерти мальчика?

– Что известно вашему сыну Брайану о происхождении Мэттью?

– Ровным счетом ничего, – с искренним удивлением ответил Бирн. – Он знает теперь, что Эдди покончил с собой. Довольно долго от него это скрывали.

– Брайан не навещает вас по выходным. Лицо Бирна не дрогнуло.

– Вначале он оставался со мной, но когда уехал в школу, предпочел проводить каникулы у матери в Найтсбридже– это пошикарнее Хэмме-смита.

– Обычно подростки не руководствуются полными соображениями при выборе дома. Я думал, ему больше нравится с отцом.

– Будь он другим человеком– да, но Брайан не таков. Мы разошлись с ним пять лет назад, когда Брайан поступил в Бредгар Чэмберс и обнаружил, что я не собираюсь поощрять его постоянное нытье.

– Он жаловался на школу? Почему? Его преследовали, обижали?

– Его учили уму-разуму, как всех новичков, но Брайан не мог этого вынести, он просился домой, умолял спасти его. Я перестал отвечать на его звонки. Не мог же я забрать его из своей школы! Он обиделся и переметнулся на сторону матери. Вероятно, надеялся таким образом отомстить мне. Ему самому это не слишком помогло. Памеле совсем не требовалось, чтобы в ее квартире околачивался сын-подросток. Она согласилась терпеть его присутствие только в каникулы, а все остальное время ему приходится отбывать в школе. Я иногда натыкаюсь там на него, но больше мы не встречаемся.

Бирн говорил с горечью и раздражением. Это побудило Линли спросить, много ли времени он проводил с Мэттью Уотли и знал ли Брайан о том внимании, какое его отец проявлял к мальчику. Бирн тут же угадал, куда он клонит. – Уж не вообразили ли вы, будто Бирн приревновал меня к Мэттью и потому убил мальчика? Вы думаете, Мэттью заменил мне сына? – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Я видел Мэттью лишь изредка, проходил мимо, когда он играл на улице или у реки. Уотли сообщали мне о его учебе в школе, я провел собеседование с ним, когда вывигал Мэттью на стипендию – это обычная процедура. К этому и сводились наши отношения. Я сделал для него все, что мог, но сделал это ради памяти Эдварда. Эдварда я очень любил, и этого не скрывал и не скрываю. Блестящий, талантливый юноша, всячески достойный любви. Он был мне как сын, он был мне дороже сына – во всяком случае, того сына, который вырос у меня. Но Эдвард умер, и я не пытался найти замену в Мэттью. Я просто позаботился о нем как о сыне Эдварда.

– А что вы сделали для Брайана? Губы Бирна сжались в тонкую линию.

– Сделал что смог. Если б он сам захотел…

– Вы добились, чтобы его назначили префектом.

– Не стану отрицать. Я считал, это пойдет ему на пользу. Нажал кое на какие рычаги. Ему потребуется эта строка в анкете, если он решит поступать в университет.

– Он мечтает о Кембридже, вам это известно? Бирн покачал головой:

– Мы совершенно не общаемся. По-видимому, Брайан не нашел во мне внимательного и сочувствующего отца.

Да уж, подумал Линли, и образец для подражания Брайан в нем тоже не обрел. Не говоря уж о Полном отсутствии внешней привлекательности, Бирн подавлял сына своими успехами, своей репутацией и умом. Мог ли Брайан состязаться с человеком, который, при такой наружности и немалом своем возрасте, сумел пробудить горячую привязанность в молодой красивой женщине.

– Вы поспособствовали также назначению Алана Локвуда на должность директора? – полюбопытствовал Линли.

– Я добился, чтобы совет попечителей предложил этот пост ему, – кивнул Бирн. – Нам требовалось влить свежую кровь в школу.

– И это назначение существенно усилило ваше влияние в совете попечителей, не правда ли?

– Так действует любая политическая система, инспектор.

– Я вижу, вам нравятся подобные игры. Бирн вытащил пачку сигарет и в очередной раз закурил.

– Власть– такая штука, инспектор. От нее никто не отказывается.

Когда Кевин Уотли вышел из-под моста Хэммерсмит на Лауэр-Молл, дождь припустил вовсю. Тучи нависали над городом с утра, воздух был пропитан влажностью, но первые капли дождя, предвестники надвигающегося ливня, упали на мостовую и прохожих лишь около половины шестого, когда Кевин по узкому тоннелю направился к реке. Даже в этот час еще казалось, что дождь пройдет стороной, однако, пока Кевин шел по Квин-Кэролайн-стрит, ветер набрал силу, по небу цепочкой заскользили тучи, и спустя несколько мгновений на тротуары и проезжую часть улицы обрушился сплошной поток воды.

Кевин выбрался из-под укрывавшего от непогоды моста, подставил лицо пронизывающим струям. Буря принеслась с северо-запада на крыльях яростного ветра Ледовитого океана. Казалось в потрескавшуюся, задубевшую кожу впиваются тысячи ледяных иголок, проникают глубоко, точно пули. Кевин приветствовал эту боль.

Он нес под мышкой плиту розового мрамора, пронизанного белоснежными жилами. Вчера утром он заметил этот камень, прислоненный к большой глыбе черного гранита, предназначавшегося для памятника, который собирались установить в одной маленькой церкви по соседству. Весь день Кевин присматривался к мрамору, обдумывая, как и в какой момент стырить его, дабы не привлечь к себе нежелательного внимания. Он и прежде приносил домой осколки дорогого камня: почти все его статуэтки были вырезаны из кусков, отсеченных от мраморных глыб при работе, испорченных неудачным ударом резца или неточно просверленным отверстием. Но на этот раз Кевин впервые осмелился украсть нетронутый кусок мрамора. Если он попадется, его вышибут из мастерской. Это вполне может произойти и чуть позже, когда пропажа обнаружится и поиски в пыльном сарае и во дворе, где велись работы, окажутся безрезультатными. Однако Кевина нисколько не волновала перпектива увольнения. Все эти годы он горбатился, вырезая надписи на надгробных плитах и создавая на заказ ангелочков только ради Мэтти, ради его багополучия, его будущего. Мальчика больше нет и кому теперь какое дело, есть ли у его отца работа и какая.

От дождя мрамор становился скользким. Кевин посильнее прижал его к себе. Над головой с высоких черных фонарных столбов свисали лампы, их свет радужно переливался в каплях дождя. Кевин тащился от фонаря к фонарю, тяжело ступая в лужи рабочими башмаками, не обращая внимания на потоки дождя, бившие его по голове и плечам, насквозь промочившие одежду. К тому времени, как Кевин добрался домой, на нем не осталось сухой нитки.

Дверь дома оказалась незапертой, даже задвижка не задвинута. Не выпуская камень из-под мышки, Кевин толкнул дверь плечом и вошел. Жена сидела на старом стуле с потертой обивкой, держа на коленях фотографию Мэтти. Она слепо уставилась на нее. Перед ней на низеньком столике стояла тарелка с недоеденными бутербродами и тремя имбирными бисквитами. При виде пищи Кевин испытал прилив бессмысленной, неконтролируемой ярости. Она еще может думать о еде! Она даже озаботилась приготовить себе бутерброды! Несправедливые, горькие упреки рвались с языка, но Кевин пока сдерживался.

– Кев!

Нечего ей прикидываться, говорить умирающим голосом. Она тут целый день подкрепляется сэндвичами. Кевин молча прошел мимо, направляясь к лестнице.

– Кев!

Он зашагал вверх, твердо ступая по непокрытым ковром ступенькам. С промокшей одежды на пол текла вода. Кусок мрамора едва не выскользнул из рук, ударился о стену, но Кевин продолжал восхождение, он уже миновал площадку второго этажа и теперь поднимался на самый верх, в спальню Мэттью, в маленькую мансарду с единственным луховым окном, сквозь которое с набережной в омнату просачивался слабый свет, падал на «Наутилус», принесенный Кевином накануне в детскуюю. Кевин поставил статуэтку на комод. Он сам не знал, зачем это делает, просто пытался, насколько возможно, сохранить в комнате присутствие сына. «Наутилус» – это только начало. Он еще что-нибудь придумает.

Кевин осторожно опустил мраморную плиту на пол, прислонился к комоду. Выпрямился и вновь увидел перед собой «Наутилус», потянулся рукой к гладкому камню, провел большим пальцем по завитку ракушки, прикрыв глаза, весь отдался этому ощущению, прикосновению к холодной, скользкой поверхности, проследил пальцем весь рисунок, на ощупь отличая отполированную ракушку от окружавшего ее грубо обработанного мрамора.

«Я хочу сделать что-то похожее на ископаемое, папа. Вот, видишь эту картинку? Ракушка будет такая, словно ее выкопали на берегу или как будто она вросла в скалу. Что скажешь, папа? Хорошая мысль? Ты дашь мне камень, чтобы это сделать?»

Он отчетливо слышал голос мальчика, ясный, ласковый. Можно подумать, мальчик здесь, в комнате, он никогда и не покидал Хэммерсмит. Он совсем рядом. Мэтти где-то тут, рядом.

Кевин все так же вслепую нащупал ручку верхнего ящика комода и потянул его на себя. Руки его дрожали. Цепляясь за комод, он постарался унять дрожь, но не мог успокоить сбившееся дыхание. Снаружи по крыше дома молотил дождь, с грохотом мчался по водостоку. На миг Кевин полностью сосредоточил внимание на этих звуках пытаясь отрешиться от всего остального. Он хотел овладеть собой, и ему казалось, что он оправится если будет думать только о тонкой струйке воздуха, просачивавшейся сквозь щель в оконной раме холодившей ему затылок.

Кевин принялся перебирать содержимое открытого ящика, он вынимал из него вещи, рассматривал их, разворачивал и складывал вновь, расправлял складки. Здесь все старое, уже ненужное, не подходящее для школьной жизни. Три поношенных свитера– Мэтти надевал их, отправляясь на вылазку на берега Темзы; две пары трусов с растянутой резинкой; миниатюрный семафор; старые носки; дешевые подтяжки, потерявшая форму вязаная шапка. Кевин больше всего внимания уделил именно ей, долго водил пальцем по обтрепанному краю, вспоминая, как Мэтти натягивал ее низко на лоб, на брови, морщил нос от прикосновения грубой шерсти. Это бывало зимой, когда ветер завывал над рекой, бился о стены набережной, а они вдвоем все равно отправлялись на прогулку, натягивали свои бушлаты и шли в док.

«Папа! Папа! Давай возьмем лодку напрокат!»– «В такую погоду? Ты с ума сошел, мой мальчик». – «Нет, папа, правда! Ну давай, папа, папа!»

Кевин плотно зажмурил глаза, отгоняя от себя этот радостный голос, звеневший среди злобного воя ветра, среди грохота воды, текущей по скату крыши в желоб. Двигаясь с трудом, Кевин оторвался от комода и побрел к кровати. Он уселся на постель, забыв о своей грязной и мокрой одежде, поднес к лицу подушку, глубоко вдохнул, пытаясь уловить нежный запах сына, однако наволочка и простыня были заботливо выстираны, накрахмалены и пахли только лимонной отдушкой, любимым стиральным порошком Пэтси.

Кевин вновь ощутил прилив горечи и гнева. Можно подумать, Пэтси заранее готовилась к смерти Мэтти, все тут прибрала, перестирала его белье, навела в комнате порядок, бережно сложила одежду. Черт бы побрал эту женщину, ей лишь бы аккуратно разложить все по полочкам. Если б она вечно не скребла все подряд, включая самого Мэттью, в комнате остались бы хоть какие-то следы мальчика, еще витал бы его запах. Будь она проклята!

– Кев? – Она уже стоит на пороге, расплывшаяся фигура в неопрятном халате. Подол не выровнен, с одного бока приподнят выше колена, ворот распахнут, грудь того и гляди вывалится, весь шелк в пятнах. Подумать только, Мэттью подарил ей этот халат на Рождество, и что она с ним сделала!

«Полковник Боннэми и Джин сказали, он тебе понравится, мамочка. Они сказали– тебе очень понравится. Ну как, мам? Тебе правда нравится? Я к нему и тапочки купил. Только я не мог разобрать, точно ли они подходят по цвету к драконам».

Кевин пытался найти в себе какую-то опору стену, которая могла бы отгородить его от воспоминаний. Мальчик умер. Умер! Никакая сила не вернет его.

Пэтси неуверенно шагнула через порог.

– Полицейские опять приходили, – начала она.

– И что с того? – Он сам слышал, как злобно звучит его голос.

– Мэтти не сбежал из школы, Кев.

Кевину показалось, что в ее словах проскользнуло облегчение, ее боль смягчилась. Он не верил своим ушам. Какие-то детали, какие-то ничего не стоящие подробности что-то меняют для нее? Их сын мертв. Мертв! Он не уехал в школу, не отправился в гости к друзьям – он мертв, он никогда не возвратится домой.

– Ты слышишь, Кев? Мэтти не…

– Будь ты проклята! Какое мне дело до этого? Что это меняет?

Пэтси вздрогнула всем телом, но не отступила.

– Мы же сказали полицейским, что он не мог сбежать. И мы были правы, Кев. Мэтти не такой, чтобы бегать от неприятностей. Наш Мэтт не такой. – Она сделала еще один шаг. Тапочки глухо стучали по голому деревянному полу. – Они нашли его форму в школе, и теперь они знают, что он был там, когда он… когда его…

Кевин чувствовал, как непроизвольно дергаются, судорожно сокращаются мышцы его тела. Грудь напряглась, глаза горели, в голове стучало.

– Они уже выяснили все о Мэтте. Это из-за того, что он не умел различать цвета. Они знают что он… что он не был нашим сыном, Кев. Я рассказала им, как Мэттью попал к нам. Рассказала о мистере Бирне и как…

– Не был нашим? – взорвался Кевин. – Мэттью не был нашим сыном? Кем же он был тогда, ты, дура? Какое им дело, от кого он родился? Ты слышишь меня, Пэтс? Какое им, сволочам, дело до этого?

– Но им надо во всем разобраться…

– Ничего им не надо. Какая теперь разница?

Мальчика нет. Он мертв. Он не вернется к нам, до чего бы там ни докопались эти полицейские ищейки. Ты поняла меня? Это ничего не изменит.

– Они должны найти того, кто его убил, Кев. Они обязаны это сделать.

– Это не вернет нам Мэттью! Черт тебя побери, это его не воскресит. Ты что, остатка мозгов уже лишилась? Дура! Дура набитая!

У нее вырвался слабый крик, похожий скорее на скулеж забитой собаки.

– Я только помочь!

– Помочь? Господи, это ты-то хотела помочь? – Кевин схватил подушку. Руки, так и не отмытые после целого дня работы, оставили на наволочке черные пятна, такие же следы появились на простыне в том месте, где она соприкасалась с рабочими штанами Кевина.

– Ты пачкаешь постель Мэтти, – устало и сварливо попрекнула его Пэтси. – Теперь мне придется сменить белье.

Кевин резко вскинул голову.

– Зачем? – поинтересовался он. Жена не ответила, и он, дав наконец себе волю, заорал, уже не сдерживая ярость: – Зачем? Отвечай, Пэтси: зачем?

Она не говорила ни слова, только пятилась к двери, как-то неуклюже вывернув руку, прикрывая ею затылок. Кевин знал этот жест: так Пэтси показывала свою растерянность, готовясь к бегству. Он не намеревался отпускать ее.

– Я задал тебе вопрос. Будь добра ответить. Пэтси тупо уставилась на него. Ее лицо скрывалось в тени, глаза казались темными провалами на лице, непроницаемые, бесчувственные, бездумные. Стоит тут и рассуждает о постельном белье,.. только и думает что о стирке… наелась сэндвичей, попила чайку, пообщалась с детективами, а тело их сына тем временем лежит в Слоу в морге, ожидая скальпеля хирурга, который уничтожит последний след его кратковечной, хрупкой прелести.

– Отвечай!

Пэтси повернулась, хотела уйти. Кевин взметнулся с кровати, в два прыжка пересек комнату, схватил жену за руку и резко развернул ее к себе.

– Не смей поворачиваться спиной, когда я с тобой разговариваю. Не смей, ясно тебе?! Не смей!

Пэтси дернулась, вырываясь.

– Пусти меня! – У нее изо рта брызнула слюна. – Пусти, Кевин. Ты с ума сошел, ты болен…

Открытой ладонью он ударил ее по лицу. Пэтси вскрикнула, снова попыталась высвободиться.

– Нет! Не надо!

Он опять ударил ее, на этот раз кулаком, почувствовал, как резко и сильно костяшки его пальцев врезались в челюсть. От удара голова Пэтси мотнулась вбок, она пошатнулась и упала бы, если б Кевин не удерживал ее за руку.

Она вскрикнула только:

– Кев!

Но он уже прижал ее к стене, ударил головой в грудь и принялся неистово молотить кулаками по ребрам. Разорвав на жене халат, он стал наносить удары по ее бедрам, впился ногтями в обнаженную грудь. Он изрыгал самые омерзительные проклятия, какие только знал. Но так и не сумел заплакать.

16

Линли не поехал на подземную парковку, он остановил автомобиль возле вращающейся двери, сквозь которую работники Скотленд-Ярда и посетители проходили в приемную. Секретари и служащие уже выходили из здания, пересекали улицу, направляясь к станции метро Сент-Джеймс-парк. Сержант Хейверс завистливо вздохнула, следя, как они раскрывают зонты под дождем.

– Если б я выбрала себе другую работу, я бы, по крайней мере, питалась регулярно, – пожаловалась она.

– Но вы бы не испытали душевного удовлетворения и восторгов охоты за истиной.

– Именно, именно, – подхватила она. – Хотя, чтобы передать чувства, вызванные во мне встречей с Джилсом Бирном, слово «восторг» покажется слишком слабым. Как это так удачно получилось, что лишь он один посвящен в тайну самоубийства Эдварда Хсу?

– Есть и еще один человек, которому известна эта тайна.

– Кто же это?

– Мать Мэттью.

– Значит, вы поверили в эту историю? – А разве вы можете ее опровергнуть? Барбара фыркнула:

– Эта– как ее– Рена, кажется? Сидела, прижавшись к нему, поглаживала его, успокаивала, если мы уж слишком на него давили. Да уж, наш Джилс – любитель экзотических дам. Чем он их так привлекает? Господи, я этого понять не могу. Почем знать, может быть, у Эдварда Хсу имелась сестра, кузина, еще кто-нибудь, и эта малышка чересчур сдружилась с нашим приятелем Джилсом, а когда он обработал ее и Мэттью был уже в проекте, он ее бросил. Эдди узнал, что его наставник, его божество – колосс на глиняных ногах, и спрыгнул с крыши часовни.

– Красивая теория, сержант. Прекрасное сочетание греческой трагедии и средневекового моралите. Боюсь только, она совершенно неправдоподобна. Неужели, по-вашему, юноша покончил с собой только оттого, что узнал о дурном поступке Джилса Бирна, о его неверности, каком-то нравственном изъяне, неисполнении долга– не важно, Что там еще.

– А чем плоха моя теория? Я буду крепко держаться за нее, и вам советую. Попомните мое слово, Джиле что-то от нас утаивает. Готова поставить последний пенни– малышка Рена посвящена в это. Он лжет в глаза и не краснеет, но Рена ни разу за всю нашу встречу не подняла голову. Вы заметили – она избегала наших взглядов?

Линли кивнул:

– Да, это как-то странно,

– Давайте перепроверим его историю насчет родов в Эксетере. Сколько там может быть больниц? Рождение ребенка должно быть зарегистрировано. Нельзя верить Бирну на слово.

– Верно, – согласился Линли, распахивая дверь машины. – Пошлите туда констебля Нката. А мы тем временем выясним, какая информация поступила из Слоу.

Они быстро перебежали улицу под дождем и укрылись в приемной Нового Скотленд-Ярда. Две секретарши болтали с одетым в форму констеблем, охранявшим перегородку, – за этим барьером начиналась недоступная для посторонних зона полицейского штаба. Руки констебля покоились на металлической табличке с требованием предъявить удостоверение или временный пропуск. Линли и Хейверс достали свои удостоверения, и тут секретарша спохватилась:

– К вам посетитель, инспектор. Ждет с половины пятого. – Она кивнула в сторону стены, где был навеки закреплен хорошо освещенный том, на каждой странице которого описывались деяния и подвиги того или иного служащего полиции. Под ним на металлическом стуле сидела девочка в школьной форме, с ранцем под мышкой. – Ранец она прижимала к себе так крепко, словно боялась, как бы его не отняли. Девочка пристально смотрела в дальний конец комнаты, на пламя вечного огня.

Линли уже слышал ее имя, видел ее лицо на фотографии в принадлежавшем Мэттью отсеке «стойла» в Бредгар Чэмберс, но для него стало неожиданностью, что она выглядит настолько старше своих тринадцати лет. Смуглая кожа, черные или почти черные глаза, точеные черты лица. Ивоннен Ливсли, подружка детства Мэтта.

Он прошел через холл, подошел к девочке и назвал свое имя. Она внимательно, недоверчиво посмотрела на него.

– Покажите удостоверение, пожалуйста, – попросила она.

Линли снова достал свою карточку. Ивоннен прочла на ней его имя, затем ее взгляд вернулся к лицу инспектора, и тогда она поднялась со стула, удовлетворенно кивнув, и десятки переплетенных бусами косичек слегка зазвенели, соприкасаясь друг с другом.

– Я должна отдать вам одну вещь, инспектор. Это от Мэтта.

В кабинете Линли Ивоннен уселась, подтянув стул поближе к его столу. Отодвинув в сторону стопку накопившейся почты, девочка водрузила на стол свой драгоценный ранец.

– Я узнала про Мэтта только сегодня утром, – заговорила она. – Один парень слышал от своей мамы, а та от сестры, которая знакома с тетей Мэтта. Когда я узнала…– Ивоннен опустила голову, сосредоточив все внимание на замках ранца, – я хотела сбегать домой и сразу же отнести вам это, но директриса меня не отпустила. Я ей сказала, что мне нужно в полицию, а она решила, что я прикидываюсь. – Девочка наконец справилась с замком и, вздохнув, достала и выложила перед Линли магнитофонную кассету. – Вот то, что вам нужно. Это тот подонок, который убил его.

Произнеся эти слова, Ивоннен откинулась на спинку стула, наблюдая за реакцией Линли. Сержант Хейверс закрыла дверь кабинета и тоже села. Линли осторожно взял кассету: – Что это такое?

Ивоннен коротко кивнула, словно этот вопрос понравился ей. Линли прошел какое-то неведомое испытание, которое девочка предусмотрела для него. Закинув ногу на ногу, Ивоннен убрала с лица косички. Бусинки опять мелодично звякнули. Девочка засунула руку в ранец и на этот раз извлекла маленький магнитофон.

– Я получила кассету по почте ровно три недели назад, – пояснила она. – Мэтт приложил к ней записку, просил меня спрятать кассету как можно надежнее и никому не говорить про нее, не говорить, что она у меня, даже не упоминать, что я получила от него письмо. Еще он написал, что эта пленка– копия той, что он оставил у себя, а остальное он расскажет при встрече. Вот и все. Я тог да же прослушала ее, но я… я не понимала, правда не понимала. Пока не узнала, что случилось с Мэттом. Вот, слушайте.

Она взяла у Линли кассету и вставила ее в магнитофон. Они услышали, как тонко вскрикнул мальчик – слов было не разобрать. В ответ послышалось ворчание, сильный удар, а затем несколько раз повторившийся стук, словно мальчика швырнули на пол и теперь колотили об него головой. Новый вопль, приглушенный, исполненный муки. И тут раздался голос палача, зловещий шепот спокойный, с нотками затаенного садистского наслаждения:

– Вздуть тебя, красавчик? Вздуть тебя? Вздуть? А что это у нас за симпатичная штучка в штанах? Ай-ай-ай! Дай-ка посмотреть…

Еще один крик. Чей-то голос протестует:

– Отстань от него! Слышишь? Отстань! Оставь его в покое!

И снова тот же зловещий, очень тихий голос:

– Что, тебя тоже разобрало? Иди сюда, посмотри.

Третий голос, жалобный, слезливый:

– Нет, нет, не надо! И смех:

– Ты же это любишь, красавчик. Тебе это нравится, правда? – Снова удар, еще один глухой вопль.

Линли наклонился вперед и выключил магнитофон.

– Там есть еще, – поспешно произнесла Ивоннен. – И чем дальше, тем ужаснее. Вы разве не будете слушать до конца?

– Вы понимаете, что на этой пленке? – вместо ответа спросил ее Линли.

Ивоннен вынула кассету и аккуратно положила ее на стол.

– Дальше еще ужаснее, – повторила она. – Я Действительно не все поняла, когда слушала в первьй раз. Я-то думала… Понимаете, эти мальчики, они же учатся в такой шикарной школе. Вот уж не ожидала…– Она запнулась, тщетно подыскивая слова. Какой бы взрослой и умудренной опытом ни казалась она внешне, ей ведь едва сровнялось тринадцать лет.

Линли помедлил, давая девочке время успокоиться.

– Ты ни в чем не виновата, Ивоннен, – попытался он утешить ее. – Ты, конечно же, не могла понять, что все это значит. Ты только расскажи мне, что тебе известно.

Девочка подняла голову.

– Еще во время зимних каникул Мэтт попросил научить его, как установить в комнате подслушивающее устройство.

– Довольно необычная просьба.

– Не для нас с Мээтом. Я давно вожусь с такими штучками. Мэтт знал это. Я уже два года ими занимаюсь.

– Занимаешься подслушивающими устройствами?

– Сперва это было хобби. Я попросту засунула микрофон в большое блюдо в гостиной. Теперь я умею работать с направленным звуком. Мне это нравится. Я бы хотела стать звукооператором в кино или на телевидении, как тот парень в фильме «Blow out». Вы видели этот фильм?

– Нет.

– Жаль. Фильм классный! Герой– его играет Джон Траволта, – уточнила Ивоннен на всякий случай, – как раз работал звукооператором. Я очень этим заинтересовалась и начала экспериментировать. Когда я засунула микрофон в блюдо, эхо разносилось по всей гостиной, так что я поняла —недостаточно просто спрятать где-то магнитофон. Нужно что-то поменьше и понадежнее.

– Жучок.

– Перед Рождеством я попыталась прослушать спальню мамы, думала, может, она расскажет своему дружку, что собирается подарить мне на праздник, но запись получилась – скучнее не бывает, она знай себе стонет, когда парень ее обрабатывает, а тот только приговаривает: «Крошка, крошка, крошка!» Я дала Мэтту послушать, чтобы похвастаться. И еще я записала разговор двух учителей в школе– с пятидесяти ярдов, с помощью направленного микрофона. Здорово получилось!

– И тогда Мэттью додумался поставить прослушивающее устройство в школе?

Ивоннен кивнула.

– Мне он сказал только, что хочет поставить жучок в одной из спален общежития, и спросил, как лучше это сделать. Он в этом совершенно не разбирался, но нужно ему было – прямо позарез. Я думала, он затеял какую-то игру, и посоветовала использовать микрофон, который включается при звуке человеческого голоса. Я ему одолжила вот этот самый магнитофон, он уже старый. Он вернул его по почте вместе с кассетой.

– Он не сказал, в чьей спальне собирается Установить микрофон?

– Нет, не сказал. Он только спросил, как это делать. Я сказала ему: спрячь микрофон в зоне звучания интересующих тебя голосов или звуков, чтобы вокруг было поменьше помех, иначе фон заглушит запись. Еще я его предупредила, что место надо осмотреть заранее и сделать по крайней мере две предварительные пробы, чтобы получить первоклассную запись. Он задал еще пару вопросов и забрал магнитофон, а больше к этому разговору не возвращался. А потом, три недели назад, я получила от него посылку.

– Он что-нибудь рассказывал тебе о школе Ивоннен? О тамошних приятелях? О своих делах?

Девочка печально покачала головой:

– Говорил, все в порядке. Больше он ничего не говорил. Все в порядке– и все тут. Только вот.,. – Нахмурившись, она вновь принялась щелкать тугим замком ранца.

– Понимаете… когда я спрашивала его насчет школы, Мэтт тут же менял тему. Вроде как не хотел говорить об этом, но боялся проболтаться, если я стану приставать. Я, дура, не настаивала.

«О, какие у нас тут орешки! Давай-давай, покажи! Малюсенькие, а? Ну-ка, сдавим их хорошенько. Теперь-то он заревет, верно? Ты как думаешь? Заревет?» – «Нет! Перестань! Умоляю! Я не могу.» Сержант Хейверс вернулась в кабинет, и Линли выключил магнитофон. Хейверс вновь дисциплинированно прикрыла за собой дверь и, не садясь, проследовала к окну. Дождь выбивал частую дробь по стеклу. Барбара отпила глоток из пластикового стаканчика. Линли распознал запах куриного бульона.

– Отправили девочку домой?

– Констебль Нката отвезет ее, – устало улыбнулась Барбара. – Он только глянул на нее, разглядел будущую красавицу и вызвался ее проводить.

– Да, он парень открытый.

– Это всем известно. – Хейверс подошла к столу и опустилась на стул. На поверхности бульона плавали желтые комки жира. Барбара подозрительно посмотрела, поморщившись, одним глотком осушила стакан и бросила его в мусорную корзину. – Похоже, мы вернулись к тому, с чего начали.

Линли потер глаза. Они болели так, словно он весь день читал без очков.

– Возможно, – согласился он.

– Да уж, «возможно», – с кроткой насмешкой отозвалась она. – Вы же слышали пленку. Кто-то из старших издевался над третьеклассником. Мы уже обсуждали это вчера утром, инспектор. Вы сами сказали, что ребятишки, с которыми вы разговаривали, казались запуганными. Теперь мы знаем, в чем дело. Кто-то регулярно издевался над Мэттом Уотли, и теперь они все дрожат, как бы и до них не дошел черед.

Линли покачал головой и вынул кассету.

– Не могу согласиться с вами, Хейверс.

– Почему?

– Потому что Мэтт сказал Ивоннен, что хочет установить жучок в одной из спален. Он не сказал «в своей комнате».

– Наверное, он имел в виду комнату этого садиста.

– Оно бы так, но на кассете слышны и другие голоса, кроме этого мерзавца и его жертвы. Детские голоса, голоса других третьеклассников.

– Тогда кто же?..

– Я уверен: это Гарри Морант. Смотрите: если принять гипотезу, что насилию подвергался Гарри, а не Мэттью, все сходится. Тот негодяй нарушал школьный устав, причем в течение долгого времени. Такая школа, как Бредгар Чэмберс, не может допустить подобного поведения. Если бы насильника разоблачили, его с позором выгнали бы. Мэттью знал, что происходит. Все остальные тоже знали– и все молчали, потому что к этому принуждал их школьный кодекс чести.

– Не доносить на товарищей?

– Вы понимаете, как это подействовало на Мэттью? Кевин Уотли заметил, что мальчик все больше и больше уходил в себя, однако Пэтси утверждает, что на его теле не было ни синяка, ни ссадины, так что мы не можем подозревать, будто кто-то издевался над ним. Вспомним также разговор между полковником Боннеми и Мэттью: Мэттью взволновал девиз школы – «Да будет честь и розгой, и опорой». Все сходится. Неписаный кодекс требовал, чтобы Мэттью никому не говорил о пытках, которым подвергается Гарри Морант, но девиз школы настаивал, что он обязан вмешаться, обязан сам что-то сделать, чтобы положить конец бесчинству. Таковы были с его точки зрения правила чести. Вот почему Мэттью не мог поделиться даже с родителями– он обдумывал, как ему исполнить девиз школы, не нарушив при этом неписаные правила, регулировавшие его отношения с сотоварищами.

Он нашел этот способ – вот эту запись.

– То есть шантаж?

– Именно.

– Господи! Так вот за что его убили!

– Вероятно.

У Хейверс даже зрачки расширились от ужаса.

– Значит, один из учеников… Инспектор, но они же все это знают!

Линли кивнул. Лицо его становилось все мрачнее.

– Если именно кассета привела к гибели Мэттью, то они все знали об этом с самого начала. Да, сержант, именно так. С самого начала.

Линли потянулся за утренней почтой, которую Ивоннен Ливсли столь бесцеремонно отодвинула, высвобождая место для магнитофона, рассеянно перебрал пальцами конверты и выудил из стопки открытку.

Снова весточка с Корфу, на картинке – ярко-белые строения монастыря Божьей Матери Влахернской на фоне мерцающей морской синевы, Однако это послание, в отличие от всех предыдущих, оказалось даже без обращения. Неужели Хелен все-таки добилась своего и отдаляется от него все больше и больше, пока не наступит полное отчуждение?

Два дня идет проливной дождь! Единственное развлечение – посетили музей в Гарица. Знаю, что ты сейчас думаешь. Лев Менекрата и впрямь очень мил, но после того, как посвятишь целый час созерцаниюэтой статуи, захочется и чего-то более одушевленно го для разнообразия. Что делать – от скуки и на такое согласишься! Я по уши увязла в монетах, реликвиях и всяких там обломках, выставленных поп стеклом. Когда я вернусь, ты меня и не узнаешь, такая я стану образованная .

Х

Линли понимал, что сержант Хейверс следит за каждым его движением, поэтому просто засунул открытку в карман, стараясь, чтобы лицо не выдало его чувств, заставляя себя не перечитывать по сто раз последнюю фразу. «Когда я вернусь». Быть может, Хелен уже подумывает о возвращении.

– Ничего нового, по-видимому? – нахально поинтересовалась Хейверс, подбородком указывая на карман его куртки, где лежало послание Хелен.

– Ничего нового.

Едва он произнес эти слова, как послышался резкий стук в дверь и комнату вошла Доротея Гарриман, секретарь суперинтенданта Уэбберли, начальника Линли и Хейверс. Она уже собиралась уходить с работы. Как всегда, Доротея нарядилась а-ля принцесса Уэльская: пошитый хорошим портным зеленый костюм, белая блуза, бусы из искусственного жемчуга в три ряда, необычной формы шляпа – над ней колыхались белые и зеленые перья. Волосы, отчасти скрытые под шляпой, также были подстрижены в точном соответствии с очередной прической принцессы Дианы.

– Так и знала, что успею вас застать, – пробормотала секретарша, на ходу перелистывая принесенные папки. – Вам звонили сегодня днем, детектив-инспектор Линли. Звонил… – Лучше бы она носила очки, а не косилась так, пытаясь прочитать, что написано на обложке папки. – Звонил детектив-инспектор Канерон, полицейский участок в Слоу. Предварительные результаты вскрытия…– Снова она скосила глаза, но Линли уже поднялся на ноги.

– Мэттью Уотли, – завершил он фразу и нетерпеливо протянул руку за папкой.

– Деб дома? – поинтересовался Линли, следуя по пятам за Коттером по узкой винтовой лестнице, ведущей в лабораторию Сент-Джеймса. Уже без малого восемь, обычно Сент-Джеймс не засиживался за работой допоздна. Раньше– да, раньше он мог целую ночь провести за анализами, но Линли хорошо знал, что три года назад, женившись на Деб, Сент-Джеймс решительно отказался от этой привычки.

Коттер только головой покачал. Он остановился на лестничной площадке, в тени, но в глазах его Линли сумел разглядеть тревогу.

– Ее почти весь день не было. Поехала на выставку Сесила Битона в музее Виктории и Альберта, потом по магазинам.

Не слишком убедительный предлог. Музей Виктории и Альберта закрывается рано, а ходить по магазинам Дебора терпеть не может.

– Что за покупки ей понадобились? – Голос Линли звучал скептически.

Коттер пробурчал что-то неразборчивое и продолжил восхождение.

Сент-Джеймс сидел в лаборатории, склонив шись над микроскопом, что-то подкручивая в нем добиваясь большей резкости. К микроскопу была прикреплена камера, чтобы исследователь мог сразу же запечатлеть результаты проводившегося им анализа. За окном монотонно, как морской прибой, шумел дождь, а у окна принтер почти в том же ритме выплевывал листы бумаги с напечатанными на них графиками и колонками цифр.

– К вам лорд Ашертон, мистер Сент-Джеймс, –возвестил Коттер. – Желаете кофе, бренди? Чего-нибудь еще?

Сент-Джеймс приподнял голову. Линли с испугом отметил на худом лице друга приметы гложущей его печали, морщины, проложенные усталостью и отчаянием.

– Мне ничего не нужно, Коттер, – сказал хозяин. – А тебе, Томми?

Линли тоже отказался. Они помолчали, пока дворецкий не оставил их наедине. Даже сейчас, когда Линли имел законный предлог обратиться к другу за помощью, ему было нелегко начать разговор. Слишком о многом они помнили, слишком многие темы давно сочли запретными.

Отодвинув от лабораторного стола стул, Линли сел и положил папку возле микроскопа. Сент-Джеймс открыл папку, просмотрел лежавшие в ней документы.

– Это предварительный результат? – уточнил он.

– Все, что удалось выявить. Токсикологический анализ ничего не показал. На теле нет следов травм.

– А ожоги?

– Да, ожоги от сигареты, как мы и думали, но от них он не мог умереть.

– В волосах обнаружены волокна, – прочел Сент-Джеймс.

– Что это за волокна? Природная ткань или синтетическая? Ты не спрашивал Канерона?

– Я позвонил ему, как только прочел отчет. Он сказал, что, по мнению его экспертов, это смесь природных и искусственных волокон. Природное волокно– шерсть, состав второго они еще не выяснили, ждут результатов теста.

Сент-Джеймс задумчиво уставился в пол.

– Я сперва подумал, что это подвергшаяся обработке конопля, из которой делают веревку, но, очевидно, речь идет о чем-то ином, коль скоро известно, что один из компонентов – шерсть.

– Я тоже сперва подумал о веревке, но мальчика связывали не веревкой, а шнурками из хлопка, скорее всего, шнурками от высоких ботинок, так полагают эксперты из Слоу. Ему заткнули рот кляпом. Они нашли волокна шерсти у него во рту.

– Скорее всего, использовали носок.

– Вероятно. Его закрепили хлопчатобумажным платком. На лице остались микроскопические волокна хлопка.

Сент-Джеймс вновь сосредоточил внимание на предыдущем вопросе:

– Как же они интерпретируют эти волокна в волосах?

– Есть несколько гипотез. Возможно, он на в-то таком лежал – это мог быть ковер на полу комнаты или в машине, старая куртка, одеяло, даже брезент. Любое покрытие из ткани. Сейчас эксперты отправились в церковь Сент-Джилс, они возьмут там образцы, чтобы проверить, не прятали ли тело в храме, прежде чем бросить его на кладбище.

– Полагаю, они зря потратят время. Линли рассеянно потрогал коробочку со слайдами.

– Вероятность все же есть, но я надеюсь, что она не подтвердится: для расследования будет гораздо полезнее, если эти волокна попали в волосы мальчика, когда его где-то держали взаперти. Его, несомненно, прятали где-то в школе, Сент-Джеймс. Патологоанатом установил время смерти между полуночью и четырьмя часами утра субботы. Остается двенадцать часов с того момента, как Мэттью исчез в пятницу после ланча, и до его смерти. Он оставался на территории школы. Эти волокна подскажут нам, где именно. Кроме того, – тут Линли перелистнул страницу отчета и указал пальцем на следующий раздел, – на ягодицах мальчика, на лопатках, на правой руке и под двумя ногтями найдены остатки какого-то вещества. Сейчас они проводят спектральный анализ для точности, но под микроскопом это выглядит как следы одного и того же вещества.

– Опять же из того помещения, где его держали?

– Вполне логичное предположение, разве нет.

– По крайней мере, перспективное. Ты работаешь в этом направлении, Томми?

– Да, и кое-что уже нашел. – Линли сообщил о кассете.

Сент-Джеймс выслушал его рассказ, не перебивая, не меняясь в лице, однако, когда Линли закончил, его собеседник отвернулся и принялся излишне внимательно рассматривать полку, где толпились флаконы с химикатами и всевозможные колбы, пузырьки, бюретки.

– Я-то думал, в школах уже покончено с этим, – вздохнул он.

– Они стараются искоренить это. Это серьезное нарушение устава, и карается оно исключением. – Помолчав, Линли добавил:– В Бредгар Чэмберс преподает Джон Корнтел. Помнишь его по Итону?

– Он получал королевскую стипендию в области классической филологии. За ним всегда хвостом тянулся десяток восторженных малышей из третьего класса. Разве его можно забыть? – Сент-Джеймс снова взялся за отчет и, нахмурившись, спросил: – А какое отношение к этому делу имеет Корнтел? Или ты его подозреваешь, Томми?

– Если причиной гибели Мэттью Уотли стала кассета, то с Корнтелом это никак не связано.

Сент-Джеймс услышал нотку сомнения в голове Линли и решил сыграть в адвоката дьявола.

– А разумно ли предполагать, будто мотивом для убийства могла послужить эта запись?

Если б эта кассета попала в руки директора, последовало бы исключение виновного. Для ученика вьщускного класса это означало бы лишиться шанса на хорошее образование, лишиться права поступить в университет. Это ставило под угрозу все его будущее. Юноша, преисполненный честолюбивых помыслов, мог бы в таком случае пойти и на убийство.

– Да, возможно, – признал Сент-Джеймс.

– Ты считаешь, что с помощью кассеты Мэттью шантажировал кого-то из старших ребят, так? Ты считаешь, что запись была сделана в спальне, а виновный– кто-то из старшеклассников, из младшего или старшего шестого класса. А ты не рассматриваешь возможность, что запись сделана в другом месте, там, куда этого паренька– Гарри, кажется? – уводили на расправу? Возможно, это было какое-то постоянное, заранее известное место.

– На кассете слышны и другие голоса, голоса детей, сверстников Гарри. Очевидно, это должна быть спальня.

– Вероятно. Но ведь при этой процедуре могли присутствовать и другие жертвы, кроме Гарри. Судя по их крикам, это тоже потенциальные жертвы, верно? – Линли признал правоту Сент-Джеймса, и тот продолжал: – Следовательно, вполне можно предположить, что убийцей Мэттью был какой-то другой человек, не старшеклассник, а кто-то из взрослых?

– Едва ли.

– Ты отвергаешь саму мысль об этом, – указал ему Сент-Джеймс, – отвергаешь потому, что с этим не мирится твое нравственное чувство. Однако любое преступление противоречит нравственному чувству, Томми, не так ли? Почему ты отодвигаешь Корнтела на второй план? Какова его роль в этом деле?

– Он заведующий пансионом, где жил Мэттью.

– И где же он был, когда Мэттью исчез?

– Он был с женщиной.

– С полуночи до четырех утра?

– Нет. Не в эти часы. – Линли предпочитал не вспоминать интонацию, с какой его школьный товарищ описывал внешность Мэттью Уотли, явившись в воскресенье в Скотленд-Ярд, как живо и подробно передавал необычайную прелесть и привлекательность мальчика. Более всего Линли хотел вычеркнуть из своей памяти мысль о сексуальной неопытности Корнтела. Известно ведь, как подозрительны с точки зрения «нормальных людей» те, кто ухитряются сохранить невинность до тридцатипятилетнего возраста.

– Все дело в Итоне, Томми? Старая дружба? Поэтому ты заведомо готов верить в его непричастность?

Итон. Старая дружба. Нет таких вещей, как Итон и старая дружба, – им не место в расследовании.

– Просто мне кажется логичным разобраться в версии с кассетой, посмотреть, куда она нас приведет.

– А если она заведет в тупик? Линли устало усмехнулся:

– Это будет не первый тупик в нашем расследовании.

Не стоит ехать в Аргентину, Барби, – произнесла миссис Хейверс. В одной руке ее были маленькие ножницы, предназначенные для детишек, с притуплённым острием и лезвиями, способными разрезать разве что оттаявшее масло. В другой руке она держала полуразорванный, весь в пятнах проспект турфирмы, помахивая им, точно знаменем. – Помнишь эту песню, милочка? Что-то насчет Аргентины, и еще там «слезы». Вот я и подумала, что там слишком грустно, слишком печально. Все эти слезы… И я решила: как насчет Перу? Что скажешь, дорогая?

Барбара запихала мокрый зонтик в старую, полуразвалившуюся плетеную корзину у двери и стянула с плеч пальто. В доме чересчур жарко, отметила она. Пахнет влажной шерстью, и, похоже, какая-то вещь лежит слишком близко к огню. Барбара посмотрела в сторону гостиной– не оттуда ли доносится эта удушливая вонь.

– Как папа? – спросила она.

– Папа? – Миссис Хейверс попыталась сосредоточить взгляд своих влажных, скрытых за очками глаз. Сквозь правое стекло она, должно быть, ничего не видит, слишком уж много на нем осталось жирных отпечатков. Второй день подряд матери удается одеться самостоятельно– правда, колготки висят на ней мешком, а блуза застегнута не на пуговицы, а на три английские булавки. – Так вот, Перу… Там такие чудные животные. Знаешь, эти, с большими темными глазами и мягкой шерсткой. Как же они называются? Я про себя называю их верблюдами, но это, конечно, неправильно. Смотри, вот фотография. На одного даже шляпу надели. Разве не лапочка? Как же они называются, милая? Никак не могу вспомнить

Барбара взглянула на иллюстрацию.

– Ламы, – ответила она, возвращая брошюру и отступив на шаг, чтобы мать не могла ухватить ее за руку и продолжить беспредметный разговор, повторила свой вопрос: – Как папа? Как он себя чувствует?

– С другой стороны – еда. Меня это очень беспокоит.

– Еда? О чем ты говоришь? Где папа? – Барбара устремилась вперед по коридору. Мать шагнула за ней, вцепилась сзади в ее свитер.

– Еда у них очень острая, милочка. Боюсь, нам всем это не на пользу. Помнишь, как мы ели паэлью на твой день рождения много лет тому назад? Она была слишком острая. Мы все так плохо себя чувствовали.

Барбара замедлила шаг и обернулась к матери. Их тени, искривившись, ложились на стены узкого коридора. Ее тень казалась слишком широкой, почти бесформенной, материнская– угловатая, с торчащими во все стороны волосами. В гостиной, терзая нервы, орал телевизор. Старый фильм с Фредом Астером и Джинджер Роджерс. Они мчатся на роликовых коньках, легко кружат по бельведеру. Определенно пахнет горящей шерстью.

– Паэлья? – Барбара невольно поморщилась, отметив появившуюся у нее привычку повторять слова матери. Каждый вечер, возвращаясь домой, она словно впадает в слабоумие. Попробуем все-таки проследить цепочку ассоциаций. – Паэлья? С чего ты вдруг вспомнила про нее, мама? Это было Пятнадцать лет назад.

Мать улыбнулась – дочь наконец-то проявила хоть какую-то заинтересованность в беседе. Но Барбара заметила, какой неуверенной и слабой была эта улыбка, как задрожали губы матери. Неужели ей не удается скрыть от нее свое раздражение? Эта мысль, как обычно, вызвала удушливое чувство вины. Бедняга, целый день одна-одинешенька, взаперти с мужем-инвалидом. Конечно, ей хочется поговорить, она готова нести всякий вздор, ведь дочь– единственная нить, связывающая ее с миром.

– Это имеет какое-то отношение к задуманной тобой поездке? – спросила Барбара, оправляя наброшенный на плечи матери кардиган.

– Ну конечно же! – Теперь улыбка сделалась более лучезарной. – Конечно же! Я знала, что ты сразу все поймешь. Ты всегда так хорошо меня понимаешь, лапонька! Мы с тобой родственные души.

Барбара предпочла не высказывать своих сомнений на этот счет.

– Ты беспокоишься из-за непривычной еды в Южной Америке?

– Да-да, вот именно. Я все колебалась, в Аргентину нам поехать или в Перу. Ламы такие милые, мне бы так хотелось посмотреть на них, но я не могу не волноваться, как подумаю об этой еде. Нам всем это так вредно, у нас у всех будет понос с утра до вечера. Вот я и подумала сегодня. Мне бы не хотелось подвести тебя, милочка. Ты так много работаешь, только в отпуске и успеваешь спину разогнуть. Я собиралась в этом году порадовать тебя чем-нибудь необычним. Но как же мы будем питаться?

Барбара знала: пока она не подберет какое-нибудь решение несуществующей проблемы, конца бреду не предвидится. Сосредоточившись на одной идее, мать не отстанет, не сменит тему.

– Понимаешь, мне так хотелось посмотреть на лам, – безутешно бормотала миссис Хейверс.—Они такие красивые.

Пожалуй, это выход, подумала Барбара.

Но ради этого не стоит ехать в Южную Америку, правда? Можно посмотреть на лам в зоопарке.

– В зоопарке? – нахмурилась мать. – Нет, милочка, это совсем не то.

– В Калифорнии есть прекрасный зоопарк, мама, – развивала свою мысль Барбара. – В Сан-Диего. Это что-то вроде заповедника, животные бегают на свободе. Давай поедем в Калифорнию.

– Но ведь это не очень экзотично, а? Это не Турция, не Греция, не Китай. Ты помнишь Китай, дорогая? Запретный город и все эти странные переулочки.

– Я уверена, мне понравится Калифорния, – решительно заявила Барбара. – Там много солнца, можно купаться. А в заповеднике мы посмотрим лам. Подумай насчет этого, мама. Тамошняя еда придется нам по вкусу.

«Калифорния», беззвучно пошевелила губами миссис Хейверс, пробуя название на вкус. Барбара охлопала мать по плечу и поспешила в гостиную. Вот отчего так мерзко воняло паленой шерстью! На радиатор с тремя электрическими стержнями, включенный на полную мощность перед старым замурованным камином, кто-то бездумно набросил одеяло в сине-зеленую клетку. От одеяла подымались струйки дыма, пропитывая и без того душный, горячий воздух. Еще немного, и одеяло загорится.

– Черт побери! – заорала Барбара, срывая одеяло с обогревателя. Бросив его на пол, она с силой придавила ногой четыре обуглившиеся клетки, дававшие больше всего дыма. – Что ж такое тут творится! Черт побери, папа! Ты что, даже не заметил?!

Она резко обернулась к сидевшему в инвалидном кресле отцу. Гнев смешивался со страхом при мысли, что тут могло произойти, не приди она вовремя, с тревогой о том, что еще ждет ее в будущем. Но слова замерли у нее на губах и гнев улегся. Было бессмысленно читать отцу нотации о необходимости соблюдать элементарные правила противопожарной безопасности. Отец спал.

Он спал, уронив голову, нижняя челюсть безвольно отвисла, небритый подбородок касался груди. В ноздрях, как обычно, торчали проводки от кислородного баллона, но дыхание казалось механическим, словно его легкие вздымались и опадали не сами по себе, но управляемые неким встроенным в тело прибором.

Фред и Джинджер продолжали распевать. Выругавшись, Барбара выключила телевизор. Прислушалась к клокочущему звуку, вырывавшемуся из легких отца.

На полу поверх воскресных газет валялась пресса за понедельник и вторник, между пристроилась посуда: две чашки с чаем – он к ним паже не притронулся, тарелка с бутербродами (хлеб и маринованный лук), маленькая мисочка с недоеденными дольками грейпфрута. Наклонившись, Барбара сложила газеты в одну стопку, поверх нее поставила посуду.

– С папой все в порядке, милочка? – В дверном проеме замаячила миссис Хейверс. К животу она прижимала альбом, предназначавшийся для виртуальных путешествий. Она уже принялась уничтожать отпуск в Перу, на месте упорно не желавших отклеиваться фотографий озера Титикака зияли дыры.

– Он уснул, – ответила Барбара. – Следи за ним как следует, мама. Запомни, пожалуйста. Он чуть было не поджег одеяло. Уже начало куриться. Ты что, не чувствуешь, как пахнет дымом? Мать озадаченно уставилась на нее: – Да нет же, милочка, папа не курит. Ты сама знаешь: рядом с кислородным баллоном курить нельзя. Доктор сказал…

– Я не о том, мама. Он положил одеяло на обогреватель, слишком близко к раскаленному стержню. Вот, видишь? – Она ткнула пальцем в черные ожоги, оставшиеся на сине-зеленой шерсти.

– Оно ведь лежит на полу. Каким же образом… Это я положила его на пол, мама. Оно уже дымилось. Так и дом может сгореть.

– Ну, я не думаю…

– Вот именно! Ты вообще не думаешь! – Эти слова вырвались у нее прежде, чем Барбара успела совладать с собой. Мать жалобно сморщилась, и Барбара вновь испытала угрызения совести Она же не виновата! Как теперь извиниться, утешить ее?

– Прости, мама. Это расследование… Я много работаю, устаю. Поставь лучше чайник.

Лицо матери тут же прояснилось

– Ты уже пообедала? Я сегодня приготовила хороший обед, ничего не забыла. Поставила свинину в духовку и ровно в полпятого включила газ, как всегда. Наверное, она уже готова.

Барбара глянула на часы – половина девятого. Мясо либо сгорело, либо так и лежит в холодной духовке. Мать вполне могла положить его в духовку и забыть включить газ. Барбара все же сумела выдавить улыбку.

– Ты молодец. Настоящий молодец!

– Вот видишь, я могу позаботиться о папе, еще как могу.

– Конечно, ты можешь. Конечно. А теперь поставь чайник, пожалуйста. И посмотри, как там твоя свинина. – Она подождала, пока не услышала, как мать шаркает в кухню, и тогда, склонившись над отцом, коснулась его плеча, легонько потрясла, окликнув по имени.

Отец открыл глаза, поднял голову и с усилием, с болезненной гримасой вернул челюсть на место.

– Барби! – Он слегка приподнял руку, приветствуя ее. Оторвал руку на несколько дюймов от подлокотника кресла и тут же уронил снова. Голова его вновь начала склоняться на грудь.

– Папа, ты сегодня ел?

– Выпил чашечку чая. Хорошего чайку выпил около четырех часов. Твоя мамочка приготовила мне чай. Она смотрит за мной, Барби.

– Сейчас я тебя покормлю, – пообещала Барбара. – Съешь сэндвич? Или лучше супа?

– Не важно. Яне очень-то хочу есть, Барби. Устал что-то.

– Господи, тебе же надо к врачу. Завтра утром позвоню непременно, а днем отвезу тебя. Годится? – Она улыбнулась, неискренне, скрывая мучительное чувство вины. – Не расходится с твоим расписанием?

Отец, задремывая, ответно улыбнулся ей:

– Я уже звонил врачу, Барби. Сегодня звонил. Мне назначено на пятницу, в полтретьего. Идет?

Какое облегчение! Завтра ей было бы нелегко выбраться, что бы она ни обещала, а до пятницы еще так далеко! За это время они, Бог даст, успеют разгадать загадку смерти Мэттью Уотли. И тогда она сможет взять отгул. До тех пор надо еще подумать, везти ли мать с собой или оставить ее на кого-то. На кого? Ладно, потом. Пока можно расслабиться.

– Милочка?

Барбара оглянулась. Миссис Хейверс вновь эзникла на пороге со сковородкой в руках. У Барбары упало сердце. Мать даже не развернула мясо, так и положила в духовку в магазинной обертке. И конечно же, она забыла включить газ.

Дебора Сент-Джеймс прошла пешком всю дорогу из Челси, по Кингз-роуд, от станции Слоун-сквер. Зачем она это сделала, она сама не знала и уже была не в состоянии оценивать свои поступки и стоящие за ними побуждения. Быть может, таким образом она пыталась наказать себя. Дождь бил ей в лицо, ветер выкручивал зонтик из рук, от холода сводило мышцы, в промокших ботинках противно хлюпала вода. Ноги закоченели так, что ниже колен Дебора их почти не чувствовала.

Мимо проносились автобусы и такси, на тротуар из-под колес летели сердитые брызги. Она могла подождать автобус на остановке, могла взять такси, но и то и другое сулило ей убежище, удобство, а Дебора в этом не нуждалась. Ее больше не интересовала собственная безопасность, она не думала, как глупо и дальше брести одной, в темноте, рискуя в любой момент стать жертвой ночного грабителя или маньяка, а то и попросту угодить под машину– она шла по самой обочине, и пролетавший мимо автомобиль мог сбить ее, если его занесет на скользкой от дождя мостовой.

Путь, обычно занимавший не более двадцати пяти минут, растянулся почти на час. Когда Дебора наконец свернула на Чейни-роу, ее уже трясло от холода. Она добралась до двери дома, но руки у нее дрожали так, что она не сразу сумела вставить ключ в замочную скважину. На непослушных ногах Дебора вошла в холл и услышала, как старинные часы с маятником отбивают время. Ровно девять.

Оставив зонтик и пальто у двери, Дебора прошла в кабинет. Оцепеневшее тело еще не воспринимало домашнее тепло. Камин не был разожжен. Дебора хотела сразу же развести огонь, но вместо того опустилась, скорчившись, на любимый диван Саймона, обхватив себя руками и слепо уставившись на аккуратно сложенную груду поленьев, суливших ей живительный жар.

Теперь, укрывшись от непогоды, Дебора строго спросила себя: какой все-таки смысл был в ее нынешнем необдуманном поступке? Ей хватило честности признаться самой себе: под дождь ее погнало чувство вины перед мужем, желание принять кару, а также жалость к себе – как бы она ни презирала эту слабость, теперь она оказалась ее заложницей. Душевные муки требовали равных физических мук, и Дебора поддалась этой потребности. Она даже не сняла с себя промокшую до нитки одежду, стремясь причинить себе как можно больше неудобств. Она это заслужила.

Мужа она не видела с утра. За завтраком они говорили коротко, натянуто, почти официально, точно так же, как накануне прощались. Саймон не стал перекраивать свое расписание. Больше он не предлагал жене посидеть с ней дома. Он уже осознал стремление Деборы воздвигнуть преграду между ними и смирился с этим. Саймон не противился попыткам Деборы отгородиться от него, хотя она понимала: его глубоко задевают поступки жены, которые он никак не может понять и принять.

Скорчившись на диване, чувствуя, как холодят плечи и спину пряди промокших, превратившихся какое-то подобие морских водорослей волос, Дебора вновь и вновь возвращалась мысленно к проблеме обмана и предательства. Она пришла к убеждению, что некоторые формы лжи и измены никогда, ни при каких обстоятельствах не могут быть прощены. Много лет назад, находясь вдалеке от Саймона, за шесть тысяч миль от него, томясь любовью к нему, она попыталась забыть, вытеснить его из сердца, смягчить боль, впустив в свою жизнь чувство, сулившее покой и утешение. Она была любима, ее целовали, сжимали в объятиях, она ощущала себя желанной, ощущала себя предметом страстной любви. Это помогало уйти от реальности. Она добровольно приняла роль возлюбленной человека, которому не отвечала взаимностью, она даже симулировала ответное чувство. Какое-то время ей это удавалось. Быть может, так продолжалось бы и впредь, если б Саймон не вернулся в ее жизнь.

Она обязана была ждать его, не уступать никому. Она должна была понять, какую мучительную неуверенность в себе он испытывает, понять, почему он на несколько лет оставил ее. Нет, она ничего не понимала, она предала его, предала любовь, всю жизнь соединявшую их, любовь, позволившую им соприкоснуться не только телами, не только сердцами, но слить воедино свои бессмертные души, обрести в этом союзе источник неиссякающей радости. Если подобную любовь разрушит предательство, жестокость или даже просто трусость, стоит ли после этого жить? Где найти силы?

Дебора еще крепче обхватила себя руками. Уронив голову на колени, она раскачивалась, словно это движение могло успокоить ее. Но покоя не было, была только скорбь.

– Утром мы с Хейверс снова поедем в школу и попросим директора прослушать пленку.

– Стало быть, от «китайской» версии ты отказался?

– Не вполне. О ней пока не следует забывать. Однако эта кассета дает нам более серьезный мотив, нежели расовые предрассудки. Если удастся опознать голос– будь то старшеклассник или учитель, – мы еще на шаг приблизимся к раскрытию истины.

Шаги мужчин зазвучали уже на лестнице. Сейчас они оба пройдут мимо кабинета. Дебора съежилась, желая укрыться от их взглядов, но это ее не спасло: они не прошли мимо, а вместе вошли в кабинет и остановились у двери.

– Деб! – встревоженно окликнул ее Линли.

Дебора подняла голову, откинула влажные волосы с лица, прекрасно понимая, как нелепо, даже пугающе сейчас выглядит. Попыталась выдавить улыбку.

– Я попала под дождь. Сижу тут, собираюсь с силами, чтобы разжечь камин.

Ее супруг подошел к бару и налил изрядную порцию бренди. Линли присел перед камином, взял с доски коробок со спичками, зажег подложенную под дрова щепу.

– Ты бы хоть ботинки сняла, Деб, – посоветовал он. – Обувь насквозь промокла. А уж волосы!

– Ничего страшного, Томми. – Сент-Джеймс говорил совершенно нейтральным тоном, но вмешиваться в чужой разговор было до того ему несвойственно, что после его реплики повисло напряженное молчание.

Затем Сент-Джеймс подошел к Деборе со статном бренди:

– Выпей, дорогая. Ты еще не виделась с отцом?

– Только что вошла.

– Тогда тебе лучше переодеться, пока ты не попалась ему на глаза. Не знаю, что он скажет или во всяком случае, подумает, застав тебя в таком виде.

Сент-Джеймс говорил спокойно и кротко, его голос не выдавал ничего, кроме нежной заботы, но Дебора заметила, как Линли в замешательстве перевел взгляд с нее на ее мужа и как напряглось его тело: Томми явно собирался что-то сказать. Она поспешила остановить его.

– Хорошо, я только захвачу бренди. – И, не дожидаясь ответа, добавила:– Спокойной ночи, Томми.

Она привычно поцеловала его в щеку. На миг ладонь Томми коснулась ее руки. Дебора знала, что Томми пристально следит за ней, знала, что его взгляд полон тревоги за нее, но предпочла не поднимать глаз и постаралась с достоинством выйти из комнаты.

Увы, даже достойное отступление ей не удалось. Мокрые туфли громко захлюпали по ковру.

Сент-Джеймс спустился в кухню. Несмотря на громогласные протесты Коттера, он так и не пообедал. Гложущую пустоту внутри, которая, конечно же, была вызвана отнюдь не голодом, можно попытаться хотя бы отчасти приглушить поздним ужином.

В кухне не было ни Коттера, ни миссис Уинстон, много лет проработавшей в этом доме кухаркой. Только собака с надеждой глядела на него из своей корзины да кошка выгибала спину на каминной полке. Сент-Джеймс распахнул холодильник, и такса выскочив из корзины, поспешила присоединиться к нему в надежде на угощение. Усевшись у ног хозяина, собачка изобразила на морде мировую скорбь и даже бока втянула – изголодалась, мол.

– Пич, тебя уже кормили, – напомнил ей Сент-Джеймс. – Думаю, раза три, не меньше.

Пич завиляла хвостом, радостно его приветствуя. Аляска, не слезая с камина, презрительно зевнула. Сент-Джеймс прихватил кусок сыра вместе с разделочной доской и перешел к столику у окна. Пич последовала за ним – а вдруг перепадет крошка.

Он развернул сыр, наточил нож, но аппетит так и не пробудился. Сент-Джеймс посмотрел в окно. Отсюда он видел сад под странным углом – только нависающие сверху ветки.

Даже этому клочку земли Дебора сумела придать неповторимое очарование. У подножия кирпичных стен пышно разрослись цветы, их цвет и аромат менялся с каждым месяцем года. Мощеная дорожка от дома к задней калитке поросла бурачком– Дебора упорно отказывалась выпалывать его. В одном углу на ясене висело четыре скворечника и кормушка, где вечно дрались мелкие, жадные воробушки. На прямоугольной лужайке стояло два стула, кресло и приземистый круглый столик, Саймон пытался уговорить Дебору не покупать садовую мебель из металла, но ей понравилась искусная работа, и она обещала самолично очищать мебель от ржавчины, достаточно быстро нараставшей под воздействием влажного лондонского климата. Дебора сдержала слово: каждую весну она драила стулья и кресло с песочком и красила заново, вымазываясь при этом и сама с головы до ног Главное– она сдержала слово. Она всегда была верна себе.

Сент-Джеймс нащупал рукой нож, сжал рукоятку. Дерево больно впилось в его ладонь.

Как решился он вверить всю свою жизнь этой женщине? Как посмел обнаружить перед ней свою слабость? Ибо она знала его слабость, она знала что побуждает Саймона к первенству в своей области, зачем ему понадобилось восхищение коллег, чего ради он добивается, чтобы именно к нему обращались в сложных случаях, именно его вызывали в суд в качестве эксперта, когда требуется разгадать тайную весть кровавого пятна, определить траекторию пули, интерпретировать царапины, оставшиеся на ключе или замке. Кое-кто считал, что стремление Саймона всегда быть в курсе последних достижений в науке вызвана жаждой самоутверждения, но Дебора знала правду: бесконечной работой муж. заполняет пустоту внутри. Он допустил, чтобы она увидела это.

Дебора разделяла его беспомощность, разделяла боль, все еще возвращавшуюся приступами в искалеченное тело. Дебора присутствовала при тяжелых процедурах, когда ее отец с помощью электродов заставлял работать мышцы ампутированной ноги Саймона, чтобы предотвратить атрофию. Она и сама научилась пользоваться электродами.

Муж и на это согласился– так она становилась ближе к нему, так она могла полностью слиться с судьбой и до конца узнать его. Какое проклятие таится в любви, как жалка и нелепа человеческая жизнь! Они прожили вместе полтора года, и он вложил себя в этот брак полностью, без остатка, он вошел в эти отношения, словно наивный подросток, ничего не оставив себе. У него не осталось в душе потайного уголка, куда он мог бы отступить. Он не думал, что понадобится отступление. Теперь он поплатится за свою доверчивость.

Он теряет Дебору. После каждой неудавшейся беременности она уходила в себя. Саймону казалось, что он понимает ее: он тоже хотел ребенка, но его потребность, конечно же, не шла ни в какое сравнение с тоской Деборы. Вот почему он позволял ей побыть одной, предаться своему горю. Он не замечал, как с каждым разом она все больше отдаляется от него, он не подсчитывал дни и недели. Иначе давно бы стало ясно, что траур Деборы и внутреннее отчуждение каждый раз длятся дольше, чем в предыдущий. Потом ее надежды оживали вновь. Но эта четвертая неудача, еще одна потеря так и не родившегося, но заранее любимого ребенка, довершила беду.

Как могло ему прийти в голову, что их брак окажется под угрозой из-за детей, тем более детей, еще даже не родившихся на свет. Саймон до сих пор не мог смириться с происходящим. Будь на Месте Деборы любая другая женщина, не столь ему близкая, не до конца, до самого донышка ясная, он сумел бы подготовиться к этой перемене, к разрыву. Но она, единственная из всех известных ему людей, казалась неизменной, верной всегда.

Саймон посмотрел на нож, посмотрел на сыр. Кусок не лез в горло. Он аккуратно убрал все по местам.

Выйдя из кухни, он вернулся в центральную часть здания, поднялся по лестнице. Супружеская спальня на втором этаже пустовала, в других комнатах тоже ни души. Саймон стал подниматься дальше. Жену он нашел в ее девичьей спальне возле лаборатории, на верхнем этаже дома.

Дебора сняла с себя промокшую одежду, облачилась в халат, тюрбаном накрутила на влажные волосы полотенце. Она сидела на медной кровати, стоявшей здесь с ее раннего детства, и перебирала старые фотографии, хранившиеся в ящиках небольшого шкафа.

Саймон помедлил на пороге, любуясь профилем Деборы, подсвеченным настенной лампой. Она держала в руках какую-то фотографию, сидела неподвижно, неотрывно глядя на нее.

Саймон почувствовал прилив сильного желания– он хотел сжать ее в объятиях, хотел найти губами ее губы, вдохнуть легкий аромат ее волос, прикоснуться к ее груди, услышать ее нежный стон. Но, как никогда прежде, он боялся приблизиться к ней, боялся спугнуть.

Саймон тихо вошел в комнату. Дебора не поднимала глаз от фотографии, даже не замечала его. Сент-Джеймс видел изящный изгиб шеи, трепетную тень ресниц на щеках, слышал легкое дыхание. Только подойдя вплотную к кровати и протянув руку, чтобы обнять жену, он разглядел фотографию, захватившую ее внимание.

Томас Линли выбегает из моря, светлые волосы искрятся под лучами солнца, с тела тонкими струйками стекает вода. Он хохочет, протягивая руку навстречу фотографу. Он прекрасен, он молод, каждое движение дается ему без усилий.

Сент-Джеймс поспешно отвернулся. Желание умерло, на смену ему пришло отчаяние. Он покинул комнату прежде, чем Дебора успела его остановить.

17

Алан Локвуд слушал кассету уже во второй раз. Линли наблюдал, как меняется при этом выражение его лица: одну эмоцию сменяет другая, но директор тщательно подавляет все чувства. Целая гамма – отвращение, гнев, сострадание, брезгливость.

Сержант Хейверс устроилась в эркере директорского кабинета, Линли сидел за большим столом для заседаний, поставив перед собой магнитофон, Локвуд стоял за стулом, крепко вцепившись пальцами в его резную спинку. Прослушав кассету в первый раз, он промолвил лишь: «Еще раз, прошу вас». Глядел он при этом вбок, на тот букет, что жена принесла вчера в его кабинет. Наиболее хрупкие цветы уже увядали, лилия, накануне сломанная пополам, поникнув, торчала в вазе.

Голоса на пленке становились то громче, то приглушеннее. Жертва продолжала молить, палач не переставал издеваться. Линли и Хейверс приехали в школу незадолго до конца утренней службы. Хор допевал последние слова гимна, звуки органа еще разносились по вытянутому нефу, волной тоажаясь от стен. Преподаватель, одетый в черную мантию, поднялся по ступеням восьмиугольной кафедры, намереваясь прочесть последний на сегодня текст из Писания. Он обернулся лицом к собравшимся, и Линли узнал Джона Корнтела. Стоя возле двери в мемориальную часовню, Линли следил, как преподаватель литературы сосредоточил взгляд на странице Библии и начать читать. Он споткнулся только один раз:

– Псалом шестьдесят первый, – провозгласил он. В свете установленной на кафедре лампы лицо его казалось матово-бледным над черной мантией и темным костюмом. – «Только в Боге успокаивается душа моя: от Него спасение мое. Только Он – твердыня моя, спасение мое, убежище мое: не поколеблюсь более. Доколе вы будете налегать на человека? Вы будете низринуты, все вы, как наклонившаяся стена, как ограда пошатнувшаяся. Они задумали свергнуть его с высоты, прибегли ко лжи; устами благословляют, а в сердце своем клянут…»

Корнтел запнулся на словах «прибегли ко лжи», оправился и продолжил чтение, но Линли не разобрал остальные стихи этого псалма. Одна строка продолжала эхом отдаваться в его ушах с такой же силой и звучностью, как прежде– оранная музыка. «Они прибегли ко лжи».

Линли рассеянно осматривал церковь, оценивая красоту и симметрию здания. Сквозь промытые дождем витражи на скамьи и пол падали разноцветные блики. На алтаре мерцали свечи, надждой поднимался венчик тонкого пламени, сиянием отражаясь в золотых нитях алтарного покрова, переливаясь, словно поверхность воды. Великолепные заалтарные экраны казались выполненными из слоновой кости, а круглое окно-розетку обрамлял искусный орнамент. По обе стороны прохода, склонив головы, стояли на коленях школьники, олицетворяя набожность и смирение. У стен часовни, также на коленях, молились преподаватели. Только хор оставался стоять. Корнтел закончил чтение, прозвучал мощный аккорд, и мальчики запели завершающий гимн: «Хвалите Господа источник благой». Вновь понеслись звуки, отражаясь от стен часовни. Внимая этой молитве, вдыхая запах горящих свечей и старого дерева, прислонившись плечом к неподатливому каменному столбу, Линли вспоминал Евангелие от Матфея, он словно слышал слова, перекрывавшие пение хора: «Вы словно гробы повапленные, выбеленные снаружи, а внутри полные мертвых костей и всяческой нечистоты».

Ученики начали расходиться из часовни. Ряд за рядом поднимался во весь рост и направлялся к выходу– форма отутюжена, волосы причесаны, глаза ясные, лица свежие. «Они все знали, – думал Линли, – знали обо всем с самого начала».

Теперь, сидя напротив директора, Линли наклонился вперед и нажал кнопку, обрывая жалобное рыдание и слышавшийся ему в ответ хриплый смех. Он ждал, чтобы Локвуд заговорил.

Директор оттолкнулся от стула и направился к окну. Он отворил окно четверть часа назад, когда все они вошли в комнату, а теперь распахнул его настежь, впуская утреннюю прохладу. Сложив губы он со свистом втянул в себя воздух и застыл. Так он простоял с минуту. Хейверс, замершая в еркере, оглянулась на Линли. Тот кивком пригласил ее перейти к столу. Хейверс повиновалась.

– Ученик! – пробормотал Локвуд. – Ученик!

В его голосе слышалось почти нескрываемое облегчение. Линли хорошо понял его: Локвуд рассчитывал, что кассета послужит ключом к разгадке убийства Мэттью Уотли. Если ответственность за его смерть ляжет на ученика, репутация школы пострадает не так сильно. Ведь в среду учителей и членов персонала не затесался педофил, за безукоризненным фасадом Бредгар Чэмберс не укрылось извращенное чудовище. Так лучше для Бредгар Чэмберс и, естественно, для руководителя школы.

– Какому наказанию подлежит старшеклассник за издевательство над младшими?

Повернувшись спиной к окну, Локвуд ответил:

– После двух предупреждений его исключают. Однако в данном случае… – Локвуд смолк, вернулся к столу и сел. Почему-то он выбрал стул не рядом с сержантом Хейверс и Линли, а во главе стола.

– В данном случае? – повторил Линли.

– Это не просто издевательство. Вы же сами слышали. Совершенно очевидно, что это продолжалось уже давно, вероятно, почти каждую ночь. За такое он вылетел бы из школы – мгновенно и без всяких предупреждений.

– Значит, исключение?

– Безусловно.

– После этого у него оставался шанс перейти в другую частную школу?

– Ни малейшего, насколько это в моей власти. – По-видимому, Локвуд хотел придать как можно больше убедительности этой фразе. Он даже повторил: – Ни малейшего шанса, – тщательно выделяя каждое слово.

– Мэттью отослал кассету своей подруге в Хэммерсмит, – сообщил Линли. – Но это копия. Он написал ей, что оригинал он хранит в школе. Либо он спрятал его, либо вручил человеку, которому доверял, в надежде таким образом прекратить издевательства. Кстати, мы предполагаем, что жертвой был Гарри Морант.

– Морант? Тот самый, кто пригласил Мэттью Уотли на уик-энд?

– Да.

Локвуд нахмурился:

– Если бы Мэттью отнес кассету кому-нибудь из персонала школы, ее бы сразу передали мне. Значит, если он вообще показал ее кому-то – а не просто спрятал, – то кому-то из учеников. Тому, кому он мог довериться.

– Тому, кому он, как ему казалось, мог довериться. Тому, чей пост в школе внушал доверие.

– Вы имеете в виду Чаза Квилтера.

– Старшего префекта, – кивнул Линли. – Вряд ли в школе найдется другой старшеклассник, к кому он мог бы обратиться. Где сейчас Чаз?

– Я каждую неделю как раз в это время встречаюсь с ним. Сейчас он ждет меня в библиотеке.

Он попросил Хейверс привести юношу. Сам он остался ждать в кабинете директора.

Библиотека занимала большую часть южного флигеля, вплотную примыкая к кабинету директора. Барбаре понадобились считанные мгновения, чтобы позвать Чаза. Линли поднялся навстречу юноше и заметил, как взгляд префекта метнулся от магнитофона к директору, сидевшему во главе стола. Линли предложил Чазу сесть. Чаз выбрал стул возле Локвуда. Тем самым сидевшие за столом словно разделились на две враждующие партии: директор и старший префект против инспектора и сержанта. Лояльность по отношению к школе, подумал Линли. Посмотрим, будет ли Чаз верен и школьному девизу: «Да будет честь и посохом, и розгой». Еще несколько минут, и мы все узнаем. Он включил магнитофон.

Чаз замер, кровь густо залила его лицо и шею. Стало видно, как выпирает, перекатывается при каждом глотке кадык на его шее. Чаз сидел положив ногу на ногу, одной рукой судорожно ухватившись за лодыжку. Очки отражали утренний свет, глаза прятались за отблескивающими стеклами.

– Эту запись сделал Мэттью Уотли, – пояснил Линли, когда они дослушали до конца. – Он установил подслушивающее устройство в какой-то спальне школы. Эта пленка – копия; мы ищем оригинальную запись.

– Вам что-нибудь известно об этом, Квилтер? – спросил директор. – Полиция полагает, что Мэттью либо спрятал запись, либо передал ее кому-то на хранение.

– Зачем ему было делать это? – Чаз адресовал свой вопрос директору, стараясь не глядеть на полицейских, но вместо Локвуда ему ответил Линли.

– Потому что Мэттью верил в неписаный устав школы.

– В какой устав, сэр?

Линли уже начинало злить притворство Квилтера.

– Тот самый устав, который помешал Брайану Бирну сказать нам, сколько раз вы выходили из помещения клуба старшеклассников в тот вечер пятницы, когда исчез Мэттью. Тот самый устав который не дает вам честно рассказать о пленке.

Правое плечо юноши дернулось, словно от удара. Зто непроизвольное движение выдало его.

– И вы думаете, что я…

Локвуд бросил исполненный ненависти взгляд на Линли и вмешался в разговор. Его медоточивый голос ясно давал понять, что младший сын возведенного в рыцарское звание хирурга остается вне подозрений, в чем бы ни провинился его старший брат.

– Ничего подобного никто не думает, Квилтер. Инспектор ни в чем не обвиняет вас.

Хейверс тихонько выругалась себе под нос, так что ее услышал только Линли. Он все еще терпеливо ждал ответа Квилтера.

– Я ни разу не слышал эту запись, – сказал юноша. – Я не был знаком с Мэттью Уотли. Не знаю, куда он спрятал кассету или кому мог ее отдать.

– А голоса вы узнали? – поинтересовался Линли.

– Нет, не узнал.

– Но ведь, судя по всему, это парень из старшего шестого класса, верно?

– Да, вероятно, но ведь это может быть кто угодно сэр. Я бы рад помочь. Я знаю, это мой долг. Я понимаю. Мне очень жаль.

В дверь трижды постучали – быстрые, резкие удары. Элейн Роли распахнула дверь и остановилась на пороге. За ее спиной маячила секретарша, не сумевшая предотвратить это вторжение. Экономку «Эреба» остановить было невозможно. Бросив испепеляющий взгляд на секретаршу, она решительно ступила на дорогой уилтоновский ковер. – Она не хотела меня пускать, – заявила Элейн, – но я-то знаю: надо сразу нее передать вам это. – Она извлекла нечто из рукава своей блузы и протянула Линли со словами: – Малыш Гарри Морант отдал мне это сегодня утром, инспектор. Он не хочет говорить, где он это нашел и зачем сохранил. Но сразу видно, что носок принадлежал Мэттью Уотли.

Она бросила носок на стол. Чаз Квилтер судорожно дернулся, откинувшись на спинку стула.

В библиотеке пахло книжной пылью и графитной крошкой. Запах графита исходил от электрической точилки для карандашей. Ученики пользовались этой механической игрушкой ради забавы, гораздо чаще, чем требовалось. Пылью пахли ряды толстых томов, которыми были уставлены высокие шкафы, тянувшиеся вдоль всех стен. Между ними стояли столы для занятий. Чаз Квилтер присел у дивясь тому, с какой тупостью, почти равнодушием он принимает крушение своего мира. Все рушится, словно объятое огнем здание, проваливается пол, падают стены. В четвертом классе он заучил латинскую пословицу: Nam tua res agitur, paries proximus ardet. Теперь в пустой библиотеке Чаз шептал ее по-английски: «Когда горит соседская стена, пришла и твоя беда».

Как точна эта пословица, а он-то старался не думать об этом! Полтора года Чаз пытался сбежать от огня, но каждая тропинка все ближе подводила его к пожарищу, и вот уже языки пламени поднимаются со всех сторон!

Пожар начался в прошлом году, когда его брата исключили из школы. Чаз помнил те события так отчетливо, словно они разыгрались накануне: сначала родители были в ярости, услышав, что сына, никогда ни в чем не испытывавшего нужды, вдруг обвинили в воровстве. Престон горячо все отрицал и требовал расследования, сам Чаз страстно заступался за брата перед сочувствовавшими, но скептически настроенными друзьями; и вот час позора, час разоблачения, когда все подозрения подтвердились. Деньги, одежда, ручки и карандаши, лакомства, привезенные из дома, – Престон ничем не брезговал. Он воровал все, нужное и ненужное.

Узнав о болезни брата, а клептомания – психический недуг, и даже тогда Чаз понимал это, Чаз бросил Престона, повернулся спиной к его унижению, к его слабости, к его мольбе о поддержке. Только одна мысль волновала Чаза: как бы самому не замараться. Он нашел способ восстановить семейную честь, с головой погрузившись в занятия и избегая любых ситуаций, любых разговоров, которые иогли бы напомнить о Престоне и его преступлегиях. Он бросил Престона, предоставил ему горет, но при этом он сам стал жертвой пожара, когда меньше всего этого ожидал.

Он верил: Сисси станет его спасением, с ней он мог быть искренним до конца, с ней он становился самим собой. После того как Престон вылетел из школы, Чаз и Сисси сблизились настолько, что она узнала все его изъяны и все его преимущества, она унимала его боль, она видела его растерянность, она поддерживала в Чазе решимость как-то компенсировать урон, нанесенный Престоном. Целый год, проведенный в младшем шестом классе, Сисси была рядом с ним, всегда спокойная, надежная. Однако, позволив себе опереться на Сисси, Чаз и не догадывался, что она – еще одна стена, которой тоже грозят пожар и разрушение.

А теперь огонь подступил вплотную. Огонь все время распространяется. Пора положить этому конец, но тогда придется положить конец и собственному существованию. Чаз не стал бы колебаться, если б речь шла только о его жизни. Он готов был открыть истину, и будь что будет. Но его жизнь переплетена с жизнями других людей. На нем лежит ответственность не только за тех, с кем он связан по Бредгар Чэмберс.

Каждый год отец отправляется в отпуск в Барселону и там щедро, безвозмездно предлагает свои профессиональные услуги тем, кто не может заплатить за пластическую операцию, он выправляет «волчью пасть», восстанавливает лицо жертвам автомобильных аварий, пересаживает кожу на обожженные места, устраняет уродство. А мать столь же самоотверженно всю свою жизнь посвящает мужу и сыновьям. Чазу представились их лица в то утро, год тому назад, когда они сложили пожитки Престона в свой «ровер» и уехали, постаравшись не выказать всю глубину постигшего их разочарования и унижения. Разве они заслужили подобный удар, удар, который нанес им Престон? Вот о чем думал тогда Чаз и решил положить все силы на то чтобы облегчить их страдания, предоставить им как некую компенсацию возможность гордиться младшим сыном. Он был уверен, что справится со своей задачей, ведь он же не Престон. Нет, он не Престон. Но сейчас в его ушах звучала не та данная самому себе клятва, а фраза из медицинского справочника, чудовищное заклинание, прочитанное им утром, в ожидании вызова к директору. Каждое слово отпечаталось в его мозгу. «Акробрахицефалия. Синдактилия. Коронарные швы». Он вновь слышал рыдания Сисси, он вновь, как ни противился этим чувствам, переживал вину и горе. Горящая стена, горящая стена преградила ему путь. Что толку твердить себе, будто это– чужая стена? Все попытки снять с себя ответственность разбиваются о твердое убеждение: это он, он сам навлек беду на своих близких.

Едва войдя в кабинет директора, Гарри Морант понял, что ему предстоит. Мистер Локвуд ждал его в компании двух детективов из Скотленд-Ярда. На столе вопросительным знаком скрючился носок, принадлежавший Мэттью Уотли. Носок кто-то вывернул наизнанку, и, даже стоя у двери, Морант различал маленькую белую метку с черной цифрой «4».

Он сам хотел, чтобы мисс Роли передала носок полиции, он с таким расчетом и доверил ей свою находку, но он не предвидел, что она посвятит в ситуацию также мистера Локвуда, не подумал, что ему не удастся уйти в тень, что детективы захотят еще о чем-то спросить его, когда получат носок. А ведь следовало бы предугадать это, он ведь любил смотреть детективы по телевизору и знал, как действуют полицейские. Однако, когда высокий светловолосый инспектор положил Гарри руку на плечо– теплую, но твердую руку– и подвел его к стулу, мальчик пожалел, что не оставил носок у себя или не избавился от него, не положил где-нибудь, чтобы его подобрали другие.

Поздно и глупо жалеть об этом. Гарри чувствовал, как по его телу пробегают то волна жара, то ознобная дрожь. Детектив уже отодвинул стул от стола и предлагает ему сесть.

– Он сел, сложил на коленях сжатые кулаки, уставился на них. Большой палец правой руки испачкан чернилами, пятно похоже на след молнии. Смахивает на татуировку.

– Я– инспектор Линли, а это– сержант Хейверс, – заговорил высокий блондин.

Сержант зашуршала страницами блокнота. Готовится записывать.

Господи, как же ему холодно! Ноги трясутся, Руки дрожат. Если он попытается что-то сказать, зубы начнут выбивать дробь и слова покажутся неразборчивыми из-за судорожных вздохов, которые скоро перейдут в рыдания.

– Экономка Роли сообщила нам, что ты принес ей этот носок, – говорит тем временем инспектор Линли. – Откуда он взялся, Гарри?

Где-то в комнате тикают часы. Как странно удивился Гарри, вроде бы он не слыхал этого звука, когда в прошлый раз был в кабинете мистера Локвуда.

– Ты нашел носок в одном из зданий школы или на улице?

Сильно пахнут цветы в вазе в центре стола. Миссис Локвуд сама ухаживает за цветами в парнике. Он видел, как она там возится, как-то даже заглянул внутрь и видел ряды растений, а между ними– длинные, выложенные кирпичом дорожки. Миссис Локвуд называет парник оранжереей. С одной стороны растут цветы, с другой– овощи. Горшки установлены на специальных подпорках, чтобы вода поступала равномерно. Земля там пахнет почти съедобно.

– Он все это время был у тебя, Гарри? Ведь это же носок Мэттью. Ты ведь знаешь это? Знаешь, да?

Мерзкий привкус во рту. И на языке, и в глубине глотки– словно подгнивших лимонов наелся. Мэттью попытался сглотнуть, но слюна щипала, разъедала горло.

– Ты слышишь, что спрашивает инспектор Линли? – вмешался директор. – Морант, ты слушаешь? Отвечай же, мальчик. Отвечай немедленною

Гарри чувствовал лопатками твердую деревянную спинку стула. Спинка резная, в ней какие-выступы, одна шишечка остро, болезненно впилась в тело.

Мистер Локвуд продолжал говорить. В его голосе нарастал гнев.

– Морант, я не намерен…

Детектив нажал какую-то кнопку, послышался резкий щелчок, и комнату наполнил холодный, ненавистный голос: «Вздуть тебя, красавчик? Вздуть тебя? Вздуть?»

Гарри поспешно поднял глаза и увидел на столе перед инспектором магнитофон. Он коротко вскрикнул и зажал уши руками, пытаясь укрыться от этого звука. Не помогло, голос продолжал литься. Кошмар превращался в реальность. Гарри заткнул уши пальцами, но голос проникал в его слух, издевался, сочился презрением, злобой.

«Что за маленькая штучка у нас в штанах… ну-ка, посмотрим… как орешки… а если их сдавить… сдавить…»

Ему показалось, что все вернулось, все началось сызнова. Раздавленный ужасом, Гарри затрясся в беззвучных рыданиях. Запись остановилась. Ласковые, но строгие руки отвели пальцы от его ушей.

– Кто проделывал это с тобой, Гарри? – спросил инспектор Линли.

Гарри снова приподнял голову, от слез все распевалось перед глазами. Лицо инспектора вылядело замкнутым, сдержанным, но темные глаза сулили сочувствие и требовали ответа. Этим глазам можно довериться, им не надо лгать. Но назвать имя… нет, этого он сделать не сможет. Никогда. Только не это. Но что-то ведь надо сказать. Он должен что-то сказать. Все этого ждут. – Пойдемте, – позвал он.

Вслед за Гарри Линли и Хейверс вышли из главного школьного вестибюля, пересекли площадку для автомобилей перед восточным флигелем школы и направились по тропинке в «Калхас-хаус». Все ученики сидели на уроках, во дворе детективы никого не встретили.

Гарри шагал впереди. Он всю дорогу молчал, то и дело потирая рукой раскрасневшееся лицо, словно пытаясь уничтожить следы слез. Линли уговорил директора остаться в кабинете, надеясь, что в его отсутствие мальчик решится поведать им больше, чем при Локвуде, однако после короткого то ли вскрика, то ли всхлипа – «пойдемте» – он так ничего и не произнес.

Гарри, по-видимому, собирался до конца упорствовать в молчании. Он далее переходил порой на трусцу, лишь бы держаться подальше от полицейских. Сгорбившись, он воровато поглядывал по сторонам. Когда до «Калхаса» оставалось двадцать ярдов, Гарри сорвался на бег. Он скрылся за дверью пансиона прежде, чем Линли и Хейверс успели к ней подойти.

Мальчик поджидал их в вестибюле пансиона. Маленькая тень, прижавшаяся в самом темном уголке возле телефона. Линли отметил, что план этого здания полностью соответствует плану «Эреба», где жил Мэттью Уотли. И точно так же, как «Эреб», «Каллхас» нуждался в ремонте.

Когда детективы захлопнули за собой дверь, Гарри проскользнул мимо них и устремился к лестнице. Он одним махом одолел два этажа. Линли и Хейверс следовали за ним по пятам, но мальчик ни разу не оглянулся, чтобы удостовериться в этом. Он словно надеялся сбежать от них, и это едва не произошло на верхнем этаже, когда Гарри внезапно свернул в коридор, ведший в юго-восточный угол здания.

Здесь он остановился у двери– сутулый, съежившийся, прижавшись спиной к стене, словно готовясь отразить нападение. .

– Там, внутри, – односложно пояснил он.

– Там ты нашел носок Мэттью? – уточнил Линли.

– На полу, – пробормотал Гарри, прижимая руки к животу.

Линли внимательно посмотрел на мальчика, опасаясь, что тот может обратиться в бегство. Распахнув дверь, он заглянул в вонючее, сильно натопленное помещение.

– Сушильня, – пояснила сержант Хейверс. – В каждом общежитии есть такая. Господи, вонища-то!

– Вы проверяли эти комнаты, сержант?

– Все до одной. Они все одинаковые. И пахнет в них одинаково.

Линли оглянулся на Гарри. Мальчик тупо смотрел в одну точку, темные волосы упали ему на лоб, лицо лихорадочно раскраснелось.

– Побудьте с ним, – попросил он Хейверс и вошел в комнату, оставив дверь открытой.

Все помещение можно было охватить одним взглядом: горячие трубы, на которых развешана одежда, покрытый линолеумом пол, одинокая лампочка под потолком, в потолке – дверца люка. Поднявшись по привинченной к стене металлической лестнице, Линли почувствовал, как волосы касаются чего-то липкого: люк был украшен надписью, выложенной из комков жевательной резинки. Дотянувшись до подвесного замка, Линли резко дернул его, и тот, легко оторвавшись от петель, которые должен был скреплять, остался у инспектора в руке. Хейверс, осматривая комнату, не догадалась проверить люк. Но Линли понял: кто-то поработал ножовкой и подпилил петли, чтобы безо всяких помех проникать в помещение над сушильней. Линли распахнул дверцу.

Над его головой открылся узкий темный проход, стены его были покрыты цветным пластиком. В конце прохода виднелась покоробившаяся щелястая дверь, в отверстия которой проникали лучи света – похоже, с улицы. Линли поднялся на верхнюю ступеньку лестницы, подтянувшись, залез в проход и закашлялся от густой пыли, поднимавшейся с каждым его движением.

Он не взял с собой фонаря, но света, доходившего снизу, из сушильни, в сочетании с лучами, брезжившими сквозь дверь в конце прохода, оказалось достаточно, чтобы заметить множество отпечатков ног на пыльном полу. Присмотревшись к следам, Линли не обнаружил особых примет: они были оставлены спортивной обувью, скорее всего,

Судя по размеру, принадлежавшей юноше. Выделив несколько наиболее отчетливых отпечатков и оторожно обойдя их, Линли направился к двери в конце прохода.

Эта дверь была, в отличие от всего помещения, чистой, петли недавно смазывали маслом. Стоило легонько толкнуть ее, и она бесшумно отворилась, открыв доступ в помещение, какие частенько встречаются в постройках пятнадцатого века, в пустое пространство под гребнем крыши, совершенно неиспользуемое и давно забытое школьной администрацией, однако отнюдь не забытое и, по-видимому, весьма активно используемое кем-то другим.

Из трех бойницеобразных окон в западной стене сквозь заросшие за много лет грязью стекла сочился тусклый свет. Запущены были не только окна, но и вся эта комнатенка: стены в пятнах– от сырости, от пролитого на них в опьянении или гневе спиртного. Виднелись и ржавые, коричневатые пятна, похожие на кровь. Помимо пятен стену украшали непристойные картинки, мужские и женские фигуры сплетались во всевозможных позах. На грязном полу кучами громоздился мусор – окурки, фантики от конфет и жевательной резинки, банки из-под пива, одноразовые стаканы и старая кружка; перед очагом лежало рваное, мятое оранжевое одеяло. Камин также был забит мусором вперемешку с золой, слежавшийся пепел доюавлял свой аромат ко всепроникающей вони мочи экскрементов. На каменной каминной доске стояли четыре свечи– подсвечников не было, их прилепили к камину, накапав понемногу воска. Свечи догорели почти до основания; судя по натекам воска, эту комнату частенько посещали по ночам втайне от персонала школы.

Линли внимательно осматривал помещение. Слишком много следов, команде экспертов потребуются недели работы, чтобы вычленить улики, подтверждающие: именно здесь Мэттью Уотли держали пленником, прежде чем умертвить. Линли ни на миг не сомневался, что подобные доказательства найдутся– достаточно одного волоса с его головы, капельки крови, крошечной частицы кожи, но мысль о Пэтси Уотли, постепенно теряющей рассудок от горя и неизвестности, заставляла его торопиться. Ради родителей мальчика нужно как можно скорее завершить дело. Неужели они станут тянуть с арестом убийцы, ожидая, пока эксперты выполнят свою сложную и долгую работу?! Подумав об этом, Линли вернулся к люку и окликнул сержанта Хейверс. Он твердо решил любой ценой заставить Гарри говорить.

– Я хочу, чтобы Гарри увидел это, сержант, – распорядился Линли, когда Хейверс подошла поближе. – Помогите ему подняться по лестнице.

Хейверс кивнула, подвела Гарри к лестнице, и вскоре он уже стоял рядом с Линли в узком проходе. Положив руку ему на плечо, Линли провел мальчика в комнату и, втолкнув его внутрь, встал в дверях, отрезав путь к отступлению. Он обеими руками держал мальчика за плечи и чувствовал, как хрупко его тело– словно надломленный стебелек.

– Вот куда привели Мэттью, – пояснил Линда. —Кто-то привел его сюда, Гарри. Наверное, он сказал ему, что им надо поговорить, что настала пора все прояснить, помириться, а может быть, этот человек приволок его сюда в бессознательном состоянии, чтобы не утруждать себя, выдумывая какие бы то ни было предлоги; так или иначе, но Мэттью заперли здесь.

Линли рукой повернул голову мальчика, заставляя его взглянуть в угол, где пыль была притоптана.

– Его привязали в том углу. Видишь, сколько там валяется окурков? Его прижигали сигаретами, и в нос засовывали сигарету, и яички тоже прижигали. Ты ведь слышал про это? Ты можешь себе представить– каково это, какую боль он испытывал, как пахло паленым мясом?

Гарри задрожал и словно впал в оцепенение. Он пытался и никак не мог сделать вдох.

– Чувствуешь запах мочи? – беспощадно продолжал Линли. – Запах кала? Мэттью не мог сходить в туалет, он мочился под себя, он обделался. Он лежал здесь совершенно голый. Вот почему в комнате такой запах.

Гарри резко запрокинул голову, ударившись затылком о грудь Линли, и завизжал, как пойманный зверек.

Линли легонько коснулся его лба, влажного, горячего.

– Это все мои догадки, но я думаю, что не ошибся. Вот что проделали с Мэттью прежде, чем умертвить его. Но только ты можешь сказать нам, кто это сделал.

Гарри исступленно замотал головой.

– Он знал, что кто-то из старшеклассников преследует тебя. Мэттью был не такой, как другие мальчики, верно? Он не стал отводить глаза и радоваться, что не ему одному плохо приходится в этой школе. Он не мог смириться с насилием, к тому же он считал тебя своим другом. Он не желал отступить в сторону и позволить кому бы то ни было издеваться над его другом. Он придумал, как положить этому конец, он спрятал в твоей комнате подслушивающее устройство и сделал запись. Наверное, он сделал все это три недели назад, когда отпросился с вечернего матча, притворившись, будто заболел. У него было как раз достаточно времени, чтобы установить микрофон и опробовать его, и никто– кроме тебя, разумеется– не был посвящен в эту тайну. Он все подготовил, и вам осталось только дождаться очередного визита. Той же ночью, не правда ли? Ведь это всегда происходило по ночам.

Мальчик беззвучно заплакал, вздрагивая плечами.

– Мэттью сделал запись, и ночные визиты прекратились, так? Этот негодяй не мог больше продолжать свои игры. Если б он хоть пальцем тебя тронул, запись отправилась бы к директору и его исключили бы из школы. Однако Мэттью вовсе не хотел причинять этому старшекласснику неприятности, хотя тот и заслуживал исключения. Нет, он предоставил ему шанс исправиться. Он не понес пленку к директору, он передал ее кому-то другому. Он не знал, бедняга, что для некоторых людей насилие становится потребностью, маниакальной страстью. Но чтобы снова наслаждаться ночными визитами, твоему мучителю требовалось получить кассету, И не только саму кассету, но и копию. Он притащил Мэттью сюда, чтобы заставить его отдать все записи.

Из горла Гарри вырвался пронзительный крик. Он бессмысленно топтался на месте, будто пытаясь куда-то уйти.

– Нужно нарушить этот заговор молчания, – сказал Линли. – Мэттью Уотли сделал все, что мог, но это не сработало. Гарри, пора компромиссов прошла, теперь нам нужна вся правда. Ты же сам понимаешь, Мэттью попытался пойти на компромисс – и погиб. Я должен знать имя убийцы.

– Не могу! Нет! Не могу! – задыхался Гарри.

– Ты можешь. Ты должен. Говори. Назови его имя.

Гарри судорожно извивался в руках Линли, голова его упала на грудь детективу, вскинув руки, Гарри попытался оторвать пальцы Линли от своих плеч.

– Назови его имя, – негромко повторил Линли. – Посмотри на эту комнату, Гарри. Пора положить конец молчанию. Назови его имя,

Гарри вскинул голову. Линли знал: сейчас мальчик еще раз оглядывает комнату, вновь видит грязь, мусор, стены, покрытые скабрезными рисунками, ржавые пятна, пыль на полу. Он знал: вдыхает запах, свидетельствующий об ужасе, пережитом его другом, он ощущает переполняющую эту комнату злобу, неутолимую потребность в насилии, которая оборвала жизнь Мэттью. Наконец Гарри выпрямился и хрипло вздохнул.

– Чаз Квилтер! – почти выкрикнул он.

18

Чаз Квилтер сидел в своей комнате, в «спальне-гостиной», где ему вовсе не следовало находиться в эти часы. По расписанию Чаз должен был присутствовать на уроке биологии, однако, не застав его в отделении естественных наук, детективы проверили часовню, театр и больницу, пока наконец не зашли в «Ион-хаус». Это здание находилось в самой северной точке кампуса; в отличие от всех остальных строений, симметрия «Иона» была нарушена одноэтажной пристройкой к северному крылу. На запертой двери висела табличка «Только для членов клуба старшеклассников». Линли решил осмотреть клуб изнутри.

Ничего особенного эта комната не представляла. Довольно просторная, окна в один ряд смотрели на стоявший по ту сторону лужайки «Калхас-хаус». Из мебели– четыре покрытых чехлами Дивана, бильярд, стол для пинг-понга, три стола, изрезанных чьими-то инициалами, и около дюжиины дешевых пластмассовых стульев. У стены – телевизор и видеомагнитофон, а также полка с музыкальным центром. Вдоль другой стены тянулась стойка бара.

– Что им мешало заглядывать сюда время от времени и подкрепляться пинтой пива, когда вздумается? – спросила сержант Хейверс, следуя за Линли к бару. – Неужто закон чести? – сардонически добавила она. – Верность школьным традициям и все такое прочее?

– После всего, что произошло за эти дни, я даже не стану спорить с вами. – Линли осмотрел три вентиля позади бара. – Они заперты. У кого-то из начальства есть ключ.

– Должно быть, у Чаза Квилтера. Очень обнадеживает.

Опершись локтем о стойку бара, Линли повернулся к окнам.

– Отсюда хорошо виден «Калхас-хаус». Полагаю, его видно из любого угла этой комнаты.

– Если только дерево не загораживает.

– Дорожка к «Калхасу» практически вся проходит по открытому месту.

– Да-да. Ясно. – Барбара, как всегда, сразу же настроилась на его мысль. – Значит, если кто-то прошел по дорожке к «Калхас-хаусу» вечером в пятницу, во время вечеринки старшеклассников, его могли увидеть отсюда? Тем более что дорожка освещена, верно? – Хейверс поспешно пролистала странички записной книжки. – Брайан Бирн утверждает, что Чаз Квилтер по крайней мере трижды выходил из клуба во время вечеринки под предлогом телефонного разговора, однако он с тем же успехом мог выйти во двор и пойти проведать Меттью До даже если Брайан сидел у самого окна и собственными глазами видел Чаза, он все равно будет покрывать его, не так ли?

– Пойдем поговорим с ним, – предложил Линли.

Из клуба старшеклассников дверь открывалась в общую комнату «Ион-хауса», а за ней начинался ведущий к лестнице коридор. Детективы поднялись на второй этаж. Там они встретились с горничной, которая, перекрикивая рев работающего пылесоса, направила их в комнату Чаза Квилтера, на третий этаж. Когда они одолели еще один лестничный пролет, шум пылесоса почти затих в отдалении. Они вошли в коридор и захлопнули за собой дверь. Теперь на третьем этаже была слышна лишь негромкая музыка.

Музыка в стиле «арт-рок», прихотливое сочетание аккордов синтезатора, указывала детективам путь. Она доносилась из-за шестой по счету двери. Остановившись перед этой дверью, Линли прислущался, затем резко постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Сержант Хейверс последовала за ним.

Обстановка спальни-гостиной казалось несколько необычной, если учесть, что обитателем ее был восемнадцатилетний юноша. Стандартная мебель, несомненно, принадлежала школе, однако линолеум был скрыт под дорогим восточным ковром, а на стенах вместо постеров и фотографий, к которым Линли и Хейверс успели уже привыкгуть, висели обрамленные листки с цитатами. Они висели по кругу, расходясь из единого центра, точно солнечные лучи. Пять веков английской литературы. Спенсер и Шекспир соседствовали с Донном и Шоу, здесь же Элизабет и Роберт Браунинги, Кольридж, Китс и Шелли, Байрон между Поупом и Блейком, а в самом центре – последняя строфа из «Дуврского берега» Мэтью Арнольда<Мэтью Арнольд (1822–1888) – английский поэт, педагог, критик. Строфа из стихотворения «Дуврский берег» приводится в переводе М. Донского.>. Это был самый большой поэтический отрывок, и, в отличие от всех остальных, переписанных печатными буквами на плотную белую бумагу, эти стихи были запечатлены каллиграфическим почерком на пергаменте.

В нижнем правом углу возле рамки виднелась подпись: «Сисси».

Чаз Квилтер сидел за столом, погрузившись в чтение лежавшего перед ним учебника. По-видимому, он готовился к уроку биологии – подойдя вплотную к столу, Линли обнаружил, что Чаз изучает какой-то медицинский текст, весь испещренный подчеркиваниями, с пометками черными чернилами на полях. В начале страницы шел заголовок: «Синдром Аперта», а дальше следовали какие-то медицинские термины и их истолкование. Рядом лежал раскрытый блокнот, но Чаз не использовал его для выписок. Вместо полезных заметок по медицинским вопросам он написал одну лишь строку: «Яростный поток вечно пылающей серы», и прихотливо разукрасил все буквы этой фразы языками пламени.

Увидев другую книгу, открытую, но лежавшую на столе корешком вверх, Линли угадал источник странной цитаты: то был «Потерянный рай» Джона Мильтона.

Однако на самом деле Чаз не читал ни научную книгу, ни поэзию, взгляд его сосредоточился на фотографии, стоявшей на подоконнике у стола. На фотографии был изображен сам Чаз, а в его объятиях– девушка с пышными волосами, склонившая голову ему на грудь. Линли узнал фотографию, висевшую на стене у Брайана Бирна.

Чаз очнулся лишь тогда, когда сержант Хей-верс, подойдя к книжным полкам, выключила проигрыватель.

– Я не слышал… – пробормотал он.

– Мы стучали, – возразил Линли. – Видимо, ты был очень занят.

Чаз закрыл медицинский справочник, захлопнул том Мильтона, вырвал из блокнота страницу с цитатой и смял ее в аккуратный комочек. Бумажный шарик остался у него в руке. Порой Чаз судорожно сжимал пальцы, и шарик тихо шуршал.

Лавируя в тесной комнате, сержант Хейверс протиснулась мимо Линли, добралась до кровати и уселась на нее. Подергала в задумчивости мочку уха, пристально, беспощадно уставилась на Чаза.

Линли тоже подошел к книжным полкам и снова включил музыкальный центр. Полилась музыка. Нажал другую кнопку. Музыка прекратилась. Третью кнопку. Из музыкального центра выползла кассета.

– Почему ты не пошел на урок биологии? – поинтересовался Линли. – Тебе дали в амбулатории справку? Освобождение от занятий? Похоже, их довольно легко получить.

Чаз не сводил глаз с кассеты. Он так и не ответил инспектору.

– Нет, я не думаю, что это ты издевался над Гарри Морантом, – задумчиво продолжал Линли. – Гарри Морант не это имел в виду, когда назвал твое имя. – Он взял кассету и принялся вертеть ее в руках.

Юноша, продолжая следить за ним, прикусил верхнюю губу, но тут же расслабился. Если бы Линли не столь пристально наблюдал за ним, он бы упустил эту реакцию.

– Думаю, Гарри слишком запуган, он не смеет назвать мне то имя. После всего, что он пережил, после того, что случилось с Мэттью, он не доверится никому из нас, сколько бы я ни пытался убедить его, что мы сумеем его защитить. Он живет под страшной угрозой, к тому же Гарри, вероятно, все еще пытается соблюсти бредгарианский кодекс чести. Не доносить на товарища. Ты сам знаешь. Однако, несмотря на весь свой страх, Морант чувствовал себя обязанным дать нам хоть какой-то ключ, помочь найти убийцу Мэттью. Только так он может хоть отчасти снять с себя ответственность, поскольку в этой смерти он больше всего винит самого себя. Вот почему он принес нам его носок. А потом, когда мы поднялись в комнату над сушильней в «Калхас-хаусе», он произнес твое имя. Как ты думаешь, – теперь Линли аккуратно положил кассету на стол перед Чазом, – почему он назвал тебя?

Чаз проследил взглядом за кассетой, затем снова повернулся лицом к Линли, молча открыл ящик стола и из-под самой глубины, из стопки бумаг и блокнотов извлек другую кассету, протянул ее инспектору. Юноша так ничего и не сказал, но в словах не было надобности, душевная борьба и без того слишком ясно отражалась на его лице. Линли было знакомо это выражение лица. Ему доводилось видеть его – в Итоне, семнадцать лет назад. Он получил тогда уже два предупреждения за пьянство и знал, что если в третий раз попадется в пьяном виде, его выгонят. Линли намеренно принес в свою комнату бутылку джина – именно джина, поскольку джин казался хуже всех прочих спиртных напитков, джин представлялся ему доказательством окончательного падения и позора. Он выпил почти полбутылки. Он хотел, чтобы его исключили, он всеми силами добивался исключения, он не мог больше оставаться в Итоне вдали от матери, брата и сестры, когда отец умирал. Вернуться домой он мог только таким способом, и ему было наплевать, как исключение подействует на его родных, насколько оно увеличит и без того тяжкий груз их переживаний. Линли напился и ждал последствий однако первым наткнулся на него не заведующий пансионом, а Джон Корнтел. Тогда-то он и увидел это тревожное, растерянное выражение лица: Джон Корнтел пытался понять, как он должен поступить при виде своего товарища, валяющегося в пьяном полусне на кровати. Следуя уставу школы, ему следовало привести заведующего. Любое другое решение ставило под удар его самого. В блаженном пьяном оцепенении Линли дожидался того поступка Корнтела, который должен был испортить ему жизнь. И вот, к его удовлетворению, Корнтел вышел из комнаты, однако вернулся он в сопровождении Сент-Джеймса, а отнюдь не учителя. Вдвоем они сумели спрятать бутылку, прикрыли Линли и спасли его от исключения.

Мы все живем по писаным и неписаным правилам, напомнил себе Линли. Мы называем их моралью, правилами поведения, ценностями, этикой и считаем их врожденными, наследственными своими качествами, хотя на самом деле это лишь кодекс поведения, воспитанный в нас обществом и средой, и наступает время, когда надо действовать вопреки ему, восстать против условностей, ибо иначе жить невозможно.

– Речь идет не о курении на колокольне, Чаз, – настаивал Линли, – не о списывании на экзамене, не о том, что кто-то позаимствовал чей-то свитер. Речь идет о насилии, об истязаниях и убийстве.

Чаз низко опустил голову, нервно потирая лоб. Кожа его сейчас цветом напоминала засохшую замазку, все тело сотрясала дрожь, он плотно сжимал ноги, словно пытаясь удержать в своем организме тепло, жизнь.

– Клив Причард, – пробормотал он. Линли знал, чего стоили ему эти слова.

Сержант Хейверс, не говоря ни слова, раскрыла блокнот и извлекла из кармана куртки карандаш. Линли остался стоять возле книжных полок. Над плечом Чаза он видел уголок окна, утреннее небо, ослепительно яркие облака.

– Расскажи все подробно, – попросил он.

– В субботу вечером, три недели назад, Мэтт Уотли принес мне эту кассету. Включил и попросил меня прослушать.

– Почему он не пошел прямо к мистеру Локвуду?

– Потому же, почему и я не пошел: он не хотел навлекать на Клива неприятности, он добивался одного: чтобы Клив оставил Гарри Моранта и всех остальных в покое. Мэтт был славным парнишкой. Он хотел, чтобы всем было хорошо.

– Клив знал, что пленка у тебя?

– Конечно. Я сам заставил его прослушать запись. Мэтт на это и рассчитывал. Только так можно было заставить Клива отцепиться от Гарри Моранта. Я позвал его к себе в комнату и включил магнитофон, а потом сказал: если это хоть раз еще повторится, я сам отнесу запись к мистеру Локвуду. Клив хотел отобрать у меня кассету, он даже попытался выкрасть ее, но Мэтт предупредил меня, что сделал копию, и я сказал об этом Кливу, так что ему не было смысла отбирать у меня оригинал – во всяком случае, пока он не мог добраться до дубликата.

– Ты сказал ему, что запись сделал Мэттью?

Чаз покачал головой. Его глаза казались слепыми за стеклами очков, по верхней губе ползла тонкая струйка пота.

– Я не говорил ему, но Клив и сам мог догадаться. Мэтт был ближайшим другом Гарри, они вместе собирали модели поездов, всегда ходили вдвоем, и оба казались слишком маленькими для своего возраста.

– Я понимаю, почему ты оставил кассету у себя, когда Мэттью Уотли передал ее тебе, – произнес Линли. – Этого было достаточно, чтобы положить конец издевательствам. Может быть, я бы на твоем месте поступил иначе, но, во всяком случае, я тебя понимаю. Я не понимаю другого: прошло уже три дня с тех пор, как Мэттью найден мертвым. Ты же знал…

– Ничего я не знал! – отчаянно запротестовал Чаз. – Я и сейчас не знаю. Да, Клив издевался над Гарри Морантом, да, Мэттью сделал эту запись, и у него остался дубликат, который Клив хотел отобрать. Но больше я ничего не знаю.

– И что же ты подумал, узнав об исчезновении Мэттью?

– То же, что и все остальные: я решил, что он сбежал. Ему тут несладко приходилось. Друзей почти не было.

– А что ты подумал, когда нашли его тело?

– Я не знал. Я не знаю. Я не… – Голос его сорвался. Юноша тяжело рухнул в кресло.

– Ты просто не хотел ничего знать, – упрекнул его Линли. – Ты предпочел не задавать вопросов. Ты закрывал на все глаза, верно? – Засунув кассету в карман, Линли еще раз оглядел цитаты, висевшие на стене. В комнате было душно, пахло потом, пахло страхом.

– Ты забыл слова Марло, – сказал он мальчику– «Нет хуже греха, чем неведение». Добавь их к своей коллекции.

Детективы ушли. Чаз уронил голову на руки и зарыдал. Он не мог больше сдерживать свое горе – горе, семена которого он сам посеял, отвернувшись от брата, горе, которое созрело и расцвело после утраты Сисси, горе, принесшее горький и страшный плод.

Он хотел написать о том, что произошло с ним в эти дни. Поэзия могла бы очистить его душу. Когда-то стихи легко давались ему, он усеивал поверхность своего стола одами, посвященными Сисси, он писал ей, о ней, для нее. Но мучения этих последних дней, присоединившись к той пытке, что терзала его вот уже больше года, слепо гнали по однажды выбранному пути, заглушили внутренний голос, некогда обитавший в нем, наполнявший огнем его душу и питавший страсть к перу. Теперь уже не было слов, способных облегчить страдания. Страдание поглотило всю его жизнь, и не было ему ни начала, ни конца. Отчаяние, жестокое, уродливое отчаяние простиралось во все стороны, захватывая всех и все, что входило в круг его бытия.

Тогда он с легкостью предал Престона, он извинял свою измену необходимостью сделать все ради спасения семейной чести, а на самом деле он возненавидел Престона за то, что тот, не справившись со своей болезнью, со своей бедой, сошел с пьедестала, отведенного Чазом старшему брату, за то, что брат обманул его, прикидываясь ни в чем не повинным, и тем самым жестоко уязвил его гордость. Вот почему Чаз отказывался даже разговаривать с Престоном, когда обвинения, выдвинутые против него, подтвердились, вот почему он даже не проводил его, когда Престон покидал школу, не ответил на его письмо. И он отказывался видеть какую-либо связь между холодностью, которую продемонстрировал Престону, и решением брата навсегда уехать в Шотландию.

Утратив брата, он бросился за помощью к Сисси, она стала источником его существования, ему казалось, что даже его кровь бежит по жилам только благодаря близости Сисси. За семь месяцев из подруги она превратилась в единственное прибежище, вдохновителя его творчества, в единственный объект всех помыслов, в манию, в одержимость, ибо в ее отсутствие ни о ком и ни о чем другом он не мог думать. Но он погубил и Сисси своим эгоизмом, как прежде погубил брата, он уничтожил ее, не сумев обуздать свою ненасытность.

И с той же безответственностью он привел в движение механизм, уничтоживший Мэттью Уотли. Не задумываясь о последствиях, он дал Кливу Причарду прослушать пленку, более того, Чаз испытал тайное удовлетворение при виде растерянности на лице этого мерзавца: подумать только, его Клива, перехитрил какой-то третьеклашка, жалкий муравей, которому он лишь из милости позволяет существовать. Чаз настолько упивался реакцией Клива, что забыл о всякой осторожности. Клив потребовал назвать имя мальчика, сделавшего запись, назвал наугад нескольких, в том числе Мэттью Уотли, и по лицу Чаза без труда прочитал ответ. Это он, он сам, собственными руками выдал Мэттью Кливу. С него все началось.

Да, все эти жертвы связаны между собой – Престон, Сисси, Мэттью, а теперь судьба расправится и с Кливом. Это он– носитель болезни, постигшей их всех. Есть только одно средство, но Чазу было слишком страшно, ему не хватало мужества, не хватало решимости, силы воли. Он презирал себя: дни ползли, а он все никак не мог сделать то, что должно. Однако он уже знал, каким будет его решение.

Свою комнату в «Калхас-хаусе» Клив Причард превратил в святилище Джеймса Дина. Изображения этого актера висели повсюду: вот он шагает по улице Нью-Йорка, запихнув кулаки в карманы куртки, подняв навстречу морозу воротник куртки; вот он карабкается на нефтяную вышку в фильме «Великан», баюкает на руках умирающего Сэла Минео в «Мятежнике», позирует рядом с «порше», ставшим причиной его гибели, хмурится в камеру, снимаясь для десятков постеров и календарей, нашедших теперь прибежище в комнате Клива; курит на фоне декораций «К востоку от

Эдема». Входя в комнату Клива, посетитель переносился в другую страну, в другую эпоху, на тридцать лет назад.

В комнате имелись и другие декорации, способствовавшие тому же впечатлению: бутылки из-под кока-колы на подоконнике, у окна– старый стул, явно американского происхождения, на рабочем столе– хромированный проигрыватель и три меню, предлагавшие гамбургеры, хот-доги, картофель фри и молочный коктейль. На книжном шкафу с высокими теннисными бутсами соседствовала небольшая неоновая вывеска «Кока».

Анахронизмом в этой обстановке казались фотографии самого Клива и его товарищей: школьная команда регби, Клив в форме фехтовальщика – эти две фотографии были пристроены на одежном шкафу– и третья на столе: Клив стоит за спиной напуганной немолодой женщины, одной рукой обхватив ее за плечи. Для этого снимка Клив наголо обрился, оставив лишь узкую дорожку волос посреди головы, панк-рокерский гребень, выкрашенный в синий цвет и уложенный несколькими зазубринами, словно у динозавра. Оделся Клив в черную кожу, подпоясавшись металлической цепью.

Реальный Клив Причард, вошедший в комнату в сопровождении директора, поразительно отличался от этого фантастического образа. Трудно было поверить, что юноша в традиционной школьной одежде, с отросшими, аккуратно причесанными волосами, в начищенных ботинках, безупречно чистом свитере и брюках и есть тот Клив Причард, которого Линли видел на фотографии.

Услышав, что Чаз Квилтер опознал истязателя на пленке, записанной Мэттью Уотли, услышав о комнате, обнаруженной полицейскими над сушильней в «Калхасе», Локвуд не колебался ни секунды. В присутствии Линли и Хейверс он позвонил из своего кабинета в Северную Ирландию, в гарнизон, где служил последние полтора года в звании полковника отец Клива. Разговор с полковником Причардом оказался достаточно коротким. Клив исключен из Бредгар Чэмберс. Таково решение директора, совет попечителей будет о нем уведомлен. Обстоятельства таковы, что апелляция рассматриваться не будет. Было бы желательно, чтобы полковник прислал кого-нибудь забрать сына.

Далее последовала пауза – Линли и Хейверс, сидя возле телефона, слышали резкий, привыкший отдавать команды голос полковника, тщетно пытавшегося протестовать. Директор оборвал его столь же начальственным голосом: «Ученик был убит. Можете мне поверить: Клива ожидают куда большие неприятности, нежели исключение». Решив эту проблему, Локвуд отвел Линли и Хейверс в комнату Клива, а сам отправился на поиски юноши.

Клив подметил, как Линли смотрит на его фотографию, и с ухмылкой подмигнул следователю.

– Это я с бабушкой, – пояснил он. – Ей жуть как не понравилась моя прическа. – Усевшись на краю постели, Клив сбросил с себя свитер и принялся закатывать рукава рубашки. По-юношески нежная кожа на сгибе левой руки была изуродована татуировкой– кривоватый череп и скрещенные кости. Скорее всего, художник орудовал перочинным ножом и чернилами.

– Круто, а? – спросил Клив, убедившись, что Линли заметил татуировку. – В школе приходится ее прятать, но девицы от нее тащатся. Вы же знаете, их главное подогреть.

– Опусти рукав, Причард, – приказал Локвуд. – Немедленно. – Директор сморщился, словно учуяв отвратительный запах, прошел через комнату, распахнул окно.

– Раз-два, все дела, дыши глубже, Локи, – захихикал Клив. Локвуд не отходил от окна. Юноша и не подумал опустить рукав рубашки.

– Сержант, – коротко распорядился Линли, не обращая внимания на препирательства между учеником и директором.

Хейверс привычно и буднично произнесла предписанное законом предупреждение: Клив имеет право хранить молчание; все, что он скажет, будет записано и может быть использовано как свидетельство против него.

Клив притворился, будто донельзя удивлен этими формальностями, но взгляд его затравленно метался: он знал, что подразумевают эти казенные формулы.

– Че такое? – спросил он. – Мистер Локвуд самолично вытащил меня с урока музыки– между прочим, я играю соло на саксе, – у меня в комнате сидят копы и таращатся на фотографию моей бабки, а теперь мне еще зачитывают мои права? – Клив подцепил ногой стул и вытянул его из-за стола. – Что ж, облегчите душу, инспектор. Или в этом больше нуждается наш сержант?

– Это неслыханная дерзость…– Локвуд задохнулся, не находя слов.

Клив искоса глянул на него, но продолжал обращаться к Линли, задавая все более наивные с виду вопросы:

– А зачем здесь Локвуд? Или он тоже имеет отношение к делу?

– Таковы правила, – пояснил Линли.

– Какие правила?

– Правила, согласно которым проходит допрос подозреваемых.

Деланную улыбку сдуло с лица Клива.

– Неужели вы… Ну ладно, директор поставил мне кассету, я ее прослушал. За ушко и на солнышко, и отец с меня шкуру спустит, с этим все ясно. А дальше-то что? Ну разобрался я маленько с Гарри Морантом. Наглый мальчишка, его требовалось проучить. Что тут такого?

Сержант Хейверс склонилась над столом, поспешно записывая каждое слово. Дождавшись паузы, она нащупала стул и села, не переставая писать. Локвуд, стоя перед окном, картинно скрестил руки на груди.

– Ты часто заходишь в амбулаторию, Клив? – спокойно спросил Линли.

– В амбулаторию? – переспросил Клив, то ли с искренним недоумением, то ли выгадывая время. – Не чаще, чем другие ребята.

Это не ответ, подумал Линли и продолжал уже более требовательно:

– Но ты знаешь про бланки, освобождающие от участия в спортивных играх?

– А что я должен про них знать?

– Где они хранятся. Для чего они нужны.

– Это всем известно.

– Ты и сам ими пользовался. Случалось ведь, что ты ленился участвовать в матче или у тебя были более срочные дела – подготовиться к экзамену, закончить письменную работу.

– Ну и что с того? То же самое проделывают все ребята в старшем классе. Идешь в амбулаторию, с полчасика кокетничаешь с Лафленд, весь такой влюбленный, и она дает тебе бумажку. Хоть каждый день. – Он улыбнулся, по-видимому, самоуверенность не так уж надолго покинула этого юнца. – Пусть ваш сержант зачитает права всем, кто наведывается к Лафленд. Правда, времени на это уйдет немало.

– Значит, получить бюллетень очень просто?

– Если знать, как за это взяться.

– А пустой бланк? Бланк, который миссис Лафленд не заполнила и не подписала?

Клив опустил глаза на свои руки, попытался оторвать заусеницу на указательном пальце правой руки и промолчал.

– Причард! – предостерегающе произнес Локвуд. Клив ответил директору вызывающе-пренебрежительным взглядом.

– Итак, пустые бланки тоже легко раздобыть, не так ли? – настаивал Линли. – В особенности если в этот момент миссис Лафленд отвлекут другие мальчики. Еще кто-нибудь явится пококетничать с ней, как ты выразился. Итак, я полагаю, ты украл из ее стола справку, освобождающую от игр– один бланк, а то и несколько, на случай, если с первого раза не сработает.

– На пушку берете! – отбрехался Клив. – Понятия не имею, о чем вы говорите. Какой план? Чей план?

– Ваш план – план похищения Мэттью Уотли. Клив коротко фыркнул:

– Хотите все на меня повесить? Хорошая попытка, инспектор, да только ничего не выйдет.

Линли почти восхищался дерзостью этого мальчишки. Кое-какие физические реакции выдавали опытному наблюдателю его тревогу, но в целом Клив блестяще парировал удары. «Как видно, он не только рапирой хорошо владеет», – подумал Линли и решил прямо перейти к делу.

– Да нет, Клив, – возразил он, – если я «повешу» это на тебя, дело будет раскрыто.

Мальчишка презрительно фыркнул, вновь принявшись за свою заусеницу.

– Вот как ты все подстроил: раздобыв бланк, ты вписал в него имя Мэттью Уотли и бросил бюллетень в почтовый ящик мистера Питта, чтобы тренер не беспокоился из-за отсутствия мальчика на матче. Сразу же после ланча ты схватил Мэттью– должно быть, подкараулил его, когда Мэттью возвращался к себе в пансион, чтобы переодеться в спортивную форму. Потом ты выждал, пока все не ушли на матч, и отволок Мэттью в комнату над сушильней, а сам отправился на матч.

Всю ночь на субботу ты пытал его – ребята почти все разъехались или давно легли спать. В клуб старшеклассников ты заглянул ненадолго. А потом, вдоволь натешившись, ты убил его.

Клив наконец опустил рукава рубашки, застегнул их и потянулся за свитером.

– Вы с ума сошли.

– Куда ты собрался, Причард? – ледяным голосом остановил его Локвуд. – Независимо от всего этого, – он жестом указал на полицейских, – ты находишься под домашним арестом, пока кто-нибудь из твоих родных не явится за тобой и не снимет с меня эту ответственность. Разве что инспектор сочтет нужным увезти тебя немедленно.

Жестокие слова директора вновь пробудили в юноше строптивый дух.

– Замечательно! Просто чудесно! – взорвался он. – Выгнали меня из школы за то, что позабавился малость. Где вы были с вашими вонючими правилами, когда я учился в третьем классе? Кому было дело до меня?!

– Довольно!

– Нет, не довольно! Нет, черт вас побери! Меня тоже носом в дерьмо тыкали, ясно? И я не пищал. Не жаловался ни ребятам, ни учителям. Я все стерпел.

– И дождался своей очереди, чтобы всласть поиздеваться над другими? – возмутился ЛоквуД-

– Это мое право! Мой черед!

Линли видел, что парень искусно уводит разговор от Мэттью Уотли. Превосходный прием, достойный человека и более зрелого.

– Каким образом ты убил его? – спросил Линли. Дал ему яду? Заставил выпить, съесть что-то? – Убил? Морант живехонек. Я вовсе… – Тут его лицо налилось темной краской. – Вы думаете, я убил Уотли? Кто вам сказал… – Клив повернул голову в сторону «Ион-хауса», который почти полностью загораживали от его взгляда росшие перед окном деревья. – Сукин сын! – Все так же сидя на кровати, он яростно обернулся к Линли, – Вы все это из пальца высосали! Как я мог это проделать? Ну-ка, скажите! Как я приволок тело в Стоук-Поджес? На санях? – Расхохотавшись, парень вскочил на ноги и запел, согнув ладонь вокруг воображаемого микрофона: «Отволоки его в Бакингемшир, Скотти!» Так, что ли?

– Нет, не так, – отрезал Линли. – Полагаю, тебе не составило бы труда проникнуть в комнату привратника в восточном флигеле и забрать ключи от микроавтобуса. Они висят у стола, на виду у всех. На микроавтобусе вечером в субботу, когда привратник отправился навестить дочь, ты мог перевезти тело в Стоук-Поджес. Наверное, ты выехал довольно поздно, вернулся в воскресенье уже перед рассветом.

Клив снова расхохотался, вызывающе уперся кулаками в бедра.

– Славно, славно. Вот только маленькая незадача, инспектор: в ночь на воскресенье меня тут не было. Я был в Киссбери, трахался с одной симпатичной штучкой – я там, в деревне, с ней и познакомился. Один разок мы перепихнулись на автобусной остановке и еще два раза– на стоянке возле паба. Спросите хозяина паба. Он наткнулся на нас возле мусорного ящика. – Усмехаясь, Клив сделал неприличный жест. – В последний раз она попросила проделать это стоя. Нам пришлось прислониться к мусорному ящику, а тут он как раз вышел из паба с помойным ведром. Вот уж глаза вытаращил. Да и уши погрел, она визжала не хуже свиньи всякий раз, как я втыкал ей.

– И ты хочешь, чтобы мы поверили… – начал Локвуд.

– Мне плевать, во что вы там верите, – оборвал Клив директора. – Я уже не учусь в вашей школе, и слава богу. – Он шагнул к столу и резким движением выдернул ящик. Достав из ящика тетрадь, он бросил ее на стол. На лету тетрадь раскрылась, и из нее посыпались слегка обгоревшие по краям фотографии. – Нате, полюбуйтесь, раз уж вас так волнует, что случилось с Мэттью, – предложил он. – Я его не похищал, не пытал и не убивал. Посмотрите на это – может, угадаете, кто его убил.

Линли взял одну фотографию и почувствовал, как мурашки отвращения бегут по коже.

– Где ты это нашел?

– В субботу вечером подобрал в куче мусора. – Клив расплылся в торжествующей улыбке. Похоже, он с самого начала запланировал эту сцену и теперь собирался до конца насладиться ею. —Возвращаясь из Киссбери, я перепрыгнул через стену и наткнулся на нашу разлюбезную мисс Бонд, нашу повелительницу химии– она пыталась сжечь эти фотки.

19

Сержант Хейверс прикурила очередную сигарету. Она не извинялась, а Линли, стоявший рядом с ней, не пытался возражать. Они находились в восточном флигеле, в конференц-зале напротив кабинета директора. Окна выходили на галереи, по которым сновали ученики и сотрудники школы, голоса их громким эхом отдавались в этом помещении со сводчатым потолком, но Линли и Хейверс не обращали на шум ни малейшего внимания. Их гораздо больше интересовали фотографии, полученные от Клива Причарда.

– Господи Боже, – пробормотала Хейверс то ли молитву, то ли проклятие. – Всякое я видала… в нашей работе приходится иметь дело с порнографией. Я много чего видала, сэр. Но такое…

Линли хорошо понимал, что Хейверс имеет в виду. Он тоже не раз держал в руках порнографические открытки – и взрослым человеком, по долгу полицейской службы, и подростком, когда спешил узнать, пусть из вторых рук, тайны половой жизни. Даже в Итоне можно было раздобыть нечеткие фотографии мужчин и женщин, в различных позах совокуплявшихся перед камерой. Линли помнил еще, как смущенно хихикали мальчишки, дружно просматривая эти изображения, как потные пальцы оставляли на них влажные следы, как потом, в темноте, каждый пытался удовлетворить себя собственными средствами. Все мальчики гадали, кто станет для них первой женщиной, а некоторые тревожились, не слишком ли затянется ожидание.

Да, те снимки женщин с травленными перекисью волосами и отвисшей грудью, возбужденных мужчин, оседлавших этих баб и пытавшихся выразить на лице наслаждение, – эти грубые снимки показались бы детски невинными по сравнению с той мерзостью, что лежала на столе перед Линли и Хейверс. Эти фотографии были рассчитаны не на обычного любителя подглядывать– и типы, представленные на них, и их позы рассчитаны были на поклонников мазохизма, причем с явным оттенком педофилии.

– Да, похоже, сбылся страшный сон Локвуда, – пробормотала Хейверс. Пепел с ее сигареты упал на одну из фотографий, она небрежно смахнула серый комочек.

Линли готов был согласиться с ней. На всех фотографиях рядом со взрослыми позировали дети, причем мальчик изображался заложником, жертвой сексуального насилия со стороны взрослого. Для выражения агрессии использовались всевозможные вспомогательные средства: мужчина то подносил к виску ребенка пистолет, то прижимал к его яичкам нож, на третьей фотографии мальчик был связан по рукам и ногам, еще одна повязка закрывала глаза, на четвертой насильник держал в руках обрывок находившегося под напряжением провода, разбрызгивавшего во все стороны голубые искры. На всех снимках дети выполняли приказы ухмыляющихся, возбужденных мужчин, словно маленькие рабы в мире извращенной сексуальной фантазии.

– Полковник Боннэми был прав, – продолжила Барбара.

– Похоже на то, – откликнулся Линли. Эти фотографии обнаруживали не только притягательность педофилии и зудящий интерес их владельца к гомосексуальным контактам. Каждый снимок соединял представителей разных рас, словно издевательский комментарий к проблемам межэтнического общения. Белые мужчины совокуплялись с индейцами, негры– с белыми, обитатели Востока– с неграми, белые– с арабами. Полковник Боннэми утверждал, что причину гибели Мэттью Уотли следует искать в расизме. Теперь, глядя на эти фотографии, Линли начинал думать, что между происхождением мальчика и его смертью и впрямь имеется связь.

Хейверс глубоко затянулась и направилась к окну, выходившему на галерею и двор.

– Скверные снимки, просто омерзительные. Но все-таки, сэр: не слишком ли повезло Кливу Причарду? Так-таки ни с того ни с сего наткнулся На них, а потом дожидался, пока мы заглянем в его комнату? А тогда выложил их перед нами и весьма успешно отвел от себя все подозрения. – Хейверс прищурилась, то ли от сигаретного дыма, то ли пытаясь сосредоточиться на своей мысли. – Ведь если б не эти фотографии, наш мальчик не отвертелся бы, верно? Он легко мог раздобыть бюллетень и…

– Но и любой другой старшеклассник имел доступ к этим бланкам, Хейверс.

– И он воспользовался этим бюллетенем, отвел всем глаза, чтобы никто не искал Мэттью Уотли. Он прекрасно мог пробраться в комнату над сушилкой, она же находится в его общежитии; кстати, это еще одна улика против него. Мотив у него есть. Пусть он и делает вид, будто ему наплевать на исключение из Бредгар Чэмберс, его ждут очень серьезные неприятности дома. Вряд ли он об этом мечтал.

– Я признаю ваши доводы, сержант. Но посмотрите сами, что лежит перед нами на столе. Мы не можем сделать вид, будто для нас ничего не значит сюжет этих фотографий, будто мы не видим вероятной связи между ними и убийством Мэттью Уотли.

Хейверс вернулась к столу и воткнула окурок в хрустальную пепельницу, стоявшую в центре. Она вздохнула, но ее вздох означал не столько нежелание подчиняться приказу начальника, сколько сожаление при мысли об ожидавшей их не слишком приятной сцене.

– Пора повидаться с Эмилией Бонд, да?

– Вот именно.

Они застали преподавательницу химии одну в лаборатории на первом этаже отделения естественных наук. Стоя спиной к двери, Эмилия возилась в вытяжном шкафу, отделанном стеклом и красным деревом. В академической мантии она казалась совсем щуплой, точно дитя, шутки ради нарядившееся в костюм эпохи Возрождения. Она коротко глянула через плечо, услышав шаги Линли и Хейверс. Детективы вошли в лабораторию и закрыли за собой дверь. Когда мисс Бонд повернула голову, ее легкие, как у ребенка, волосы встопорщились птичьими перышками.

– Хочу кое-что занятное сделать, – пояснила она и вновь погрузилась в работу.

Следователи подошли поближе. Приподняв передную стеклянную панель шкафа, так что в оставшуюся внизу щель только-только пролезали ее руки, Эмилия сыпала какой-то порошок в сосуд с жидкостью, стоявший внутри шкафа на горелке. Помешав эту смесь чистой стеклянной палочкой, Эмилия стала наблюдать, как формируется новый кристалл.

– Гидроксид аммония и йод, – сообщила она, словно полицейские явились сюда специально, чтобы полюбоваться на ее работу. – Вместе они образуют йодид аммония.

– Это и будет «занятно»? – уточнил Линли.

– Всем ребятам это нравится. Что-то вроде фокуса. Их это позабавит.

– А опасность? Она тоже позабавит их?

– Какая опасность? – Учительница озадаченно наморщила лоб.

– Вы практически влезли внутрь вытяжного шкафа, – ткнул пальцем Линли. – Ведь ваши химикалии могут выделять какой-то газ.

– Да нет, это вовсе не сопряжено с опасностью, – легко рассмеялась она. – Разве что грязь разведу, если не буду достаточно аккуратна. Смотрите, один кристалл уже готов. – Она вытащила из угла шкафа лабораторное блюдце с маленькой желтой пирамидкой, отколола от нее кусочек, бросила на горелку и прижала стеклянным прутом – порошок тут же взорвался и разлетелся, прилипнув к стеклянным панелям вытяжного шкафа, на руках Эмилии тоже остались пятна, похожие на светлые веснушки. – Вот для таких фокусов он мне и нужен, – пояснила она с усмешкой. – Я иногда показываю пятиклассникам всякие забавные штучки, чтобы привлечь их внимание. Да я на все пойду, лишь бы привлечь их внимание.

Убрав руки из шкафа, учительница наконец закрыла его, вытерла тряпочкой, хранившейся у нее в кармане, желтые пятна с рук и опустила рукава мантии.

– Итак, вы нашли носок Мэттыо Уотли, – деловито заговорила она. – Это поможет вам в поисках разгадки?

Линли протянул ей конверт с фотографиями.

– Может быть, это поможет, – произнес он. Мисс Бонд взяла конверт, раскрыла его, извлекла содержимое.

– Надеюсь…– успела проговорить она, прежде чем увидела первую фотографию. Так и держа эти снимки в руках, учительница отошла к лабораторному столу и села на высокий стул перед ним. Три фотографии она уронила на стол, лицо ее сморщилось, глаза метались от снимков к конверту, зажатому у нее в руках. Линли почувствовал, как сжимается его сердце. Неужели Клив Причард не соврал?

– Господи, какой кошмар, – прошептала Эмилия. Положив фотографии изображением вниз, она обернулась к Линли. – Где вы это взяли? Какое отношение это имеет к…

– Мне передал эти фотографии один из школьников, мисс Бонд. Он видел, как вы пытались сжечь их на мусорной куче у дома привратника. Поздно ночью, в субботу.

Эмилия брезгливо оттолкнула фотографии.

– Ясно. Что ж, вы меня вычислили. – Судя по голосу, она пыталась хитрить, но для этих уловок она была слишком наивна. – Ужасные фотографии, но ведь особого вреда от них нет, правда? Я хотела уничтожить их так, чтобы никто об этом не узнал. Я их отобрала у своего ученика, он из младшего шестого класса. – Эмилия обеими ногами обвила ножки стула, словно это помогало ей удержаться на месте. – Мне следовало донести на него, конечно же, следовало, но мы с ним поговорили, очень основательно поговорили, он был так сконфужен. В итоге я пообещала уничтожить фотографии. Я и понятия не имела…

– Вы не умеете лгать, мисс Бонд, – прервал ее лепет Линли. – Некоторые люди умеют, но вы, надо отдать вам должное, совершенно не умеете лгать.

– Лгать?

– Вы покраснели, ваше лицо покрылось потом, пульс, вероятно, стучит изо всех сил. Вы бы лучше сказали нам правду.

– Я говорю правду.

– Вам следовало донести на него. Вы поговорили. Он был очень смущен. Вы обещали уничтожить фотографии. Эта часть вашего рассказа, скорее всего, соответствует истине. Однако вы бы не поспешили поздней ночью сжигать фотографии, если б речь шла о школьнике. Вы могли сделать это ради коллеги, ради возлюбленного.

– Все это никак не связано со смертью Мэттью Уотли! – выкрикнула она. – Никак не связано. Клянусь вам!

– Возможно, – кивнул Линли, – но я должен знать правду.

– Он не… он не мог этого сделать!

– Джон Корнтел?

Эмилия вскинула руки, сложила их и умоляюще протянула было к Линли, но подавила свой порыв, и руки бессильно упали на колени.

– Мисс Бонд, Джон сказал мне, что вы провели у него вечер пятницы, отчасти даже утро субботы. Он сказал, что вы пытались заниматься любовью, но из этого ничего не получилось.

Темная краска проступила у нее на щеках.

– Он так сказал? – Эмилия провела рукой по краю деревянного стола, с силой вжимая в него кончики пальцев, так что кожа под ногтями мертвенно побледнела.

– «Произошла катастрофа»– так он выразился, – добавил Линли.

– Нет, это не так. Сначала все шло хорошо… Она отвернулась к окну. Облака успели затянуть небо, сияние весеннего дня померкло, свет сделался серым. По ту сторону тропинки круглое окно часовни казалось тусклым, тысячи осколков, составлявших витражи, уже не переливались всевозможными оттенками.

– Катастрофа произошла в самом конце, – продолжала Эмилия. – А любовь – нет, это было не так уж плохо. Во всяком случае, на мой взгляд.

– Значит, фотографии вы нашли уже после этого, – высказал предположение Линли.

– Вы очень догадливы. Вам всегда удаются ваши смелые гипотезы или вы сознательно идете на риск? – Ответа она дожидаться не стала. – Я давно уже мечтала о Джоне. Готова признаться, я – как это называется? – бегала за ним. Я не пользуюсь особым успехом у мужчин. Они относятся ко мне как к сестренке, похлопают по плечу и идут своей дорогой. С Джоном у нас все было по-другому. Уж я-то надеялась, что будет по-другому.

– Да, он тоже об этом говорил

– В самом деле? Ну что ж, вот вам вся правда. Мы очень сблизились за последний год. Мы стали друзьями… нет, это было больше, чем дружба. Вы можете представить подобные отношения между мужчиной и женщиной? Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да.

Эмилия с интересом глянула на него, словно этот односложный ответ пробудил в ней женское любопытство.

– Может, и понимаете. Однако мне было недостаточно обрести в Джоне собеседника, родственную душу. Я, знаете ли, сделана из плоти и крови. Я хотела Джона, и в ту пятницу вечером я наконец заманила его в постель. Мы занимались любовью. Да, сначала все получалось довольно неуклюже. Я подумала было, что виной всему моя неопытность. Прошло уже несколько лет, с тех пор как я…– Она сосредоточила внимание на каком-то пятне, испачкавшем рукав мантии. – Но мы преодолели неловкость, так мне казалось. Я получила то, чего желала, – тепло, близость. Это мгновение как будто открыло нам вечность. Потом мы сидели в его кабинете, я надела халат Джона, мы болтали, он посмеивался надо мной, как глупо я выгляжу в его халате. Я подошла к книжным полкам. Мне было так легко, свободно, я впервые могла делать все, что в голову взбредет. Я еще пошутила– дескать, хорошо, что он оставил свой ум в кабинете, прежде чем пошел в спальню, ну, и так далее, я поддразнивала его, потому что мы были вместе и теперь я могла шутить с ним. Я вытащила одну из книг – просто так, – он сказал: «Не трогай эту, Эм», но было уже слишком поздно. Я раскрыла книгу. Он вырвал листы из середины– так делают мальчишки, чтобы спрятать что-нибудь гадкое – и засунул внутрь фотографии. Вот эти самые. – Слабым взмахом руки она указала на них.

– Вы забрали их из кабинета?

– Не сразу. Я чересчур глупа. Сперва я подумала, будто кто-то подсунул эти фотографии Джону, чтобы его скомпрометировать, добиться его увольнения. Я сказала что-то вроде: «Господи, Джон, кто мог принести это сюда?» – и тут я поняла, что фотографии принадлежат ему. Я догадалась по его лицу. Он не мог ничего отрицать. А эти фотографии… Вы же сами видите, они сплошь покрыты отпечатками пальцев, словно кто-то то и дело просматривал их, внимательно разглядывал… словно он…– Эмилия запнулась, опустила взгляд, с трудом проглотила слюну. – Словно он гладил их, дорожил ими, представлял себе, что все так и происходит на самом деле.

– Джон пытался как-то объяснить, зачем они ему понадобились?

– Он сказал что-то насчет романа, который собирался написать. Дескать, по сюжету мальчик попадает в руки торговцев порнографией и они губят его жизнь, разрушают его семью. Он сказал, что это будет роман, основанный на реальном материале.

– Но вы ему не поверили?

– Чуть было не поверила. Он и раньше говорил о романе, и даже если б я не слышала об этом раньше, я все равно постаралась бы поверить. Я так хотела поверить ему! Я не могла смириться с этими фотографиями, с тем, что они говорили о Джоне.

– О его сексуальной ориентации?

– Не только. – Лицо ее исказилось от горя. – Он сам неплохо фотографирует. Пейзажи. Хорошие портреты. Он не вешает свои работы на стену, потому что недостаточно ценит их, но на самом деле они почти профессиональны. Очень хороши. Для него это просто хобби. Но с той пятницы я все время думаю… я не могу поверить, что он… – Эмилия гневно утерла глаза рукавом.

Линли догадался, над какой страшной и мучительной мыслью бьется она.

– Вы боялись, что он сам сделал эти фотографии, – закончил он, прекрасно понимая, что и сам не может в это поверить. – Об этом вы думали?

– Нет. Это невозможно. Все и так достаточно скверно. В это я не поверю.

– Потому что если он сам сделал эти фотографии, из этого следует…

– Он не фотографировал Мэттью. У него нет таких снимков. – Эмилия снова вытащила тряпку, которой прежде отряхивала одежду, и вытерла ею лицо. Она забыла, что тряпка испачкана в йодистом аммонии. Лицо покрылось желтыми пятнами, похожими на кожную сыпь.

– Что было дальше, после того, как вы с Джоном поговорили об этих фотографиях?

Конец истории Эмилия рассказала, почти не запинаясь. Она вернулась в свою комнату в «Галатее» вскоре после полуночи, оставив фотографии в кабинете Джона, и всю ночь думала о том, какую опасность эти снимки представляют для его карьеры, и на следующий вечер она вернулась за ними и стала настаивать, чтобы фотографии были уничтожены.

– И он отдал их вам без борьбы? – спросил Линли.

– Он был так измучен стыдом, неужели вы не понимаете! Я обещала сжечь их, сказала, что так будет лучше, и он согласился.

– Сколько времени вы провели у него в этот раз?

– Минут десять, а то и меньше.

– Который был час?

– Ранний вечер. Часов семь. Точно не помню.

Почему же, забрав фотографии ранним вечером, она отнесла их в кучу мусора лишь под утро следующего дня?

– Я выжидала, чтобы не попасться никому на глаза, – последовал вполне логичный ответ.

– Но зачем вы пошли к мусорной куче? – вмешалась сержант Хейверс. – Разве нельзя было выбросить их куда-нибудь?

– Сперва я так и хотела сделать, – призналась Эмилия, – но я подумала: если я выброшу снимки, их найдут в мусоре. Даже порванные на мелкие кусочки, эти обрывки могут пробудить в ком-нибудь любопытство. Я решила сжечь фотографии, но я не могла сделать это в «Галатее», поскольку Коуфри Питт мог застать меня врасплох, кто-нибудь из девочек мог заглянуть. Вот я и выбрала мусорную кучу.

– А почему вы не остались там до конца, не убедились, что они сгорели?

– Я услышала, как подъезжает машина. Скорее всего, это был микроавтобус. Я боялась, что Фрэнк Ортен заметит меня и явится с расспросами, что я тут сжигаю. Я быстро сунула их в кучу мусора, подожгла и убежала.

– В котором это было часу? – спросил Линли.

– Не знаю наверное. После трех. Четверть четвертого или позднее? Точно не скажу. – Она сложила тряпочку в маленький квадратик, разгладила все складки, еще больше испачкав пальцы Желтым порошком. – Главное для меня было не попасться, и ради меня самой, и ради Джона. Я думала, если я сумею сделать это для него… если докажу, как я его люблю… Но тут подъехал автомобиль, и я убежала. Я думала, мне удалось уйти незамеченной. Но– не удалось, да? Кто-то меня заметил. Вы сказали, что ученик видел меня… – Тут она смолкла, широко раскрыла глаза. – Ученик? Ученик ездил куда-то на микроавтобусе?

Она ничем не лучше Локвуда, с сожалением подумал Линли. Ей важно одно: если вина ложится на ученика, Джон Корнтел спасен. Вновь и вновь о Мэттью Уотли все забывают, спеша переложить вину с себя и близких на кого-то не столь дорогого.

Стоя на краю лужайки между научным корпусом и «Калхас-хаусом», Линли и Хейверс смотрели, как мимо пробегают школьники, торопившиеся на ланч в обеденный зал, расположенный в западном флигеле. Ребята старательно отводили глаза, чтобы не встретиться взглядом с полицейскими, все разговоры смолкали, когда школьники проходили мимо них.

– Он мог это сделать, – задумчиво произнесла Хейверс, глядя в сторону «Эреб-хауса». – Нам известно, что на микроавтобусе приехал вовсе не Фрэнк Ортен. Фрэнк в это время был уже дома, верно?

– Если верить ему на слово, – уточнил Линли. – Элейн Роли утверждает, что в ту ночь он отвозил дочь в больницу.

Хейверс сделала торопливую пометку у себя в блокноте.

– Я проверю, – пообещала она, покусывая кончик карандаша. – Если это дело рук Корнтела, у него бы, вероятно, хватило хитрости не использовать свой собственный автомобиль? Он знает, что в машине останутся улики, которые будет невозможно опровергнуть, – волокна ткани, волосы, еще что-нибудь. Он бы взял ключи в комнате привратника, позаимствовал бы микроавтобус и, уме конечно, не оставил в нем отпечатков пальцев.

Трудно было спорить с этой версией – слишком многое говорило в ее пользу. Линли припомнил элегию Томаса Грея. Строфа, прочитанная ему вслух Деборой, точно описывала и самого мальчика, и то, как обошлись с его телом. Неужели кто-то из учеников проявил себя таким эстетом?

– Я все думаю об этих стихах, – признался Линли, повторяя для сержанта Хейверс последнюю строфу Грея.

Однако стихи натолкнули Барбару на новую гипотезу:

– А как насчет Чаза Квилтера? У него все стены увешаны цитатами из английской поэзии.

– Но у него нет мотива, сержант.

– Что верно, то верно, – признала она.

– Пока что у нас есть два мотива, – продолжал Линли. – Мотив был у Клива Причарда…

– И у Джона Корнтела? Линли нехотя кивнул:

– Мы ведь не можем закрывать глаза на те выводы, на которые наталкивает его коллекция снимков?

– Он решил малость пощупаться с Мэттью, а малыш ноги протянул? – со свойственной ей жестокой прямотой подхватила Хейверс.

– Это мог быть несчастный случай.

– Слишком туго затянул петлю? Слишком сильный заряд электричества?

Линли становилось дурно при одной мысли об этом. Встряхнувшись, чтобы отогнать от себя страшное видение, инспектор полез в карман за ключами от автомобиля и передал их Хейверс.

– Отправляйтесь в Киссбери, сержант, – распорядился он. – Попробуйте проверить алиби Клива Причарда.

– А вы, инспектор?

– Я уже готов выяснить всю правду о Джоне Корнтеле, – отвечал он.

Линли как раз заворачивал за угол часовни, когда прибыл полицейский автомобиль из Хоршэма. Три криминалиста вылезли из машины, таща за собой свое снаряжение. Алан Локвуд вышел им навстречу. Прибывшая по вызову Линли команда должна была обработать помещение над сушильней в «Калхасе», собрать отпечатки пальцев и все улики, сделать фотографии, а затем с такой же тщательностью приняться за микроавтобусы. Локвуд обещал проводить их.

Его коллеги направились в сторону «Калхас-хауса», а Линли вошел в главное здание, пересек вестибюль и вышел во внутренний двор, к статуе Генриха VII, чьи застывшие черты напоминали о победе, купленной ценой предательства. Линли замедлил шаги, размышляя о свершившейся пять веков тому назад битве, об измене, повлекшей за собой смену династии, и отсюда мысли Линли перескочили к его прежним отношениям с Джоном Корнтелом, и он задумался, как эти отношения повлияли на его нынешнее поведение. Школьные традиции требовали соблюдать верность товарищу, предательству неизменно сопутствовало раскаяние. Разве этот урок не усвоили те, кто бросил помазанника на поле битвы? Что они выиграли? Какой-то пустяк, а вся страна понесла невосполнимый ущерб<Линли вспоминает последнее сражение династической войны Алой и Белой розы (22.8.1485)– битву при Босворте, которую король Ричард III Йорк, которому изменили его сподвижники, проиграл Генриху Ланкастеру, впоследствии королю Генриху VII.>.

Линли горько посмеивался над собой. От восемнадцатилетнего юноши он требовал, чтобы тот сбросил с себя цепи обычая и ткнул пальцем в провинившегося соученика; но если посмотреть на дело с другой стороны, даже ему, взрослому человеку, нелегко было придерживаться подобного стандарта морали. Конверт с фотографиями, такой легкий на ощупь, превратился для Линли в свинцовую тяжесть.

Да уж, гробы повапленные, твердил он про себя, пробираясь по мощеной дорожке в сторону обеденного зала.

Это было просторное помещение, вмещавшее разом всех обитателей школы. Каждому пансиону отводился собственный стол, во главе которого сидел заведующий, на противоположном конце – префект; старшеклассники помещались по одну сторону стола, младшие – по другую.

Шестьсот школьников разом хохотали, болтали, кричали, создавая невыносимый шум, но болтовня мгновенно прекратилась, когда Чаз Квилтер поднялся по ступеням на возвышение, похожее на помост в монастырских трапезных, и начал читать Писание. Закончив короткий отрывок, Чаз направился к столу пансиона «Эреб». Из кухни выкатили тележки с едой, и веселый шум возобновился.

Корнтел подошел к концу стола и прокричал Брайану Бирну в ухо какие-то инструкции. Префект «Эреба» кивнул, но Линли видел, что тот вовсе не слушает учителя, следя глазами за Чазом Квилтером, подходившим теперь к мальчикам из «Ион-хауса». Уголок рта у него слегка подергивался.

Джон Корнтел издали увидел, как приближается к нему Линли. Видимо, намерения своего былого товарища он угадал по его лицу, и когда Линли подошел, Корнтел предложил ему пойти в класс, чтобы не вести разговор при детях. Класс Корнтела располагался поблизости, на первом этаже в отделении гуманитарных наук.

Сказав что-то напоследок Брайану Бирну, Корнтел в сопровождении Линли вышел из столовой. Они поднялись по старым каменным ступенькам западного фойе и все так же молча пошли по длинному коридору в кабинет Корнтела. Из окон этой комнаты открывался вид на просторную спортплощадку, где у ворот лежал забытый футбольный мяч. Поглядев в окно, Линли убедился, что небеса быстро темнеют – с запада приближались грозовые тучи.

Он не знал, как вести разговор со старым приятелем, как затронуть то отклонение, которое сам он не умел ни понять, ни принять. Он не мог подобрать сколько-нибудь уместную фразу, чтобы начать эту беседу. Отвернувшись от окна, Линли уперся взглядом в черную школьную доску.

На ней были написаны какие-то фразы. Корнтел, стоя у двери, следил, как Линли читает план, заготовленный для урока: «Иронические призывы к милосердию», «дочь или дукаты», «цена вражды», «цена морали», «подлинные утраты», «лейтмотив крови». На самом верху Корнтел написал цитату: «Я осуществлю злодейство, которому ты учил».

– «Венецианский купец»? – догадался Линли.

– Да, – ответил Корнтел, входя в комнату. Парты были расставлены подковой, чтобы учителю и его ученикам удобнее было вести дискуссию. Корнтел остановился возле одной из парт, словно дожидаясь разрешения садиться. – Мне нравится эта пьеса. Лицемерие Порции просто потрясает: она столь красноречиво распространяется о милосердии, которое ей совершенно неведомо.

Линли ухватился за предлог для беседы.

– Эта тема немало значит и в твоей жизни, верно? – Подойдя к Корнтелу, он протянул ему конверт. Парта разделяла их, словно оборонительное сооружение, но Линли почувствовал, как напрягся его собеседник.

– Что такое, Томми? – с притворной небрежностью поинтересовался Джон.

– Откроешь – узнаешь.

Корнтел приоткрыл конверт, собираясь сказать что-то еще, но слова замерли на его губах, когда он увидел фотографии. Он поспешно опустился на стул, как сделала это при виде снимков его возлюбленная, однако, в отличие от Эмилии Бонд, Корнтел даже не пытался объяснить, как к нему попали фотографии. Он был поражен, уязвлен до глубины души. Судя по вырвавшейся у Корнтела реплике, больнее всего его задело предательство:

– Она отдала их вам! Отдала их вам! Линли готов был избавить старого друга хотя бы от этого огорчения.

– Нет. Один из учеников застал ее врасплох, когда Эмилия пыталась сжечь фотографии. Это он передал снимки нам. Она пыталась скрыть, что нашла их у тебя.

– Эмма не умеет лгать, верно?

– К чести ее, похоже, что не умеет.

Корнтел не поднимал глаз. Заметив, как он судорожно комкает фотографии, Линли мягко попросил:

– Объясни, наконец, что все это значит, Джон? Ты же понимаешь, как это выглядит.

– Да уж, учителю не следует увлекаться подобными вещами. А уж в нынешних обстоятельствах… – Джон Корнтел все еще глядел вниз, на фотографии. Теперь он начал перебирать их. – Мне всегда хотелось написать роман. Ведь об этом, знаешь ли, мечтает каждый преподаватель английского языка. Мы же все твердим, что готовы создать шедевр, лишь бы хватило времени, сосрепоточенности и сил. А эти… эти картинки – это был первый, подготовительный шаг. – Джон говорил приглушенно, чуть хрипловато. Таким становится голос мужчины после акта любви. – Конечно, я выбрал чересчур горячий материал, но я рассчитывал– сенсация поспособствует опубликованию книги. Надо ведь с чего-то начать. Мне не кажется столь уж скверным начать с этой темы. Конечно, это не назовешь чистым искусством, но подобная книга помогла бы мне войти в обойму. – Он говорил все медленнее, словно под гипнозом. – А потом я мог бы продолжать. Я бы писал… писал, что захочу. Да, все, что захочу. Ведь подлинное творчество – это страсть, это восторг, экстаз, о котором все прочие могут только мечтать, о котором они даже не ведают… а эти снимки… эти снимки…

Корнтел провел пальцем по фигуре обнаженного мальчика, затем палец сместился к стоявшему в непристойной позе мужчине, Корнтел любовно обрисовал мускулистые бедра, напряженный член, затем перебрался к груди и, наконец, к губам.

После этого он перешел к другой фотографии, со смутной улыбкой очерчивая все подробности противоестественного совокупления взрослого мужчины с ребенком.

Линли молча наблюдал за ним, не в силах выговорить ни слова. Быть может, Корнтел пытался за разговорами о романе скрыть ужасную истину от себя самого, но его выдал участившийся пульс, Дрожащий голос, манера облизывать губы кончили языка, когда он рассматривал эти снимки.

Линли испытал острый до тошноты приступ отвращения, а следом– столь же острую и глубокую жалость.

Корнтел поднял голову и увидел, как Линли смотрит на него. Он выронил фотографии, словно обжегшись, и они разлетелись по всему столу.

– Боже! – прошептал он, – О боже!

– Мальчик погиб, Джон, – выдавил наконец из себя Линли. – Маленький мальчик, ненамного старше тех, кто изображен на фотографии. Его связали, пытали, один Бог знает, что с ним еще делали.

Оттолкнувшись обеими руками от стола, Корнтел встал и побрел к окну, выглянул, посмотрел на спортплощадку и, собравшись с силами, обернулся к инспектору.

– Я начал собирать эти снимки после поездки в Лондон, – признался он. – Я наткнулся на такую фотографию в особом отделе магазинчика для взрослых в Сохо. Я был потрясен, я испытывал и отвращение, и восторг. Не мог оторваться. Купил ту фотографию, а затем и другие. Сперва я вынимал их только на каникулах, когда уезжал из школы. Потом я стал позволять себе рассматривать их раз в месяц в своем кабинете. Я опускал занавески. Не так уж это страшно, верно? А потом – раз в неделю, а потом уже почти каждую ночь. Я целый день ждал этого мгновения. Я…– Он снова глянул в сторону окна. – Я выпивал стакан вина. И еще свечи. Я зажигал свечи. Я воображал… Я сказал тебе почти правду, Томми. Я сочинял про них всякие истории. Я дал им имена – мальчикам, а не этим мужчинам. – Он снова стал перебирать фотографии. – Это Стивен, – назвал он парнишку, распростертого на старинной кровати с медными шишечками. – Это… это Колин. Этого я назвал Полем, а тот – Гай. Это Уильям. – Он потянулся за еще одним снимком, но тут отвага изменила ему. – И еще этот. Я назвал его… я назвал его Джон.

На фотографии – единственной из всех – было изображено сразу двое мужчин, они вместе насиловали беспомощного мальчика. Линли уже видел этот снимок, но только теперь он понял, что эта фотография значила для Джона Корнтела, почему он дал жертве свое имя.

– Джон, – заговорил он, – тебе нужна…

– Помощь? – усмехнулся Корнтел. – Помощь нужна тем, кто не понимает, что с ними происходит. Я знаю свою болезнь, Томми. Всегда знал. Потому-то я и выстроил так свою жизнь. Я всегда подчинялся тем, кто хотел мной командовать, – подчинялся отцу, матери, соученикам, начальникам. Никогда не сделал ничего по-своему. Я просто не способен на это. Даже с Эмилией. – Корнтел отбросил снимки прочь.

– Она вспоминает о ночи на субботу совсем не так, как ты, Джон.

– Да, еще бы. Томми, я должен тебе кое-что объяснить. Я понимал, что ты рано или поздно выяснишь, как она была расстроена в пятницу вечером, и заранее сочинил эту историю, чтобы ты не искал других причин. Импотенция показалась мне подходящим объяснением. Да и какая разница? Я почти не соврал тебе. В итоге у нас получилось. Еле-еле, с трудом. Мы справились благодаря ей, Томми. Она очень добра.

– Дело не в доброте, Джон.

– Да, так она думает. Так она устроена. Она – хорошая девушка, Томми. Когда она увидела, как это все трудно для меня… она все сделала сама. Я просто предоставил ей все. Я позволил ей самой решать, самой все делать. А потом в субботу вечером она вернулась и попросила отдать ей фотографии – потребовала даже, – и я отдал их ей. Мне казалось, только так я могу извиниться перед ней за постигшее ее разочарование. За то, что я не тот мужчина, которого она искала. Вообще не мужчина. Линли готов был задать Корнтелу сотню вопросов. Больше всего ему хотелось бы знать, как мог блестящий юноша с такими задатками, с такими перспективами на будущее, превратиться в человека, которого он видел перед собой. Как мог мир извращенной фантазии сделаться для него более привлекательным, нежели реальные отношения с другими людьми. Отчасти он уже знал ответ: воображаемый мир всегда кажется безопаснее, даже если он отвратителен. В нем нет настоящей угрозы, он не способен по-настоящему искорежить ни душу, ни сердце. Но полный ответ таился в душе Корнтела, невнятный, быть может, и ему самому. Линли хотел бы как-то утешить старого школьного друга, облегчить бремя его стыда. Но смог сказать лишь одно: – Эмилия тебя любит.

Корнтел покачал головой. Собрав фотографии, он уложил их в конверт и протянул Линли:

– Она любит придуманного ею Джона Корнтела. На самом деле такого человека нет.

Линли медленно спускался по лестнице, обдумывая каждое слово происшедшего разговора. За последние несколько дней он превратился в зрителя странной драмы, где Корнтел то и дело играл разные роли, скрывая свое истинное лицо.

В Лондон он явился в роли учителя, винящего себя в исчезновении Мэттью Уотли. Тогда он казался человеком ищущим помощи и всецело принимающим на себя ответственность за ряд промахов и нарушений школьной дисциплины, которые и привели к бегству мальчика из школы; однако, прячась под маской готовности к сотрудничеству, Джон Корнтел предпочел не объяснять, какие именно душевные пертурбации помешали ему в выходные выяснить местопребывание Мэттью.

Потом выяснилось, что отвлекающим фактором послужила Эмилия Бонд. В отношениях с ней Джон Корнтел играл уже другую роль – любовника, претерпевшего унижение. Не важно, в чем именно он исповедовался перед Линли, за любыми фактами проступало все то же чувство унижения. Полная импотенция или же пассивность, заставившая Эмилию начать и довести до конца их странный любовный акт, – и то и другое унижало Джона, и из бездны унижения он взывал к Линли о понимании и сочувствии. Линли не мог не откликнуться на этот призыв, и он продолжал следовать ему, даже когда вторая роль Корнтела сменилась третьей.

Несчастный невротик, коллекционирующий порнографические открытки. Он даже дал свое имя одному из изображенных на этих снимках детей, а это уже следующая стадия недуга. Джон пытался убедить Линли, что воображает себя жертвой, а не исполнителем полового акта, но не слишком ли это удобно для него? Ведь все сходится. Хотя Корнтел создал на основании этих снимков довольно сложный мир собственной фантазии, он оставался в одиночестве и рано или поздно должен был попытаться нащупать контакт с реальностью. Эмилия Бонд была для него такой реальностью, но отношения с ней потерпели крах. Разве не мог после этого Корнтел попытаться обрести реальность более схожую с мрачным миром своих грез? Что помешало бы ему вовлечь в этот опыт Мэттью Уотли?

Разумеется, Корнтел не мог не понимать, что все его личные мучительные признания не очистят его от подозрений. Даже если Линли сумеет найти другого виновника преступления, как он распорядится конвертом с фотографиями? У Корнтела были все основания ожидать, что снимки лягут на стол директора. Даже если Корнтел не виновен в гибели Мэттью, только Локвуд вправе решить его профессиональную судьбу. Таковы, в конце концов, обязанности директора.

Однако Линли считал необходимым принять во внимание и иные соображения. Он еще не забыл Итон, не забыл, как валялся пьяный на постели, а Корнтел спасал его от исключения из школы. Он не забыл, как Джон, красноречиво проповедовавший в часовне и писавший удостаивавшиеся первых премий сочинения, с готовностью приходил на помощь не столь одаренным и легким на язык мальчикам. Он видел, как Джон Корнтел пробегает под аркой ворот, в модных брюках и визитке: он опаздывает на урок и все же останавливается помочь привратнику, сгружающему тяжелую посылку с грузовика. И эта быстрая, летучая улыбка, приветственные возгласы, раздававшиеся из всех углов школьного двора. Их связывает общее прошлое, они кое-что пережили вместе. Это неотменимо. Узы школьного братства.

Конверт с фотографиями во внутреннем кармане мешал ему, давил на сердце. Надо принять какое-то решение. Линли не был к этому готов.

– Инспектор! – Алан Локвуд ждал его у подножия лестницы. – Сегодня состоится арест?

– После того, как криминалисты…

– К черту криминалистов! Вы должны убрать Клива Причарда из школы! Сегодня вечером собирается совет попечителей, и к тому времени все должно быть улажено. Господь один ведает, когда родители Причарда надумают его забрать. Я не собираюсь держать его в школе до той поры. Ясно вам?

– Вполне, – ответил Линли. – К несчастью, на данный момент единственной уликой против него является кассета с его голосом. Мы не можем доказать, что он участвовал в похищении Мэттью Уотли, а Гарри Морант не желает уличить его как человека, регулярно над ним издевавшегося. Я не могу арестовать Причарда лишь на том основании, что Чаз Квилтер опознал его голос. Я могу только посоветовать вам, мистер Локвуд, не спускать с него глаз.

– Не спускать глаз! – выплюнул Локвуд. – Вы же знаете, это он убил парня!

– Я пока ничего не знаю. Для ареста требуются доказательства, а не интуиция.

– Вы подвергаете риску шестьсот учеников школы! Вы отдаете себе в этом отчет? Пока вы не уберете этого мерзавца из Бредгар Чэмберс, тут может произойти все что угодно. Я не могу взять на себя ответственность…

– Но вы несете ответственность, – перебил его Линли. – Вы сами должны это понимать. Клив знает, что он является главным подозреваемым. Вряд ли он решится сейчас на какой-либо опрометчивый поступок, к тому же он рассчитывает, что мы не сможем инкриминировать ему убийство Мэттью Уотли.

– Что же вы предлагаете мне делать, пока вы соберете улики для ареста?

– Заприте его в комнате и приставьте надзирателя, чтобы он не мог покинуть помещение.

– И этого, по-вашему, достаточно? – настаивал Локвуд. – Черт побери, это же убийца, и вы это знаете. А что с этим? – Он ткнул пальцем в конверт с фотографиями. – Вам удалось выяснить происхождение этих снимков, инспектор?

Оказывается, не так уж трудно принять решение – другой вопрос, насколько оно разумно.

– Мисс Бонд нашла эти фотографии у себя в классе, – солгал Линли. – Кто-то из школьников забыл их. Ей неизвестно, кто именно. Она хотела их сжечь.

– Хоть у кого-то еще сохранился здравый смысл! – фыркнул Локвуд.

Когда сержант Хейверс припарковала принадлежавший Линли «бентли» возле часовни, вновь зарядил дождь. Хейверс резко надавила на тормоз, машина скакнула вперед и немного в сторону, расцарапывая бок о голые ветки кустарника. Линли, содрогнувшись, поспешил навстречу коллеге.

Барбара доедала пакетик уксусных чипсов, обсыпая крошками и солью свой пуловер.

– Это мой ланч, – воинственно пояснила она, стряхивая остатки пищи на пол и вылезая из машины. – Два пакетика чипсов и стакан «швеппса». Мне полагается надбавка за прифронтовые условия. Кошмарная машина, – продолжала она, захлопывая дверцу. – Так и рвется из рук. Я чуть было не врезалась в телефонную будку в Киссбери, а возле школы врезалась в старый милевой столб. Надеюсь, во всяком случае, что это был именно столб. Твердый такой и вроде неживой.

– Я тоже надеюсь, – подхватил Линли, вновь открывая дверцу и доставая с заднего сиденья свой зонтик. У Хейверс зонта, по-видимому, не было. Она предпочла нырнуть под предоставленную ей Линли крышу.

– Так что вы выяснили в Киссбери?

Они двинулись в сторону «Калхас-хауса». Колокол сзывал учеников на вечерние уроки. Мимо замелькали сине-желтые формы– под дождем ребята быстро разбегались на занятия. Хейверс заговорила только тогда, когда они остались вдвоем на подъездной дорожке:

– Насколько мне удалось понять, алиби Клива подтверждается, сэр. Бармен из «Меча и подвязки» видел его возле мусорного ящика поздно вечером в субботу. Он не знает точно, чем именно был занят Клив, но отзывается примерно так: «Что уж он там ни делал, его пташке это пришлось по душе».

– Возле мусорного ящика есть фонарь? Хейверс покачала головой:

– Бармен не сумел описать наружность парня, он заметил только его рост, а девушку он и вовсе не рассмотрел, так что, в принципе, это мог быть и кто-то другой, а не Клив.

– Другой ученик Бредгара, – уточнил Линли. Барбара с энтузиазмом подхватила его мысль, она явно думала о том же с тех самых пор, как выехала из деревни.

– Допустим, Клив знал, что кто-то из ребят в субботу вечером тайком отправится на свидание с девушкой. Возможно, этот парень потом хвастался перед Кливом своими победами и рассказал все подробности, в том числе и насчет мусорного ящика.

Но Линли видел слабое место этой гипотезы.

– Боюсь, Хейверс, что в итоге Клив сообщит нам имя своей подружки и она подтвердит его алиби. Вернемся на исходные позиции. В котором часу бармен видел их?

– Сразу после полуночи. – Хейверс в задумчивости приостановилась и добавила: – В этом что-то есть, сэр. Клив очень хитер. Вон как он ловко подсунул нам эти фотографии. Он вполне мог отправиться в Киссбери, чтобы обеспечить себе алиби, а потом вернуться и убрать тело Мэттью Уотли. Он утверждает, что увидел Эмилию Бонд, когда перелез через стену, вернувшись с ночной прогулки. А что, если он вернулся гораздо раньше, смотался на автобусе в Стоук-Поджес, бросил там тело, а Эмилию Бонд увидел, когда возвращался во второй раз? Она-то его не видела! Это Клив утверждает, что заметил учительницу, слезая со стены. Фрэнк Ортен пошел гасить огонь около трех часов утра. Это дает Кливу достаточно времени.

– Слишком это сложно, Хейверс.

– Самую малость. Он мог это сделать, инспектор, мог! Этот парень вполне сумеет организовать достаточно сложное преступление. Да он еще в колыбели говорил: «Сверим часы». Нам нужно одно: добыть улики в той комнате над сушилкой и в микроавтобусе, и тогда с Кливом Причардом будет покончено.

Нахмурившись, Линли взвешивал слова Хейверс, она же, не дожидаясь ответа, продолжала:

– Я видела в деревне Джин Боннэми, она ходила на почту. Накрасилась, словно ждет кого-то к ланчу.

– Вряд ли это так уж подозрительно, сержант.

– Да, конечно. Просто, когда она приведет себя в порядок, она не такая страшненькая, инспектор. Интересно, а как она выглядела пятнадцать лет назад? Как она выглядела в глазах восемнадцатилетнего юноши?

– Эдварда Хсу?

– Ведь это вполне возможно, верно? Она жила в Гонконге, унаследовала от отца любовь к Востоку. Она вполне может оказаться биологической матерью Мэттью Уотли, Может быть, она все эти годы издали следила за его жизнью, может быть, она-то и настояла, чтобы «Добровольцы Бредгара» направили мальчика к ней. Джилс Бирн уверял, будто мать Мэттью была лживой, корыстолюбивой сучкой, но он мог и соврать.

– По-вашему, Джилс Бирн имеет гораздо большее отношение к появлению Мэттью на свет, чем он готов был признать.

– Эдвард Хсу мог рассказать Джин о Бирне, и она обратилась к нему за помощью, а теперь он лжет, покрывая ее.

– Мы с самого начала подозревали, что Бирн лжет, – признал Линли. – Возможно, констебль Нката обнаружит что-то в Эксетере.

– Или ничего, – вставила ХеЙверс.

– Это тоже приблизит нас к истине. – Линли повел сержанта Хейверс по дорожке к «Калха-су». – Надо узнать, что выяснили наши эксперты.

Криминалисты заканчивали свою работу в комнате над сушильней, фотограф в сопровождении одного из офицеров только что спустился по лестнице из-под крыши.

– Ну что? – окликнул Линли полицейского, несшего кейс. Наверху раздавался вой пылесоса.

Поставив кейс на пол и склонившись над ним, полицейский ответил:

– Только закончил с отпечатками пальцев– Их там сотни. А еще волосы, волокна ткани. Просто куча мусора.

– Сколько времени вам понадобится?

– У нас тут людей поменьше, чем в столице, инспектор. Пока все это разгребем, пройдет несколько недель. Извините.

Линли знал, что начальник Хоршэмского отдела полиции вообще не хотел посылать своих людей в школу. Он заговорил как можно любезнее, тщательно подбирая слова:

– Один из старшеклассников находится под подозрением. Если нам удастся связать его с этой комнатой и обнаружить тут следы пребывания Мэттью Уотли, то…

Криминалист поскреб пятерней в затылке, взъерошив седые, похожие на сухое сено волосы.

– Сколько лет было этому Уотли?

– Тринадцать.

– Хм-м. Тогда это не он… – Подняв кейс, полицейский вытащил три пластиковых пакета. – Должно быть, это оставил ваш старшеклассник, – сказал он. – Тринадцатилетнему мальчику они бы не понадобились, а взрослый человек уж как-нибудь сумел бы получше обустроить свою сексуальную жизнь. Извините, сержант. Неподобающее зрелище для леди. – Тем не менее он помахал пластиковыми пакетами перед носом у обоих коллег. В каждом из них лежал использованный презерватив. Продолжая свою речь, полицейский ритмично покачивал пакетиками, отбивая такт: – То старое одеяло тоже пошло в ход. Мы его заберем с собой. На нем полно пятен. Вы понимаете, о чем идет речь. Похоже, в этой комнате много чего… – И он похабно осклабился. – Ну да вы понимаете.

– Да, я видел те картинки на стене, – сухо подтвердил Линли. Хейверс скрестила руки на груди и упрямо выпрямилась, не желая показать, как неприятны ей кривляния полисмена из Хоршэма. Она уже привыкла к подобным подначкам. Женщины давно работают в следственном отделе, но некоторые мужчины так и не смирились с этим. Линли поспешил увести сержанта в коридор.

Она тут же вернулась к своей версии:

– Эти… эти штуки опять же указывают на Клива, верно?

Линли кивнул:

– Парень, не постеснявшийся обжиматься с девушкой у помойки, вполне мог уложить ее на этот пыльный и грязный пол. Вот только стал ли бы Клив Причард пользоваться презервативами, чтобы уберечь свою подружку от беременности? Не очень-то это на него похоже.

– Может, девушка настаивала на этом. – Хейверс поморщилась от отвращения. – Трудно представить, чтобы девушка в здравом уме и твердой памяти согласилась подняться сюда с этим типом… У меня от этого Клива мурашки по коже бегают, инспектор. Должно быть, эта девка увлекается цепями и бичами. Это было бы в его вкусе.

– Если мы разыщем девушку, Хейверс, она поможет нам связать Клива Причарда с этой комнатой.

– Да, нам нужен свидетель, который подтвердит, что Клив пользовался этим помещением. – Тут Барбара широко раскрыла серые глаза – ее осенила какая-то мысль: – Дафна!

– Дафна?

– Он набросился на нее перед уроком немецкого у Коуфри Питта, помните? Если не ошибаюсь, она поможет нам прищучить этого подонка.

Вернувшись в административное здание, детективы постарались выяснить, где находится в данный момент жертва вчерашней шуточки Клива Причарда. В папке в столе секретарши хранились индивидуальные планы занятий всех школьников, но вместо той информации, которую просил у нее Линли, помощница директора протянула ему записку, сопроводив ее кратким комментарием, дабы продемонстрировать, как ей противно иметь дело с полицией:

– Звонили из Скотленд-Ярда. Велели им отзвонить.

Линли глянул на телефон, стоявший перед ним на столе, но секретарша ледяным голосом прибавила:

– Можете воспользоваться телефоном в комнате привратника.

Фрэнка Ортена в привратницкой они не застали, его комната пустовала, и Линли тут же отметил это обстоятельство. Невысокая конторка отделяла рабочее место Фрэнка Ортена от территории, выделенной для посетителей, где стояло три деревянных стула. За конторкой висели ключи. Обойдя конторку, Линли внимательно осмотрел ключи. Барбара оставалась у двери.

– Ключи от микроавтобуса тоже здесь? – поинтересовалась она.

Эти ключи Линли нашел на крюке, над которым имелось лаконичное обозначение «транспорт». Другие крючки также были помечены: «театр», «лаборатория», «мастерские», здесь же висели ключи от девичьих общежитий; ключи от пансионов для мальчиков располагались на другом конце доски. Хейверс точно оценила действовавшую в школе систему безопасности– ее попросту не существовало.

Дверь распахнулась, вошел Фрэнк Ортен. Свою военного образца фуражку привратник низко надвинул на лоб, на куртке и брюках виднелись мокрые пятна от дождя. Остановившись на пороге, он тревожно переводил взгляд с полицейских на ключи.

– Часто эта комната остается без присмотра? – без предисловий спросил его Линли. – Это для вас обычное дело, не правда ли, мистер Ортен?

Ортен прошел к своему столу позади прилавка, снял фуражку и аккуратно пристроил ее на полке рядом с банкой, заполненной мелкими белыми и розовыми ракушками.

– Не сказал бы, – возразил он.

– И все-таки? Раз в день? Два раза в день? Еще чаще?

– Нужно же человеку сходить в туалет, инспектор, – оскорбился Фрэнк Ортен. – Законом это не воспрещается.

– И вы оставляете дверь нараспашку?

– Я отлучаюсь на пару минут, не больше!

– А сейчас?

– Что – сейчас?

Линли указал пальцем на промокшую одежду своего собеседника.

– Вы выходили под дождь. Неужели вам приходится выходить из главного здания, чтобы попасть в туалет?

Ортен раскрыл огромную черную папку, лежавшую на его столе.

– Элейн забрала моих внуков к себе в «Эреб-хаус». Я сбегал их навестить.

– Ваша дочь все еще в больнице?

– Да.

– В какой именно?

Ортен резко повернулся на стуле.

– В Сент-Джонс, в Кроули.

Вытянув шею, насколько позволял высокий воротник форменной куртки, Ортен заметил, что сержант Хейверс записывает его ответ.

– Это еще к чему? – возмутился он.

– Нам важны подробности, – туманно отвечал Линли. – А теперь я хотел бы воспользоваться вашим телефоном.

Привратник раздраженно подтолкнул телефонный аппарат к инспектору. Линли набрал номер Скотленд-Ярда, и его соединили с Доротеей Гарриман. Не дожидаясь, пока секретарша суперинтенданта обрушится на него со своими новостями, Линли спросил:

– Констебль Нката еще не объявлялся? – Его сообщение могло бы подтвердить или опровергнуть гипотезы, выстроенные им на пару с сержантом Хейверс. Линли слышал, как на другом конце Провода Доротея Гарриман поспешно шуршит бумагами, кто-то стучал по клавишам компьютера и Жужжал лазерный принтер.

– Вам, как всегда, повезло, – откликнулась секретарша. – Он минут двадцать назад звонил из Эксетера.

– И что?

– Ничего.

– Ничего?

– Так он сказал. «Передайте инспектору: ничего». Мне показалось это малость дерзковато, но Нката всегда такой, правда?

Линли не стал уточнять впечатления Доротеи Гарриман о стиле общения, присущем констеблю Нката. Его больше интересовало, что тем самым история Джилса Бирна насчет рождения Мэттью Уотли в Эксетере оказалась наглой ложью. Интуиция не подвела сержанта Хейверс.

– Для вас есть также информация из полицейского участка Слоу, – продолжала Доротея. – Думаю, она вам пригодится, детектив-инспектор. Они провели вскрытие и выяснили причину смерти.

– А именно?

– Отравление, – со смаком сообщила она. Линли лихорадочно соображал. Да-да, именно об этом он и думал. Уотли дали какую-то ядовитую пищу, когда он сидел взаперти в той комнате над сушильней, заставили что-то выпить. Какое-то быстродействующее средство, и притом такое, что кто-то из школьников мог легко добраться до него… Но тут Доротея Гарриман произнесла нечто, в корне подорвавшее гипотезу инспектора.

– Отравление угарным газом, – сказала она.

20

В четыре часа дня детектив-инспектор Канерон пригласил Линли в свой офис, маленькое прямоугольное помещение, обставленное металлической и пластмассовой мебелью, с развешанными по стенам картами. На одном из трех офисных шкафчиков исходил паром электрический чайник, на другом какой-то ребенок забыл свою коллекцию персонажей из сказок Беатрис Поттер.

– Это моего сына, – пояснил Канерон. – У меня рука не поднялась их выбросить, когда его мать увезла его. Чаю? – Открыв ящик, инспектор достал фарфоровый заварочный чайник, две чашки и два блюдца, а также сахарницу. – Глупо оставлять все это дома, там я и чаю-то выпить не успеваю. Молока только нет. Ничего?

– Все прекрасно.

Линли смотрел, как его коллега наливает чай. Канерон двигался медленно, осторожно, то и дело останавливаясь, будто опасался допустить какой-то промах, который сразу же затруднит общение со столичным детективом.

– Вы расследуете дело в одиночку? – поинтересовался он. – Обычно в Скотленд-Ярде так не делается.

– Со мной сержант. Она пока осталась в школе.

Канерон аккуратно поставил чайник, сахарницу, чашки и блюдца на поднос и двинулся к своему столу.

– Вы пришли к выводу, что мальчика убили в школе. – Это прозвучало скорее как утверждение, нежели как вопрос.

– Сперва я так и подумал, – согласился Лин-ли, – но теперь я уже не столь уверен. Откуда взялся угарный газ?

Канерон выдвинул верхний ящик стола и достал начатую упаковку печенья. Положив по два печенья на каждое блюдце, он наполнил чашки чаем. Передав чашку Линли, он впился зубами в свое печенье, свободной рукой перелистывая содержимое лежавшей на его столе папки.

– Посмотрим, что тут у нас. – Сильно подув на чай, он громко отхлебнул глоток.

– Угарный газ наводит на мысль об автомобиле, – продолжал Линли, – хотя, конечно, есть и другие способы наглотаться газа и погибнуть от этого.

– Вот именно, – кивнул Канерон. – Если топить углем, например. Когда печка плохо работает, нет вентиляции.

– Это могло произойти и в комнате, в доме, а не в машине.

– Конечно. – Зажав в руке кусочек печенья, Канерон ткнул им в отчет. – Однако у него в крови была высокая концентрация угарного газа. Он получил большую дозу. И скорее всего, он должен был находиться в достаточно тесном помещении.

– Я как раз и думаю о маленькой комнате. Она находится под самой крышей, над сушильней. Там много труб.

– Газовые трубы?

– Не знаю, возможно.

– Тогда этот вариант нужно учесть. И все же… нет, эта комната должна быть совсем уж крошечной, чтобы это сработало. Учитывая концентрацию в крови… И потом, в таком случае опасности подвергались бы и другие люди. Вам лучше обсудить это с нашими экспертами, но я думаю, они согласятся со мной.

Линли видел, что придется вносить изменения в сложившуюся гипотезу.

– Мог ли мальчик погибнуть, когда его перевозили в машине?

Этот вариант показался Канерону более интересным.

– На мой взгляд, скорее уж он мог задохнуться в машине, чем в комнате. Если он был связан, с кляпом во рту… Возможно, его засунули в багажник и водитель не заметил, что туда просачивается угарный газ. Да, таким образом он мог погибнуть.

– А когда водитель добрался до цели своего пути и обнаружил, что привез труп, он просто бросил его в Стоук-Поджесе и удрал.

Канерон покачал головой:

– А вот это вряд ли. Трупное окоченение уже наступило. Тело перенесли на кладбище спустя много часов после смерти. По словам наших специалистов, могло пройти около суток.

– Значит, тело Мэттью пролежало в машине целый день, прежде чем его перенесли.

– Это слишком рискованно, – возразил Канерон. – Разве что убийца был совершенно уверен, что никто не заглянет в его машину. К тому же мальчик не мог задохнуться всего за час езды от школы до кладбища. – Канерон задумчиво постучал папкой по столу. – Может быть, преступник хотел отвезти его куда-то еще, а когда добрался до места и увидел, что мальчик мертв, он запаниковал, бросил машину и вернулся лишь сутки спустя, уже с готовым планом, как избавиться от тела.

– И перенес его из своей машины в другую? Например, в микроавтобус?

– Это вполне возможно, – кивнул Канерон. – Кстати, тут нам и улики могут помочь, ведь он бы не оставил тело на виду в микроавтобусе. – Перелистнув очередную страничку, Канерон протянул Линли заключение экспертизы. – Вы помните насчет тех волокон в волосах мальчика? Шерсть и синтетическая нить. Наводит на какие-то мысли?

– Это может быть все что угодно. Одежда, коврик из машины.

– Оранжевого цвета, – уточнил Канерон, принимаясь за второе печенье.

– Одеяло! – воскликнул Линли.

Канерон заинтересованно вскинул голову. Линли в двух словах описал ему сушильню, комнату над ней и найденные там предметы.

– Эксперты из Хоршэма забрали одеяло на экспертизу.

– Дайте и нам клочок. Проверим, совпадут ли волокна.

Линли не сомневался, что они совпадут. Тем самым будет доказано, что этим одеялом накрывали Мэттью Уотли, а значит, Мэттью побывал в той комнате над сушильней. Если Хейверс удастся разговорить Дафну, появится свидетель, который подтвердит, что Клив Причард пользовался этой комнатой. Кольцо замкнется, и тогда удастся опровергнуть алиби Клива, утверждающего, что ночь на воскресенье он провел с девушкой.

– …анализ следов под ногтями, на плечах и на ягодицах мальчика. – Голос Канерона ворвался в его мысли.

– Что вы сказали?

– Мы завершили анализ. Это углекислый калий. Или попросту щелок.

– Щелок?

– Да, как ни странно.

– Где Мэттью мог извозиться в щелоке?

– В особенности если его держали взаперти, связанного, – подхватил Канерон. – Значит, где-то в том самом месте, где его держали пленником.

Линли попытался как-то сопоставить новую информацию с тем, что ему было известно о Бред-гар Чэмберс. Канерон продолжал рассуждать:

– Любой школьник знает, что щелочи используются при изготовлении мыла и чистящих средств. Вам бы следовало поискать кладовку, какое-нибудь хранилище моющих средств, возможно, пристройку или сарай. – Канерон налил себе еще чаю. – Или же на полу в том автомобиле, в котором его везли, остались следы щелочи. В таком случае нужно искать какое-то средство транспорта, в котором вывозят мусор, что-то в этом роде.

Слушая Канерона и даже более-менее удачно отвечая на его реплики, Линли погрузился в собственные мысли. Складывая вместе все накопленные за последние дни сведения, он готов был признать, что, вполне возможно, он пытался подгонять факты под сложившуюся в его уме картину, вместо того чтобы основывать теорию на самих фактах. В полицейском расследовании не всегда удается до конца соблюдать должную объективность. Как-то раз Линли уже совершил подобную ошибку и теперь сразу же распознавал в себе тенденцию делать чересчур поспешные выводы, а главное, он позволил старой дружбе повлиять на интерпретацию нынешних событий. Теперь же, упрекнув самого себя за подобную слабость, Линли принялся заново разбирать и обдумывать каждую деталь.

Расследование убийства всегда проводится в спешке. Это оправдано: чем скорее полиция соберет все улики, тем больше шансов поймать убийцу. Однако риск заключается в том, что второпях истина может ускользнуть. Стремясь уличить подозреваемого, детектив может просмотреть факты, указывающие на других виновников. Линли помнил об этом, и сейчас он сознавал, как спешка отразилась на деле Мэттью Уотли.

Отравление угарным газом. Заключение экспертизы вынуждало взглянуть на эту историю по-новому. Комната над сушильней тем самым исключалась. В свете новых фактов приходилось предположить, что Мэттью умер в другом месте, а значит, Клив Причард не только не причастен к этому делу, как бы Линли ни хотелось возложить всю вину на него, он даже не лжет. Истина же, которую поведал им Клив Причард, возвращает следствие к фотографиям и Джону Корнтелу.

Нужно убедиться, в самом ли деле комната над сушильней не могла быть превращена в газовую камеру. Прежде чем продолжить следствие, нужно разобраться с этим. Линли был уверен: единственный человек, способный справиться с этой задачей, это Саймон Алкурт Сент-Джеймс.

– В прошлый вторник, – произнес полковник Боннэми. Он говорил неразборчиво, слова сливались. Так обычно бывало по вечерам, когда старик выбивался из сил. – В прошлый вторник, Джинни. Джин Боннэми налила отцу полчашки чая. Когда он уставал, дрожь в руке усиливалась, и самостоятельно отец мог поднести к губам лишь неполную чашку, а поить себя с ложечки он не разрешал. Не смиряясь с унижением, не желая, чтобы его поили и кормили как несмышленыша, полковник предпочитал получать маленькие порции пищи. Дочь не возражала: она понимала, что отцу просто необходимо сохранять хотя бы остатки достоинства. Довольно и того, что она помогает ему одеться, помыться, сходить в туалет.

– Да, папа, – отозвалась она. Ей не хотелось заводить разговор о Мэттью Уотли. Если они начнут вспоминать мальчика, она не удержится от слез, отцу станет плохо, а это так опасно при его болезни. Уже два дня держится высокое давление. Джин боялась, что давление поднимется еще выше. – Он должен был прийти к нам вчера, дочка. – Полковник поднес чашку к губам. Рука дрожала, было слышно, как фарфоровый край чашки постукивает о зубы.

– Хочешь, я поиграю с тобой в шахматы, папа? Хочешь?

– Вместо Мэттью? Не надо. Оставь фигуры как они есть. – Отец поставил чашку на блюдце и взял с тарелки кусок хлеба с маслом. Джин заметила, что он дрожит. В гостиной и впрямь промозгло. Снаружи быстро темнеет, к вечернему сумраку присоединился туман и грозные серые тучи, надвигающиеся с запада. Вместе с темнотой в коттедж, словно непрошеный гость, вполз холод.

Электрический обогреватель был включен, старик ретривер блаженно растянулся перед ним, впитывая тепло, которое не достигало другого угла комнаты, где сидели хозяева. Отец снова вздрогнул.

– Надо бы нам растопить камин, – предложила Джин. – Что скажешь, папа? Давай я уберу в сторонку твоего дракона и разведу огонь.

Полковник Боннэми повернул голову и взглянул на очаг, возле которого, прислонившись к решетке, красовался китайский дракон. Снаружи порыв ветра сотрясал каштаны, ветки их стучали в окно гостиной. Ретривер приподнял вытянутую морду, прислушался и зарычал.

– Это просто гроза, Шорни, – успокоила его Джин, но пес зарычал снова. Снаружи послышался стук. Пес залаял.

– Не любит он грозу, – прокомментировал полковник.

Пес еще раз отрывисто гавкнул. Он переводил взгляд с Джин на окно. В раму и стекло стучали ветки. Дождь усилился. Что-то скреблось в стену, шуршало. Старый пес с трудом поднялся на ноги, покрепче уперся лапами в подстилку и завыл.

– Шорни, Шорни! – попыталась вразумить его хозяйка, но пес заливался все громче, короткая шерсть поднялась дыбом.

– Хватит, черт возьми! – крикнул полковник, хватая газету. Смяв ее, он бросил бумажный комок в собаку, чтобы отвлечь ее, но самодельный мячик не долетел до Шорни, и тот продолжал выть.

Подойдя к окну, Джин попыталась рассмотреть хоть что-то во дворе, но по стеклу текли струи дождя да мерцало отражение горевшей в гостиной лампы. Ветер снова с каким-то кашляющим звуком ударил в стены коттеджа, послышалось сухое шуршание, точно с крыши сыпалась черепица. Пес, рыча, обнажил зубы и шагнул к темному окну. В этот момент в стену коттеджа что-то сильно стукнуло, а затем с шумом соскользнуло на землю.

Пес снова взвыл.

– Это грабли, папа, – догадалась наконец Джин. – Я бросила их вчера на улице вместе с садовыми ножницами, когда пришел инспектор. Лучше мне сбегать за ними, не то они заржавеют. Заодно принесу дров. Уймись, Шорни!

– Не стоит разжигать камин, Джинни, – запротестовал отец, но она уже подошла к вешалке и натягивала старый грязный макинтош. Отец возражал, не желая утруждать Джинни, но дрожал все сильнее. В трубе завывал ветер. Пес подхватил его напев.

– Стоит-стоит, – заверила его Джин. – Я быстро, Шорни!

Пес пошел было за ней, но Джинни не собиралась выводить старую собаку под дождь. Ловко выскользнув из комнаты, она захлопнула за собой дверь. В кухне было темно, она ощупью прошла сквозь нее и открыла заднюю дверь.

Холодный ветер ударил ей в лицо, проник под одежду. Дождь безжалостно замолотил по плечам. Поплотнее закутавшись в плащ, Джин вышла на крыльцо.

Грабли и секатор она вчера прислонила к стене. Должно быть, инструменты упали, они ведь с отцом слышали какой-то грохот. Джин быстро прошла вдоль стены коттеджа, завернула за угол и принялась в темноте разыскивать инструменты. В доме все еще заливался пес, но рев бури заглушал его лай.

– Да где же наконец…– Ножницы она нашла почти сразу, они валялись на земле рядом с кустом лаванды, но грабли исчезли. Джин пыталась нащупать их на земле, но дождь все усиливался, ветер растрепал ее волосы, они лезли в глаза, неприятно щекотали кожу. – Черт побери! – Из дому все еще доносился вой, и она крикнула, перекрывая шум ветра: – Замолчи, Шорни!

Поднявшись на ноги, Джин зажала секатор под мышкой и направилась по дорожке в сарай на краю сада, где хранился садовый инвентарь. Распахнув дверь, Джин вошла внутрь, остановилась, чтобы отдышаться после яростных порывов дождя и ветра. Повесила секатор на гвоздь. Дверь за ее спиной внезапно захлопнулась.

Она вскрикнула от испуга, но тут же сама высмеяла свою нервозность.

– Это же дождь, – сказала она себе.

Не переждать ли здесь, пока дождь хоть немного стихнет, а потом уж идти под навес за дровами? Однако Джин вспомнила, как отец передергивается от холода, и заставила себя двигаться. Потом она быстро согреется, приняв ванну и выпив чуточку бренди. Потуже завязав пояс плаща, подняв воротник, Джин решительно двинулась навстречу дождю, но, едва она сделала шаг к двери, дверь распахнулась сама собой.

Джин отскочила назад, крик замер в ее груди. На фоне грозового неба в дверном проеме показалась какая-то фигура.

– Что вам… – начала было Джин, но тут рука пришельца взметнулась – женщина успела заметить зажатые в руке потерянные грабли– и резко опустилась, острые металлические зубья впились ей в шею. Джин упала, перекатилась по полу, пытаясь защитить голову, но пришелец вновь нашел ее в темноте и грабли снова опустились на ее голову и плечи. Джин чувствовала, как рвется ее плоть, рот наполнился кровью.

Далеко-далеко раздавался отчаянный лай старого ретривера.

Линли ждал, пока Сент-Джеймс поднимался по старой приставной лестнице. Он карабкался по ступенькам медленно и с трудом, но лицо Сент-Джеймса оставалось спокойным, и Линли, стоя наверху, не пытался протянуть ему руку, предложить помощь. Он знал, что Сент-Джеймсу это не нужно. Он только затаил дыхание и с облегчением вздохнул лишь тогда, когда его друг уже стоял рядом с ним в узком коридоре.

Линли протянул Сент-Джеймсу фонарь.

– Это здесь, – сказал он, направляя конус света на дверь в конце коридора.

Недавно миновало шесть часов. В здании было тихо, мальчики и учителя ушли на обед. Только Клив Причард сидел в своей комнате в «Калхас-хаусе» под домашним арестом и кто-то из персонала школы дежурил у его двери.

– Какое тут отопление? – поинтересовался Сент-Джеймс, проходя вслед за Линли в маленькую комнату.

– Водяное.

– Это не укладывается в твою версию, верно?

– Но тут есть и камин.

Сент-Джеймс направил свет фонаря на очаг. Криминалисты уже выгребли из него и золу, и мусор.

– Ты предполагаешь, это был угарный газ от углей?

– В данный момент я готов предположить все что угодно.

Молча кивнув, Сент-Джеймс принялся осматривать камин. Опустившись на пол, он посветил фонариком прямо в топку.

– Но где школьник мог раздобыть уголь?

– В любом пансионе. Они все отапливаются каминами.

Сент-Джеймс пристально глянул на него:

– Тебе важно привязать преступление именно к этому месту, Томми?

– Потому-то я и попросил тебя все проверить. Я стараюсь подстраховаться, когда мне не хватает объективности.

– Все дело в Джоне Корнтеле?

– Надеюсь, что нет, Сент-Джеймс. Но мне нужно знать наверное.

На это Сент-Джеймс ничего не ответил. Он еще раз внимательно осмотрел камин и наконец поднялся на ноги, потирая руки, чтобы стряхнуть с них пыль.

– В топке чисто, – сказал он. – Отсюда газ просочиться не мог. – Подойдя к стене, он проверил все трубы, светя фонариком вдоль каждой из них. – Это трубы отопления, – сказал он. – Газовой трубы здесь нет.

В окно стучал дождь. Подойдя к окну, Сент-Джеймс изучил узкий каменный подоконник. Потом луч фонаря скользнул по балкам под потолком, заглянул во все углы, прошелся по истоптанному полу.

– Нет, – покачал он головой. – Мэттью Уотли погиб не в этой комнате. Может быть, его какое-то время продержали здесь – посмотрим, что скажут эксперты из Хоршэма, но умер он не здесь. Что еще сказал тебе Канерон?

– На теле обнаружили следы щелочи.

– А! Едкое кали.

– Да. Микроскопические количества. Они могли остаться на его коже и после пребывания в этой комнате. Ты бы видел, как она выглядела, пока наши ребята ее не почистили.

Сент-Джеймс только нахмурился в ответ:

– Нет, Томми, здесь вряд ли держали щелочь.

– Почему нет?

– Это едкое вещество. С ним надо обращаться осторожно. Оно разъедает стекло и глину и даже железо. Легко может прожечь кожу. Обычно мы имеем дело со щелочью в соединении с водой. Это…

Линли приподнял руку, останавливая ученый монолог. Теперь он ясно видел, что произошло. Он вновь видел открытую панель вытяжного шкафа, видел быстрые, умелые движения женских рук. Слова замерли у него на губах при мысли о столь чудовищном преступлении, и он мог остановить друга только жестом.

– Что такое? – удивился Сент-Джеймс.

Линли с трудом выдавил вопрос – ответ Сент-Джеймса должен был раз и навсегда решить проблему невиновности и ответственности.

– Можно ли искусственным путем получить угарный газ?

– Синтезировать его? С какой стати? Это побочный продукт сгорания…

– Я понимаю, что побочный продукт. Но если это не случайность… Можно ли намеренно синтезировать его, соединить химические вещества, чтобы получить угарный газ?

– Разумеется. Например, из муравьиной и серной кислоты.

– Как это сделать?

– Долить муравьиную кислоту в серную. Муравьиная кислота дегидратизируется, из нее выделяется вода, а в результате получается моноксид угля, углекислый газ.

– Это очень сложно?

– Это может сделать всякий, были бы под рукой нужные реактивы и аппаратура. Нужна бюретка, чтобы доливать муравьиную кислоту в нужной пропорции, но вообще…

– Боже мой! Боже мой!

– Да что такое?

– Едкое кали. Я воспринимал щелочь как готовое вещество, а не компонент химической реакции. Углекислый калий, Сент-Джеймс. Углекислый калий и угарный газ. Его умертвили в лаборатории.

– Вытяжной шкаф, – произнес Линли, отпирая лабораторию ключами, полученными у Фрэнка Ортена. На ощупь зажег свет. В комнате стало неестественно светло. Белые лабораторные столы словно выскочили из темноты, а за ними и шкафы со сверкающими стеклянными дверцами. По другую сторону комнаты стоял закрытый вытяжной шкаф, его передняя и боковые панели были покрыты все теми же грязными разводами.

Сент-Джеймс принялся осматривать шкаф, приподнял переднюю панель.

– Двухметровый шкаф, – пробормотал он, внимательно осматривая каждую деталь, от белых горелок внизу до вентиляционного отверстия сбоку. – Высота два метра, ширина один метр. – Он наклонился пониже, рассматривая пятна на стекле. – Я бы сказал… – Вынув из кармана перочинный нож, он поскреб одно пятно. В руку ему посыпался белый порошок, Сент-Джеймс поспешно отряхнул ладонь. – Это и есть щелочь, Томми. Если кто-то хотел получить ее в лабораторных условиях, в качестве опыта по соединению щелочного металла с водой, эксперимент следовало проводить в вытяжном шкафу– не столько из-за испарений, сколько из-за самой реакции.

– Как проходит реакция?

– Сперва все бурлит, затем взрывается и сыплется белый порошок. Вот он, прилип к стеклам.

– Значит, когда Мэттью посадили в шкаф, остатки щелочи попали на его кожу со стекла.

– Вероятно, так.

– А угарный газ?

Сент-Джеймс окинул взглядом лабораторию.

– Здесь есть все необходимое. Бюретки, колбы. В том шкафу хватает химикалий. На каждой бутылке аккуратная этикетка. Шкаф хотя бы заперт?

– Нет, – сказал Линли, проверив замок.

– Есть там серная кислота? Муравьиная? Линли прошелся вдоль ряда бутылок. Их тут десятки, если не сотни. То, что ему требовалось, он нашел на нижней полке второго шкафа.

– Вот они, Сент-Джеймс. Серная кислота и муравьиная. И другие кислоты тоже есть.

Сент-Джеймс кивнул и указал на ряд больших бюреток, стоявших наверху шкафа.

– Требуется наполнить угарным газом объем в два кубических метра. – Он словно читал лекцию. – Нужно заблокировать вентиляционное отверстие и сток. Мальчика поместили вовнутрь, связанного, с кляпом во рту. В угол шкафа поставили широкий сосуд и самую большую бюретку – на пятьсот миллилитров будет в самый раз. Муравьиная кислота закапала в серную. Начал выделяться угарный газ. Мальчик задохнулся.

– Почему он не попытался перевернуть бюретку, сбросить колбу?

– Слишком мало места. Его втиснули в шкаф, где он едва мог пошевелиться, а на случай, если б он все-таки попытался сопротивляться, убийца мог предупредить его, как действует кислота. Если б Мэттью и хотел перевернуть сосуд, если б он даже мог до него дотянуться, разве он решился бы вылить на себя кислоту? – Сент-Джеймс захлопнул шкаф. – Итак, остается лишь один вопрос: разбирается ли подозреваемый в химии?

Да, этот вопрос напрашивался, но Линли не хотелось отвечать. Тревога вновь охватила его. Он надеялся, что ему удастся отвести обвинение от Корнтела, но то, что он узнал, казалось еще страшнее.

Дверь лаборатории распахнулась, влетела Хейверс, сжимая под мышкой зонтик, по-видимому отнюдь не защитивший ее от дождя: влажные пятна расплывались по ее плечам и спине, брюки были забрызганы, влажные волосы, точно шапка, облепили голову.

– Саймон! – Она коротко кивнула Сент-Джеймсу и поспешно заговорила с Линли. – Я была с командой из Хоршэма, и тут им позвонили из Киссбери, я отправилась с ними – думала, так будет правильнее,

– Что произошло?

Хейверс кратко поведала о нападении на Джин Боннэми. Множественные раны, нанесенные зубцами грабель, лужа крови, лицо изуродовано, перелом черепа, с шеи свисают лохмотья кожи и мяса, она лишилась пальца, пытаясь закрыть лицо. Она рассказала о панике и шоке, пережитом отцом.

– Она вышла за дровами для камина и не вернулась. Полковник позвонил в полицию и вызвал помощь. Она в больнице в Хоршэме, пока без сознания.

– Что говорят врачи?

Хейверс выразительно покачала кистью руки:

– Фифти-фифти, инспектор. Может, сдюжит, а может, нет.

– Господи!

– Это еще не все, – добавила сержант. Линли пристально глянул на нее, ощутив в ее реплике какой-то подвох.

– Что еще?

– Когда я увидела во дворе вашу машину и пошла вас искать, я заглянула в обеденный зал. Там все только об одном и говорят: Чаз Квилтер исчез. После часу дня его никто не видел.

– Он исчез сразу после ланча, – сообщила Барбара, раскрывая зонт навстречу дождю. Детективы шли к «Ион-хаусу», примеряя свой шаг к замедленной походке Сент-Джеймса. – Во всяком случае, именно тогда его видели в последний раз.

– Кто видел его последним? Кто говорил с ним?

– Кажется, Брайан Бирн. Перед уроком химии Чаз попросил его передать Эмилии Бонд, что он пошел в амбулаторию за аспирином. После урока Брайан заглянул в амбулаторию, решив, что Чаз там и остался, но он туда даже и не заходил.

– И после того, что произошло с Мэттью Уотли, Брайан не объявил общую тревогу?

– Он якобы потратил несколько часов, пытаясь самостоятельно разыскать Чаза. Он говорит, что Чаз был расстроен, но из-за чего именно, он либо не знает, либо не хочет поделиться с нами. У меня есть собственные догадки по этому поводу. В общем, Брайан кинулся искать Чаза и никому не сказал о его исчезновении, пока оно не обнаружилось за обедом. Думаю, Брайан покрывал Чаза в надежде, что он вернется.

– Где он видел его в последний раз? – спросил Сент-Джеймс.

– У входа в столовую. Брайан выходил из столовой, а Чаз ждал его на лестнице. Он сказал, что плохо себя чувствует. Брайан говорит, что и выглядел он ужасно, однако и эту деталь он вполне мог выдумать, чтобы защитить приятеля, на случай, если тот сбежал и попал в беду, или чтобы защитить самого себя, ведь если он подозревал, что Чаз собирается слинять, он сам был обязан донести кому-нибудь из персонала.

– Как поступил Локвуд?

Сильный порыв ветра едва не выхватил зонт из рук сержанта Хейверс.

– Локвуд, как и все остальные, узнал об исчезновении Чаза только за обедом.

– Сегодня вечером собирается совет попечителей. Один ученик убит, теперь другой пропал. Для Локвуда это словно повторение все того же кошмара.

– Минуту назад он разыгрывал передо мной Саломею – требовал подать вашу голову на блюде, инспектор. Однако это не повторение. – Барбара возвысила голос, перекрикивая ветер и дождь. – Обстоятельства похожи, опять амбулатория служит лишь прикрытием для исчезновения ученика, но, по-моему, эта история отнюдь не дублирует похищение Мэттью Уотли. Видите ли, я говорила с Дафной.

Они вошли в «Ион-хаус» через восточную дверь и сразу попали в общую комнату. Стряхнув крупные капли с зонтов, все трое разделись, бросив пальто на спинки старых кресел. Сент-Джеймс включил свет. Линли затворил дверь в коридор. Хейверс отжала промокшие волосы и постучала ногой о ногу, пытаясь согреться.

– Вчера вечером Клив Причард снова напал на Дафну. Она возвращалась в «Галатею» из библиотеки, а он выскочил из-за дерева и до смерти напугал ее. Опять хватал ее, прижимал к себе, чтобы она могла вполне оценить размеры его орудия – все те же проделки, что мы наблюдали перед уроком немецкого. На этот раз Дафна была готова пожаловаться на него.

– Что же она сказала?

– Ей известно кое-что насчет помещения над сушилкой. Она не помнит точно, в каком здании находится этот чердак, но она знает о существовании потайной комнаты. О ней знает большинство учеников. С ней связаны всякие предания – дескать, там обитают привидения, всякие страшилы, огромные пауки набрасываются в темноте и тому подобное.

– Полагаю, эти слухи распускает администрация, чтобы ученики не вздумали пробираться на чердак, – заметил Сент-Джеймс.

– Уж наверное. Только в данном случае это не помогло. По словам Дафны, один парень использовал чердак в «Калхасе» на полную катушку, причем два года подряд. Веда в том, что это вовсе не Клив Причард. Дафна, конечно, предпочла бы обвинить его, но это не он.

– Кто же, если не Клив?

– Чаз Квилтер.

– Чаз?

– Вот именно, – подхватила Барбара. – Я уже настроилась, что мы охотимся за Кливом, но, признаться, я должна была бы учесть и такую возможность. Вчера Дафна назвала его лицемером, Больше она ничего не хотела говорить, но теперь, когда Чаз исчез, у нее развязался язык. По ее словам, Чаз встречался там с какой-то девочкой по два-три раза в неделю, особенно часто в летний семестр прошлого года. Теперь эта девочка больше не учится в Бредгар Чэмберс. Дафна не знает, подобрал ли ей Чаз замену. Похоже, многие молодые леди были бы рады заполнить эту вакансию.

– В том числе и сама Дафна?

– Месть отвергнутой? – Хейверс пожала плечами, – Нет, не думаю. Девочка очень некрасива, инспектор. Она прекрасно знает, что не только Чаз Квилтер, но и вообще никто из парней даже не глянет в ее сторону. В ее положении есть и некоторые преимущества – никто не обращает на нее внимания, а она замечает все, что делается вокруг. Вы знаете, как это бывает.

– Люди обсуждают свои дела в ее присутствии, потому что она вроде бы ничем не интересуется, – задумчиво добавил Сент-Джеймс.

– Да, она для них все равно что предмет обстановки. Да, именно так. А она все видит, все слышит, все запоминает,

– В таком заведении, как это, от сплетни не укроешься, – сказал Сент-Джеймс Линли.

– Тем более когда речь идет о сексе, – подхватила Хейверс. – Конечно, у подростков бывают и другие интересы, но ничто не сравнится с животрепещущей новостью о том, кто-с-кем-где-когда. Если Чаз Квилтер прошлым летом общался в этой комнате с одноклассницами, он, вполне вероятно, и сейчас продолжает в том же духе. Теперь у него больше возможностей, ведь он стал старшим префектом. Вот почему другие ученики нисколько его не уважают и не боятся. Он сам нарушает устав школы и не может требовать соблюдения дисциплины от других.

– Итак, Клив Причард никак не связан с этой комнатой, – вздохнул Линли.

– Пусть так, – признала Барбара. – Однако мы получили нечто более ценное, верно? Нашли еще один мотив для убийства. Коуфри Питт что-то такое говорил насчет половой распущенности: если бы Чаза разоблачили, его бы исключили из школы. Вышибли бы в тот же час. В какой, бишь, университет он хотел поступить?

– В Кембридж.

– После исключения из Бредгар Чэмберс он не мог бы даже мечтать о Кембридже.

– Вы исходите из предположения, будто Мэттью Уотли знал, как и для чего Чаз Квилтер использует эту комнату.

– Да ведь практически все об этом знали, сэр. Мэттью мог ненароком упомянуть об этой сплетне в разговоре с друзьями, а потом слух дошел до Чаза. Мэттью уже показал Чазу, как он намерен следовать уставу школы. Он сам принес ему кассету, положившую конец развлечениям Клива Причарда. Чаз понимал: в скором времени Мэттью доберется и до него. Но прежде чем обратиться к начальству, Мэттью мог поговорить с кем-то еще, довериться кому-то, как к самому Чазу он пришел за помощью в борьбе против Клива Причарда. Вот почему недостаточно было устранить Мэттью. Потребовалось убрать еще одного человека, на случай, если Мэттью поделился с ним информацией о Чазе.

– То есть Джин Боннэми?

– Так я представляю себе ситуацию.

– Почему же он не тронул ее отца? Разве Мэттью не мог рассказать все и ему тоже?

– Да, конечно. Но он стар, он болен. Чаз мог рассчитывать, что шок от гибели дочери заставит полковника позабыть обо всем остальном. К тому же в коттедже живет собака. Разве не рискованно нападать на человека, которого защищает пес?

– Пес совсем старый, Хейверс.

– Откуда Чазу знать, старый он или молодой? Он набросился на Джин, когда она вышла из дому. Пес оставался в доме. Он слышал лай, но не видел собаку.

– Однако нам известно, что Мэттью ничего подобного с Джин не обсуждал. Она бы сказала нам, если б что-то знала.

– Конечно, но опять же: Чазу это не было известно. Он думал только об одном: Мэттью дружил с Джин, далее писал ей письма. Мы сами на блюдечке поднесли ему эту информацию.

– Итак, вы уверены, что Чаз и есть убийца?

– Все сходится, инспектор, – нетерпеливо повторила Барбара. – У него есть мотив, у него была возможность проделать это.

– А в химии он разбирается? – уточнил Сент-Джеймс.

Хейверс резко кивнула и продолжала свою речь, подчеркивая каждое слово взмахом руки.

– Это еще не все. Дафна видела его в клубе вечером в пятницу. Брайан Бирн сказал, что Чаз несколько раз выходил к телефону, однако кое-что он от нас скрыл. Оказывается, Чаз плакал в коридоре. Оказывается, в десять часов вечера Чаз ушел из клуба и больше не возвращался. Брайан покрывает его, инспектор. Он и сегодня пытался утаить от всех исчезновение Чаза. Брайан все время только о том и заботится, чтобы правда о Чазе не выплыла на свет Божий. Они все такие. Вы сами знаете этот их проклятый кодекс чести.

Линли призадумался. Из-за закрытой двери доносились голоса. Обед закончился. Еще несколько минут – и ребята примутся за выполнение домашних заданий.

– В котором часу произошло нападение на Джин Боннэми?

– Около пяти, судя по словам полковника. Примерно без четверти пять.

– А Чаз исчез после часу дня? Хейверс кивнула:

– Должно быть, ему понадобилось четыре часа, чтобы разработать план, добраться до Киссбери и сидеть там в засаде, поджидая Джин; а когда она вышла из дому, он стукнул ее и смылся.

Линли с силой оттолкнулся от стула, на спинку которого опирался во время этой беседы.

– Давайте осмотрим его комнату, – предложил он. – Быть может, что-нибудь наведет нас на его след.

Мальчики толпились в холле, сбрасывая промокшую одежду, отряхивая зонтики. Они собирались группами, сверстники со сверстниками, младшие жались к двери, старшие стояли ближе к лестнице. Все они шумно болтали, в особенности разошлись третьеклассники, подталкивавшие и пихавшие друг друга. Когда Линли, Хейверс и Сент-Джеймс проходили мимо них, префект пансиона призвал своих подопечных к порядку.

– Через десять минут вы должны сидеть за уроками! – крикнул он. – А ну, живо!

Получив приказ, одни поспешили вверх по лестнице, другие прошли в общую комнату, кое-кто бросился к телефону в другом конце холла, чтобы успеть позвонить домой. С полдюжины парней осталось стоять, мрачно глядя вслед детективам из Лондона.

На втором этаже ребята уже разбегались по дортуарам, собирали учебники и тетради для вечерней работы. Возле комнаты Чаза Квилтера два мальчика что-то обсуждали жарким шепотом, но тут один из них, подняв голову, заметил в коридоре чужаков, и собеседники тут же расстались, каждый пошел в свою спальню.

Комната Чаза Квилтера выглядела примерно так же, как и во время первого посещения Линли и Хейверс. Все тот же медицинский справочник, тетрадь и «Потерянный рай» на столе, все та же кассета в магнитофоне со стереоколонками. Кровать аккуратно застелена, коврик возле нее ни на дюйм не сдвинут с места. Изменилось лишь положение фотографии на подоконнике – теперь она лежала лицом вниз, словно юноша не мог больше смотреть на нее. Хейверс порылась в платяном шкафу.

– Одежда вся тут, – сообщила она. – Не хватает только школьной формы.

– Значит, он не собирался навсегда покинуть Бредгар, – сделал вывод Линли. – Эта деталь опять лее напоминает исчезновение Мэттью Уотли.

– Вы думаете, человек, убивший Мэттью Уотли, теперь напал на Джин Боннэми и на Чаза? – недоверчиво переспросила Хейверс. – Не могу согласиться с вами, сэр. Чаз Квилтер – сильный, хорошо сложенный юноша. Он занимается спортом. Похитить его совсем не так просто, как схватить Мэттью Уотли. По сравнению с Чазом Мэттью мог оказать не больше сопротивления, чем младенец в колыбели.

Линли подошел к столу Чаза и задумчиво осмотрел книги. С Хейверс спорить трудно. Только что они узнали кое-что новое о поведении старшего префекта, однако и его комната тоже могла что-то поведать. Линли раскрыл медицинский справочник.

– Что такое синдром Аперта? – спросил он Сент-Джеймса.

– Не знаю, а что?

– Да так, одна мысль в голову пришла. – Линли быстро просмотрел страницу, которую Чаз Квилтер читал этим утром, перед их приходом. Сколько непонятных слов! Линли пытался разобраться в специальном тексте, а Сент-Джеймс тем временем перевернул лицом вверх лежавшую на подоконнике фотографию и окликнул его:

– Томми!

– Минутку. – Линли повторял про себя непонятные слова: «Венечные швы. Акроцефалия. Синдактилия. Двусторонний венечный синостозис». Легче было бы прочесть греческий текст. Он перевернул страницу и увидел фотографию младенца. Последняя деталь мозаики встала на место.

Теперь Линли знал, какой мотив и какая случайность привела к убийству Мэттью Уотли.

– Томми! – Сент-Джеймс почти выкрикнул его имя, хватая Линли за руку.

Линли поднял голову. Угловатое лицо Сент-Джеймса сделалось еще более напряженным. Он протянул ему фотографию, только что лежавшую на подоконнике.

– Я видел эту девушку, – пояснил Сент-Джеймс.

– Где? Здесь, сегодня?

– Нет, в воскресенье. Это из ее дома Дебора звонила полиции. Она живет в Стоук-Поджесе, через дорогу от церкви Сент-Джилс.

Линли почувствовал, как оглушительно стучит кровь в висках.

– Кто она такая?

– Ее зовут Сесилия. Сесилия Фелд.

Линли обратил взгляд к висевшим на стене цитатам в рамках. Каллиграфическим почерком выведенные строки Мэтью Арнольда. «Пребудем же верны, любимая, – верны любви своей». Внизу, у самой рамки, изящная подпись: «Сисси». Верная своему возлюбленному Сесилия, ждущая в Стоук– Поджесе.

Они высадили сержанта Хейверс возле больницы Хоршэма, поручив дожидаться, не очнется ли Джин Боннэми, не сможет ли назвать нападавшего. Мужчины поехали под дождем дальше, в Стоук-Поджес. Непогода замедлила движение транспорта, всюду возникали пробки. Минуты текли.

Сент-Джеймс давно уже пересказал Линли то немногое, что Сесилия поведала воскресным вечером полиции. Линли чувствовал, как нарастает в душе тревога. Когда они добрались до подъездной дорожки у дома напротив церкви Сент-Джилс, уже пробило восемь.

Они вышли из машины. Линли прихватил с собой медицинский справочник, найденный на столе у Квилтера. Зажав его под мышкой, он побрел под дождем вслед за Сент-Джеймсом.

В доме было почти темно, только сквозь матовое стекло двери пробивался свет. Они постучали, но никто не ответил. Постучали во второй раз. Потом Линли отыскал под разросшимся влажным плющом кнопку звонка, и им удалось-таки пробудить кого-то из обитателей дома. Изнутри замаячила призрачная фигура. Дверь приоткрылась – пугливая щелочка шириной едва ли в два дюйма.

Маленькая, худенькая, совсем слабая и болезненная на вид девчушка. Линли с трудом угадал в ней ту, чье лицо он видел на фотографии.

– Сесилия Фелд? – уточнил он, протягивая удостоверение.

Она молча кивнула, глядя на него широко раскрытыми глазами.

– Я Томас Линли, инспектор полиции, Скотленд-Ярд. С мистером Сент-Джеймсом вы познакомились еще в воскресенье. Вы позволите нам войти?

– Кто там, Сисси, милая? – Женский голос Донесся из коридора по левую сторону от двери, послышались шаги, и в тени рядом с Сесилией появилась немолодая женщина, довольно высокая, плотно сбитая, седая. Линли понравились ее руки – сильные, надежные. Она обхватила девушку за плечи и отодвинула ее в сторону от двери, заслонив подопечную своим телом.

– Что вам угодно? – Она щелкнула выключателем, осветив крыльцо и прихожую. Теперь детективы могли хорошо рассмотреть обеих женщин.

Несмотря на сравнительно ранний час, и хозяйка, и девушка, видимо, уже готовились ко сну – обе в теплых халатах и в тапочках, старшая накрутила волосы на бигуди, отчего ее голова приобрела странную форму, с одной стороны чересчур гладкая, с другой – вся в бугорках. Она внимательно изучила удостоверение Линли. Сесилия прислонилась к стене, согнувшись, крепко обхватив себя руками. В комнате, расположенной в конце коридора, мерцал слабый свет. Вероятно, там работал телевизор, но звук был приглушен.

Полицейское удостоверение успокоило хозяйку. Она распахнула дверь и впустила гостей. Женщина назвала свое имя, Норма Стридер (и повторила подчеркнуто: «миссис Стридер»), а затем провела их в ту комнату, откуда лился голубоватый призрачный свет. Зажгла свет, взяла пульт и выключила телевизор.

Опустившись на крытый ситцем диван, Норма пригласила полицейских садиться.

– Чем могу вам помочь, инспектор? – И, обращаясь к девочке, добавила: – Сисси, тебе уже пора в кровать, не правда ли?

Девушка охотно повиновалась, но Линли остановил ее:

– Нам нужно поговорить с Сесилией. Сесилия осталась стоять у двери, все так же обхватив обеими руками свое тело, словно пытаясь защититься от какой-то враждебной силы. Когда Линли назвал ее имя, девушка сделала почти незаметный шаг в комнату.

– Поговорить с Сисси? – эхом откликнулась миссис Стридер. – О чем? – И она строго уставилась на полицейских. – Вас, часом, не родители ее прислали? Они уже достаточно неприятностей причинили бедной девочке, и если она предпочитает остаться здесь, со мной и моим мужем, пусть так оно и будет. Я это уже говорила – и социальным работникам, и юристу, и…

– Нет, – прервал ее Линли. – Мы здесь не по поручению ее родителей. Чаз Квилтер исчез, – теперь он обращался непосредственно к девушке.

Сесилия судорожно запахнула халат, но не промолвила ни слова. Миссис Стридер поспешно вступилась:

– Чего вы хотите от Сесилии, инспектор? Вы же видите, она больна. Ей и с постели-то не следовало вставать.

– Я не знаю никакого Чаза Квилтера, – прошептала наконец Сесилия.

Этот ответ удивил даже миссис Стридер.

– Сисси! – пробормотала она. Линли снова вмешался:

– Вы с ним хорошо знакомы, мисс Фелд. Я бы даже сказал, близко знакомы. Ваша фотография стоит в его комнате, на стене висят переписанные вами стихи Мэтью Арнольда. Он был здесь сегодня вечером, Сесилия?

Сесилия молчала. Миссис Стридер раскрыла рот, хотела что-то сказать, но передумала. Взгляд ее заметался между Линли и Сесилией. После паузы она с трудом произнесла:

– О чем, собственно, идет речь? Линли посмотрел на женщину в упор:

– Речь идет об убийстве.

– Нет! – коротко вскрикнула Сесилия.

– «Пребудем же верны, любимая…» – процитировал Линли. – Вы с Чазом все время повторяли эту строку в последние месяцы, правда? Она помогала вам продержаться.

Девушка опустила голову. Волосы – на фотографии они выглядели красивыми, пышными, теперь же сделались тонкими и словно безжизненными – упали вперед, закрывая лицо.

– Он был здесь? – настаивал Линли. Девушка покачала головой. Она готова была до конца упорствовать в своей лжи.

– Ты знаешь, где он? Знаешь, куда он отправился?

– Я не видела Чаза уже… Не знаю, как давно. Несколько месяцев. Или даже год.

Миссис Стридер протянула руку, пытаясь поддержать свою воспитанницу.

– Садись, Сисси, садись. Тебе нельзя стоять. Ты еще слишком слаба.

Сесилия опустилась на диван рядом с Нормой. Напротив в одинаковых креслах сидели Линли и Сент-Джеймс. Их разделял только кофейный столик с двумя стаканами. Один стакан был пуст, в другом еще оставалось немного какого-то безалкогольного напитка. Эти улики опровергали слова девушки.

– Нужно найти его, Сесилия, – настаивал Линли. – Ты обязана сказать нам, сколько времени прошло после его ухода. Ты не должна скрывать, если знаешь, куда он пошел.

– Я его не видела, – повторила Сесилия. – Я вам уже сказала. Не видела я его и ничего о нем не знаю.

– Ты пытаешься его защитить. Это вполне понятно. Ты любишь его. Но теперь нельзя лгать. Произошло убийство.

– Это все вздор.

Линли наклонился вперед и положил медицинский справочник на стол.

– Вы с Чазом стали любовниками в младшем шестом классе, верно? – заговорил он. – Вы занимались любовью в той маленькой комнате над сушильней в «Калхас-хаусе» – по ночам или в выходные, скрываясь от всех. Вы старались соблюдать осторожность, но вам не всегда это удавалось. Ты забеременела. Ты могла бы сделать аборт, но вы с Чазом не так устроены. Он хотел исполнить свой долг перед тобой, ты хотела исполнить свой долг перед ним и перед ребенком. Вот почему ты объявила о переходе в другую школу. Коуфри Питт рассказывал, что в конце летнего семестра какая-то старшеклассница перешла в другую школу при подозрительных обстоятельствах. Эта старшеклассница – ты, Сесилия. Ты сделала это, чтобы спасти Чаза Квилтера.

Если б обнаружилось, что ты беременна от него, Квилтера исключили бы из школы, он лишился бы шанса получить хорошее образование, разрушилось бы то будущее, о котором вы совместно мечтали. Однако твои родители пришли в негодование, когда ты отказалась делать аборт и отказалась назвать имя отца будущего ребенка. Вот почему тебе пришлось жить здесь, у опекунов.

– Сисси, дорогая. – Миссис Стридер потянулась рукой к девушке, но Сесилия резко уклонилась от ее прикосновения.

– Ничего вы не знаете, – возразила она. – А если что и знаете, так я ни в чем не виновата, и Чаз тоже. Мы ничего дурного не делали – ни я, ни Чаз.

– Сесилия, тринадцатилетний мальчик был убит. Женщина попала в больницу с переломом черепа. Жизнь нескольких людей сломана, искалечена. Сколько еще жертв нужно принести во имя благополучия Чаза Квилтера?

– Он ничего дурного не сделал, и я тоже. Мы только…

– Все было бы хорошо, – продолжал Лин-ли, – но в пятницу вечером вы запаниковали. В пятницу ребенок родился– верно, Сесилия? – и ты начала звонить в школу. Ты звонила несколько раз. Он был тебе нужен, отчаянно нужен, да, Сесилия? И твое, и его будущее оказалось под угрозой. Все ваши планы рухнули.

– Нет!

– Ты надеялась, что Чазу все сойдет с рук, но такого поворота событий предусмотреть не могла. У тебя хватило сил бросить школу, пройти через беременность без его поддержки, ты готова была воспитывать его ребенка и спасти его репутацию ценой собственной. Да, в этом есть и мужество, и благородство. Но когда ты увидела своего ребенка, все изменилось. Ты же не знала, что такое синдром Аперта. – Линли распахнул медицинский справочник и показал Сесилии фотографию новорожденного. – Вогнутый череп. Несформировавшиеся глазницы. Вытянутый лоб. Сросшиеся пальцы на руках и ногах. Вероятность умственной…

– Прекратите! – завизжала Сесилия.

– Понадобится множество пластических операций, чтобы ребенок хотя бы внешне выглядел нормальным. Ирония, трагическая ирония этой ситуации заключается в том, что родной отец Чаза Квилтера считается лучшим специалистом страны в области пластической хирургии.

– Нет! – Сесилия рванулась вперед, схватила книгу, швырнула ее через всю комнату.

Линли не отступал:

– Чаз Квилтер подвел тебя, Сесилия? Когда он узнал о ребенке, он предпочел положить конец вашим отношениям?

– Ничего подобного! Он не такой! Вы его не знаете. Он меня любит! Любит!

– Любит? Он допустил, чтобы ты бросила школу, осталась без образования. Он допустил, чтобы ты в одиночестве прошла через беременность и роды…

– Он был здесь. Он приезжал. Он обещал, что будет навещать меня, и так и сделал, потому что он любит меня, он меня любит! – Из глаз девушки хлынули слезы.

– Он приезжал в тот день, когда у тебя начались роды?

Сесилия раскачивалась взад и вперед, отчаянно всхлипывая и зажимая кулаком рот. Одной рукой она обхватила свой локоть, поддерживая его, словно голову младенца.

– Он приезжал вечером во вторник, инспектор, – тихо заговорила миссис Стридер.

– Нет! – еще раз крикнула Сесилия, вцепляясь обеими руками в волосы.

Миссис Стридер с печалью и сочувствием посмотрела на нее:

– Сисси, нужно рассказать им всю правду.

– Нет, нет! Вы же обещали!

– Я бы молчала, если б это касалось только тебя и Чаза. Но если кто-то погиб, если произошло убийство…

– Не надо!

Линли терпеливо ждал рассказа миссис Стридер. Слова «вечером во вторник» эхом отдавались в его мозгу. Тот вечер Мэттью Уотли провел у полковника Боннэми. Джин отвезла его в школу, они опоздали к отбою. Когда мальчик махал ей на прощание, подъехал микроавтобус, свет его фар упал на Мэттью. Джин Боннэми видела автобус, значит, и его водитель успел рассмотреть Мэттью. Это и был тот ученик, о котором Мэттью упоминал в письме Джин Боннэми.

– Он приехал к нам во вторник вечером, – продолжала миссис Стридер. – Сисси уже увезли в больницу в Слоу. Он поехал в больницу, но там нам сказали, что роды продлятся еще много часов, и мы велели Чазу возвращаться в школу. Он многим рисковал, отлучаясь из школы без разрешения даже на короткое время. Тем более ему было опасно надолго задерживаться, особенно если учесть, как он сюда добирался.

– А как он сюда добирался? – уточнил Линли, заранее зная ответ.

– Он угнал микроавтобус.

Сделать это было несложно, подумал инспектор. Проник в контору Фрэнка Ортена, ключи открыто висели на стене. Элейн Роли сообщила, что ночь со вторника на среду Фрэнк Ортен провел у дочери, он всегда уезжал к ней по вторникам, так что в домике привратника некому было услышать, как выезжает из гаража микроавтобус. Чаз шел на риск, но он был в отчаянии, он был влюблен, его терзали угрызения совести. И этот риск оправдался, все шло как нельзя лучше, пока он не приехал обратно – и попался на глаза Мэттью Уотли. Мэттью Уотли представлял для него большую угрозу, чем любой другой из школьников. Этот мальчишка уже показал свою готовность-действовать, не смиряясь со всеобщим пренебрежением к школьному уставу. Но поскольку правила нарушил сам Чаз Квилтер, старший префект, Мэттью уже не к кому было бы обратиться, даже если б он хотел и в этот раз соблюсти правила чести, не нарушив при этом неписаного кодекса молчания. Он не мог распорядиться информацией о Чазе Квилтере так, как прежде распорядился пленкой, уличавшей Клива Причарда. Ему оставалось только донести директору. Чаза ждало неминуемое исключение– и за связь с Сесилией, и за угнанный микроавтобус, и за покровительство Кливу Причарду. Может быть, ему бы оказали снисхождение, если б он провинился только однажды, но три преступления Локвуд не простил бы даже любимому старшему префекту. Вся будущность Чаза Квилте-ра зависела теперь от тринадцатилетнего мальчика, верившего в правила, пытавшегося хранить честь школы. Он должен был устранить эту опасность, чтобы спастись самому. Вечером в пятницу Чаз решил эту проблему. В субботу он снова позаимствовал микроавтобус и бросил тело на кладбище в Сто-ук-Поджес.

– Ты несколько раз звонила Чазу вечером в пятницу. – Линли повернулся к Сесилии. – Ты знала, что по вечерам в пятницу собирается клуб старшеклассников и что Чаз будет там. Для чего ты звонила ему?

– Ребенок! – с рыданием вырвалось у Сесилии.

– Тебе нужно было с кем-то поговорить, – мягко произнес Сент-Джеймс. – При такой трагедии человеку необходимо поговорить с кем-то близким, кого он любит.

– Он… Я не могла…

– Он был тебе нужен. Конечно-конечно. Это так понятно.

– Он приехал к тебе в субботу? – спросил Линли.

– Пожалуйста, не принуждайте меня! Чаз!

Линли оглянулся на миссис Стридер, но та покачала головой и, тревожно посмотрев на Сесилию, сказала:

– Меня в субботу здесь не было. Скажи им, Сесилия!

– Это не Чаз! Это не он! Он бы никогда… Я его знаю!

– В таком случае не нужно защищать его, верно? – подхватил Линли. – Если он приезжал сюда только затем, чтобы повидаться с тобой, зачем же скрывать правду?

– Это не он!

– Что произошло, когда он приехал? В котором часу это было?

Слезы грязными пятнами расплывались по лицу девушки. .

– Это не он! Вы добиваетесь, чтобы я сказала, будто это он убил мальчика. Это не он. Я знаю! Я знаю его.

– Так докажи это мне. Скажи всю правду.

– Вы все по-своему перевернете! У вас это не получится, потому что ничего и не было. Слышите? Ничего! Чаз приехал ко мне. Провел здесь примерно час и уехал.

– Ты видела микроавтобус?

– Он оставил его на дороге.

– На дороге, не на кладбище?

– Нет!

– Он упоминал кладбище?

– Нет! Нет! Чаз не убивал Мэттью! Он не мог никого убить.

– Но тебе известно имя мальчика. Откуда? Где ты его слышала?

Девушка рванулась прочь.

– Чаз приезжал еще раз. Сегодня. Куда он отправился, Сесилия?! Бога ради, скажи наконец, где он?

Девушка не отвечала.

Линли лихорадочно продолжал говорить, подыскивая аргументы, которые могли бы заставить ее признаться.

– Разве ты не понимаешь? Если Чаз не виновен, ему самому угрожает опасность.

– Лжете! – выплюнула она.

Она была права, но Линли это уже не смущало. Смерть стирает границу между истиной и ложью.

– Скажите мне, куда он пошел.

– Не знаю! Не знаю! Он не сказал мне. Я говорила ему, что никогда его не выдам, но он все равно не сказал. Он знает, что вы гонитесь за ним. Он ничего не сделал, а вы думаете, он виноват. Он смеется над вами, смеется. Он велел передать вам, что пойдет путем величия. Так и сказал, этими самыми словами. А потом ушел.

– Когда это случилось?

– Час назад. Можете бежать за ним, если хо тите. Ищите!

Линли поднялся на ноги. Ему казалось, что слова Чаза огнем горят в его мозгу. Он узнал эти слова. Дебора Сент-Джеймс вечером в понедельник читала ему элегию Томаса Грея.

Нет, он не желал понимать, что означают слова Чаза. Он не хотел обнаружить свой ужас перед этой девочкой. Неужели она еще недостаточно настрадалась?

Но Сесилия что-то угадала по его лицу. Когда Линли, коротко поблагодарив, вместе с Сент– Джеймсом направился к двери, Сесилия кинулась вслед за ними.

– Что это значит? – спросила она. – Что вам известно? Скажите мне!

– Присмотрите за ней, – попросил Линли, оглянувшись на миссис Стридер.

Они вышли под дождь. Дверь захлопнулась, заглушив крики девушки.

Линли достал из машины два фонаря, передал один Сент-Джеймсу.

– Скорее, – поторопил он его, поднимая повыше воротник пальто.

Ветер бросал им в лицо струи дождя. Линли и Сент-Джеймс почти бежали по шоссе, затем свернули на дорогу, ведущую к церкви Сент-Джилс. Церковь казалось темной, заброшенной. Лучи фонарей отражались в разбросанных там и сям глубоких лужах. Сломанные ветки цеплялись за их одежду, с обочины, где не успела вырасти весенняя трава, летели брызги грязи.

Линли понимал, что Сент-Джеймсу трудно поспевать за ним. Он хотел поддержать его под руку, чтобы тот не споткнулся, но когда он оглянулся на друга, Сент-Джеймс, отплевываясь от попавших в рот струй дождя, крикнул ему:

– Давай вперед. Все в порядке! – И Линли бросился бежать. Его подгоняла непрерывно звучавшая в его голове строка поэта и скрытый в ней страшный смысл, его подгоняла тревога, прозвучавшая в голосе Сесилии Фелд, его подгоняла безнадежность, проступившая нынешним утром на лице Чаза Квилтера.

«И путь величия ко гробу нас ведет». Неужели эта участь ждет Чаза? Старший префект, член школьной сборной по регби, по теннису, по крикету. Красивый, умный, всеми любимый. Уверенный в своем будущем: Кембридж, успешная карьера, вся жизнь ему открыта.

Впереди уже виднелись сводчатые ворота, дождь обрушивался с них водопадом. Линли поспешно нырнул под арку и в свете фонаря увидел промокшую одежду, грязным комом брошенную в угол у стены. Он подобрал ее – форменный пиджак Бредгар Чэмберс, когда-то синий, теперь почерневший от влаги. Линли не стал искать на нем метку с именем. Отбросив пиджак, он покинул временное убежище под аркой ворот.

– Чаз! Чаз Квилтер!

Он бежал к стоявшей в отдалении церкви, на цементной дорожке ноги не так скользили. На ходу Линли водил фонарем из стороны в сторону, но его луч не выхватывал из темноты ничего, кроме надгробий, словно оплывших под дождем, и прибитой ливнем к земле травы.

Под второй аркой Линли нашел еще один предмет одежды – желтый пуловер. Он, как и пиджак, был брошен в угол, но зацепился рукавом за торчавший из стены гвоздь. Этот рукав, словно призрачная рука судьбы, указывал в сторону церкви. Линли побежал еще быстрее.

– Чаз! – Порыв налетевшего с запада ветра унес его призыв.

Луч фонаря вновь заплясал по надгробьям. На бегу, не останавливаясь, Линли направил фонарь на церковь, на ее окна.

– Чаз! Чаз Квилтер!

Ветер повалил на тропинку розовый куст. Линли споткнулся о него, шипы впились в брюки. Пришлось опустить фонарь, высвободиться, разрывая второпях материю. Когда Линли выпрямился, луч фонаря упал на что-то белое впереди, что-то, как ему показалось, двигавшееся из стороны в сторону.

– Чаз!

Сойдя с тропинки, Линли побежал напрямик между могил к фигуре под развесистым тисом, замеченной им издали. Белая рубашка, темные брюки. Это Чаз. Это должен быть Чаз. Но почему он сделался таким высоким, таким неестественно высоким? Почему он вертится, вертится, вертится на одном месте, взад и вперед? Качается из стороны в сторону, словно ветер шатает его, сбивает с ног. Качается на ветру…

– Нет! – Линли пробежал последние двадцать ярдов, отделявшие его от тиса, подхватил тело юноши за ноги, пытаясь приподнять его. – Сент-Джеймс! – позвал он. – Скорее, бога ради! Сент-Джеймс!

Послышался ответный крик. Кто-то спешил к нему. Линли прищурился, плохо видя сквозь дождь, слыша лишь, как стучит его сердце. Это не Сент-Джеймс бежит к нему, петляя между могилами. Это Сесилия.

Девушка пронзительно закричала, подбегая к нему. Она уцепилась за Чаза, она впилась ногтями в руки Линли, отрывая его от Чаза, она даже укусила его, пытаясь отнять у него своего возлюбленного.

– Чаз! – кричала она – Чаз! Нет! Чаз! Не надо!

Подоспевший на помощь Сент-Джеймс схватил девушку, оттащил ее в сторону, попытался увести. Она перестала кричать, но все еще пыталась ударить его, высвободиться. Сент-Джеймс завел руки ей за спину, крепко удерживая. Сесилия бессильно уткнулась лицом ему в грудь.

– Отпусти ее! – крикнул Линли. – Помоги мне, подержи мальчика. Сейчас я перережу веревку.

– Томми!

– Бога ради, Сент-Джеймс! Скорее!

– Томми!

– Нельзя терять время!

– Он умер, Томми! – Сент-Джеймс направил свет фонаря на лицо юноши. Влажная, синеватого оттенка кожа, выпучившиеся глаза, распухший язык вывалился изо рта. Сент-Джеймс поспешно отвел фонарь. – Все кончено. Он умер.

21

Сесилия ждала Линли в постели. Миссис Стридер сидела возле ее кровати, одной рукой дерзка свою подопечную за руку, а другой вытирая собственные слезы. Порой она бормотала имя Сесилии так жалобно, будто сама искала у нее утешения. Сесилия не нуждалась в сочувствии – ей дали сильное успокоительное, и она проваливалась в сон.

За дверью комнаты слышались голоса Сент-Джеймса и инспектора Канерона. Кто-то кашлянул, кто-то ругнулся. Зазвонил телефон. Трубку сняли.

Сердце щемило. Допрашивать Сесилию казалось неуместной жестокостью, но Линли позволил полицейскому в себе взять верх, подавив желание сделать все, лишь бы смягчить горе этой девочки.

– Вы знали, что сегодня вечером Чаз приедет повидаться с вами? – спросил Линли. Девушка сонно поглядела на него. – О чем он рассказал вам, Сесилия? Он упоминал Мэттью Уотли? От кого вы слышали его имя?

Веки ее дрогнули, опустились. Распухшим языком Сесилия облизала губы. Заговорила бессвязно:

– Чаз… Чаз сказал… Мэттью видел автобус. Он шел по боковой дорожке к «Эребу» и видел. Ночью во вторник. Он знал.

– Мэттью знал, что Чаз уезжал в микроавтобусе?

– Он знал.

– Вы говорили с Чазом по телефону в пятницу вечером. Вы звонили ему несколько раз. Он сказал вам, он спрятал Мэттью в «Калхас-хаусе»?

– Он сказал… нет, ничего… ничего про Мэттью. Мы… про ребенка. Я хотела поговорить про ребенка. Я… мы… решить, что делать. Если б только он сказал отцу… он не мог. Отцу… он не хотел ни за что.

– Он ничего не сказал вам насчет Мэттью? Не говорил о химической лаборатории? О вытяжном шкафе?

Девушка слабо покачала головой:

– Нет, о Мэттью нет. – Она нахмурилась, между бровей прорезалась глубокая морщина. Она постаралась сфокусировать взгляд на Линли. – Он сказал… кто-то еще знает про автобус. Это не кончилось на Мэттью. Это должно кончиться. Должно кончиться. – Внезапно она зажала себе рукой рот, и по ее щекам заструились слезы. – Я же не… я могла понять, о чем он говорит. Не поняла. Я не думала, что он… у нас же ребенок. А он… Чаз!

Миссис Стридер принялась утирать ей слезы.

– Сисси, Сисси, милая. Успокойся. Успокойся, родная.

– Это не кончилось на Мэттью, – подтвердил Линли. – Еще один человек видел Чаза в ту ночь в микроавтобусе. Это была женщина, Джин Боннэми. Он рассказывал вам о ней? Он говорил, что произошло с ней сегодня днем?

– Нет. Джин… про Джин ничего не говорил. Только что вы идете за ним. Хотите, чтобы он сказал… сказал вам… Говорил, вы не понимаете. Не можете понять. Он обязан… – Глаза у нее слипались.

– Обязан покрывать вас? Защитить? Как вы– его?

Сесилия рассеянно погладила белый атласный пододеяльник.

– Защитить. Чаз защищает. Всегда. Он такой, Чаз. – Пальцы, сжимавшие край одеяла, ослабли, челюсть слегка отвисла. Девушка уснула.

Миссис Стридер ласково погладила ее лоб:

– Бедняжка! – вздохнула она. – Через что ей пришлось пройти! Родители, беременность, роды, несчастный изувеченный малыш, а теперь еще это. Ведь она любила его, инспектор. Они любили друг друга. Я-то знаю. Ко мне в дом часто наведываются молодые люди, навещают девушек, которых сами же и довели до беды. Но я еще не видела, чтобы парень был так предан своей девушке, как Чаз Квилтер. Никогда не видела.

– Вы слышали, о чем они разговаривали сегодня?

Миссис Стридер покачала головой.

– Они хотели побыть вдвоем, и я не стала им мешать. Можете ругать меня за то, что я оставила их наедине после всего, что было между ними и что из этого вышло – я имею в виду так и не ставшего человеком бедолажку, который лежит теперь в больнице; но я не понимаю, почему я должна была лишить их даже того утешения, что они могли дать друг другу. В нашем мире не так уж много любви, а радости еще меньше. Если они провели несколько минут в объятиях друг друга и это хоть немного смягчило их горе, с какой стати я стала бы это запрещать?

– В субботу, когда Чаз приезжал к Сесилии, вас не было здесь?

– Не было. Но я знала, что он приедет. Сесилия говорила мне, что Чаз обещал приехать к ней в тот вечер, а Чаз всегда держал свое слово. И сегодня тоже.

– Сегодня?

Миссис Стридер пригладила волосы Сесилии, разметавшиеся по подушке.

– Он звонил в полдень. Сказал, что едет к нам. Обещал приехать– И вот – к четырем он уже был у нас. Мы могли положиться на Чаза.

Услышав эти слова, Линли автоматически поднялся на ноги. На прикроватной тумбочке стояла лампа, при ее свете он мог разглядеть морщинистое лицо миссис Стридер лишь в профиль, большая часть его скрывалась в тени, но и этого хватило Линли, чтобы разглядеть: женщина понятия не имела, как важна эта информация.

– Добрался к четырем? – повторил он.

– Чаз сказал, что ловил попутную машину. Так4 оно и есть. Он промок до нитки. А что? Разве это так существенно?

Не отвечая, Линли поспешно вышел из комнаты. В гостиной он застал всех троих: Сент-Джеймса, инспектора Канерона и местного констебля.

– Без сомнения, самоубийство, – заявил Канерон при виде Линли. – Парень хорошо подготовился. – С этими словами он протянул Линли зловещую петлю, связанную из двух галстуков цветов Бредгар Чэмберс: один голубой с узкими желтыми полосками, второй с таким же рисунком, но с другим распределением цветов: желтый с узкими голубыми полосками.

Линли взял из рук инспектора галстуки осторожно, точно змею. Желтый на голубом фоне, голубой на желтом. Разве только Мэттью страдал дальтонизмом? На его глазах и другой мальчик перепутал цвета, но в тот момент инспектора больше волновали отношения между учениками. Он пытался постичь, какие тайны скрываются за пустой болтовней о хоккее, и не сумел распознать страшную истину.

– Пора возвращаться в школу! – сказал он Сент-Джеймсу. – Ваши люди смогут здесь все закончить? – обратился он к Канерону.

– Разумеется.

Линли свернул галстуки в тугой ком и запихал в карман. Больше он не произнес ни слова. Мозг его напряженно работал, осмысливая всю накопленную информацию, принимая единственное объяснение, оставшееся теперь, когда обнаружились все мотивы и возможности для совершения преступления.

Машина уже мчалась обратно по дороге в Западный Сассекс, когда Сент-Джеймс нарушил молчание:

– Так что же, Томми? Ты ведь не сомневаешься, что это самоубийство?

– Нет. Чаз Квилтер лишил себя жизни. Он видел только такую альтернативу: покончить с собой или поведать правду. Другого выхода не было. Он предпочел смерть. – Линли ударил кулаком по рулю. – Это все написано там, на стене в проклятой часовне. Я читал эту надпись своими глазами. Черт побери, я же прочел ее, Сент-Джеймс.

– Какую надпись?

– «Per mortes eorum vivius », «Их смертью мы живем». Чертов мемориал в память выпускников, погибших на войне. Он купился на это, дурачок, купился на это и на все прочее – законы чести, верность товарищам, кодекс молчания. Вот почему он убил себя, Сент-Джеймс, повесился, лишь бы не открыть нам правду. Его смерть должна стать залогом жизни других. Сесилия сама сказала: «Он защитит, он всегда покрывает». Но ведь это правило предполагает взаимность, не так ли? Никто не станет покрывать приятеля, который не заступается за тебя.

– Значит, Чаз Квилтер не убивал Мэттью Уотли?

– Он – нет. Но он стал причиной его смерти.

Сержант Хейверс встретила их у главного входа в школу. Когда Линли и Сент-Джеймс подходили к двери, Барбара как раз вышла из часовни. Юбка ее сбилась набок, волосы растрепались, на лице проступила усталость.

– Нката снова звонил из Эксетера, – сообщила она.

– Какие новости?

– Сказал, что проверить ничего не удалось. Если Джилc Бирн тринадцать лет тому назад и организовал усыновление ребенка евразийского происхождения, то никому об этом не известно. Все чиновники говорили Нката одно и то же: когда усыновление происходит по той схеме, какую описал нам Джиле Бирн, то это сугубо частная процедура, в которой участвует только мать ребенка, поверенный и приемные родители. Посторонние не допускаются, так что Бирн наврал нам с три короба. Однако нам повезло: сегодня весь вечер в зале Локвуда заседает совет попечителей школы. Они все еще там, и Джилc Бирн с ними.

Сообщение констебля Нката нисколько не удивило Линли – еще один кусочек мозаики встал на место.

– Как Джин Боннэми?

Хейверс потыкала носком ботинка в камушек, неровно выступавший из крыльца.

– Врачи говорят, выкарабкается.

– Все еще без сознания?

– Да. Ненадолго приходила в себя, а потом ее отвезли в операционную.

– Она заговорила?

– Да.

– И?..

– Она дала детективу из Хоршэма описание нападавшего. Я была там и все записала. Она мало что успела разглядеть при таком освещении, но нам и этого хватит: это наверняка не Чаз Квилтер. Никакого сходства. Не тот рост, не тот вес, не то телосложение. Волосы другого цвета. Очков не было – не мог же Чаз напасть на нее вслепую. Похоже, мы его упустили.

– Нет, сержант, мы его нашли, – возразил Линли. – Уверен, эксперты найдут сколько угодно улик против него.

– Значит, пора произвести арест?

– Еще нет. Сперва я хочу узнать ответ на один вопрос. Нам нужен Джилс Бирн.

К тому времени, когда Линли и Сент-Джеймс вошли в административную часть здания, заседание совета закончилось. Дверь в конференц-зал была распахнута, желтое облако застоявшегося табачного дыма неторопливо смешивалось с прохладным воздухом коридора. Сердечно попрощавшись с теми, кто оставался в зале, восемь мужчин и одна женщина прошли мимо полицейских, разговаривая на ходу между собой. Они едва удостоили Линли и Сент-Джеймса кивка и любопытного взгляда и растворились в ночи. Похоже, директор сумел уладить все недоразумения, вызванные исчезновением и гибелью Мэттью Уотли.

Алана Локвуда они застали в зале, он, сидя за широким столом из древесины грецкого ореха, беседовал с Джилсом Бирном, теребя узел галстука. Повсюду виднелись пустые чашки из-под кофе, стаканы с водой и полные окурков пепельницы. В тот момент, когда Линли и Сент-Джеймс вошли в комнату, Джиле Бирн, откинувшись к спинке кресла, закурил очередную сигарету. Алан Локвуд глянул украдкой на узкую щель приоткрытого окна, но, видимо, из дипломатических соображений не решился распахнуть его пошире.

– Что касается ареста…– заговорил Локвуд. Бирн небрежным жестом прервал его речь.

– Полагаю, наш бравый инспектор сам сообщит нам об этом, Алан. Лучше бы тебе спросить его. – Он глубоко затянулся, на несколько секунд задержав дым в легких.

Локвуд, дернув головой, резко обернулся к двери. Заметив Линли и Сент-Джеймса, рывком поднялся из-за стола.

– Ну?! – односложно потребовал он отчета и вместе с тем послушания. Он пытался сохранить свой авторитет перед человеком, которому был целиком обязан назначением на должность директора этой школы.

Не обращая внимания на маневр Локвуда, Линли представил обоих мужчин Сент-Джеймсу и заговорил, обращаясь ко всем присутствующим:

– Мэттью Уотли часто посещал в Киссбери некую Джин Боннэми. Сегодня днем на эту женщину было совершенно нападение.

– Какое отношение это имеет?..

– Мистер Локвуд, женщина сумела описать нападавшего. Этот человек безусловно связан с вашей школой.

– Причард все время под наблюдением. Он не мог уйти из «Калхае-хауса» и добраться до Киссбери. Это исключено.

– Речь идет не о Кливе Причарда. Клив, несомненно, вовлечен в эти события, но не он стоит за всеми несчастьями, случившимися за последнюю неделю в Бредгар Чэмберс. У него бы на такое ума не хватило. Он – просто пешка в чужой игре.

– Пешка?

Линли прошел в глубь комнаты. Сент-Джеймс, прислонившись к подоконнику, следил за разговором.

– Это очень похоже на шахматную партию. Я не сразу .увидел это, но сегодня я угадал. Главное, я понял, что любую фигуру приносят в жертву, лишь бы спасти короля– так шахматист жертвует сперва пешки, а затем, если придется, и слонов, и ладей. Но теперь король мертв. Полагаю, наш убийца ничего подобного не ожидал. – Теперь Линли вплотную придвинулся к столу, отпихнул подальше от края чашку из-под кофе и кувшин. Локвуд нехотя вернулся на свое место.

– Что все это значит? – пробормотал он. – Нас с мистером Вирном ждут дела, а вы тут в игры играете.

– Мистер Локвуд, Чаз Квилтер мертв, – перебил его на полуслове Линли. – Сегодня вечером он повесился в Стоук-Поджесе.

Губы директора зашевелились, беззвучно повторяя имя ученика. Вместо него заговорил Джилс Бирн:

– Алан, это ужасно. Разберитесь с этим. Я позвоню утром.

– Не уходите, мистер Бирн! – потребовал Линли.

– Все это не имеет ко мне никакого отношения.

– Боюсь, что имеет. – Слова Линли остановили Бирна, уже поднявшегося было на ноги. – Эти события непосредственно связаны с вами. Всему причиной отчаянная потребность в любви, потребность установить прочную связь с другим человеком. Да, боюсь, всему виной вы, мистер Бирн.

– Что вы хотите этим сказать?

– Мэттью Уотли мертв. Чаз Квилтер мертв. Джин Боннэми лежит в больнице с разбитой головой. И все потому, что вы не в состоянии поддерживать отношения с другим человеком, если этот человек не является в ваших глазах совершенством.

– Что за наглость!

– Вы порвали отношения с собственным сыном, когда ему едва сровнялось тринадцать, не так ли? Он, дескать, ныл. Он так и не стал настоящим мужчиной.

Джилс Бирн раздавил сигарету в пепельнице.

– И по той же самой причине я прикончил Мэттью Уотли? – сардонически спросил он. – К чему вы клоните? Если вы на это намекаете, предупреждаю: я не стану выслушивать весь этот вздор без моего адвоката. И когда все это закончится, вам, инспектор, придется поискать себе другую работу, поскольку в полиции вам больше места не найдется. Вы меня хорошо поняли? Вы привыкли иметь дело с несчастными подростками. Но со мной вы нарветесь на крупные неприятности, так что лучше вам это знать заранее.

– Не думаю, чтобы инспектор предполагал… – масленым голосом вставил Алан Локвуд.

– Я знаю, что у него на уме. Я знаю, о чем он думает, знаю, как у них мозги устроены. Я уже достаточно на это насмотрелся и знаю, когда они… – Но тут у двери послышалось какое-то движение, и гневные слова замерли на губах Бирна.

Его сын стоял в дверном проеме, а за спиной у него – сержант Хейверс.

– Привет, папа, – окликнул его Брайан. – Как приятно, что ты нынче оказался здесь.

– Что все это значит? – спросил Джиле Бирн у Линли.

Сержант Хейверс захлопнула дверь. Она подтолкнула Брайана к столу, не убирая руки с его локтя. Мальчик сел, но не рядом с отцом, а напротив. Локвуд, все еще сидевший во главе стола, вновь принялся теребить узел галстука. Взгляд его метался от старшего Бирна к младшему. Все молчали. Кто-то прошел по тропинке вдоль стены школы, но ни один из присутствующих не глянул в окно.

– Сержант! – односложно распорядился Линли.

Хейверс зачитала юноше его права, как она это сделала раньше, обращаясь к Кливу Причарду. Она выговаривала слова автоматически, по многолетней привычке, одновременно листая свой блокнот. Когда она договорила предписанный юридической коллегией текст, отец вмешался. Едва шевеля губами, он произнес:

– Я вызову адвоката. Немедленно.

– Мы не вас собираемся допрашивать, – возразил Линли. – Решение должен принять Брайан, а не вы.

– Ему нужен адвокат! – повторил Бирн. – Сейчас же.

– Брайан?

Юноша равнодушно пожал плечами.

– Пододвиньте мне телефон, – потребовал Бирн. – Телефон, Локвуд!

Директор сдвинулся с места, но Линли остановил его:

– Вы хотите вызвать адвоката, Брайан? Вам решать, Брайан. Только вам– не вашему отцу, не мне, не кому-то еще. Вам нужен адвокат?

Мальчик поглядел на отца и отвел взгляд.

– Нет, – ответил он.

– Господи Боже! – взорвался его отец и принялся яростно колотить кулаком по столу.

– Нет! – твердо повторил Брайан.

– Ты делаешь это назло.

– Нет! – снова сказал Брайан. Бирн рванулся к Линли:

– Вы его спровоцировали. Вы знали, что он откажется. Если вы считаете, что хоть один суд в мире одобрит подобную процедуру… Да вы с ума сошли!

– Вызвать адвоката, Брайан? – ровным голосом переспросил Линли.

– Я уже сказал: нет.

– Речь идет об убийстве, ты, чертов идиот! Мог бы хоть раз головой подумать за всю свою никчемную жизнь! – уже во весь голос орал Бирн.

Голова Брайана дернулась. Линли видел, как тик, порой перекашивавший губы парня, искривил его рот в зловещей усмешке. Брайан прижал к лицу руку, чтобы удержать не повинующиеся ему мышцы.

– Ты меня слышишь? Ты слушаешь меня, Брайан? – настаивал отец. – Ты что, думаешь, я буду сидеть здесь и смотреть, как ты…

– Уходи! – сказал ему Брайан. Перегнувшись через стол, Джилс схватил его за руку, потянул на себя.

– Думаешь, ты очень хитер? Загнал меня в угол, я перед тобой на колени встану? Ты этого хочешь? Ради этого весь спектакль затеял? Лучше подумай хорошенько, мой мальчик. Если будешь стоять на своем, я уйду отсюда, и разбирайся со своими проблемами сам, как знаешь. Ясно? Ты все понял? Разбирайся сам.

– Уходи! – повторил Брайан.

– Я тебя предупреждаю, Брайан. Это тебе не игра. Слушай меня. Слушай, черт тебя побери! На это-то ты способен? Ты еще выслушать что-то можешь, а?

Брайан вырвался, стряхнув с себя отцовскую руку. Это усилие отбросило его назад, к спинке стула.

– Убирайся! – закричал он. – Возвращайся в Лондон, трахайся со своей крошкой Реной или с кем там еще. Убирайся, оставь меня в покое! Это-то ты можешь! Это у тебя всегда получалось лучше некуда.

– Господи, ты– копия своей матери! – воскликнул Бирн. – Просто копия. Тебя вообще ничего не интересует, разве что как другие люди перепихиваются, да и то самую малость. Жалкие твари, вы оба.

– Уходи! – завопил Брайан.

– Нет, я не уйду. Не доставлю тебе такого удовольствия, – прошипел Бирн-старший. Он достал сигареты, закурил, но спичка предательски дрожала в его пальцах. – Можете допрашивать его, инспектор. Я умываю руки.

– Ты мне не нужен! – отпарировал Брайан. – У меня есть друзья. Полно друзей.

«Нет, уже нет», – подумал Линли. Вслух он произнес:

– Чаз Квилтер умер. Он повесился сегодня вечером.

Брайан резко обернулся к нему:

– Неправда!

– Это правда, – подтвердил Сен-Джеймс. Он так и не отходил от окна. – Мы только что вернулись из Стоук-Поджеса, Брайан. Чаз повидался с Сесилией, а затем повесился на том тисе на кладбище. Ты ведь знаешь это дерево?

– Нет!

– Видимо, таким образом он пытался замкнуть порочный круг, – задумчиво проговорил Линли. – Он выбрал тис, ведь он не знал, где вы бросили тело Мэттью. Если б он знал, под каким деревом Мэттью остался лежать в ту субботнюю ночь, он бы, конечно, повесился на том дереве. Он видел в этом своего рода справедливое воздаяние. Чаз хотел расквитаться.

– Но я не… – Дрожь в голосе выдала его.

– Ты это сделал, Брайан. По дружбе. Ради любви. Чтобы обеспечить себе привязанность единственного человека, которым ты восхищался. Ты убил Мэттью Уотли ради Чаза, разве не так?

Мальчик заплакал. Его отец пробормотал:

– Господи! – и умолк.

Линли заговорил мягко, словно рассказывая ребенку сказку на ночь, а не излагая историю страшного преступления:

– Чаз пришел к тебе поздно ночью во вторник или даже утром в среду. Сесилия звонила ему, у нее начались роды, и Чаз решился на отчаянный шаг, лишь бы поехать к ней. Он угнал микроавтобус. Конечно, он рисковал всем, но Чаз не видел другого выхода. Фрэнк Ортен получил выходной. Чаз надеялся, что никто его не хватится. Но, когда он возвращался, его заметил Мэттью Уотли. Вот о чем Чаз рассказал тебе.

Юноша сжал руки в кулаки, поднес их к глазам, пытаясь скрыть слезы.

– Чаз был встревожен, – продолжал Линли. – Он знал: Мэттью может донести на него. Он сказал тебе обо всем. Ему просто хотелось выговориться. Он вовсе не хотел навлечь на Мэттью беду. Он ждал, что ты скажешь ему что-нибудь в утешение, как это обычно бывает между друзьями. Но ты– ты придумал, как избавить Чаза от беспокойства, верно? И тем самым ты надеялся навеки заслужить его дружбу.

– Он и так был моим другом. Он был моим другом.

– Да, был. Но ты мог потерять его, ведь ему предстояло вскоре отправиться в Кембридж, а тебя, вероятно, в университет не приняли бы. Ты хотел привязать его к себе навсегда, тебе требовались узы покрепче, чем обыкновенная дружба между одноклассниками. Решив проблему с Мэттью Уотли, ты бы приковал к себе Чаза прочной цепью. И Клив Причард– он тоже помог тебе, понятия не имея, что происходит на самом деле. Ведь так, Брайан? Ты знал, что Клив хочет во что бы то ни стало отыскать запись, которую сделал Мэттью, улику, свидетельствовавшую, что он издевался над младшими. Ты знал также, что Мэттью едет в гости к Морантам. Это ты сочинил весь план, Кливу оставалось только осуществить его. Он запер Мэттью в пятницу после ланча, а сам отправился на матч. Может быть, он немного опоздал, но это не так важно, ведь ты тем временем бросил в почтовый ящик мистера Питта бюллетень, освобождавший Мэттью от спортивных занятий. От твоего плана выиграли все: Клив развлекался в пятницу после игры, прижигая Мэттью сигаретами в той комнате над раздевалкой и допытываясь, куда же он запрятал пленку; Чазу больше не о чем было тревожиться, ведь его тайну после смерти Мэттью никто уже не мог выдать, а ты доставил Чазу неопровержимое доказательство своей дружбы – тело Мэттью Уотли.

Джиле Бирн вновь попытался вмешаться.

– Это неправда. Невозможно! Скажи ему – это все выдумки!

– Хороший был замысел, Брайан. Дерзкий, хитрый, изобретательный. Ты решился убить Мэттью, чтобы защитить Чаза, но Клив должен был считать, будто в смерти мальчика виноват он сам. Ты вытащил ключи от лаборатории из шкафчика мисс Бонд в учительской. Украсть их было нетрудно, а в выходные она не спохватилась, что ключей нет. Поздно ночью в пятницу ты вывел Мэттью из «Калхаса», доставил в лабораторию, убил его, заперев в вытяжном шкафу, и отнес тело назад в пансион. Когда Клив пришел навестить своего пленника, он застал его мертвым и, не имея понятия, отчего тот умер, счел виновным себя. Запаниковав, Клив кинулся к тебе за советом. Ты предложил избавиться от тела. Клив преисполнился благодарности, он помог перевезти тело Мэттью. Разумеется, ты мог быть уверен, что Клив будет держать язык за зубами, ведь, покрывая тебя, он тем самым защищал и себя самого. Но Чаз знал правду, не так ли? Ты должен был во всем ему признаться, иначе он бы не узнал, какой подвиг любви ты совершил во имя него. Да, он знал. Может быть, ты не сразу открылся ему. Постепенно. Когда настала пора потребовать благодарности.

– Но как могло это произойти? – запротестовал Алан Локвуд. – Тут повсюду ученики. Их сотни. Дежурный учитель. Это просто немыслимо. Я отказываюсь верить.

– Ученики разъехались на выходные или отправились в турне, играть в хоккей. Несколько старшеклассников, остававшихся в школе, перепились и уснули. Фактически школа была пуста. – Линли так и не вынудил себя добавить, что дежурный учитель, Джон Корнтел, забыл совершить обход, а Брайан, живший в соседней с ним комнате, знал, что в этот вечер Корнтел не один, с ним Эмилия Бонд, и, догадываясь, чем эта парочка будет заниматься весь вечер, был уверен, что школа находится в полном его распоряжении.

– Но с какой стати? – настаивал Локвуд. – Чего так боялся Чаз?

– Правила всем известны, мистер Локвуд. Чаз вовлек девочку в беду. Он позаимствовал школьную машину, чтобы навестить ее во время родов. Он скрыл от начальства, что Клив Причард преследует Гарри Моранта. Чаз считал, что его ждет исключение из Бредгар Чэмберс, которое погубит все его будущее. Напрасно он рассказал об этом Брайану– Брайан тут же воспользовался ситуацией, чтобы покрепче привязать к себе Чаза. Брайан не понимал, что Чаз взвалит на себя и вину и ответственность за содеянное, а следовательно, бремя его тревоги и страх разоблачения возрастут стократно. К тому нее с гибелью Мэттью еще не вся опасность была устранена. Чаз обнаружил, что мальчик написал письмо Джин Боннэми и упомянул о встрече с ним, Чазом, вечером во вторник. Чаз сидел рядом с нами, когда сержант Хейверс нашла набросок этого письма. Несомненно, Чаз и об этом рассказал Брайану. Брайан понял: он не может облегчить груз вины, легший на плечи Чаза, избавить его от чувства ответственности, но, уж по крайней мере, от разоблачения он его убережет. Он решил устранить последнюю угрозу. Он хотел преподнести ему также и смерть Джин Боннэми как еще один дар любви.

Брайан поднял голову и тусклыми глазами посмотрел на инспектора:

– Вы хотите, чтобы я подтвердил все это? Вам это нужно?

– Бога ради, Брайан! – взмолился отец. Линли покачал головой:

– Не обязательно. Мы собрали достаточно улик в лаборатории, в микроавтобусе, на чердаке в «Калхас-хаусе». Джин Боннэми весьма подробно описала тебя; мы, несомненно, обнаружим следы ее крови, волосы и фрагменты кожи на твоей одежде. Всем известно, как хорошо ты разбираешься в химии. Да и Клив Причард скоро заговорит. Клив не Чаз, он не станет убивать себя, лишь бы выпутать тебя из этой истории с Мэттью – тем более когда он узнает правду о его смерти. Так что можешь ничего не подтверждать, Брайан. Я не за этим привел тебя сюда.

– А зачем?

Линли вытащил из кармана два галстука с цветами Бредгар Чэмберс, разложил их на столе, развязал соединявший их узел.

– Один галстук – желтый с голубыми полосками, – сказал он Брайану. – Другой – голубой с желтыми. Можешь ли ты отличить их друг от друга, Брайан?

Мальчик чуть приподнял руку и тут же уронил ее. Он не мог принять верное решение, как два дня назад не мог правильно выбрать свитер для футбольного матча.

– Я… я не знаю. Не могу сказать. Я не все цвета различаю.

– Нет! – Джиле Бирн вскочил на ноги. – Прекратите, черт бы вас побрал!

Линли тоже поднялся, посмотрел на юношу сверху вниз, рассеянно наматывая галстуки на руку. Хотел бы он ощутить в себе сочетание ярости и ликования, то мрачное удовлетворение, которое порой приходит к полицейскому, отомстившему за жертву, схватившему преступника и знающему, что вскоре тот предстанет перед судом, – хотел бы, но не мог, ибо то, что произошло в последние несколько дней, не смоет никакое правосудие, никакая месть.

– Ты знал… когда ты убивал его, ты знал, что Мэттью Уотли – твой брат? – хрипло выговорил он.

Из кабинета директора сержант Хейверс позвонила в полицию Хоршэма и Слоу.

Звонила она больше из любезности: официально информация будет передана в эти отделения, когда с задержанных будет снят допрос и подготовлен рапорт.

Сент-Джеймс и Локвуд остались в зале заседаний вместе с Брайаном, а Линли отправился на поиски его отца – Джилс Бирн выбежал из комнаты, как только прозвучал последний вопрос, не дожидаясь ответа сына, не в силах более глядеть в его лицо, отражавшее чудовищную гамму переживаний: смятение, забрезжившее понимание, ужас.

Брайан почти сразу же осознал истину, словно вопрос Линли отворил в глубине его души дверцу, за которой таились надежно спрятанные мучительные воспоминания. Он заговорил в растерянности:

– Так это Эдди. Эдди. И моя мать. В ту ночь в кабинете… Они были там…– Потом он вскрикнул: – Я не знал! – И уронил голову на стол, пряча лицо в сгибе неловко подвернутой руки.

И полилась исповедь, отрывистая, прерываемая слезами. Линли почти все угадал. Главным героем истории был Чаз Квилтер. Брайан предложил отвезти его в Стоук-Поджес вечером с субботы на воскресенье, и Чаз был так подавлен и угнетен, что даже не заметил прикрытое одеялом тело в дальнем конце микроавтобуса. Чазу нужно было повидать Сесилию, он думал только об этом и потому охотно согласился, когда Брайан пообещал подождать его в машине у дома Стридеров; Чаз понятия не имел, что Брайан тем временем выбросил тело Мэттью на кладбище у церкви Сент-Джилс.

Слушая рассказ Брайана, Линли подумал, что это убийство, задуманное якобы во имя дружбы, на самом деле представляло собой изощренный шантаж – только расплачиваться Чазу пришлось бы пожизненной любовью и верностью.

Чаз узнал об исчезновении Мэттью Уотли в воскресенье, вместе со всеми учениками, но, когда он услышал, что тело было найдено в Стоук-Под-жесе, он сразу же догадался, кто убийца и каким мотивом он руководствовался. Если б Брайан выбрал другое место, чтобы избавиться от трупа, Чаз сразу же выдал бы его в руки правосудия. Но Брайан был слишком хитер, он не оставил Чазу возможности облегчить свою совесть, он подстроил все обстоятельства таким образом, что любая попытка Чаза заговорить или даже намекнуть на истинного преступника подставляла его самого. Исключение из школы привело бы к разлуке с Сесилией в тот самый момент, когда она особенно нуждалась в нем. Старший префект никак не мог выпутаться из этой ситуации, не мог избавиться от истерзавших его угрызений совести. Вот почему он предпочел покончить с собой.

Линли взглядом попросил Сент-Джеймса оставаться с мальчиком и вышел из комнаты. В конце темного коридора дверь в вестибюль оставалась распахнутой, а по ту сторону вестибюля Линли различил слабое мерцание света на каменном полу. Кто-то находился в часовне,

Джилс Бирн сидел у мемориальной доски, установленной им в память Эдварда Хсу. Он не шелохнулся, словно и не слышал шагов Линли, замерев в напряженной неподвижности.

Линли сел рядом с ним, и Бирн спросил:

– Что теперь будет?

– За ним пришлют машину из полицейского участка в Хоршэме. За ним и за Кливом Причар-дом. Школа находится в юрисдикции Хоршэма.

– А потом?

– Потом – следствие и суд.

– Хорошо вы устроились. Для вас дело закончено, верно? Упаковано, словно пачка бумаги в конверт. Вы можете уехать, довольные собой, вы открыли истину. А нам что прикажете делать?

Линли готов был защищать себя, опровергнуть обвинение в равнодушии, но он слишком устал, слишком был измучен, чтобы вступать в спор с этим человеком.

– Она сделала все это нарочно, – проговорил Бирн. – Моя жена вовсе не любила Эдварда Хсу.

Я вообще не уверен, что Памела в жизни кого-нибудь любила. Ей требовалось поклонение, обожание. Она хотела видеть, как на лице мужчины отражается желание. А более всего она хотела досадить мне. Так ведь оно обычно и бывает, когда брак распадается, верно? – В полутьме церкви лица Бирна было почти не разглядеть, оно приобрело сходство с черепом; глубокие тени легли под глазами и ниже линии скул. – Как вы догадались, что матерью Мэттью была моя жена?

– Ваш рассказ о рождении Мэттью в Эксетере казался неправдоподобным. Вы утверждали, будто незнакомы с его матерью, однако процедура усыновления не может происходить так, как вы описывали: только вы, поверенный и приемные родители. Оставалось всего две возможности: либо и мать присутствовала, либо она оставила младенца на вас – потому что, не будучи его биологическим отцом, вы являлись его отцом в глазах закона. Бирн кивнул:

– Она использовала Эдди, чтобы отомстить мне. Когда в нашей жизни появился Эдди, наш брак уже разваливался. У нас с ней так мало общего. Меня привлекла ее юность и красота, ее живость. Тогда она переживала неудавшийся роман, моя преданность льстила ей. Однако брак на этом не построишь, не так ли? Довольно быстро все это начало рушиться. К тому времени, как родился Брайан – ребенка мы завели с целью спасти наши отношения, – у нас уже все было кончено. По крайней мере, я уже осознал тщетность любых усилий. Она – пустая женщина, ничего за душой. Я ей так и сказал.

Линли призадумался, в какой форме Джилс Бирн счел уместным поведать жене о своем в ней разочаровании. Уж конечно, он не пощадил ее чувства, не пытался уберечь ее гордость. Бирн тут же с готовностью подтвердил это:

– Она не могла ответить словом на слово, но она знала, как я люблю Эдварда Хсу. Через него она и нанесла мне удар, инспектор. С точки зрения Памелы, соблазнив Эдварда, она убивала сразу двух зайцев: она причиняла боль мне и притом доказывала самой себе, что еще не утратила привлекательность. Эдвард служил для нее просто орудием. Она набросилась на него прямо в моем кабинете, прекрасно зная, что там я непременно наткнусь на них. Так оно и случилось.

– Брайан начал что-то говорить о кабинете. Бирн провел ладонью по глазам и вновь уронил руку. Замедленные движения выдавали его возраст, как и проступившие на лице морщины.

– Ему тогда еще и пяти не сровнялось. Я застал их, Эдди и Памелу, в своем кабинете. Разразился чудовищный скандал. И тут явился Брайан. – Казалось, Бирн всецело поглощен игрой света на задумчивом лице ангела, осенявшего крылами алтарь. – Так и вижу, как он стоит в проеме, рука на дверной ручке, под мышкой какая-то плюшевая игрушка, – стоит и с любопытством наблюдает всю эту сцену: мать раздета догола и даже не пытается прикрыться, отец в ярости обзывает ее грошовой шлюхой, она в ответ обвиняет его, будто он сам мечтал уложить Эдварда в постель, а Эдвард прячется в подушках дивана, пытается скрыться от всех – и плачет. Боже, как он плакал!

– Вскоре после этого он покончил с собой?

– Да, не прошло и недели. В тот вечер он ушел от нас, вернулся в школу. Я несколько раз пытался поговорить с ним, объяснить, что его вины в случившемся не было, но он убедил себя, будто предал нашу дружбу. Он не понимал, что все подстроила Памела, что и мертвец не смог бы противостоять ее ухищрениям. Он знал одно: он обязан был устоять перед соблазном. Вот почему он убил себя. Он знал, что я люблю его. Я был его другом, его покровителем, и он переспал с женой друга и покровителя.

– Значит, он так и не узнал, что она беременна?

– Он ничего не знал.

– Почему ваша жена решила выносить ребенка? Почему не избавилась от него?

– Потому что она хотела вновь и вновь напоминать мне, как она отомстила. Она нашла прекрасный способ: я мог наблюдать день изо дня, как растет в ней ребенок Эдварда Хсу.

– И все же тогда вы не развелись с ней. Почему?

– Из-за Эдварда. Если б я был сдержаннее, если б сумел скрыть от Памелы свое презрение, она бы не тронула его. Понимаете? Я винил себя и в том, что сделала она, и в его самоубийстве, и в этой беременности. Мне казалось, единственным путем к искуплению будет сохранить брак до тех пор, пока она не родит этого ребенка. Я надеялся, что, устав от своей игры, Памела отдаст его мне и я смогу пристроить ребенка.

– Вы не намеревались воспитывать его сами?

Бирн мрачно глянул на него.

– Если б Памела решила, что я хочу оставить ребенка себе, она бы вцепилась в него мертвой хваткой, изобразив живое воплощение жертвенной материнской любви. Я-то с самого начала не собирался самостоятельно воспитывать его. Я хотел обеспечить ему нормальную жизнь, только и всего.

– Полагаю, на самом деле Мэттью родился не в Эксетере?

– В Ипсвиче. Памела нашла там какое-то заведение, где можно втайне родить ребенка и вновь приняться за развлечения. Чем она и занялась, едва дав жизнь Мэттью. Я считался его отцом. Я отвез малыша в приют, а Памела тем временем возвратилась в Лондон, строя из себя несчастную мать, горюющую о родившемся мертвым ребенке. Она далее несколько недель соблюдала траур. Я подал на развод, она не спорила. Потом я вернулся за Мэттью и устроил так, чтобы его усыновили Уотли.

– Брайан ничего об этом не знал?

– Он ничего не знал. Он застал ту сцену в кабинете, но был еще не способен понять, что происходит. И с Мэттью он не был знаком.

– Пока они не встретились в Бредгар Чэмберс.

– Да. – Бирн окинул взглядом часовню. Коптящая свеча у ног каменного ангела догорела и погасла. В воздухе резко запахло горячим воском. – Мне казалось правильным, чтобы Мэттью учился в той же школе, где учился его отец. Так я распорядился и судьбой Брайана, так делают все. Поколение за поколением. Отцы передают сыновьям чертов факел, в надежде, что они осветят мир – нам-то самим это не удалось. – Протянув руку, Бирн достал старый сборник псалмов, лежавший на передней скамье, рассеянно пролистал его, закрыл, потом снова открыл. – Я думал, тут он станет мужчиной. Мне казалось, не стоит его баловать. Пусть научится самостоятельности. Я думал, так будет лучше… Ему всего восемнадцать лет, инспектор, а мне пятьдесят четыре. И вот я сижу тут и молю Бога, в которого я не верю, позволить мне поменяться местами с сыном. Пусть все это обрушится на меня– арест, суд, скандал, наказание. Дай мне принять на себя его ношу. Позволь мне сделать хотя бы это.

– Авессалом, Авессалом, – прошептал про себя инспектор Линли. Так вопиет каждый отец, не сумевший в упрямстве своем ни истинно любить сына, ни связать свою жизнь с его жизнью. Но молитва Джилса Бирна ничего не изменит, как не мог ничего изменить горестный плач Давида над телом Авессалома. Ничего не поправишь, время ушло.

22

Ночная гроза сменилась накрапывающим дождем. Линли вывел свой «бентли» с парковки у восточного въезда на территорию Бредгар Чэмберс. Впереди в тени деревьев скользнула полицейская машина из Хоршэма без опознавательных знаков и растворилась за поворотом дороги. Дорожки между зданиями школы были хорошо освещены, но прилегавшие к ним участки казались мрачными и заброшенными. Не поймешь, совершает ли свой обход дежурный учитель, проверяя, как спят воспитанники, не ускользнули ли они тайком из пансиона.

Сержант Хейверс откровенно зевала, пристроившись на заднем сиденье.

– Я догадываюсь, как Брайан доставил Мэттью из «Калхас-хауса» в лабораторию, – пробормотала она. – Бедняжка, конечно, вообразил, что посреди ночи префект его пансиона пришел ему на помощь. Он охотно пошел с ним, даже если Брайан не потрудился вынуть кляп у него изо рта и развязать ему руки, а когда он сообразил, что «спаситель» ведет его вовсе не в «Эреб», а к лаборатории, Брайан без труда связал измученному мальчику ноги и отволок в здание, а там засунул в вытяжной шкаф. Я другого не понимаю – как Брайан сумел перетащить тело Мэттью из лаборатории обратно в «Калхас», а оттуда на следующую ночь в микроавтобус и его ни разу не заметили.

– В пятницу посреди ночи никто и не мог его увидеть, – возразил Линли. – Корнтел не вышел на дежурство, ученики разъехались на выходные, оставшиеся в школе давно спали. От «Калхас-хауса» недалеко до лаборатории. Думаю, у него ушло не более тридцати секунд на всю дорогу, хотя он и тащил Мэттью на себе – пробежал через лужайку по дорожке, – и вернулся в «Калхас». Он гораздо больше рисковал в ночь субботы, но на этот раз он был не один. Ему помогал Клив Причард, ведь он считал себя виновником смерти Мэттью Уотли и верил, будто Брайан спасает его шкуру; он так и не понял, что Брайан его подставил.

– А стоянка для школьного транспорта находится у самого «Калхас-хауса», – дополнила Барбара.

Линли кивнул.

– Они раздобыли на чердаке одеяло, завернули в него Мэттью и перенесли его на стоянку. Была глубокая ночь, они шли не по дорожке, а под деревьями, где совсем темно, и их там никто не мог разглядеть. К тому же дорожка боковая, ею пользуются только для парковки транспорта, так что даже если бы они пошли прямо по ней, таща завернутое в одеяло тело, на них бы, скорее всего, никто не наткнулся.

– Но ведь дорожка проходит мимо домика привратника? – уточнил Сент-Джеймс.

– Примерно в пятидесяти ярдах от него. Если б даже Фрэнк Ортен и мог расслышать шум мотора на таком расстоянии, если б даже этот звук и возбудил в нем какие-нибудь подозрения, ребятам ничего не грозило, поскольку в эту ночь привратник отлучился. Мальчики знали: Элейн Роли сказала об этом Брайану. Если б Ортен вернулся, пока они ездили, он бы не заметил отсутствия автобуса, поскольку свою машину оставил в гараже у дома.

– Клив помог засунуть Мэттью в микроавтобус, а сам поспешил в Киссбери добывать себе алиби, – вставила Хейверс.

– А Брайан и Чаз поехали в Стоук-Поджес.

– Но ведь они добрались туда уже после полуночи. Не поздновато ли наносить визит? – усомнилась Барбара.

– Сесилия знала, что Стридеры уедут на все выходные к дочери, – напомнил ей Сент-Джеймс. – Она сообщила об этом полиции вечером в воскресенье. Ее не так уж беспокоило, в котором часу приедет Чаз, лишь бы увидеться с ним.

– Она понимала, что Чазу придется позаимствовать микроавтобус или ловить попутку, – подхватил Линли. – Она и не надеялась увидеть его раньше.

– Какая бессмысленная смерть! – вздохнула Барбара. – Ну скажите, инспектор, почему Чаз Квилтер не мог признаться во всем? Зачем он повесился, отчего он предпочел смерть?

– Он оказался в ловушке, Хейверс. Ситуация казалась ему совершенно безнадежной. Какой бы путь он ни выбрал, пришлось бы кого-нибудь предать.

– Лишь бы никого не заложить! – с отвращением откликнулась она. – В этом все дело, верно? Вот чему его научили в Бредгар Чэмберс. Скрывать правду, быть лояльным по отношению к «товарищам». Чушь какая! Культивируемая в подобных школах мораль способна породить только ничтожества!

Она метко нанесла удар. Линли содрогнулся от слов сержанта, но возражать не стал– Барбара была права.

Они проехали мимо домика привратника. Элейн Роли стояла на узком крыльце, сражаясь с побитым непогодой зонтиком. За ее спиной маячил Фрэнк Ортен, баюкавший на руках старшего внука.

– Долго еще она будет охотиться за ним, как вы думаете? – поинтересовалась Барбара. Фары «бентли» лишь на миг выхватили из мрака эту семейную картинку. – После семнадцати-то лет пора бы уже и сдаться.

– Она любит его, – промолвил Линли. – Люди могут отказаться от чего угодно, Хейверс, только не от любви.

Стук в дверь раздался лишь около полуночи, но Кевин Уотли и его жена были готовы встретить посетителей. В одиннадцать вечера их предупредили звонком из Бредгар Чэмберс, они знали, что детективы из Скотленд-Ярда намерены нанести им еще один, последний визит. Пара уже знакомых им полицейских явилась в сопровождении худого как щепка человека с искалеченной ногой. К его левой лодыжке крепился металлический протез, и ходил он хромая. Инспектор Линли представил его, но Кевин разобрал только слово «эксперт» и, не участвуя в дальнейшем разговоре, пристроился на стуле у обеденного стола, отделившись от компании, оставшейся в гостиной. Пэтси предложила им кофе, но все трое отказались.

Кевин видел, как Линли темными глазами внимательно разглядывает его жену, отмечает синяки на руках, подбитый глаз, осторожную походку – одну руку Пэтси прижимала к телу чуть пониже груди, словно защищая от удара ребра. Он смутно расслышал вопрос инспектора. Пэтси отвечала спокойно: упала на лестнице. Она даже добавила художественный штрих для правдоподобия: упала, когда поднималась вверх по лестнице. Можете вы себе такое представить?

Говоря это, Пэтси не смотрела в сторону мужа, но Линли быстро глянул на него. Инспектора не проведешь. Он обо всем догадался, и эта дамочка, сержант, – тоже. Она так деликатно взялась за эту проблему: «Хотите, чтобы я кому-нибудь позвонила? Вероятно, вы могли бы на время поехать к кому-нибудь из друзей? В такой момент, когда теряешь близких, испытываешь потребность в поддержке, и перемена места тоже пойдет на пользу». Нетрудно угадать, к чему она клонит. «Беги отсюда, Пэтс. Кто знает, что стрясется в следующий раз».

Но Пэтси и ухом не повела. Оправила свой пропахший потом халат и уселась на пластиковую табуретку. Послышался скрип, когда голая кожа коснулась сиденья, полы халата, натянувшись, высоко открыли ноги. Даже со своего места Кевин видел темную полоску волос, поднимающуюся вверх по голени.

«Мы произвели арест, – сообщил инспектор. – Мы хотели сразу же известить вас. Бот почему мы приехали сегодня, невзирая на поздний час».

Кевин слышал, как Пэтси что-то говорит в ответ, но слов не разобрал. Его мозг не воспринимал ничего, кроме той первой фразы, произнесенной инспектором. «Произвели арест». Кевин не ожидал, что именно эти слова прозвучат для него похоронным звоном. Они придавали окончательность, непоправимую реальность смерти. Гибель Мэттью перестала быть кошмаром, от которого Кевин мог бы однажды очнуться. «Арест» подводил черту– полиция не может арестовать кого-то лишь на основании пригрезившегося Кевину страшного сна. Арест означал, что страшный сон был действительностью.

Только когда Пэтси окликнула его, Кевин обнаружил, что, сам того не замечая, он встал со стула, дошел до лестницы и тупо, словно в тумане, поднимается на второй этаж. Там, внизу, еще продолжался разговор. Выражают сочувствие родителям жертвы. Все это уже не имело значения для Кевина. Он полностью сосредоточился на ступеньках. Шаг за шагом, нащупывая доски ногами, поворачивая на площадке, неуклонно стремясь в комнату наверху.

Дверь в спальню Мэттью была распахнута. Кевин вошел, включил свет, присел на кровать. Он шарил взглядом по комнате, внимательно рассматривая вещи, пытаясь из каждого предмета вызвать призрак своего сына. Вот шкаф, возле него Мэттью одевался по утрам, кое-как натягивая одежку, лишь бы поскорей выскочить на улицу. Вот стол, здесь он делал домашнее задание и возился с моделями поездов. На стене пробковый щит, Мэттью прикреплял к нему семейные фотографии – пикники, дни рождения – и снимки поездов. Вот полка с книгами и старыми, потрепанными мягкими игрушками– он слишком любил их, не мог выбросить на помойку. Вот окно; высунувшись из окна, Мэттью наблюдал за лодками на Темзе. Вот постель, в ней он безмятежно проспал тринадцать лет.

Кевин вбирал в себя увиденное, всматривался, изучал, запоминал навеки и все пытался сложить из осколков, как из мозаики, образ сына, услышать его голос – но все впустую. Оставалось лишь одно слово– «арест»– и непоправимое знание, что наступил конец, пришла определенность, от которой не отмахнешься.

– Мэтти, Мэтти, Мэтт! – звал он шепотом, но никто не отвечал ему. Пусто в комнате, одни лишь неодушевленные вещи, и они не заменят ему сына. Как ни старайся, Мэттью не восстанет из дерева ибумаги, из стекла и одежды, составлявших среду его обитания.

«Папа, смотри! Смотри, смотри на меня!»

Кевин ждал этих слов, но они так и не прозвучали. Он сам мог повторять их снова и снова, но Мэттью больше никогда не окликнет его.

«Мы произвели арест». Все кончено.

Кевин с трудом встал с осиротевшей постели сына, подошел к шкафу, поднял кусок мрамора, утащенный им накануне из мастерской, отнес его к кровати, сел и положил мраморную доску себе на колени. Нащупал в кармане карандаш, специально предназначенный для такой работы, сжал его и вновь уставился на ожидавший его прикосновения камень.

Если он начнет сейчас выводить на нем имя, не будет ли это капитуляцией? Он как бы признает, что подвел сына, покинул его в тот самый момент, когда Мэттью особенно остро нуждался в его помощи. Кэвину казалось – это акт смирения, покорности судьбе. Сделай это– и будешь жить дальше. Разве это возможно? Это значит– предать сына. Как может он допустить, чтобы его скорбь утихла?

Руки дрожали, ощупывая прекрасный, испещренный жилками камень.

«Мэтти! Мэтти, Мэтти, Мэтти!»

Шепча имя сына, Кевин прижал острие карандаша к холодному мрамору и принялся выводить первую букву. Вот уже и имя написано. Под ним – слова: «Любимый сын». В самом низу– хрупкие очертания ракушки.

«Наутилус, Мэттью», – пояснил он вслух, но никто не услышал. Мэттью не было.

– Кевин.

Пэтси вошла в комнату. Кевин старался не глядеть на нее. Он склонился над своей работой.

– Они ушли, Кев. Инспектор сказал, мы можем забирать Мэттью. Полиция в Слоу готова его отдать.

Он не хотел отвечать. Только не говорить. Не говорить о Мэттью, не говорить с женой. Кевин ушел в работу. Пэтси прошла через комнату. Он почувствовал, как она опустилась на кровать рядом с ним. Сейчас она читает, что он написал на камне. Она снова заговорила, мягким, растроганным голосом, касаясь ладонью его узловатой, натруженной руки:

– Ему бы это понравилось, Кев. Мэтти нравились ракушки.

Кевин почувствовал, как сжимается в нем тугой узел. Он не мог больше совладать со скорбью. Пэтси все еще пытается заговорить с ним. Пэтси все еще любит его. Она касается его руки, она понимает его.

Он уронил карандаш. В отчаянии он пытался ухватиться за холодный мрамор, лежавший у него на коленях, последний надежный оплот.

– Пэтс… – Голос изменил ему.

– Я знаю, милый, – ответила она. – Я все знаю. И он заплакал.

Барбара Хейверс подождала, пока Линли не отъехал подальше, и только тогда пустилась пешком к своему дому. Линли хотел подвезти ее к самому порогу, ведь час был поздний, однако Барбара уговорила инспектора высадить ее на углу Ганнерсбери-лейн и Аксбридж-роуд. Ей, дескать, не повредит небольшая прогулка, свежий после дождя воздух прочистит мозги.

Линли попытался спорить. Ему не нравилось, что она пойдет домой одна, после полуночи, по темным улицам пригорода.

Но Барбара настояла на своем. За всеми приводимыми ею доводами Линли расслышал настоятельную потребность укрыть свою частную жизнь. Быть может, он догадался, что ей непременно надо скрыть от инспектора, какой жизнью она живет за пределами Скотленд-Ярда. Линли, внимательный наблюдатель, не мог не заметить, как обветшали дома, мимо которых они проезжали. В конце концов он нехотя согласился с ней, остановил «бентли» у фонаря и, нахмурившись, подождал, пока она выйдет из машины.

– Хейверс, вы вполне уверены…– окликнул он ее, опустив окно. – Не слишком-то это разумно. Уже поздно.

– Все будет в порядке, сэр, уверяю вас. – Покопавшись в висевшей на плече сумке, Барбара достала сигареты. – Увидимся утром, да? – Попрощавшись с Сент-Джеймсом, она шагнула прочь от машины. – Поезжайте домой, инспектор. Отдохните малость.

Он что-то проворчал в ответ, поднял стекло, и машина тронулась с места. Барбара помедлила с минуту, следя за габаритными огнями «бентли», возвращавшегося в город. Чиркнула спичкой, прикурила, бросила спичку в лужу на тротуаре. Огонек зашипел, поднялся клубочек дыма, миниатюрное перистое облако, и растаял.

Удивительно тихая ночь. Плотное одеяло дождевых туч не только скрыло луну и звезды, но и приглушило все шумы. Единственный звук нарушал тишину, размеренный стук ее собственных каблуков по асфальту, но даже его поглощал туман.

Подходя к дому, Барбара бросила сигарету на мокрую дорогу, полюбовалась, как она гаснет в маслянистой грязи. Затем пересекла узкую полоску земли – даже дождь не сделал ее мягче, податливее, – и вот она уже стоит перед дверью в свой коттедж. Ее машина так и осталась в подземном гараже Скотленд-Ярда, где она поставила ее утром, поскольку предпочла встретиться с Линли там, хоть он и предлагал заехать за ней по пути в Бредгар Чэмберс. В результате утром ей придется добираться на работу в метро. Неприятно, конечно, но уж лучше так, чем позволить Линли заглянуть к ней домой. Не очень-то это похоже на его городской особняк в Белгравии.

Барбара поднялась по ступенькам, нащупала в кармане ключ. Как нее она устала, устала до изнеможения! Тяжелый выдался день.

Стоило распахнуть дверь, как она услышала мурлыканье, бездумный напев, две-три нотки, повторявшиеся снова и снова, бессвязно, беспрерывно. Звук доносился с нижних ступенек внутренней лестницы. Барбара разглядела съежившуюся фигурку– ноги подтянуты к животу, голова упала на колени, руки обхватывают тело, будто пытаясь укрыть его.

– Мама? – прошептала она.

Напев не смолкает. Барбаре даже удалось разобрать отдельные слова: «Не у-ви-дим Ар-ген-ти-ну».

– Мама! – повторила Барбара, вплотную подходя к ней. – Мама, почему ты не ложишься спать?

Мать подняла голову, раздвинула губы в рассеянной улыбке.

– Там есть ламы, милочка. В том зоопарке, в Калифорнии. Только мы, наверное, не сможем поехать туда.

Совесть подсказывала: Барбара могла бы и извиниться перед матерью, ведь она не удосужилась предупредить ее, что вернется так поздно, но вместе с чувством вины в ней нарастало и раздражение. Мать должна бы уже привыкнуть. Если Барбара не звонит, значит, она занята расследованием. Неужели она обязана всякий раз докладываться родителям, будто школьница, когда служебные обязанности вынуждают задержаться на весь вечер вдали от дома?! Уж отец-то, по крайней мере, еще более-менее в здравом уме, мог бы и объяснить матери, чем вызвано отсутствие Барбары.

Теперь ее слух уловил еще один звук, она не расслышала его, когда только вошла в дом. Монотонно сигналил телевизор: его не выключили на ночь, а канал уже прекратил работу. Барбара заглянула в гостиную.

– Мама! – сердито воскликнула она. – Почему папа до сих пор не в постели? Он так и уснул перед телевизором? Господи, ты же знаешь, ему надо нормально отдохнуть. Не может же он спать в кресле, ты же знаешь, мама!

Мать умоляющим жестом вцепилась ей в локоть:

– Мы так и не поедем, лапонька? Мне так нравятся ламы.

Барбара оттолкнула ее руку, пробурчала что-то нелюбезное и прошла в гостиную. Отец сидел в кресле. Свет погашен.

Прежде всего Барбара выключила телевизор, затем потянулась к стоявшему возле отцовского кресла торшеру. Она едва не коснулась рукой его головы и только тут поняла, что неладно в этой комнате, в этом доме. Войдя в дом, она слышала нелепый напев матери, она слышала гудение забытого телевизора, но не было того звука, к которому она привыкла за годы болезни, не было слышно натужного дыхания отца – ни с порога, ни с лестницы, ни теперь, когда она стояла вплотную к его креслу.

– Господи! Господи! – Дрожащими руками Барбара нащупала выключатель.

Он умер давно, посреди дня, тело было совсем холодным, началось окоченение. И тем не менее Барбара попыталась подать кислород давно остановившимся легким, возилась с кнопками, бормоча про себя молитву.

Снять его с кресла. Уложить на пол.

Нехитрая мелодия из двух нот приближалась к комнате. Мать вошла и забормотала бессмысленно:

– Я приносила ему суп, лапочка. Как ты мне велела. В полпервого. Но он даже не шелохнулся. Я покормила его с ложечки. Налила ему прямо в рот.

Барбара только теперь заметила на отцовской рубашке пятна от супа.

– Боже, боже, – прошептала она.

– Я не знала, что теперь делать. Сидела на лестнице и ждала. Ждала там, на лестнице. Я знала, ты придешь, милая моя. Я знала, ты позаботишься о папе. Только вот… – Миссис Хейверс в растерянности перевела взгляд с дочери на мужа. – Только вот он не хочет есть суп. Не стал глотать. Я налила ему прямо в рот. И подержала, чтобы он не выплюнул. Я сказала: «Надо кушать, Джимми», а он мне ничего не ответил. И я…

– Он умер, мама. Папа умер.

– Я не стала мешать ему. Пусть спит. Ему ведь нужен отдых, да? Ты сама так сказала. Я сидела на лестнице. Я подумала: моя лапонька придет и все устроит. Я ждала на лестнице.

– С тех самых пор? С половины первого?

– Я все сделала правильно, верно, лапонька? Я ждала на лестнице.

Барбара словно со стороны видела морщины на лице матери, вытянутую, тощую шею, отсутствующее выражение лица, неприбранные волосы. Не было у нее слов, чтобы оплакать смерть отца, только одно и осталось повторять: «Боже, боже, более». Все ее чувства слились в этой беззвучной молитве. Отчаяние. Пустота.

– Не придется нам поехать в тот зоопарк, лапонька, – вздохнула мать. – Так мы и не увидим лам.

Звонок телефона разбудил Дебору. Он прозвенел только один раз, и где-то в доме поспешно сняли трубку. Дебора привычным жестом протянула руку, но рядом с ней в постели никого не было. Посмотрела на часы. Двадцать минут четвертого.

Она сегодня лежала без сна. Примерно через полчаса Саймон вернулся. Она ждала в темноте, ждала, что он придет к ней, и в конце концов провалилась в тревожный сон. А он так и не пришел в постель. Если он и лег спать, то в другой комнате. Так было и прошлой ночью: Саймон работал допоздна в лаборатории и лег спать в комнате для гостей якобы потому, что не хотел будить Дебору.

Две ночи подряд она оставалась одна в постели. Ей казалось, что она съеживается, превращается во что-то маленькое, незначительное. Совсем одна. Дебора попыталась утешить себя мыслью, что так им обоим легче, но чувствовала лишь безысходность. А что, если воспользоваться как предлогом разбудившим ее ночным звонком?

На ходу, уже покидая комнату, Дебора подхватила и поспешно надела халат. В ночной тишине она отчетливо различала негромкий голос мужа наверху. Она начала подниматься по лестнице.

Пока она дошла до лаборатории, Сент-Джеймс уже закончил телефонный разговор. Остановившись в дверном проеме, Дебора произнесла его имя, и муж удивленно вскинул голову.

– Меня разбудил телефон, – пояснила она. – Что-нибудь случилось? Что-то плохое? – Она быстро перебирала в уме всех его родных, все мыслимые несчастья. Однако Саймон казался привычно подавленным, а не потрясенным дурной вестью.

– Это Томми, – ответил он. – Умер отец Барбары Хейверс.

Ее лицо затуманилось.

– Жалко ее, Саймон! – Дебора прошла в комнату, подошла вплотную к мужу, работавшему за столом.

Саймон разложил на столе полицейский отчет, готовясь к экспертизе, которая либо подтвердит, либо опровергнет предварительные выводы. На это потребуется несколько недель. Нет никакой необходимости приниматься за подобный труд сегодня ночью.

Он уходит в работу, оглушает себя работой, лишь бы не общаться с женой. Она сама хотела этого, она надеялась, она упорно цеплялась за мысль, что работа, карьера полностью поглотит Саймона, и он позволит ей жить собственной жизнью, отгородиться от него, и им никогда не придется вести откровенный разговор, ей не придется брать на себя вину за то несчастье, в которое она ввергла их обоих. Да, на это она рассчитывала, а теперь, когда Саймон начал поступать в полном соответствии с ее планами, она не может больше вынести это. Она видела, как изменилось лицо Саймона, когда он разглядел фотографию Томми у нее в руках. С тех пор миновало две ночи – две ночи одиночества. Дебора подбирала слова, чтобы начать разговор. Чужое горе могло послужить завязкой беседы.

– Как жаль! Что мы можем сделать для нее?

– В данный момент – ничего. Томми еще позвонит. Барбара всегда предпочитала держать свою частную жизнь при себе. Не думаю, что она позволит нам вмешиваться.

– Да, конечно. – Дебора без особой надобности перелистала страницы отчета (какие-то проблемы токсикологии, она ничего в этом не смыслила). – Ты давно вернулся домой? Я спала, не слышала, как ты вошел. – Обиходная, почти бессознательная ложь. К грузу, отягощающему ее совесть, она ничего не добавит.

– Два часа назад.

– А!

Больше вроде говорить не о чем. Беспредметно-вежливый разговор непросто поддерживать и в дневные часы, а посреди ночи, когда усталость подрывает выработанные навыки общения– обмен банальностями, блестящие доспехи, скрывающие тайную рану, – такую беседу вести и вовсе не возможно. И все нее Дебора не хотела уходить из комнаты. Она хорошо знала, какое чувство не позволяет ей уйти: два дня назад по лицу Саймона она догадалась о мыслях, зародившихся в его душе. Она обязана рассеять это подозрение, обязана вернуть возлюбленному его цельность, его самоуважение. Сумеет ли она? Куда легче было бы и дальше брести наугад, положиться на судьбу – авось как-нибудь они бы миновали трудные времена и вновь обрели друг друга, без лишних душевных усилий, без драм. Но сейчас она видела, что у нее нет оснований рассчитывать на благополучный исход и все попытки обойти откровенный разговор были трусостью. Но как подобрать слова, с чего начать объяснение?

И тут Саймон сам заговорил. Глядя в сторону, на лежавшие на столе бумаги и приборы, он без видимой причины принялся подробно рассказывать о деле, распутанном Линли, о Чазе Квилтере и Сесилии Фелд, о Брайане Бирне, родителях Мэттью Уотли, об их домике в Хэммерсмите. Он описывал помещение школы, вытяжной шкаф в лаборатории и чердачную комнату над сушилкой, домик привратника и кабинет директора. Дебора вслушивалась в каждое слово, начиная осознавать, что муж рассказывает все это с единственной целью– удержать ее здесь. Когда она поняла это, в душе ее вспыхнула надежда.

Она выслушала все до конца, положив руку на стол поближе к руке мужа. Другой рукой она перебирала завязки шелкового халата.

– Бедняги! – вздохнула она. – Что может быть страшнее…– Нет, она не заплачет. Она ведь решилась справиться со своим горем, задавить его, вот только оно никак не поддается. – Что может быть страшнее утраты ребенка?

Он посмотрел ей прямо в глаза. На лице Саймона застыла маска сомнения и тревоги.

– Страшнее – потерять друг друга.

Она так и не преодолела страх и все же заставила себя заговорить:

– Ты думаешь– это с нами происходит? Мы теряем друг друга?

– Похоже на то. – Саймон откашлялся, с трудом сглотнул. Повернувшись к микроскопу, зачем-то принялся закреплять новое предметное стекло. – Знаешь, – он старался говорить небрежно, но давалось ему это с большим трудом, – ведь дело, скорее всего, во мне, а не в тебе. Кто знает, что еще эта проклятая авария повредила в моем организме, кроме ноги.

– Нет.

– Или это какое-нибудь врожденное отклонение. Именно из-за этого ты не можешь выносить моего ребенка.

– Нет, любовь моя, нет!

– С другим мужчиной ты бы могла…

– Саймон! Прекрати!

– Я тут кое-что почитал об этом. Если проблема в моих генах, мы сможем в этом разобраться. Я пройду генетическое обследование. Тогда мы будем знать наверное и сможем принять решение. Разумеется, это значит, что я не смогу быть отцом наших детей. Мы найдем донора.

Она не могла больше выносить мучения, которые он причинял себе ради нее.

– И ты думаешь, мне это нужно? Ребенок любой ценой? Не от тебя, так от кого угодно?

Теперь он не отводил взгляда от ее лица:

– Нет. Не совсем так. Не от кого угодно.

Ну вот, он выложил карты на стол. Она хотела бы бежать, скрыться, ибо час расплаты настал, но даже в эту минуту Дебора преклонялась перед отвагой своего мужа – он не отступал перед худшим из своих кошмаров, он готов был сражаться с ним лицом к лицу. Она восхищалась им и вновь до боли в сердце ощущала переполнявшую ее любовь к Саймону.

– Ты имеешь в виду Томми, – сказала она

– Ты ведь тоже думала об этом, не правда ли? – мягко спросил он.

Дебора предпочла бы самые жестокие и несправедливые упреки этой готовности понять и поддержать ее. Она обязана рассказать ему обо всем.

– Это вполне естественно, – продолжал он, словно речь шла о логике, а не о невыносимой, нестерпимой для него муке. – Если б ты вышла тогда замуж за Томми, как он мечтал, у вас уже были бы дети.

– Я вовсе не думала об этом. Я никогда не пыталась даже прикинуть, что было бы, если бы я вышла замуж за Томми. – Она слепо уставилась на стол, все предметы расплывались у нее перед глазами. Собраться с духом и выложить правду. Просто так, на слово, он ей не поверит. Как он может поверить? Что заставило ее перебирать фотографии Томми, если не воспоминания, не сожаления об упущенном?

Саймон начал неторопливо собирать листы полицейского рапорта, соединил отдельные документы скрепками и вернул на место, в папку. Он забыл выключить принтер. Дебора подошла к компьютерному столу, выключила принтер, аккуратно накрыла его, не торопясь, выгадывая время. Она вновь обернулась к мужу, но теперь она оказалась в тени, а лицо пристально наблюдавшего за ней Саймона освещала яркая лампа, висевшая над его столом.

Дебора порадовалась, что выражение ее лица хотя бы отчасти скрыто от мужа.

– Жизнь не всегда похожа на сказку, – пробормотала она, чувствуя, как вспотели ладони, как тысячи иголок впиваются в усталые веки. – Мы с тобой полюбили друг друга, поженились. Я хотела родить тебе ребенка. Я думала, все будет как надо, все, как я задумала. Но так не всегда получается. Я пытаюсь примириться с мыслью, что этого никогда не будет. И с мыслью, что я… – Слова давались ей со все большим трудом. Тело словно оцепенело. Дебора стряхнула с себя наваждение, подавила инстинкт самозащиты, мешавший ее исповеди. – Я сама во всем виновата, – договорила она. – Это все моих рук дело.

Саймон беспокойно зашевелился на стуле, жестом прервал ее:

– Никто не виноват, Дебора. В такой ситуации не может быть виноватых. Зачем ты взваливаешь это на себя?

Она слегка отвернулась – не для того, чтобы скрыть от мужа свое лицо, но лишь бы самой не смотреть в его глаза. Теперь она видела только ночную тьму за окном да свой силуэт на стекле. Этот призрак словно бросал ей вызов: «Ну же, иди до конца!»

– Даже если нужно искать виноватого, им вполне могу оказаться я, а не ты, – продолжал Саймон. – Вот почему я считаю нужным пройти обследование. Если дело во мне, если это какое-то генетическое отклонение, тогда и подумаем, что нам делать дальше. – Он сделал паузу и повторил уже высказанное ранее предложение:– Мы можем найти донора.

– Ты этого хочешь?

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо, Дебора.

Он желал лишь выразить свою любовь к ней, но в ее ушах эти слова прозвучали упреком и вызовом.

– Чего бы это ни стоило тебе самому?

Он не ответил. Дебора повернулась в нему. Саймон постарался встретить ее взгляд спокойно и твердо, продемонстрировать свою готовность отказаться ради нее от радостей отцовства. Но глаза его не умели лгать.

– Нет, – ласково сказала она, – нет, мой дорогой. Не нужно никаких исследований. И доноров нам не нужно. Нет причины подвергать тебя всему этому. Дело во мне. Я знаю.

– Как ты можешь быть в этом уверена?

– Знаю. – Она так и не сдвинулась с места, она обращалась к нему через разделявшее их пространство комнаты. Так было проще. Дебора даже не представляла, как Саймон воспримет истину, но, уж конечно, он предпочтет в этот миг быть подальше от нее. – Понимаешь… в тот момент я и не думала… Мне было всего восемнадцать.

– Восемнадцать? – озадаченно переспросил он. – О чем ты?

– Я сделала аборт, – сказала она. На этом можно остановиться, не идти дальше. Об остальном он и сам догадается.

Саймон вздрогнул. Лицо его застыло– он понял. Потом он резко поднялся.

– Я не могла рассказать тебе раньше, Саймон, – умоляюще прошептала она. – Не могла. Ты знал обо мне все– только не это. Я хотела, я много раз пыталась, но не могла… А теперь… Господи, что я сделала с нами!

– Он знал? – глухо спросил Сент-Джеймс. – Он знает теперь?

– Я никогда ему об этом не говорила. Он шагнул к ней, но тут же остановился.

– Почему? Он бы женился на тебе, Дебора. Он же хотел жениться на тебе! Разве беременность что-нибудь изменила? Его бы это не остановило. Да нет, он был бы счастлив. Ты дала бы ему все, о чем он мечтал – ты и наследник. Почему же ты не сказала ему?

– Ты знаешь почему.

– Нет, не знаю.

– Из-за тебя. – Голос изменил ей. – Ты же знаешь – из-за тебя.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я любила тебя. Тебя, а не Томми. Я любила тебя, всегда только тебя. Ты же знаешь. – В груди ее поднимались рыдания, речь прерывалась, но она изо всех сил пыталась договорить самое главное: – Я думала… это не было настоящее… только ты, всегда… я ждала… тебя, всегда… всегда. Но я была одна… все эти годы, а ты даже не писал мне… а он приехал в Америку. Ты знаешь, что было… я не… он приехал из дома…

Саймон сдвинулся наконец с места. Дебора услышала быстрые неровные шаги, простучавшие по деревянному полу. Она подумала – сейчас он покинет комнату. Поделом ей, именно это она и заслужила. Но он уже стоял рядом с ней, его руки обвились вокруг нее.

– Дебора! Боже мой, Дебора! – Он перебирал пальцами ее волосы, голова ее упала на плечо мужа. Она чувствовала, как резко бьется его сердце. Саймон с трудом выговаривал слова: – Господи, что я наделал?!

– Что ты! – в смятении воскликнула она.

Он все крепче, все неистовей прижимал ее к себе.

– Я все испортил, все! А ты стала жертвой. Мои страхи, растерянность, сомнение– все легло на тебя. Три кошмарных года. Прости меня, дорогая. Любовь моя! – И повторил вновь, бережно приподнимая ее лицо: – Моя любовь!

– Насчет фотографии…

– Оставь. Теперь я понимаю. Ты смотрела на прошлое. Нашего будущего это не касается.

Она не сразу поняла, что он сказал. Саймон гладил ее лицо, кончиками пальцев утирал слезы. Дрогнувшим голосом, шепотом, он позвал ее по имени.

Она снова заплакала.

– Неужели ты простишь меня? Разве я могу просить о прощении?

– О прощении? – Он будто ушам своим не поверил. – Господи, Дебора, с тех пор прошло шесть лет! Тебе было восемнадцать, совсем девочка. Прошлое в прошлом. Для нас имеет значение только настоящее и будущее. Уж это ты должна была бы знать.

– Нет, не понимаю… Сможем ли мы снова стать друг для друга тем, чем были? Как нам жить с этим?

Он притянул жену к себе:

– Просто – жить.

Мелкий, упорный дождь сеялся на тех, кто пришел на кладбище в Саут-Йлинге проводить в последний путь Джимми Хейверса. Над головой сержанта Хейверс, ее матери и нескольких престарелых родичей покойного на скорую руку натянули пластиковый навес, остальные участники церемонии укрывались под зонтиками. Священник взывал к милосердному суду Божьему, прижимая к груди Библию и стараясь не обращать внимания на липнущую к полам рясы грязь. Линли попытался сосредоточить внимание на словах молитвы, но его отвлекало перешептывание старух:

– Им пришлось заплатить, чтобы хоронить его именно здесь, знаете ли. Пришлось специально покупать участок. Давно уже купили, много лет назад. Сын у них в соседней могилке лежит.

– Это она нашла его, Барби. Он так весь день и пролежал мертвый. Мать была дома, но она и не заметила, как он дух испустил.

– Ну, это меня не удивляет. Она не в себе, мамаша ее. Давно уже такая.

– Маразм?

– Нет, просто не все дома. На десять минут без присмотра не оставишь.

– Беда. Что же Барби с ней делать?

– Упрячет куда-нибудь. Должны быть приюты для таких, как она.

– Такую не во всякий приют возьмут. Ты только посмотри на бедняжку!

Линли впервые видел мать сержанта Хейверс. Нелегко было привыкнуть к этому зрелищу, тем более что до сих пор Хейверс никого не впускала свою частную жизнь. Линли давно был знаком с Барбарой, последние полтора года они работали как напарники, но только случай позволил инспектору проникнуть в ее частную жизнь, узнать Барбару не как коллегу, а как человека. Она умело уклонялась от таких ситуаций, и Линли не возражал. Он словно с самого начала догадывался, сколь угрюмые тайны хранила в душе эта молодая женщина, и предпочитал не вмешиваться.

Несомненно, мать принадлежала к числу ее мрачных секретов. Старуха, утопавшая в непомерно большом черном пальто, болтавшемся вокруг ее тощих щиколоток, повисла на руке дочери, улыбаясь, кокетливо покачивая головой. Она явно не понимала, что рядом с ней вершится погребальный обряд; бросая растерянные взгляды на группку людей, окруживших открытую могилу, мать продолжала что-то шептать Барбаре, поглаживая ее руку. Барбара в ответ молча похлопывала мать по руке. Один раз она наклонилась к ней, застегнула пальто на верхнюю пуговицу, стряхнула упавшие на воротник седые волоски и вновь принялась напряженно слушать священника. Лицо Барбары было сосредоточенным, она не сводила глаз с гроба отца. Похоже, все ее мысли занимала заупокойная служба.

Линли так и не смог погрузиться в молитву. Для него существовало только здесь и сейчас. Что толку взывать о вечном блаженстве? Отвлекшись, он принялся изучать людей, пришедших на похороны. Вон Сент-Джеймс держит зонтик над головой жены, притянув Дебору поближе к себе. Дальше – суперинтендант Уэбберли стоит под дождем с непокрытой головой, глубоко запихав руки в карманы плаща. Позади еще три детектива и чернокожий констебль Нката. В небольшой группе собравшихся там и сям мелькают знакомые лица из Скотленд-Ярда. Никто из них не знал отца Барбары. Они пришли сюда только из уважения к ней.

Неподалеку какая-то женщина в розовых резиновых перчатках возится в урне у подножия мраморного надгробья. Чужие похороны ее не интересуют, она обустраивает что-то, переходит с места на место, хлюпая галошами, словно она тут одна, и только шум подъехавшей машины, расплескавшей колесами лужи на подъездной дорожке со стороны Саут-Илинг-роуд, на миг привлек внимание этой женщины. Машина остановилась, но мотор все еще работает. Распахнулась и захлопнулась дверца. Машина отъехала. Чьи-то поспешные шаги по асфальту. Кто-то еще подоспел на похороны, когда обряд уже близится к завершению.

Линли стоял спиной к дороге. Он догадался, что Хейверс знает вновь прибывшего. Он видел, как ее взгляд метнулся от могилы к дорожке, а затем Барбара сразу же автоматически взглянула на него. Она тут же отвела глаза, но этого было достаточно. Линли хорошо знал Барбару и по ее лицу мог определить, кто приехал. А если не Барбара, то Сент-Джеймс и Дебора – их лица тоже подсказали ему, кто приехал. Скорее всего, они-то и послали на Корфу телеграмму, вынудившую леди Хелен вернуться.

Да, это Хелен стоит там, с краю небольшой группы людей. Линли знал это, не оборачиваясь. Он чувствовал ее присутствие. Не было необходимости даже бросить взгляд, чтобы убедиться. Он всегда будет чувствовать ее приближение, как чувствуют некий тонкий аромат, разлившийся в воздухе, – всегда, до самой смерти. Она уехала на два месяца и вернулась, но в нем ничего не изменилось – ничего не изменится и за два десятилетия.

Священник дочитал молитву, отступил в сторону, предоставляя могильщикам опустить гроб в могилу. Сержант Хейверс подвела мать попрощаться, уговорила ее бросить в могилу букет весенних цветов. Во время службы миссис Хейверс мяла цветы в руках, она успела дважды уронить их по пути из церкви. Букет был весь измят, превратился в месиво из стеблей и лепестков, не угадаешь даже, из каких цветов он составлен. Старуха выпустила цветы из рук, и дождь тут лее прибил их к земле.

Священник последний раз возгласил: «Вечный покой», пробормотал какие-то слова утешения, обращаясь к Барбаре и ее матери, и повернулся уходить. Толпа потянулась к вдове и дочери, выражая соболезнование.

Линли смотрел, как они подходят к сержанту Хейверс, то по одному, то парами: Сент-Джеймс с Деборой, Уэбберли, Нката. Соседи, коллеги, дальние родственники. Он все еще стоял у открытой могилы и смотрел в нее. Тускло мерцала медная пластинка, прикрепленная к гробу. Он исполнил все формальности, соблюдаемые во время похорон. Теперь он вправе обернуться, поздороваться с Хелен, завязать необязательный разговор. Нет, это безнадежно. Даже если он сумеет выдавить из себя какие-нибудь легковесные банальности, лишь бы помешать Хелен покинуть его вновь, разве лицо не выдаст его, не обнаружит сразу же все, что он хотел бы скрыть?

Два месяца ничего не изменили, ровным счетом ничего. Не угасили его любовь, не усмирили желание.

– Томми!

Он стоял потупив глаза и видел только ее ботинки. Несмотря на все свои переживания, Линли не удержался от улыбки. Как это похоже на Хелен! Совершенно непрактичные, невероятно изысканные кожаные туфельки, нисколько не защищающие ее ноги от грязи. Судя по фасону, их шили специально для убежденных мазохистов.

– Как ты можешь носить такое, Хелен? – поинтересовался он. – Неужели тебе не больно?

– Не то слово! – подхватила она. – Я так натерла себе ноги, что у меня глаза того и гляди выскочат. По-моему, это орудие пытки, Впрочем, теперь-то я знаю, будь сейчас война, я бы давно выболтала врагам все, что мне известно.

Он негромко рассмеялся и отважился наконец поднять голову и посмотреть на нее. Нисколько не изменилась. Гладкие каштановые волосы все так же обрамляют лицо. Темные глаза все так же смело встречают его взгляд. Стройная фигура, прямая, горделивая осанка.

– Ты нынче утром примчалась из Греции? – поинтересовался он.

– Только на этот самолет и были билеты. Я приехала прямо из аэропорта.

Вот почему она так одета– легкомысленно, по-весеннему, в платье персикового цвета, совершенно неуместное на похоронах. Сняв плащ, Линли предложил его Хелен.

– Я так плохо одета? – уточнила она.

– Вовсе нет. Но ты промокнешь. Туфли уже не спасти, но зачем же губить и платье?

Хелен накинула на себя плащ. Он был слишком, до нелепости, велик ей.

– Зонтик-то у тебя есть, – напомнил он. Сложенный зонтик свисал с ее запястья.

– А, да. Знаешь, эти ужасные автоматически складывающиеся зонтики. Я приобрела его в аэропорту. Он только и знает, что автоматически складываться. – Она потуже затянула пояс плаща. – Ты уже говорил с Барбарой?

– По телефону говорил, несколько раз со среды. Сегодня нет. Еще нет.

Леди Хелен посмотрела в сторону Барбары. Тоненькая цепочка людей все еще тянулась к ней. Линли продолжал смотреть на леди Хелен. Она резко обернулась к нему, и он залился румянцем, точно она застала его врасплох. Слова ее тоже прозвучали неожиданно.

– Саймон рассказал мне о вашем расследовании. Об этой школе и погибшем мальчике. – Помедлив, она добавила: – Тебе это нелегко

– Да, кое-что в самом деле… Особенно сама школа. – Линли отвернулся. Та женщина, в розовых перчатках, все еще возится у соседней могилы, Рядом с ней на земле дожидается азалия – нечего сказать, удачно выбрала погоду.

– Напомнила тебе Итон?

Да, она все знает про него, все знает. И так всегда. Она сразу же нащупывает самую суть. Ей и гадать не надо для посадки.

– Я молился за него в Итоне, Хелен. Я когда-нибудь говорил тебе? В мемориальной часовне. Четыре архангела смотрели на меня сверху из всех четырех углов и обещали– мои молитвы будут услышаны. Я приходил туда каждый день. Вставал на колени и молился: Боже, сохрани жизнь моему отцу. Я сделаю все, что пожелаешь, Господи. Только бы он не умирал.

– Ты любил его, Томми. Любой ребенок молится о своем отце. Дети не хотят, чтобы родители умирали. В чем же твоя вина?

Линли покачал головой:

– Не в том дело. Я не понимал тогда, не думал. Я молился, чтобы он не умирал. Хелен, я молился, чтобы он остался жить. Мне и в голову не пришло попросить, чтобы он исцелился. Моя молитва была услышана, он прожил еще шесть лет, шесть мученических лет.

– Ох, Томми!

Ее нежность, ее сочувствие сокрушили его. Слова вырвались помимо его воли:

– Как я скучал по тебе!

– Я тоже, – ответила она. – Честное слово.

Могут ли четыре простых слова подарить надежду? Линли прикидывал так и этак, наполнял ее ответ смыслом, обещанием. Стоило ей произнести эти слова, и он уже готов был все поставить на карту, вновь объясниться в любви, отдать ей всю свою жизнь, потребовать, чтобы она признала, приняла давно установившуюся между ними близость. Но за эти два месяца, два месяца разлуки, два месяца, когда он ни на единый час не забывал ее, Линли, по крайней мере, научился сдерживаться.

– У меня дома есть непочатая бутылка шерри, – отважился намекнуть он. – Приезжай, отведай, скажешь, каково на вкус.

– Томми, ты же знаешь, я не могу устоять перед шерри. Можешь процедить его через собственные грязные носки, а я все равно буду пить и расхваливать.

– Когда-нибудь это с тобой и случится, – напророчил он, – но не в этот раз.

– Да? Почему?

– У меня есть почти чистые носки, всего один раз надеванные.

Она рассмеялась. Лицо ее радостно вспыхнуло. Осмелев, он поспешно предложил:

– Как насчет сегодня? – и тут же торопливо добавил: – Или завтра, или позднее. Ты же устала с дороги.

– А что потом, после шерри? – уточнила она. Линли отбросил всякое притворство.

– Не знаю, Хелен. Может быть, расскажешь мне про поездку, а я расскажу тебе про работу. Засидимся допоздна, взобьем омлет, он у нас подгорит, и придется выбросить все в помойку. Или просто проведем вечерок вдвоем. Я не знаю, Хелен. Что тут поделаешь? Я просто не знаю.

Леди Хелен помедлила с минуту. Взгляд ее скользнул в сторону сержанта Хейверс и ее матери. Небольшая группа людей вокруг них уже почти рассеялась. Линли понимал, что Хелен собирается подойти к Барбаре и его место там, рядом с Барбарой, а не подле женщины, в которую он влюблен. И все-таки он торчит возле нее и ждет хоть намека, любого намека на будущее, которое его ждет. Он негодовал на самого себя: он поставил Хелен в неловкое положение. Он требует от нее ответа, требует немедленного решения и тем самым вновь и вновь вынуждает ее отдаляться от него.

– Слушай, извини, – забормотал он. – Не подумал. Кажется, у меня это хроническое. Пойдем, поговорим с Барбарой?

– Да, давай. – Похоже, она вздохнула с облегчением.

Подхватив Линли под руку, Хелен направилась к людям, все еще стоявшим под пластиковым навесом.

– Томми, – задумчиво проговорила она на ходу. – Все-таки я обожаю шерри. С детства.

– Знаю. Вот я и подумал…

– Я согласна, Томми. Насчет шерри. Я готова отведать его прямо сегодня.

Голос ее звучал не слишком уверенно. Линли воспринял это как предостережение: не обольщайся. И все же, не удержавшись, он повторил ее прежний вопрос:

– А что потом, после шерри?

– Не знаю. Как и ты– делаю что могу. Как, для начала хватит?

Нет, конечно. Никакой ее ответ не удовлетворит его, ничто, кроме полной и окончательной уверенности. Но до этого еще далеко.

– Хватит, – солгал он. – Для начала хватит. Пока.

Они присоединились к Сент-Джеймсу и Деборе, подождали своей очереди, чтобы выразить сочувствие Барбаре. Линли ощущал прикосновение руки Хелен к своему локтю, он наслаждался легким касанием ее плеча, сознанием ее присутствия, звуком ее голоса. Ему требовалось от нее еще многое, гораздо больше, чем она готова была дать сейчас. Но он понимал: пока придется довольствоваться этим.

Элизабет Джордж Месть под расчет

Влюбленному беды не избежать,

Отсюда главная наука – забывать:

Забыв обиду – не сойти с ума,

Любить обидчика, не полюбив греха,

Любимого очистить от вины,

И все ж в раскаянии не искать любви.

Александр Поп

Часть I Вечерний Сохо

Пролог

Тина Когин отлично знала, как воспользоваться тем малым, что ей дано от природы. Кстати, ей нравилось думать, что в этом-то и есть ее талант.

Несколькими этажами выше ночной мостовой, по которой в обе стороны бежали машины, ее обнаженный силуэт горгульей выступал на стене в одной из комнат, и Тина улыбалась, когда легкими движениями заставляла тень двигаться и создавать новые черные силуэты на белом фоне, как в тесте Роршаха. Отличный тест, подумала она, делая жест, означавший «иди сюда». Для иного психопата лучше зрелища не придумать!

Одобрительно ухмыльнувшись своей способности к самокритике, она подошла к комоду и, как всегда, восхитилась своей коллекцией белья, даже сделала вид, будто не знает, что выбрать, лишь бы продлить удовольствие, прежде чем взять в руки нечто воздушное из черного шелка и кружев. Лифчик и трусики родом из Франции были отлично скроены, и вшитые в них прокладки не лезли в глаза. Тина надела их, преодолевая неловкость рук не привычных к подобным изысканным вещам.

Тем временем она едва слышно напевала что-то, мало похожее на мелодию. Это был пеан предстоящему вечеру, более того, трем дням и вечерам полной свободы, восторг перед выходом на летние теплые лондонские улицы, приготовившие бог знает какие сюрпризы. Когда она длинным накрашенным ногтем вспорола заклеенную коробочку и вытряхнула чулки, они зацепились за жесткую кожу, которую ей не хотелось замечать. Пришлось повозиться, но она позволила себе лишь одно ругательное слово, пока освобождала чулок и рассматривала поехавшую с внутренней стороны бедра петлю. Надо, однако, быть аккуратней.

Натягивая чулки, она не отрывала от них глаз, даже вздохнула от удовольствия. Нейлон легко скользил по коже, и она смаковала приятное ощущение, как будто от любовной ласки, намеренно усиливая его едва ощутимой пробежкой пальцев от щиколотки до колена и от колена к бедру. Все упругое, подумала она, вот и отлично. И помедлила, чтобы полюбоваться собой в высоком зеркале, прежде чем достать из ящика комода нижнюю юбку из черного шелка.

Черное, закрытое, с длинными рукавами платье она выбрала единственно за то, что оно облегало ее тело словно ночная влажная тьма. Талию подчеркивал пояс, а лиф был украшен россыпью гагатовых бусинок. Это было творение Найтсбриджа, и его цена – если учесть прочие дыры в ее финансах – до конца лета полностью исключала поездки на такси. Однако Тину не отпугнуло это неудобство, ведь она отлично знала, за что платит.

Надев черные, на высоких каблуках туфли, она включила лампу рядом с кушеткой, которая осветила скромную спальню-гостиную в однокомнатной квартирке, где роскошью была только ванная. Много месяцев назад, едва приехав в Лондон – почти сразу после свадьбы – в поисках надежного убежища, Тина совершила ошибку, сняв комнату на Эджвер-роуд, где ей пришлось делить ванну с улыбчивыми греками, которые не скрывали своего любопытства к ее гигиеническим ухищрениям. После этого она даже подумать не могла о том, чтобы делить с кем-нибудь ванную комнату, и хотя дополнительная плата поначалу казалась ей едва ли не вызовом общественному мнению, со временем Тине удалось с этим справиться.

Закончив с макияжем, она осталась довольна цветом и формой глаз, в чем немалую роль играли тени, подрисованными полукружиями бровей, скулами, искусно смягченными румянами, поскольку они у нее слишком выпирали и придавали лицу форму треугольника, а также губами – над ними ей пришлось поработать и карандашом и помадой, чтобы они стали чувственными и привлекали взгляды. Потом она откинула назад волосы – такие же черные, как платье, – и намотала на палец упавший на лоб завиток. И улыбнулась. Все будет хорошо. Ей-богу, все будет хорошо.

В последний раз окинув взглядом комнату, Тина взяла с кровати сумку и проверила, все ли на месте: деньги, ключи, два пластиковых пакетика с наркотиком. Закончив с приготовлениями, она покинула свою квартиру.

Несколько мгновений спустя Тина уже ехала в лифте вниз и, выйдя из подъезда, вдохнула ароматы городского вечера, густую смесь выхлопных газов, бензина, пота и парфюмерии, без которой был немыслим этот лондонский перекресток. Как всегда, прежде чем отправиться на Прэд-стрит, Тина с любовью посмотрела на гладкий каменный фасад своего дома, пробежала взглядом по вывеске «Шрюсбери Корт Апартментс», которая смотрелась как эпиграф над двойными входными дверьми, что вели в ее убежище и пристанище, единственное место на земле, где она могла быть сама собой, никого не боясь и не стесняясь.

Тина отвернулась и зашагала в сторону освещенной Пэддингтон-стейшн, откуда поехала на станцию Ноттингилл-гейт, а там перешла на центральную линию и вышла из метро на Тоттенхэм-Корт-роуд, где было не продохнуть от одуряющего скопления выхлопных газов и не пройти из-за плотных людских толп, обычных для пятницы.

До Сохо она добралась быстро. По площади кружили постоянные клиенты здешних «кинетоскопов», и каких только акцентов не было тут, когда они обменивались похотливыми возгласами насчет грудей, бедер и всего остального. Все эти мужчины представляли собой распаленную массу сладострастников, ищущих возбуждения, и Тина не сомневалась, что в другие вечера хотя бы парочку из них, возможно, она привлекла бы зрелищем своей наготы. Но только не сегодня. Сегодня не ее день.

На Бейтмен-стрит, недалеко от площади, Тина увидела вывеску над вонючим итальянским ресторанчиком. «Кошкина колыбель» – так было написано на вывеске, и еще на ней была стрелка, указывавшая на соседнюю дверь. Тине не нравилась нелепая вывеска, тем более нелепая, что претендовала на что-то умное. Однако выбирать не приходилось, и, открыв дверь, она стала спускаться по грязной, сырой лестнице, провонявшей водкой и блевотиной, как и вся улочка.

Для ночного клуба время было еще раннее, поэтому немногочисленные посетители «Кошкиной колыбели» жались к столам возле танцевальной площадки. С другой стороны музыканты играли печальный джаз на саксофоне, рояле и барабанах, пока певица лениво курила и со скукой ждала подходящего момента, чтобы произвести толику шума с помощью ближайшего микрофона.

В зале было почти темно. Лишь голубоватая подсветка у музыкантов, свечи на столах да лампочка в баре. Усевшись на табурет возле стойки, Тина заказала джин с тоником и подумала, что лучшего места не найти во всем Сохо, если надо с кем-то встретиться, не привлекая любопытных взглядов.

Со стаканом в руке она стала оглядывать толпу, однако с первого взгляда увидела лишь множество людей в тяжелом сигаретном дыму, кое-где сверкали бриллианты и вспыхивали огнем зажигалки. Посетители разговаривали, смеялись, обменивались деньгами, на танцевальной площадке покачивалось несколько парочек. И тут она разглядела молодого человека, одиноко сидевшего за столиком в самом темном углу. Тина улыбнулась.

Так похоже на Питера выбрать столик, за которым он может оставаться незаметным для родственников и шикарных приятелей. Никакого риска быть уличенным в посещении «Кошкиной колыбели». Здесь ему не грозило разоблачение. Отличный выбор.

Тина не сводила с Питера глаз. Она вся трепетала в предчувствии того мгновения, когда он наконец разглядит ее в тумане. А он, не подозревая о ее присутствии, смотрел на дверь, то и дело беспокойным жестом проводя рукой по коротко остриженным светлым волосам. Несколько минут Тина с удовольствием следила за тем, как он заказывает что-то крепкое и торопливо выпивает один стакан за другим, отмечала, как твердеет линия его рта после каждого взгляда на часы, как крепнет его потребность в наркотике. Одет он был неважно для графского брата – нечистый кожаный пиджак, джинсы, рубашка с выцветшей надписью «Хард Рок Кафе». В одном ухе у него блестела золотая серьга, которую он время от времени трогал, словно талисман. К тому же он почти не переставая грыз ногти на левой руке, а правой нервно постукивал по ноге.

Когда в дверях показалась группа шумливых немцев, он вскочил, но тотчас плюхнулся обратно на стул, убедившись, что среди них нет человека, которого он с таким нетерпением поджидал. Достав дрожащими пальцами сигарету из пачки, которую он вынул из кармана пиджака, Питер опять поискал в карманах, но не нашел ни зажигалки, ни спичек. Минутой позже он отодвинул стул, встал и направился к бару.

Прямиком к мамочке, мысленно улыбнулась Тина. В этой жизни чему быть, того не миновать.

***

К тому времени, когда ее приятель добрался до стоянки на Сохо-сквер, Сидни Сент-Джеймс уже не сомневалась, что нервы у него на пределе. Весь он как натянутая струна. Даже руки ему приходится держать под контролем, чтобы нечаянно не сломать руль. Тем не менее ему хочется скрыть это от нее. Стоит сделать один шаг, и неминуемо последует другой, а там и признание в наркотической зависимости. Нет, это не для Джастина Брука, ученого, bon vivant, руководителя проектов, автора многочисленных открытий, лауреата не одной премии.

– Ты не выключил фары, – холодно напомнила ему Сидни, но он не ответил. – Джастин, ты забыл про фары.

Он выключил фары, и она скорее почувствовала, чем увидела, что он повернулся к ней, и тотчас ощутила прикосновение его пальцев к своей щеке. Ей захотелось отодвинуться, но его пальцы уже скользили по ее шее, касались грудей, и, помимо своей воли, она потянулась к нему, не владея собой, ответила на его призыв.

Однако едва заметная дрожь в его руке, дитя возбуждения, подсказала ей, что его ласка лживая, что он хочет задобрить ее, прежде чем сделает свою отвратительную покупку. И она оттолкнула его.

– Сид…

Джастину удалось изобразить чувственный порыв, но Сидни знала, что телом и душой он на плохо освещенной улице, начинающейся в южной части площади. Ему надо скрыть это от нее. Вот он и прикидывается, будто самое главное в его жизни в этот момент – желание немедленно овладеть ею, а не наркотик. И она окаменела под его прикосновениями.

Его губы, его язык ласкали ей шею, плечи. Ладони касались грудей, пальцы сжимали соски, он шептал ее имя, он развернул ее лицом к себе. И, как всегда, это был огонь, угар, безумие. Сидни жаждала его поцелуев. И приоткрыла губы в ожидании…

Джастин со стоном привлек ее к себе, заласкал, зацеловал. Тогда Сидни, дрожа, положила руку ему на бедро, чтобы отплатить ему лаской за ласку. И тотчас все стало ясно.

Она вернулась в реальность. И отпрянула, не сводя с него глаз в сумеречном свете уличных фонарей.

– Прекрасно, Джастин. Неужели ты думал меня обмануть?

Он глядел в сторону, и от этого она еще больше разозлилась.

– Иди, купи себе проклятую дозу. Разве не за этим мы приехали сюда? Или мне полагалось думать, будто не за этим?

– Разве не ты потребовала, чтобы я пошел с тобой на вечеринку? – заявил Джастин.

Это был старый способ перекладывания вины и ответственности на Сидни, но на сей раз она не желала играть в его игру.

– Хватит, Джастин, я могу пойти туда и одна.

– Тогда в чем дело? Зачем ты позвонила мне? Или это не ты звонила мне сегодня, была очень мила и обещала кое-что после вечеринки?

Сидни промолчала, и его слова повисли в воздухе. Он сказал правду. Раз за разом, ругая себя последними словами, она возвращалась к нему, ненавидя его, презирая себя, и все же возвращалась. Словно у нее не было сил жить без него.

Один Бог знает почему. От него не дождешься нежности. И не так уж он хорош собой. Непонятно. Ничего нет, о чем она когда-то мечтала. Лицо, правда, интересное: каждая черта на нем – сама по себе и борется с остальными за первенство. Темная, оливкового цвета кожа. Глаз не видно. Тонкий шрам на подбородке. Ничего особенного, совсем ничего… но стоит ему посмотреть на нее, коснуться ее, и худенькое мальчишеское тело загорается огнем, становится красивым и наполняется жизнью.

Она проиграла. Ей показалось, что она задыхается в машине.

– Иногда мне хочется кому-нибудь рассказать об этом, – проговорила она. – Считается ведь, что иначе от этого не избавиться.

– Какого черта ты лезешь не в свои дела?

Она видела его скрюченные пальцы.

– Если у наркомана есть близкие люди, родственники, коллеги, еще можно все изменить. Ведь…

Взметнувшись, рука Джастина схватила ее руку, больно сжала ее.

– Только попробуй кому-нибудь сказать! Даже не думай об этом. Клянусь, Сид, если ты… Если ты это сделаешь…

– Прекрати. Подумай сам, так не может продолжаться. Сколько ты тратишь на них денег? Пятьдесят фунтов в день? Сто? Больше? Джастин, да мы даже на вечеринку не можем пойти, чтобы ты сначала не…

Он отпустил ее руку.

– Убирайся. Найди себе кого-нибудь другого. Оставь меня, черт побери, одного.

Вот так всегда. Но Сидни знала, что не способна на это, и ненавидела себя за то, что не может и, верно, никогда не сможет уйти от него.

– Мне всего лишь хочется тебе помочь.

– Тогда заткнись, понятно? Дай мне добраться до вонючей улочки, купить дозу и убраться отсюда.

Он открыл дверцу и с шумом захлопнул ее за собой.

Сидни смотрела, как он уходит, и открыла дверцу, только когда он дошел до центра площади.

– Джастин…

– Подожди меня.

Его голос звучал ровно, но не потому, что он успокоился, а потому, как поняла Сидни, что он, Джастин Брук, принадлежал к людям, которые страшатся публичных скандалов, а при этом в пятницу вечером оказался в гуще толпы на Сохо-сквер. Проигнорировав его приказ, Сидни выскочила из машины и побежала за ним, забыв обо всем на свете. Сидни твердила себе, что должна быть рядом, должна приглядывать за ним, иначе всякое может случиться, его могут арестовать, одурачить или того хуже.

– Я тут, – сказала она, догнав Джастина.

И прочитала безразличие на его застывшем лице.

– Твое дело.

Он продолжил путь через площадь в черный зев знакомой улицы.

Из-за стройки улица казалась еще темнее и уже, чем обычно. Сидни поморщилась, вдохнув запах мочи. Здесь было даже хуже, чем она представляла.

По обеим сторонам стояли неосвещенные и ненумерованные дома. На окнах были решетки, входные двери заперты, здесь вовсю занимались незаконным бизнесом, в котором, по-видимому, были заинтересованы здешние ночные клубы.

– Джастин, где ты собираешься?..

Брук поднял руку, требуя молчания. Откуда-то донесся хриплый мужской голос, изрыгающий проклятья. Скорее всего, он шел с другого конца улицы, где кирпичная стена огибала ночной клуб, образовывая нечто вроде ниши. Два человека катались там по земле. Но это не было похоже на любовную схватку. Это была настоящая драка, и лежавшая внизу женщина в черном платье ни комплекцией, ни силой не могла противостоять своему разъяренному обидчику.

– Ты, грязная…

Мужчина – кажется, блондин, и, судя по голосу, не помнивший себя от ярости, – бил кулаками по лицу женщины, по ее плечам, по животу.

Сидни не могла устоять на месте и, когда Брук попытался удержать ее, закричала:

– Нет! Там женщина!

И побежала на голос. Сидни слышала, как Джастин кричит за ее спиной. Но догнал он ее, лишь когда она была ярдах в трех от дравшейся пары.

– Стой. Я сам разберусь, – хрипло бросил ей Джастин.

Брук сгреб обидчика, поднял его, держа за кожаный пиджак, и отпихнул. У жертвы освободились руки, и она инстинктивно закрыла лицо.

– Идиоты! Не хватало еще полиции!

Подскочила Сидни.

– Питер! – крикнула она. – Джастин, это Питер Линли!

Довольно долго Брук не двигался с места, лишь глядел то на молодого человека, то на молодую женщину, лежавшую на боку, на ее задравшееся платье и изодранные в клочья чулки. Потом он опустился на корточки и взял в ладони ее лицо, желая осмотреть раны.

– Боже мой, – прошептал он.

Отпустив женщину, он поднялся во весь рост, покачал головой и коротко хохотнул.

Тем временем женщина встала на колени, и когда потянулась за сумочкой, ее вырвало. А потом – как ни странно – она тоже засмеялась.

Часть II Вечерний Лондон

Глава 1

Леди Хелен Клайд была окружена атрибутами смерти. Экспонаты с мест, где побывала смерть, лежали на столах; фотографии трупов висели на стенах; вызывающие ужас предметы располагались в застекленных шкафах, и среди них один особенно отвратительный – клок волос с куском скальпа. Несмотря на чудовищное окружение, мысли леди Хелен крутились вокруг еды. Чтобы отвлечься, она просмотрела копию полицейского отчета, лежавшего перед ней на столе.

– Симон, здесь все так, как и должно быть. – Леди Хелен выключила микроскоп. – Б – отрицательное, АБ – положительное, О – положительное. Полицейским это понравится?

– Хм-м-м-м, – прозвучало в ответ.

Когда ее напарник работал, ответы всегда были такими, но сейчас леди Хелен едва не рассердилась, ибо часы пробили четыре и она уже пятнадцать минут как думала лишь о чашке чая. Не замечая этого, Саймон Алкурт-Сент-Джеймс принялся откупоривать стоявшие перед ним бутылки. В них были заключены мельчайшие частицы, которые он собирался исследовать, подтверждая свою упрочивавшуюся репутацию судебного эксперта, способного установить те или иные факты по обрывкам окровавленных ниток.

Поняв, к чему ведут его приготовления, леди Хелен вздохнула и подошла к окну. Стоял конец июня, на верхнем этаже дома Сент-Джеймса окно было открыто. Оно выходило в красивый сад, окруженный кирпичной стеной. Разросшиеся цветники привлекали взгляд буйством красок. Дорожки закрывала трава.

– Пора тебе нанять кого-нибудь и привести сад в порядок, – сказала леди Хелен.

Ей было известно, что последний садовник работал тут не меньше трех лет назад.

– Да, – ответил Сент-Джеймс, доставая пару пинцетов и коробку с предметными стеклами.

Где-то внизу открылась и со стуком закрылась дверь.

Наконец-то, подумала леди Хелен, представляя, как Джозеф Коттер поднимается по лестнице из расположенной в подвале кухни, неся поднос с теплыми лепешками, свежим маслом, клубничным пирогом и чаем. К сожалению, приближавшиеся звуки – топанье и шарканье, сопровождаемые громким ворчаньем, – развеяли радостные надежды. Отодвинув один из компьютеров Сент-Джеймса, леди Хелен выглянула в обшитый деревянными панелями холл.

– Что там такое? – завопил Сент-Джеймс, и его вопрос эхом прокатился по всему дому, словно били металлом по дереву. Он вскочил с табурета, с грохотом опустив левую ногу на пол.

– Это Коттер. Он доблестно сражается с чемоданом и пакетами. Коттер, вам помочь? Что вы несете?

– Спасибо, я справлюсь, – с уклончивостью дипломата ответил Коттер, находясь тремя этажами ниже.

– Какого черта?..

Леди Хелен увидела, как Сент-Джеймс стремительно отлетел от двери и вернулся к своей работе, словно Коттеру не требовалось никакой помощи.

Все выяснилось почти тотчас. Когда Коттер маневрировал со своим грузом по нижней площадке, солнечный луч из окна высветил наклейку на чемодане. Даже с верхнего этажа леди Хелен разглядела черную надпись: Д.Коттеру/С.Ш.А. Итак, Дебора возвращается, и, судя по всему, очень скоро. А Сент-Джеймс как ни в чем не бывало поглощен своими волокнами и стеклами. Он наклонился над микроскопом, регулируя фокус.

Леди Хелен спустилась вниз по лестнице, но Коттер отмахнулся от нее.

– Я сам, – проговорил он. – Не утруждайте себя.

– А я хочу утруждаться. Как вы.

Коттер улыбнулся, ведь им-то двигала отцовская любовь к дочери, о чем леди Хелен, естественно, знала; он отдал гостье широкий плоский пакет, который пытался удержать под мышкой, но чемодан оставил в своем ведении.

– Дебора возвращается домой? – тихо спросила леди Хелен.

– Возвращается. Сегодня, – так же тихо ответил Коттер.

– Саймон ничего не говорил.

Коттер покрепче ухватил чемодан.

– Неудивительно, правда? – мрачно отозвался Коттер.

Одолев последний лестничный пролет, Коттер втащил чемодан дочери в ее спальню, находившуюся слева, тогда как леди Хелен помедлила на пороге лаборатории. Она прислонила пакет к стене и задумчиво постучала по нему, не сводя взгляда со своего друга. На Сент-Джеймса это не произвело впечатления.

Такое поведение казалось ему самым эффективным. Рабочие столы и микроскопы стали для него надежной защитой от всех, а постоянная работа – наркотиком, заглушавшим боль потери. Оглядевшись, леди Хелен вдруг поняла, что лаборатория из центра профессиональной жизни Сент-Джеймса превратилась в его убежище. В большой комнате стоял слабый запах формальдегида, на стенах висели анатомические таблицы, диаграммы, полки, на полу скрипели доски, потолок был стеклянным, и молочно-белое теплое солнце казалось здесь безликим. Все пространство внутри было уставлено поцарапанными столами, высокими табуретами, микроскопами, компьютерами и другим оборудованием для исследования всего – от крови до пуль. В боковой стене была дверь, что вела в темную комнату Деборы Коттер. Она оставалась запертой все годы отсутствия Деборы, и леди Хелен не представляла, как поступит Сент-Джеймс, если дверь вдруг распахнется и ему не удастся избежать попытки Деборы вновь завладеть его сердцем.

– Саймон, сегодня возвращается Дебора. Почему ты не сказал мне?

Сент-Джеймс вынул стеклышко из микроскопа и заменил его другим, настроив микроскоп на большее увеличение. Через пару минут он сделал короткую запись.

Перегнувшись через стол, леди Хелен выключила микроскоп.

– Она возвращается домой, а ты за весь день ни разу не упомянул об этом. Почему, Саймон? Ответь мне.

Не произнося ни слова, Сент-Джеймс довольно долго смотрел куда-то мимо нее.

– Коттер, в чем дело?

Леди Хелен обернулась. В дверях, хмурясь и вытирая лоб белым носовым платком, стоял Коттер.

– Вам не надо ехать в аэропорт, мистер Сент-Джеймс, – торопливо проговорил он. – Лорд Ашертон встретит ее. И я тоже. Он звонил час назад. Мы обо всем договорились.

Ответом Коттеру было тиканье настенных часов, пока откуда-то с улицы не послышался яростный младенческий вопль.

Сент-Джеймс пошевелился на своем табурете:

– Отлично. Лучше не придумаешь. У меня полно работы.

Ничего не понимавшей леди Хелен хотелось кричать от возмущения. Одно ей все же было ясно – жизнь круто переменилась. Не зная, кому задать свои вопросы, она переводила взгляд с Сент-Джеймса на Коттера и обратно, однако выражение их лиц предостерегало ее от излишней торопливости. И все же Коттеру как будто было что сказать. Он ждал, когда Сент-Джеймс что-нибудь произнесет и это позволит ему расширить границы откровенности. Но Сент-Джеймс ограничился тем, что пригладил непослушные волосы, после чего Коттер переступил с ноги на ногу и сказал:

– У меня еще есть дела.

Он кивнул головой и вышел из лаборатории, сгорбившись, словно все еще нес чемодан, и устало передвигая ноги.

– Как это понимать? – спросила леди Хелен. – Томми будет встречать Дебору в аэропорту? Почему Томми? Почему не ты?

Вопросы были резонные. Томас Линли, лорд Ашертон, был старым другом Сент-Джеймса и леди Хелен, отчасти и коллегой, поскольку последние десять лет служил в отделе расследования уголовных преступлений Нью-Скотленд-Ярда. И в том, и в другом качестве он был частым гостем в Чейн-Роу-хаус, но когда, спросила себя леди Хелен, он сумел познакомиться с Деборой настолько близко, чтобы встречать ее в аэропорту? Вот так запросто позвонить ее отцу, словно он приходится… так кем же, черт побери, Томми приходится Деборе?

– Он навещал ее в Америке, – сказал Сент-Джеймс. – Много раз. Разве он не говорил тебе?

– Боже мой. – Леди Хелен была в замешательстве. – Откуда ты знаешь? Во всяком случае, не от Деборы. А Томми знает, что ты всегда…

– Коттер сказал в прошлом году. Думаю, его как отца некоторое время мучили сомнения относительно намерений Томми.

Этот сухой немногословный комментарий сказал леди Хелен куда больше, чем если бы Сент-Джеймс позволил своим чувствам вылиться наружу, и она всей душой рванулась ему навстречу:

– Наверно, это было ужасно, я говорю о трех последних годах, когда ее тут не было?

Сент-Джеймс придвинул к себе другой микроскоп и долго, самым тщательным образом стирал пылинку, которая никак не желала подчиниться ему.

Тем временем леди Хелен не сводила с него внимательного взгляда, отлично понимая, что уходящее время в сочетании с его проклятым нездоровьем с каждым годом все больше лишали его уверенности в себе как в мужчине. Ей хотелось сказать ему, что он не прав. Ей хотелось сказать ему, что все это его выдумки. Однако это выглядело бы почти как жалость, а у нее не было ни малейшего желания причинять ему лишнюю боль.

Стукнула парадная дверь, избавив Сент-Джеймса от необходимости отвечать. Потом послышались быстрые шаги. Одолеть три этажа без единой передышки и с такой скоростью мог лишь один человек.

– Похоже, Сидни вернулась, – произнес Сент-Джеймс за несколько мгновений до того, как его младшая сестра буквально влетела в лабораторию.

– Так и знала, что ты здесь, – объявила Сидни Сент-Джеймс, целуя брата в щеку. – Мне нравится твое платье, Хелен, – усевшись на табурет, проговорила она вместо приветствия, обращаясь к приятельнице брата. – Новое? Как ты умудряешься выглядеть такой свежей в четверть пятого?

– Уж коли мы заговорили о свежести…

Сент-Джеймс не без удивления рассматривал довольно странный наряд сестры. Сидни рассмеялась:

– Кожаные брюки. О чем ты подумал? У меня была еще и шуба, но я оставила ее у фотографа.

– Не слишком ли тепло для лета? – спросила леди Хелен.

– Ужасно, правда? – весело согласилась с ней Сидни. – Меня с десяти часов утра продержали на мосту Альберта в кожаных штанах и шубе. Больше на мне ничего не было. И еще я с шофером сидела на крыше такси 1951 года – не могу понять, откуда берутся такие манекены. Глядел на меня, как извращенец. Ах да, еще немножко au naturel тут, там. Если уж совсем честно, то моего au naturel. Шоферу только и нужно было, что смотреть на меня, изображая Джека Потрошителя. Рубашку я позаимствовала у одного из осветителей. Потом нас осчастливили перерывом, и я подумала, почему бы мне не нанести визит братику. – Она с любопытством оглядела комнату. – Уже пятый час. Где чай?

Сент-Джеймс кивнул на пакет, который леди Хелен оставила прислоненным к стене:

– Сегодня мы не в форме.

– Сид, вечером прилетает Дебора, – сказала леди Хелен. – Ты знала?

Сидни просияла:

– Наконец-то! Это ее? Отлично! Посмотрим.

Она соскочила с табурета, потрясла пакет, словно это был преждевременный рождественский подарок, и стала сдирать обертку.

– Сидни, – попытался остановить сестру Сент-Джеймс.

– Да ну. Ты же знаешь, она никогда не против. – Сидни развернула коричневую бумагу и, развязав шнурки на черном портфолио, достала верхний портрет. Внимательно вглядевшись в него, присвистнула сквозь зубы. – Господи, она еще никогда так хорошо не работала.

Сидни протянула фотографию леди Хелен, а сама стала смотреть следующую.

Я в ванне. Так было написано небрежным почерком внизу. На фотографии оказалась сама обнаженная Дебора, повернутая в три четверти к фотоаппарату. Композиция была тщательно продумана: неглубокая ванна, наполненная водой, нежный изгиб позвоночника, рядом стол с кувшином, головными щетками, расческой, проникающий в комнату свет падает на левую руку, левую ногу и левое плечо. С помощью фотоаппарата, изобразив себя как модель, Дебора скопировала «Ванну» Дега. Это было очень красиво.

Леди Хелен подняла взгляд на Сент-Джеймса, который кивнул вроде бы одобрительно, а потом вернулся к своим микроскопам и принялся что-то искать в бумагах.

– Вы знали? Неужели вы не знали? – нетерпеливо спрашивала Сидни.

– Что? – переспросила леди Хелен.

– Что у Деборы роман с Томми. С Томми Линли! Мне сказала мамина кухарка. Хотите верьте, хотите – нет. Судя по ее словам, Коттер против. Правда, Саймон, ты должен поговорить с Коттером. И с Томми тоже. С его стороны нечестно закрутить с Деб, не посоветовавшись со мной. Кстати. – Она вновь уселась на табурет. – Мне надо рассказать вам о Питере.

Леди Хелен с облегчением вздохнула, когда Сидни переменила тему.

– О Питере? – переспросила она, поощряя Сидни продолжать.

– Представляете, – Сидни развела руками, нарочито драматизируя сцену, – Питер Линли и фея ночи – вся в черном, с гривой черных волос, ну прямо туристка из Трансильвании – были застуканы в Сохо flagrante delicto! [1]

– Брат Томми? – уточнила леди Хелен, зная способность Сидни все запутывать. – Не может быть. Ведь он на все лето уехал в Оксфорд, разве нет?}

– Оказалось, он занимается куда более интересными делами, чем учеба в университете. К черту историю, литературу, искусство.

– Сидни, о чем ты говоришь? – спросил Сент-Джеймс, когда она спрыгнула с табурета и стала, как щенок, красться по комнате.

Включив микроскоп леди Хелен, Сидни заглянула в него:

– Боже мой! Что это?

– Кровь, – ответила леди Хелен. – Так что с Питером Линли?

Сидни поправила резкость.

– Это было… подождите… В пятницу вечером. Да, правильно, потому что на пятницу у меня была назначена вечеринка в Уэст-энде, и тогда-то я видела Питера. Он катался по земле. Дрался с проституткой! Как вы думаете, Томми понравится, когда он узнает об этом?

– Уже целый год Томми нет покоя с Питером, – сказала леди Хелен.

– Еще бы! – Сидни жалобно поглядела на брата. – Чай все-таки будет? Еще есть надежда?

– Надежда есть всегда. Заканчивай со своей историей.

Сидни скривилась:

– Это почти все. Джастин и я случайно наткнулись на Питера, который в темноте дрался с женщиной. Он бил ее по лицу, словно так и надо, и Джастин оттащил его. А женщина – вот что немного странно – вдруг стала смеяться. Наверно, это была истерика. Но прежде, чем мы смогли удостовериться, так это или не так, она убежала. Питера мы отвезли домой. У него жалкая квартирка в Уайтчепел. А на лестнице, Саймон, его поджидала желтоглазая девица в вонючих джинсах. – Сидни пожала плечами. – Как бы то ни было, Питер ни слова не сказал мне ни о Томми, ни об Оксфорде. Наверно, ему было стыдно. Уверена, меньше всего он ожидал увидеть знакомых, когда воевал на темной улице.

– А ты что там делала? – спросил Сент-Джеймс. – Это Джастин привез тебя в Сохо?

Сидни отвела взгляд.

– Как ты думаешь, Деб пофотографирует меня? Теперь, когда я постриглась, мне надо делать новый портфолио. Ты ничего не сказал, Саймон, а ведь теперь у меня волосы короче, чем у тебя.

Однако не так просто было отвлечь внимание Сент-Джеймса.

– Разве ты не рассталась с Джастином Бруком?

– Хелен, что ты думаешь о моей прическе?

– Так как насчет Брука, Сид?

Взглядом извинившись перед леди Хелен, Сидни вновь повернулась к брату. Внешнее сходство брата и сестры было поразительным: одинаковые черные вьющиеся волосы, одинаковые худощавые лица с орлиным профилем, одинаковые голубые глаза. Вот только зеркало было кривым. С одной стороны живое подвижное лицо, с другой – смиренная отстраненность. Они были как до и после, как прошлое и будущее, соединенные неразрывными узами крови.

И все-таки Сидни попыталась это опровергнуть.

– Не изображай наседку, Саймон.

***

Звон будильника разбудил Сент-Джеймса. Три часа ночи. Довольно долго – в полусне – он соображал, где находится, пока боль в шее не разбудила его окончательно. Поерзав в кресле, он медленно встал, с трудом управляясь с затекшим телом. Осторожно потянулся и подошел к окну, чтобы поглядеть на Чейн-Роу.

Лунные лучи посеребрили листья на деревьях, коснулись отреставрированных домов напротив, музея Карлейля, церкви на углу. В прошедшие несколько лет здесь случился настоящий ренессанс, перенесший все пространство на берегу реки из богемного прошлого в неведомое будущее. Сент-Джеймсу это было по душе.

Он вернулся в кресло. Рядом на столике стояла рюмка, в которой было немножко бренди. Сент-Джеймс выпил ее, выключил лампу и вышел из кабинета, держа путь по узкому коридору в направлении лестницы.

По ступенькам он шел медленно, волоча больную ногу и наваливаясь на перила. С раздражением покачал головой из-за своего нелепого кривляния по поводу возвращения Деборы.

Коттер уже несколько часов как вернулся из аэропорта, но его дочь задержалась всего на несколько минут и носа не показала из кухни. Сидя в своем кабинете, Сент-Джеймс слышал ее смех, голос ее отца, лай собаки. Ему было легко представить, как кот спрыгнул с подоконника, чтобы поздороваться с ней. Воссоединение семьи продолжалось около получаса. А потом вместо Деборы у него в кабинете появился Коттер и неловко сообщил, что Дебора уехала вместе с лордом Ашертоном. С Томасом Линли. Со старым другом Сент-Джеймса. Смущение Коттера из-за поведения дочери лишь усугубило и без того непростую ситуацию.

– Она сказала, что ненадолго, – пробормотал Коттер. – Сказала, что сразу вернется. Сказала, что…

Сент-Джеймс хотел остановить его, но не мог придумать предлог. В конце концов ему пришло в голову объявить, что уже поздно и пора спать. После этого Коттер оставил его в покое.

Понимая, что ему не заснуть, Сент-Джеймс остался в кабинете и взял в руки научный журнал. Шли часы, он ждал возвращения Деборы. Умом он понимал, что в их встрече нет никакого смысла. А сердце не желало ничего понимать и не давало покоя нервам.

Вот идиотизм, думал он и продолжал восхождение по лестнице. Более того, подчиняясь сердцу, которое противостояло уму, он направился не в свою спальню, а в Деборину – на последнем этаже. Дверь была открыта.

Спальня Деборы представляла собой маленькую комнатку с разнородной обстановкой. Старый дубовый шкаф на ненадежных ножках, но с любовью отреставрированный, стоял у стены. Под стать ему дубовый стол украшала белликская ваза с розовыми краями. Выцветший овальный коврик, связанный матерью Деборы ровно за десять месяцев до смерти, лежал на полу. У окна – узкая железная кровать, в которой Дебора спала еще ребенком.

Три года, пока Деборы не было, Сент-Джеймс не входил в эту комнату. Да и сейчас он сделал это с неохотой, но все же подошел к открытому окну, на котором ночной ветерок теребил белые занавески. Даже на такую высоту долетал легкий аромат цветов из сада.

Пока Сент-Джеймс наслаждался запахами ночи, серебристый автомобиль выехал из-за угла Чейн-Роу на Лордшип-плейс и остановился возле старых садовых ворот. Сент-Джеймс узнал «Бентли» и мужчину за рулем, который повернулся к молодой женщине, сидевшей рядом, и обнял ее.

Луна, освещавшая улицу, осветила и автомобиль, и Сент-Джеймс, не в силах пошевелиться и отойти от окна, даже если бы хотел – а он не хотел, – смотрел, как светловолосый Линли наклоняется к Деборе. Она подняла руки, провела ими по его волосам, потом по его лицу и притянула голову Линли к своей шее, к своей груди.

Сент-Джеймс заставил себя перевести взгляд на сад. Гиацинт, живокость, бурачок, мысленно произносил он. Нужно что-то делать с южноафриканскими лилиями. Пора привести сад в порядок. Надо заняться им. Нет, смешно думать, что сад излечит его от сердечной боли.

Дебору он знал с самого ее рождения. Она выросла членом небольшой семьи в Челси, будучи дочерью полуняньки, полуслуги, полунаперсника, полудруга Сент-Джеймса. В самые тяжелые времена она была постоянно рядом с ним, и ее присутствие не раз спасало его от отчаяния. А теперь…

Она сделала свой выбор, думал он и пытался убедить себя, что ему это безразлично, что он в состоянии это принять, что, потеряв ее, он может жить как ни в чем не бывало дальше.

Сент-Джеймс пересек лестничную площадку и вошел в лабораторию; включил самую сильную лампу и направил ее луч на отчет о токсикологическом анализе. Несколько минут он безуспешно пытался понять прочитанное – жалкая попытка взять себя в руки, – прежде чем услыхал шум мотора и вскоре после этого шаги Деборы.

Включив еще одну лампу, он подошел к двери, охваченный тревогой, желанием найти какие-то слова, объяснить, почему он наверху, одетый, в три часа ночи. Однако ему не хватило времени, ибо Дебора взбежала по лестнице так же быстро, как это обычно делала Сидни, положив конец ожиданию.

Ступив на последний лестничный пролет, она остановилась, увидав его:

– Саймон!

Все было враз забыто. Саймон протянул к ней руки, и она тотчас оказалась в его объятиях. Иначе и быть не могло. Она принадлежала этому дому. Они оба знали это. Забыв обо всем на свете, Сент-Джеймс наклонился в поиске ее губ, но наткнулся на гриву волос и учуял запах сигарет Линли, с горечью напомнив себе, что она уже не та, какой была когда-то.

Запах сигарет привел его в чувство, и он отпустил ее. От него не укрылось, что время и расстояние сделали свое дело и он в своем воображении весьма преувеличивал ее физическую привлекательность, приписывая ей то, чего у нее никогда не было. Пришлось признать очевидное. Дебора не была красавицей в обычном смысле этого слова. У нее не было аристократичности Хелен. Не было и провоцирующей живости Сидни. Зато у нее были теплота и любовь, понимание и мудрость, что с очевидностью выдавало ее милое лицо, копна медных волос, веснушки на переносице.

Однако Дебора заметно изменилась. Слишком похудела, так что тонкие жилки почти выходили на поверхность. Но разговаривала она с Саймоном, как прежде:

– Ты работал? Но ведь не ждал меня, нет?

– Только так мне удалось отправить твоего отца в постель. Он думал, что Томми похитит тебя уже сегодня.

Дебора засмеялась:

– Похоже на папу. Ты тоже так думал?

– Томми сглупил, что не сделал этого.

Сент-Джеймсу оставалось только поражаться, как они умудрялись разговаривать словно сразу на двух языках. Обнявшись, они аккуратно обошли молчанием разговор о причинах отъезда Деборы из Англии, как будто заранее сговорились разыгрывать прежнюю дружбу, к которой, увы, не было возврата. Но даже фальшивая дружба предпочтительнее разрыва.

– У меня кое-что есть для тебя.

Сент-Джеймс повел Дебору в лабораторию и открыл дверь в ее темную комнату. Когда он включил свет, то услыхал, как она вскрикнула от изумления, увидав на месте старого черно-белого увеличителя новый, цветной.

– Саймон! – Она прикусила губу. – Это!.. Ты очень добр. Правда… Ведь ты не должен… И все-таки ты ждал меня.

Лицо Деборы пошло некрасивыми пятнами, напоминая Сент-Джеймсу, что она никогда не умела скрывать свои чувства.

Дверная ручка, которую он сжимал в ладони, казалась ему необычно холодной. Сент-Джеймс был уверен, что подарок обрадует Дебору. Не тут-то было. Получилось так, что, не спросив разрешения, он нарушил границу между ними.

– Мне хотелось как-то отметить твое возвращение, – сказал он. Дебора не отозвалась. – Мы скучали по тебе.

Дебора погладила увеличитель.

– Перед самым отъездом у меня была выставка в Санта-Барбаре. Ты знал? Томми сказал тебе? Я звонила ему, потому что, ну, об этом всегда мечтаешь. Приходят люди, им нравится то, что они видят. Даже покупают… Я так волновалась. Мне пришлось пользоваться школьными увеличителями, и мне помнится, я думала о том, смогу ли когда-нибудь купить новые фотоаппараты, без которых… А тут твой подарок. – Она прошлась по своей лаборатории, осмотрела все бутылки и все коробки, новые лотки и даже фиксаж и приложила ладонь к губам. – Ты все предусмотрел. Ох, Саймон, такого… Правда, я не ожидала этого. Всё… Тут всё как я хотела. Спасибо. Огромное тебе спасибо. Обещаю, буду приезжать каждый день и работать тут.

– Приезжать?

Сент-Джеймс оборвал себя, осознав, что только отсутствие здравого смысла, когда он наблюдал сцену в автомобиле, не позволило ему предвидеть очевидное.

– Ты не знаешь? – Дебора выключила свет и вернулась в лабораторию Сент-Джеймса. – У меня есть квартира в Паддингтоне. Томми снял ее для меня в апреле. Он не сказал тебе? И папа не сказал? Я переезжаю туда завтра.

– Завтра? Как это понимать? Сегодня?

– Сегодня. И если мы не поспим хотя бы немного, то завтра нам лучше не показываться никому на глаза. Поэтому спокойной ночи. И спасибо, Саймон. Правда спасибо.

Дебора легко коснулась щекой его щеки, пожала ему руку и исчезла.

Ничего не попишешь, думал Сент-Джеймс, как завороженный глядя ей вслед.

И направился к лестнице. В своей комнате Дебора прислушивалась к его шагам. Эти звуки крепко сидели в ее памяти и, наверно, не покинут ее до самой могилы. Легкое движение здоровой ноги и тяжелое – больной. Его побелевшая рука, вцепившаяся в перила. Вздох облегчения, когда равновесие восстановлено. А по лицу никогда ничего не заметишь.

Дебора подождала, пока захлопнется дверь этажом ниже, и подошла к окну, как некоторое время назад Сент-Джеймс, о чем, естественно, она не догадывалась.

Три года, подумала она. Как же сильно он похудел, каким выглядит изможденным и больным! На угловатом некрасивом лице словно выгравирована история его страданий. Как всегда, слишком длинные волосы. Она вспомнила их шелковистость. Его глаза – они говорили с ней, даже когда он молчал. Губы, нежно касавшиеся ее губ. Чувствительные руки – руки художника, касавшиеся ее подбородка, – привлекавшие ее к нему.

– Нет. С этим покончено.

Дебора спокойно произнесла эти слова, обращаясь к наступающему утру. Потом отвернулась от окна, стащила с кровати стеганое покрывало и легла не раздеваясь.

Не думай о нем, приказала она себе. Ни о чем не думай.

Глава 2

Всегда один и тот же страшный сон: прогулка от Букбэр-роу до Гриндейл-Тарн под дождем, освежающая и очищающая, какая может привидеться только во сне. Выходящие на поверхность камни, легкий бег по открытой пустоши, беспорядочное, захватывающее дух и вызывающее смех, скольжение вниз, в воду. Радостное возбуждение, всплеск энергии, приток крови к ногам, который он чувствовал во сне, – он мог бы поклясться, что чувствовал.

А потом пробуждение, с болезненным содроганием, в кошмар. Он лежит в постели, глядит в потолок и мечтает стать равнодушным к одиночеству. А как забыть о боли?

Открылась дверь спальни, и вошел Коттер, неся поднос с чаем. Он поставил поднос на ночной столик и внимательно поглядел на Сент-Джеймса, прежде чем раздвинуть шторы.

Утренний свет, словно электрический разряд, проник через глаза прямо в мозг, и Сент-Джеймс почувствовал, как непроизвольно дернулся.

– Я принесу вам лекарство, – сказал Коттер и, налив чай в чашку, исчез в ванной комнате.

Оставшись один, Сент-Джеймс заставил себя сесть, однако он не мог не поморщиться от звуков, чудовищно усиленных грохотом в его собственной голове. Стук дверцы шкафчика с лекарствами был подобен выстрелу винтовки, а журчание воды в ванне – вою локомотива. Вернулся Коттер с пузырьком в руке.

– Двух будет достаточно. – Он подал Сент-Джеймсу таблетки и молчал, пока тот не проглотил их. – Видели Деб? – спросил он как бы между прочим.

Словно ответ не имел для него никакого значения, Коттер вновь отправился в ванную, поскольку считал для себя обязательным проверить, не слишком ли горяча вода. Это было совсем не обязательно, однако придало заданному вопросу определенное звучание. Коттер играл в игру «слуга-хозяин», поэтому в его вопросе должна была быть незаинтересованность, которой на самом деле не было и в помине.

Сент-Джеймс положил в чашку с чаем много сахара и сделал несколько глотков. Потом опять откинулся на подушки в ожидании, когда подействует лекарство.

Из двери ванной комнаты появился Коттер.

– Да. Я видел ее.

– Она изменилась, правда?

– Это естественно. Ее долго не было.

Сент-Джеймс подлил чаю в чашку, после чего неохотно поднял взгляд на отца Деборы. Написанная на нем решимость сказала Сент-Джеймсу, что, если он промолчит, Коттер сочтет это приглашением к откровенности, которой ему-то как раз хотелось избежать. Коттер не двигался с места. В своем обмене репликами они зашли в тупик. И Сент-Джеймс сдался:

– Что случилось?

– Лорд Ашертон и Деб. – Коттер провел ладонью по редеющим волосам. – Мистер Сент-Джеймс, я знал, что когда-нибудь у Деб появится мужчина. Чего тут сложного? Но ведь мне было известно, что она чувствует… ну, я полагал, я думал, что… – От уверенности Коттера не осталось и следа. Он стряхнул с рукава невидимую нитку. – Я боюсь за нее. Ну что такому человеку, как лорд Ашертон, нужно от Деб?

Конечно же, он хочет жениться на ней. Ответ пришел сам собой, однако Сент-Джеймс не озвучил его, хотя понимал, что мог бы подарить покой измученной душе Коттера. Вместо этого ему захотелось предостеречь Коттера насчет некоторых черт характера Линли. Вот было бы забавно изобразить старого друга Дорианом Греем. Противно.

– Возможно, это совсем не то, о чем вы думаете, – проговорил Сент-Джеймс.

Коттер провел пальцем по ручке двери, словно стер пыль, и кивнул, не убежденный словами Сент-Джеймса.

Притянув к себе костыли, Сент-Джеймс поднялся на ноги и зашагал по комнате в надежде, что Коттер воспримет это как конец разговора. Не тут-то было.

– У Деб квартира в Пэддингтоне. Она сказала вам? Лорд Ашертон содержит девочку, словно она какая-нибудь проститутка.

– Вы не правы, – отозвался Сент-Джеймс, завязывая пояс на халате, поданном ему Коттером.

– Откуда у нее деньги? – не умолкал Коттер. – Если не он, то кто оплачивает квартиру?

Сент-Джеймс стал двигаться в сторону ванной, откуда доносился такой шум воды, что было очевидно – расстроенный Коттер забыл, как быстро наполняется ванна. Перекрыв воду, Сент-Джеймс как будто нашел способ закончить неприятный разговор.

– Коттер, вам нужно поговорить с ней, если у вас появились нехорошие мысли. Другого пути нет.

– У меня мысли? А у вас их нет? И ничего не говорите. Я еще не ослеп и отлично все вижу. – Коттер решил идти до конца. – Я хотел с ней поговорить. И ничего не получилось. Она уехала с ним, прежде чем я успел сказать хоть слово. А сегодня опять ускакала чуть свет.

– Уже? С Томми?

– Нет. На сей раз одна. В Пэддингтон.

– Поезжайте к ней в гости. Поговорите с нею. Ей, верно, тоже хочется побыть с вами наедине.

Коттер обошел Сент-Джеймса и принялся с излишней тщательностью готовить для него бритвенные принадлежности. С беспокойством наблюдая за этим, Сент-Джеймс понял, что худшее еще впереди.

– Надо спокойно, серьезно поговорить. Я как раз думал об этом. Но разговаривать должен не я. Кто послушает отца? Вы понимаете?

Сент-Джеймс понимал.

– Не думаете же вы…

– Деб обожает вас. С детства. – В голосе Коттера звучал вызов. Он был не тем человеком, который отступится перед шантажом, если уверен в правильности своего – и Сент-Джеймса – решения. – Если бы вы предостерегли девочку. Большего я не прошу.

Предостеречь? Каким образом? Дебора, не встречайся с Томми. Иначе, поверь мне, ты можешь стать его женой. Бессмыслица.

– Всего пара слов, – стоял на своем Коттер. – Она доверяет вам. Как я.

Сент-Джеймс подавил недовольный вздох. Проклятая преданность Коттера во все годы его болезни. Слишком много он задолжал ему. Вот и наступил день расплаты.

– Отлично, – проговорил Сент-Джеймс. – У меня найдется сегодня немного времени, если у вас есть ее адрес.

– Есть. Вот увидите, Дебора обрадуется.

Это уж точно, подумал, мысленно усмехаясь, Сент-Джеймс.

***

Дом, в котором располагалась квартира Деборы, назывался «Шрюсбери Корт Апартментс», и Сент-Джеймс довольно легко отыскал его в Сассекс-Гарденс между двумя потрепанными домами с меблированными комнатами. Недавно отреставрированный, высокий, сверкающий с фасада портланд-цементом, он был огорожен железным забором с калиткой, от которой шла зацементированная дорожка, соединявшая парадный вход, напоминавший вход в пещеру, с дополнительными квартирами, расположившимися на первом этаже.

Сент-Джеймс нажал на кнопку рядом с фамилией «Коттер», послышалось жужжание, и дверь отворилась в небольшой коридор, где пол был покрыт черно-белой плиткой. И вокруг дома, и внутри было на удивление чисто, а слабый запах дезинфекции подтверждал, что так будет всегда. Мебели тут не предполагалось, да и какая мебель в подъезде? На двери аккуратная табличка «concierge» – словно иностранное слово должно было придать дому респектабельность. И лифт есть.

Квартира Деборы была на верхнем этаже. Поднимаясь в лифте, Сент-Джеймс размышлял о том, в какое дурацкое положение его поставил Коттер. Дебора уже взрослая и вряд ли потерпит чье-либо вмешательство в свою жизнь.

Едва он постучал, как дверь открылась, словно Дебора весь день только и делала, что поджидала его. Однако радость на ее лице мгновенно сменилась удивлением, и она помедлила, прежде чем отступила в сторону, предлагая ему войти.

– Саймон! Вот уж не ждала… – Она протянула руку и почти тотчас уронила ее, не дождавшись рукопожатия. – Ты удивил меня. Я ждала… правда, ты… как раз вовремя… Ох, что это со мной? Пожалуйста, входи.

Слово «квартира» можно было бы счесть эвфемизмом, поскольку новый дом Деборы представлял собой нечто крошечно-однокомнатное, спальню и гостиную одновременно. Однако здесь оказалось уютно, на что, очевидно, потрачено много сил. Светло-зеленая краска на стенах по-весеннему радовала взгляд. Возле одной из стен стоял диван-кровать с ярким многокрасочным покрывалом и несколькими вышитыми подушками. На другой висели фотографии Деборы, которые Сент-Джеймс не видел прежде, – результат ее многолетнего обучения в Америке. Из стереопроигрывателя, стоявшего возле окна, слышалась тихая мелодия. Дебюсси. Прелюдия к «Послеполудню фавна».

Сент-Джеймс обернулся, чтобы высказать свое мнение о комнате – здесь и в помине не было эклектичного убранства прежней спальни Деборы, – и обратил внимание на крошечную нишу слева от двери, в которой разместилась кухонька и был крошечный столик, накрытый для чаепития на двоих.

Ему надо было сообразить сразу, как только она открыла дверь. Не в ее привычках бездельничать посреди дня в красивом летнем платье вместо джинсов.

– Ты кого-то ждешь. Извини. Мне надо было позвонить.

– Все в порядке. Это не имеет значения. Правда. – Она обвела рукой комнату. – Ну, что ты думаешь? Тебе нравится?

Сент-Джеймс подумал, что для однокомнатной квартиры здесь совсем не плохо: спокойно, уютно, особенно для мужчины, если он захочет полежать с ней рядом, сбросив с себя бремя дневных забот ради наслаждения любовью. Но какого ответа ждет от него Дебора? Чтобы ничего не говорить, Сент-Джеймс подошел к стене с фотографиями.

Хотя их висело больше дюжины, они группировались так, что взгляд первым делом падал на черно-белое изображение мужчины, стоявшего спиной к фотоаппарату, но с повернутой в профиль головой, при этом его мокрые кожа и волосы контрастировали с черным как смоль фоном.

– Фотографии Томми удались.

Дебора подошла к нему:

– Ты правда так думаешь? Мне хотелось подчеркнуть его мускулы. И все-таки я не уверена… Света мало. Не знаю. То мне кажется, что получилось хорошо, а то хочется порвать ее в клочки.

Сент-Джеймс улыбнулся:

– Ты, как обычно, строга к себе.

– Да уж. И никогда не бываю довольна своей работой. Такая я.

– Мне нравится фотография. И твоему отцу наверняка понравилась бы. Пожалуй, привезем сюда Хелен, чтобы получить третье мнение. Тогда ты сможешь отпраздновать свой успех тем, что выкинешь ее, заявив, будто из нас никогда не выйдет объективных судей.

Дебора засмеялась:

– Во всяком случае, я не требую комплиментов.

– Не требуешь. И никогда не требовала.

Он опять повернулся к стене, и ничего не осталось от скоротечной радости, какую вызвал в нем разговор с Деборой.

Рядом с черно-белой фотографией была другая. И на ней опять голый Линли сидит на старой железной кровати, укрыв простыней нижнюю часть тела. Одна нога согнута, рука на колене, он смотрит в сторону окна, возле которого стоит Дебора, спиной к фотоаппарату, и солнце освещает ее правое бедро. Желтые занавески вздыблены, наверняка за ними скрыт провод, благодаря которому Деборе удалось сделать снимок. Сценка выглядит как спонтанная, словно Дебора проснулась рядом с Линли и ей вдруг понравилось сочетание желтых занавесок и утреннего солнца.

Сент-Джеймс смотрел на фотографию, стараясь делать вид, будто его интересует исключительно искусство, а на самом деле понимая, что нашел подтверждение догадке Коттера относительно Деборы и Линли. Несмотря на то, что Сент-Джеймс видел ночью в машине, ему никак не хотелось терять спасительную ниточку надежды. И вот ее больше нет. Он взглянул на Дебору. Два красных пятна появились у нее на щеках.

– Господи, хозяйка-то из меня никудышная! Хочешь что-нибудь выпить? Джин с тоником? Или виски? Чай? У меня есть чай. Много чая. Я как раз собиралась…

– Нет, ничего не надо. Ты ведь ждешь гостей. Мне не стоит задерживаться.

– Останься и выпей чаю. Я поставлю еще одну чашку.

Дебора направилась в свою кухоньку.

– Пожалуйста, Дебора, ничего не надо, – торопливо проговорил Сент-Джеймс, представляя неловкую ситуацию, когда Дебора и Линли будут вести с ним вежливую беседу, мысленно посылая его ко всем чертям. – Это нехорошо.

Дебора замерла с чашкой и блюдцем в руках:

– Нехорошо? Что нехорошо? Это же всего лишь…

– Послушай, птенчик, – сказал он, желая исполнить свой долг, сдержать обещание, которое он дал ее отцу, и уйти. – Твой отец очень волнуется.

Дебора с заученной аккуратностью поставила на стол блюдце, потом еще осторожнее поставила на него чашку. Накрыла их салфеткой.

– Понятно. Ты приехал как эмиссар моего отца. Вот уж не ожидала, что ты возьмешься за такую роль.

– Дебора, я обещал ему, что поговорю с тобой.

В это мгновение – возможно, из-за его изменившегося тона – пятна на ее щеках стали еще ярче. Она крепко сжала губы. Потом подошла к дивану, села и обхватила себя руками.

– Ладно. Продолжай.

Сент-Джеймсу не померещилось, что на ее лице промелькнуло гневное выражение. И в ее голосе он услышал едва сдерживаемую ярость. Тем не менее решил проигнорировать и то и другое, полагая себя обязанным исполнить обещание, которое дал Коттеру. Он не мог уйти, не высказав Деборе сомнения отца самым доходчивым образом.

– Твоего отца смущают твои отношения с Томми, – проговорил он, как ему казалось, вполне разумно.

Зато так не показалось Деборе, мгновенно отозвавшейся двумя вопросами:

– А тебя? Тебя они тоже смущают?

– При чем тут я?

– А… Как я сразу не поняла? Ну, ты видел меня… И квартиру… Теперь можешь возвращаться и подтвердить фантазии отца. Или от меня требуется что-то еще?

– Ты не поняла.

– Ты приехал сюда вынюхивать насчет моего поведения. Чего же я не поняла?

– Дебора, речь идет не о твоем поведении. – Сент-Джеймс чувствовал себя беззащитным и уж точно не в своей тарелке. Их разговор не должен был стать таким. – Все дело в том, что твои отношения с Томми…

Дебора вскочила с дивана:

– Боюсь, это не твое дело, Саймон. Может быть, мой отец и больше, чем слуга. А я – никто. И всегда была никем. С чего ты взял, что можешь приходить сюда и совать нос в мою жизнь? Кто ты такой?

– Ты мне небезразлична. И отлично это знаешь.

– А ты… – Она осеклась, сцепив пальцы, словно изо всех сил старалась удержать рвавшиеся наружу слова. Но это ей не удалось. – Я тебе небезразлична? И ты вот так запросто произносишь это? А ведь ты ни одного письма не написал мне за все эти годы. Мне было семнадцать. Ты представляешь, что я чувствовала? И ты говоришь, что я тебе небезразлична! – Шатаясь, она подошла к противоположной стене и обернулась, чтобы посмотреть прямо ему в глаза. – Каждый день я ждала, как дура… настоящая дура… надеялась получить от тебя хоть словечко. Ответ на мои письма. Хоть что-то! Записку. Карточку. Привет через отца. Не важно, лишь бы от тебя! И что? А ничего! Не понимала почему. Не могла понять. Потом я все же поняла и стала ждать, когда ты сообщишь о своей свадьбе с Хелен.

– О своей свадьбе с Хелен? – недоверчиво переспросил Сент-Джеймс. Он не уловил, каким образом их разговор так быстро перешел в ссору. – Какого черта это пришло тебе в голову?

– А что еще мне было думать?

– Можно было бы начать с того, что связывало нас, прежде чем ты сбежала из Англии.

Слезы выступили у нее на глазах, но Дебора изо всех сил старалась их сдержать.

– О, я думала об этом, ты прав. И днем и ночью я думала об этом. Саймон, я лежала в постели и старалась найти хоть что-нибудь, ради чего стоило жить. Мне казалось, что вокруг меня пустота. Что я в аду. Ты доволен? Тебя это радует? Я скучала по тебе. Хотела быть рядом. Это была пытка. Болезнь.

– И Томми тебя вылечил?

– Вылечил. Слава богу. Томми меня вылечил. А теперь убирайся. Немедленно. Оставь меня одну.

– Я уйду, не беспокойся. Наверно, тебе будет непросто объяснить мое присутствие в любовном гнездышке, за которое платит Томми? – Сент-Джеймс тыкал пальцем то в одно, то в другое. – Красиво накрытый стол к чаю. Тихая музыка. Дама принаряжена и ждет. Понятно, что я мешаю.

Дебора отпрянула от него:

– Кто платит? Ты поэтому тут? Ты так думаешь? Считаешь, что я не способна сама себя содержать? Что эта квартира принадлежит Томми? Саймон, а кто же тогда я? Его игрушка? Горничная? Любовница? – Ответа ей не требовалось. – Убирайся!

Еще не время, решил Сент-Джеймс. Господи помилуй, еще не время.

– Ты неплохо говорила о пытке. А как ты думаешь, чем были эти три года для меня? Ты думала о том, что я ждал тебя, вчера, час за часом – после всех этих проклятых лет, – и теперь узнаю, что ты была тут с ним?

– Мне плевать на твои чувства! Что бы с тобой ни было, это не сравнится с тем, что ты сделал со мной.

– Вот так комплимент! Ты понимаешь, что говоришь?

– Все возвращается на круги своя. Опять секс. Кто трахает Деб? Вот твой шанс, Саймон. Давай же. Возьми меня. Наверстывай упущенное. Вот диван. Давай же. – Он молчал. – Ну же. Трахни меня. Сделай это по-быстрому. Тебе же хочется, я вижу. Проклятье!

Так как Сент-Джеймс молчал, она схватила первое, что попало ей под руку, и изо всех сил запустила этим в него. Слишком поздно оба увидели, что об стену над его головой разбился фарфоровый лебедь, когда-то подаренный ей на день рождения Саймоном.

И сразу не стало злости.

Прижав кулак к губам, Дебора стала просить у него прощения. Но Сент-Джеймс ничего не слышал. Он несколько секунд смотрел на разбитого лебедя, потом наступил на него, показав этим, что любовь может быть хрупкой, как глина.

Вскрикнув, Дебора бросилась к нему и подхватила осколки.

– Ненавижу тебя! – Слезы текли у нее по щекам. – Ненавижу тебя! Только так ты и мог поступить. Вокруг тебя не может быть ничего живого. Думаешь, у тебя искалечена нога? Ты калека внутри, и, видит Бог, это еще хуже.

Ее слова были будто острые ножи, будто ожившие ночные кошмары. Стараясь увернуться от них, Сент-Джеймс двинулся к двери. Он чувствовал себя настоящим паралитиком и думал только о своей походке, словно она стала в тысячу раз хуже под ее взглядом.

– Саймон! Нет! Извини меня!

Она бросилась следом за ним, и он отметил про себя, что она поранилась об острый кусок фарфора. Струйка крови бежала с ладони на запястье.

– Саймон, я так не думаю, ты же знаешь, я так не думаю.

Странное дело, он больше ничего не чувствовал. Для него теперь ничто не имело значения, кроме желания сбежать подальше.

– Я знаю, Дебора.

Он открыл дверь. Какое счастье, что можно уйти.

***

В голове шумело, предвещая очередной приступ невыносимой боли. Сидя в своем старом автомобиле перед «Шрюсбери Корт Апартментс», Сент-Джеймс боролся с подступавшей болью, зная, что если уступит ей хоть на мгновение, то потом ему не справиться самому и придется просить помощи, чтобы добраться до Челси.

Вот нелепость! Неужели в самом деле придется звонить Коттеру? И из-за чего? Из-за пятнадцатиминутной беседы с девчонкой, которой всего двадцать один год? Одиннадцать лет разницы в возрасте должны были бы помочь ему выйти победителем из их стычки, ан нет, и в результате он сидит в своей машине несчастный, больной и беспомощный. Куда как лучше!

Сент-Джеймс закрыл глаза, защищаясь от яркого солнечного света, проникавшего в его мозг и мучившего его больные нервы. Он стал смеяться над пыткой, которой подвергалось его больное тело, его плоть, кости, мышцы и которая восемь лет была его скамьей подсудимых, его тюрьмой, возмездием за молодецкую опрометчивость, когда он пьяный сел в машину и поехал по извилистой дороге в Сарри.

Сейчас в машине было душно, пахло бензином, и все же он глубоко вдыхал воздух. Самое главное – задушить боль, пока она еще не захватила его всего, и Сент-Джеймс старался не думать об обвинениях, предъявленных ему Деборой, тем более что они были справедливыми.

Три года он не давал о себе знать, не прислал ей ни письма, ни записки, ни даже привета через отца. И самое ужасное, что он не мог объяснить и оправдать свое поведение доступным ей образом. Даже если она поймет, что толку теперь в том, что каждый день без нее был для него еще одним шагом в небытие? Пока он позволял себе медленно умирать, Линли занял его место в ее жизни – всегда красивый, спокойный, уверенный в себе.

Едва у него в голове промелькнула мысль о сопернике, как Сент-Джеймс заставил себя двигаться и стал искать в кармане ключи, чтобы Линли не обнаружил его, хнычущего, как мальчишка, перед домом Деборы. Выехав со стоянки, он присоединился к потоку машин.

Когда на углу Прэд-стрит и Лондон-стрит зажегся красный свет, Сент-Джеймс затормозил и тяжелым взглядом, выражавшим состояние его души, обвел все вокруг, ни на чем не останавливаясь, пока его внимание не привлекли лепившиеся друг к другу киоски на другой стороне Пэддингтон-стрит. Неподалеку, под сине-белым знаком подземки, стояла женщина. Она выбирала цветы на тележке, небрежно поставленной на тротуар, так что одно колесо висело над мостовой. Покачав головой с коротко стриженными черными волосами, взяла охапку летних цветов и засмеялась в ответ на неслышные слова торговца.

Глядя на нее, Сент-Джеймс обругал себя за непростительную глупость. Вот и гостья Деборы. Совсем не для Линли накрыт стол, а для сестры Сент-Джеймса.

***

В дверь постучали буквально через несколько секунд после ухода Саймона, но Дебора не обратила на это внимания. Скрючившись возле окна, она не выпускала из рук крыло лебедя и сжимала его в ладони, не замечая порезов. Сначала появилось несколько капелек крови, потом, когда она крепче стиснула обломок фарфоровой статуэтки, ранка на ладони стала глубже.

Давай я расскажу тебе о лебедях, говорил он. Если они выбирают себе пару, то один раз и на всю жизнь. Они учатся жить вместе и принимать друг дружку такими, какие они есть. Разве это не урок для людей?

Дебора провела пальцем по обломку, оставшемуся от подарка Саймона, и сама подивилась тому, как оказалась способной на подобное предательство. Чего она добилась своей яростной местью, кроме того, что исполнила свое желание и унизила Саймона? И что доказала дурацкой сценой? Всего лишь что подростковая философия – обрушенная на него, когда ей было семнадцать, – не выдержала проверки трехлетней разлукой. Я люблю тебя, говорила она ему. Этого не изменить. Никогда. Слова оказались лживыми. Человек – не лебедь. Тем более она.

Дебора встала, вытерла рукавом щеки, не заметив, как три пуговицы на запястье оцарапали ей лицо, а может быть, и радуясь этому. В кухне отыскала тряпку, которой обмотала руку. Обломок лебедя спрятала в ящик, изумляясь своему неблагоразумному поступку, хотя в глубине души верила, что лебедя еще можно склеить.

Не зная, как она объяснит свой вид Сидни Сент-Джеймс, Дебора подошла к двери, в которую все еще продолжали стучать. Снова вытерев щеки, она повернула ручку, напрасно стараясь изобразить улыбку.

– Наконец-то! Я совершенно…

Дебора умолкла.

Одетая в нечто немыслимое, но все равно красивое, на пороге стояла черноволосая женщина. В руке у нее был стакан с молочно-зеленым напитком, и она, не говоря ни слова, протянула его Деборе, которая в замешательстве взяла его, после чего женщина кивнула ей и вошла в квартиру.

– Все мужчины одинаковые. – У нее был хриплый голос с акцентом, который она как будто старалась скрыть. Прошлепав босыми ногами на середину комнаты, она продолжала говорить, словно они с Деборой были знакомы много лет. – Выпей. У меня такое бывает раз пять на дню. Помогает. Клянусь, почувствуешь себя будто заново родившейся. Один Бог знает, как в последние дни мне нужно быть такой после каждого… – Она засмеялась, показывая на редкость белые и ровные зубы. – Сама понимаешь.

Трудно было ее не понять. В атласном пеньюаре с бесконечными рюшами и складками, она была ходячей рекламой своей профессии.

Дебора поднесла стакан к глазам:

– Что это?

Послышалось жужжание домофона. Женщина подошла к нему и нажала на кнопку, открывающую дверь.

– Сегодня здесь людно, как на вокзале Виктории.

Она кивнула на питье, вынула карточку из кармана и протянула ее Деборе:

– Всего лишь соки и витамины. Немного овощей. Немного тоника. Я все написала. Надеюсь, ты не сердишься, а, судя по всему, тебе это еще понадобится. Пей. Давай же. – Она подождала, пока Дебора поднесет стакан ко рту. – Очень красиво, – сказала она о фотографиях. – Твои?

– Мои. – Дебора прочитала список ингредиентов и не нашла ничего хуже капусты, которую всегда ненавидела. Поставив стакан, она вытерла руки о тряпку, которой перевязала запястье. Потом вспомнила о прическе. – Интересно, на кого я похожа!

Женщина улыбнулась:

– Я сама такая до ночи. Но мне все равно. Какая разница? А ты отлично выглядишь, на мой вкус. Как питье?

– Ни на что не похоже.

– Мой рецепт. Надо бы запатентовать.

– Ага. Правильно. Это вкусно. Спасибо. Ради бога, извини меня.

– Да нет, было здорово. Тут неплохая слышимость, и я прислушивалась, боялась, как бы не дошло до мордобития. Моя квартира по соседству. – Она показала большим пальцем на левую стену. – Тина Когин.

– Дебора Коттер. Въехала вчера вечером.

– А, так вот почему было шумно, – усмехнулась Тина. – Надо же, а я представляла себе выяснение отношений. Ладно, проехали. По тебе не скажешь, что ты моего поля ягода.

Дебора почувствовала, что краснеет. Вряд ли в такой ситуации стоит говорить спасибо.

Но какой-то ответ все же нужно было подыскать. Тина занялась тем, что стала рассматривать свое изображение в стекле на одной из фотографий. Она поправила волосы, внимательно осмотрела зубы, провела длинным ногтем между двумя передними.

– Плохо дело. И макияж не спасает. Десять лет назад попудришь носик, и все дела. А теперь? Часами просиживаешь перед зеркалом, а толку никакого.

В дверь постучали. Сидни, решила Дебора. Интересно, что сестра Саймона скажет о нежданной гостье, которая завороженно изучала фотографию Линли, словно он был источником ее будущего благополучия.

– Попьешь с нами чаю? – спросила Дебора.

Тина повернулась к ней. Приподняла бровь.

– Чаю? – Она проговорила это слово так, как будто не произносила его уже много лет. – Очень мило с твоей стороны, Деб, но я лучше пойду. Трое – это слишком много. Имей в виду. Я уж знаю.

– Трое? – пролепетала Дебора. – Но я жду гостью.

– Да нет же, – засмеялась Тина. – Я имела в виду стол. Он немножко маловат, дорогая, я ведь люблю пожестикулировать, когда пью чай. Вот допьешь, что в стакане, и принесешь его мне. Хорошо?

– Да. Спасибо. Обязательно принесу.

– Тогда и поболтаем вволю.

Махнув рукой, Тина открыла дверь и, с сияющей улыбкой на лице скользнув мимо Сидни Сент-Джеймс, исчезла в коридоре.

Глава 3

Питер Линли выбрал себе квартиру в Уайтчепел не за уют и не за расположение. Никакого уюта тут не было и в помине. Что касается расположения, то дом действительно находился недалеко от метро, но был он довикторианской постройки, как и другие в этом районе, которые никто не собирался чистить и реставрировать в ближайшие тридцать лет. Тем не менее и дом, и квартира устраивали Питера – с его теперешними потребностями. Самое главное, они устраивали его кошелек, который, как правило, был пуст.

По его расчетам, зелья хватило бы еще на две недели, если бы они были экономны и довольствовались пятью порциями за ночь. Ну шестью. Тогда днем у них было бы время подыскать себе честную работу. Что-нибудь коммерческое для него. И новые представления для Саши. У него хватило бы ума для коммерции, да и внешность не подвела бы. А у Саши есть ее искусство. Могла бы попробовать себя в Сохо. К примеру, как в Оксфорде: голая сцена, только луч света. Саша сидит на стуле и позволяет, побуждает срывать с себя тряпки, все до последней нитки. «Познай себя. Пойми свои чувства. Говори все без утайки». И все время улыбается, дает знать, что она выше всех, а он, единственный, гордится ею, потому что знает ее. Выше голову, держись уверенно, опусти руки. Я есть, говорит ее поза. Я есть. Я есть.

Куда же она делась? – думает Питер.

Он взглянул на некрасивый старый «Таймекс», который одним своим видом вызывал недоверие. Питеру пришлось продать «Ролекс», и он почти сразу понял, что полагаться на другие часы все равно что полагаться на Сашу, которая, оставшись сама по себе, обязательно нарвется на полицейского.

Постаравшись отогнать от себя эту мысль, он тряхнул рукой и снова взглянул на часы. За последние полчаса проклятые стрелки совсем не продвинулись. Питер поднес часы к уху и не поверил себе, услыхав тихое тиканье. Неужели всего два часа прошло с тех пор, как она ушла? А кажется, вечность миновала.

Не в силах держать себя в руках, Питер вскочил с шатающегося и давным-давно отжившего свой срок дивана, одного из трех предметов мебели. Еще у них были коробки, в которых лежала одежда, корзинка для овощей заменяла абажур для единственной лампы. Диван был просиженный, и Саша весь день жаловалась на боли в спине, причитая, что уже месяц ни разу не спала по-человечески.

Где же она? Питер подошел к одному из окон и отодвинул занавеску, а на самом деле простыню. Выглянул на улицу. Снаружи было так же мрачно, как внутри.

Выискивая взглядом знакомые очертания – Саша всегда таскала с собой ковровую сумку, – Питер вынул из кармана грязный носовой платок и высморкался. Жест был автоматическим, бездумным. К счастью, боль быстро прошла. Не глядя на платок и на новые ржавые следы на нем, Питер сунул его обратно и попытался откусить заусеницу на указательном пальце.

Вдалеке, в начале их улицы, появились из подземки люди, которые направлялись домой. Питер попытался сфокусироваться на них, стараясь разглядеть Сашу в толпе. Где же она? В конце концов, что такого трудного в покупке одной дозы? Отдать деньги. Взять товар. Почему так долго?

Он не мог найти себе покоя. Почему Саша задерживается? А что, если эта сучка решила поступить по-своему, взять деньги и уйти навсегда? И в самом деле, зачем ей возвращаться? У нее есть, что ей нужно. Может и бросить.

Тем не менее Питер отверг это предположение как нереальное. Саша не бросит его. Ни сейчас, ни в будущем. Только на прошлой неделе она сказала, что ей еще ни с кем не было так хорошо, как с ним. Разве не она чуть ли не каждую ночь лезет к нему?

В задумчивости Питер вытер нос тыльной стороной ладони. Когда это было в последний раз? Прошлой ночью? Она смеялась, как сумасшедшая, и он прижал ее к стене, а потом… Это было прошлой ночью? Сэмми из квартиры напротив колотил им в дверь и кричал, чтобы они угомонились, а Саша вопила, царапалась, ей не хватало воздуха – только она не кричала, она смеялась, – и билась головой о стену, им было до того хорошо, словно они витали в облаках.

Вот так это было. Ночью. И она придет.

Питер откусил сломанный ноготь.

Ладно. А если у нее не получилось купить? Что-то она сегодня говорила о Хэмпстеде, о доме возле пустоши, где с деньгами всегда получишь, что хочешь, где же она, долго еще ее ждать, какого черта она не идет?

Питер ухмыльнулся, слизнул кровь с пальца. Надо взять себя в руки. Он глубоко вдохнул воздух. Потянулся. Потом нагнулся и коснулся руками носков.

Не так уж это важно. По-настоящему он еще не привык. Может остановиться в любую минуту. Все знают, что можно остановиться в любой момент. Раз, и все. Он сам себе хозяин. Властелин мира.

За его спиной открылась дверь, и Питер мгновенно обернулся, чтобы убедиться – Саша вернулась. Она стояла на пороге, отбросив с лица прямую прядь, и устало смотрела на него, напоминая загнанную олениху.

– Принесла? – спросил он.

Странное выражение появилось у нее на лице. Саша ногой захлопнула дверь, подошла к дивану и уселась на коричневые вытертые подушки спиной к Питеру, который почувствовал, как костлявые пальцы в смертельной пляске касаются его колеи.

– Принесла?

– Нет… Не получилось…

У нее задрожали плечи.

– Что не получилось? О чем ты говоришь?

Он бросился к окну, схватился за занавески. Господи, неужели она все взяла себе? Или ее преследовали полицейские? Он выглянул на улицу. Ничего необычного. Никаких полицейских машин. Никаких облав. Полицейских тоже не видно. Ни в форме, ни в штатском. Ничего.

Питер повернулся к Саше, искоса наблюдавшей за ним. Ее глаза – желто-коричневые, как у собаки, – были влажными, с красным ободком. Губы дрожали. Вот так всегда, если не получалось достать дозу.

– Господи Иисусе! – Он бросился к Саше, оттолкнул ее, вцепился в сумку. Все высыпал на диван. Стал искать. Руки плохо подчинялись ему, да и горячечный поиск оказался напрасным. – Какого черта?.. Где, Саша? Ты принесла? Принесла?

– Не принесла…

– Тогда давай деньги. – Сирены выли у него в голове, стены смыкались. – Черт тебя побери, Саша, что ты сделала с деньгами?

Саша скользнула на краешек дивана, потом вскочила и в два прыжка оказалась возле противоположной стены.

– Всегда так! – крикнула она. – «Где деньги?» Нет чтобы спросить: «Где ты была?» Нет чтобы сказать: «Я волновался!» – Она задрала рукав грязного красного свитера. Кожу покрывали глубокие царапины. Расползаясь, темнели синяки. – Меня избили. Меня избили, ублюдок!

– Тебя избили? – Питер не поверил. – Меня не проведешь. Где мои деньги?

– Я же сказала! Твои проклятые деньги остались на проклятой платформе проклятого вокзала. А я два часа провела в Хэмпстедской полиции. Позвони им. Если мне не веришь.

И она разрыдалась.

Питер не мог поверить. Он не верил.

– Господи, и нельзя ничего сделать?

– Нельзя. И тебе нельзя. Если ты сказал правду про пятницу, ты…

– Я все тебе сказал, черт тебя побери. Сколько можно повторять? Тем более сейчас?

– Ты решил, пусть теперь я попробую, правильно?

– Решил?

– Решил. Будь ты проклят! – На ее лице было написано отчаяние. – Разве не ты был напуган до смерти? Вот и решил использовать меня. А у меня не вышло, вот и не лезь ко мне.

У Питера зачесалась ладонь, так ему хотелось ударить ее и посмотреть, как потечет красная кровь у нее по коже. Он отошел подальше, стараясь взять себя в руки и подумать о том, что делать дальше.

– Ты взяла их, Саша. У тебя все было. Все было в полном порядке.

– А если бы у меня не вышло, тоже ничего страшного, да? Какая разница? Саша Ниффорд. Кто это? Никто. Даже в газетах про меня не написали бы. А вот если бы благородный Питер замарал свои ручки?..

– Заткнись.

– Немножко запачкал родовое имя!

– Заткнись!

– Три сотни лет жили себе законопослушные Линли, а тут ты… Расстроил бы мамочку. А как насчет старшего братца в Скотленд-Ярде?

– Будь ты проклята!

В нижней квартире стали стучать в потолок, требуя тишины. Тем временем Саша не сводила с Питера горящих глаз, всем своим видом требуя, чтобы он опроверг ее слова, а он не мог.

– Ну, как хочешь, – прошептал он. Питер заметил, что у него дрожат руки и пальцы стали потными, и он торопливо засунул их в карманы. – В конце концов, есть Корнуолл.

– Корнуолл? – недоверчиво переспросила Саша. – Какого черта?..

– Здесь мне не хватает денег.

– Не верю. Если тебе надо, попроси у брата. Пусть даст тебе чек. У него куча денег. Все знают.

Питер подошел к окну, обкусывая заусеницы с большого пальца.

– Ты этого не сделаешь, верно? – продолжала Саша. – Не смеешь попросить у брата. И нам надо тащиться в Корнуолл, потому что ты до смерти боишься его. Тебя приводит в ужас одна мысль о том, что Томас Линли разоблачит тебя. Ну и что? Кто он такой? Твой опекун? Франт с оксфордским дипломом? А ты баба, и…

– Заткнись!

– Не заткнусь. Что такого в твоем Корнуолле, что нам надо туда тащиться?

– Там Ховенстоу!

Саша на несколько мгновений застыла с открытым ртом.

– Ховенстоу? Хочешь навестить мамочку? Господи, так я и думала. Хочешь к мамочке, сосешь пальчик. Так тебе скоро и женщина не будет нужна.

– Проклятая сука!

– Давай! Ударь меня, трусливый болтун. Тебе же этого хочется с той самой минуты, как я открыла дверь.

Питер сжимал и разжимал кулаки. Ему в самом деле хотелось ее ударить. К черту воспитание и кодекс чести. Ему хотелось расквасить ей лицо, чтобы кровь потекла изо рта, чтобы у нее вылетели зубы, чтобы нос стал кривой, чтобы глаз не было видно из-за синяков.

Но вместо этого он выбежал из комнаты.

***

Саша Ниффорд улыбнулась. Она смотрела, как он захлопнул дверь, прикинула, за сколько секунд Питер должен был сбежать вниз, после этого приоткрыла занавеску и подождала, пока он выскочит из подъезда и, пошатываясь, направится к угловому пабу. И он не разочаровал ее.

Радостно хохотнув, Саша подумала, что, в сущности, оказалось совсем не трудно избавиться от Питера. Его поведение предсказуемо, как поведение дрессированного шимпанзе.

Она вернулась к дивану, осмотрела вывернутое содержимое своей сумки, взяла пудреницу и щелкнула крышкой. Фунтовая бумажка была спрятана за зеркальцем. Достав и скатав ее, Саша полезла за ворот пуловера.

У бюстгальтеров много назначений, скучно подумала она, доставая купленный в Хэмпстеде пластиковый пакетик с кокаином. К черту Корнуолл, улыбнулась она.

У нее увлажнился рот, когда она высыпала кокаин на зеркальце. Потом Саша торопливо размяла наркотик ногтем и с помощью трубочки из фунтовой банкноты стала жадно вдыхать его.

Райское блаженство, подумала она, откидываясь на подушки. Восторг. Лучше секса. Лучше всего. Счастье.

***

Томас Линли разговаривал по телефону, когда в его кабинет вошла Доротея Харриман с листом бумаги в руках. Она многозначительно помахала им и заговорщицки подмигнула Томасу, который постарался побыстрее закончить телефонный разговор.

Харриман ждала.

– Вы добились своего, детектив-инспектор, – объявила она, насмешливо называя его, как положено, по должности. Харриман никогда и ни к кому не обращалась, используя такие слова, как «мистер», «мисс» или «миссис», если получала возможность произнести шесть-десять слогов, и тогда словно объявляла призванных ко двору святого Иакова. – Или вам благоприятствует расположение звезд, или суперинтендант Уэбберли выиграл, когда делал ставки на футболе. Он подписал, даже не прочитав внимательно. Хорошо бы он был в таком же настроении, когда я подам ему свой рапорт на отгулы.

Линли взял свое заявление. Внизу стояла подпись начальника и приписка: «Поосторожнее, парень, если решишь лететь». Пять слов свидетельствовали, что Уэбберли все-таки обдумал намерение своего подчиненного провести долгий уик-энд в Корнуолле. Не сомневался Линли и в том, что суперинтендант знает причину поездки. В конце концов, Уэбберли не мог не обратить внимания на фотографию Деборы, стоявшую на столе Линли, и хотя сам он не очень любил свою жену, но всегда первым поздравлял подчиненных, если они принимали решение вступить в брак.

Секретарша суперинтенданта несколько мгновений не сводила взгляда с фотографии Деборы. Она сощурилась, ибо была близорукой, но старалась пореже надевать очки, которые, как Линли знал, лежали в ящике ее стола. Стоило ей надеть очки, и тотчас исчезало сходство Харриман с принцессой Уэльской, которым секретарша очень дорожила. Сегодня, отметил мысленно Линли, Харриман надела синее с черным поясом платье, в котором принцесса возлагала венок к Памятнику неизвестному солдату в Америке. Принцесса выглядела в нем очень стройной, а вот у Харриман немножко широковаты бедра.

– Прошел слух, что Деб в Лондоне, – сказала Харриман, ставя фотографию на место и хмурясь при виде беспорядка на столе. Она собрала разбросанные по столу телефонные сообщения, подколола их все вместе и положила одну на другую пять папок.

– Уже неделя, как она вернулась, – отозвался Линли.

– Ах вот в чем причина перемены. Скоро свадьба, детектив-инспектор? Вот откуда ваша идиотская улыбка в последние три дня.

– Такая уж идиотская?

– Витаете в облаках и не замечаете нашу грешную землю. Если это любовь, мне двойную порцию, пожалуйста.

Линли улыбнулся, просмотрел папки и две протянул ей:

– Возьмите вот это, а? Уэбберли ждет эти папки.

Харриман вздохнула:

– Я жажду любви, а он дает мне… – Она взглянула на папки. – Ага, отчет эксперта, исследовавшего нитки, по делу об убийстве в Бэйсуотер. Очень романтично. Не то я выбрала себе дело.

– Благородное дело, Харриман.

– Как раз это мне и хотелось услышать.

Секретарша ушла, и Линли услышал, как она приказывает кому-то ответить на телефонный звонок в пустом кабинете.

Линли сложил рапорт и открыл карманные часы. Половина шестого. На работе он с семи. По крайней мере, еще три рапорта лежали на столе в ожидании, но Томасу Линли было не до них. Пора встретиться с ней, решил Линли. Пора поговорить.

Томас вышел из кабинета, спустился вниз и миновал крутящуюся дверь. Он шагал вдоль стены – невероятного смешения стекла, серого камня и предохранительных лесов – в сторону зеленого сквера.

Дебора все еще стояла там, где он увидел ее из окна своего кабинета, – на углу среди деревьев. Она глядела на что-то в видоискатель камеры. Однако снимок ей явно не давался. Линли видел, как она потерла нос, разочарованно опустила плечи, стала разбирать оборудование и укладывать его в металлический ящик.

Однако Линли не спешил, с удовольствием наблюдая за Деборой. Он смаковал ее присутствие. Более того, он смаковал то, что она опять дома. Ему не доставляло удовольствия быть влюбленным в женщину, которая находится за шесть тысяч миль от него. В отсутствие Деборы ему было не очень легко. Большую часть времени он проводил, размышляя о том, когда в следующий раз сможет полететь в Калифорнию, чтобы повидаться с ней. И вот она в Англии. Рядом с ним. И Томас Линли был намерен удержать ее при себе.

Вспугнув голубей, которые клевали в траве крошки, оставшиеся после ланча, он пересек лужайку. Дебора посмотрела им вслед. Ее волосы вырвались на свободу из-под гребенок, и она принялась укладывать их обратно.

– Знаешь, – сказала она, поздоровавшись с Томасом, – мне всегда хотелось быть женщиной, о которой говорят, что у нее шелковистые волосы. Ну, ты понимаешь. Как у Эстеллы Хэвишем.

– А у Эстеллы Хэвишем они были шелковистые?

Он сам стал закалывать ее спутанные волосы.

– Наверняка.

– Больно?

– Немножко. Это ужасно. У меня как будто одна жизнь, а у волос другая.

– Ну вот, порядок. Более или менее.

– Звучит неплохо.

Они засмеялись и стали собирать ее вещи, раскиданные по всей лужайке. Дебора принесла с собой треногу, футляр для фотоаппарата, сумку с фруктами, уютный старый пуловер и еще одну сумку с ремнем через плечо.

– Я увидел тебя в окно.

– Я ждала, когда свет будет прямой. Думала, получится преломление, но, увы, облака спутали все карты. Когда же они решили лететь дальше, солнце тоже удалилось. – Она задумчиво помолчала и почесала голову. – Ужасное проявление невежества. Землей, естественно.

Порывшись в сумке, Дебора извлекла мятную жвачку и сунула ее в рот. Они направились в сторону Скотленд-Ярда.

– Мне удалось отпроситься на пятницу, – сказал Линли. – И на понедельник тоже. Можем лететь в Корнуолл. То есть я могу. Но если у тебя ничего не запланировано, я подумал, что мы могли бы…

Он умолк, не понимая, зачем ему понадобился дурацкий извиняющийся тон.

– В Корнуолл?

У Деборы не изменился голос, когда она переспросила, однако голова у нее была повернута в другую сторону, и он не видел выражения ее лица.

– Да, в Корнуолл. В Ховенстоу. Я думаю, пора. А ты? Знаю, ты только что вернулась, возможно, я тороплю события. Но ведь ты незнакома с моей матерью.

– Незнакома, – только и ответила Дебора.

– Если ты поедешь со мной в Корнуолл, то и твой отец мог бы встретиться с нею. Самое время.

Дебора хмуро посмотрела на свои старые башмаки и ничего не ответила.

– Деб, так не может продолжаться вечно. Я знаю, о чем ты думаешь. «Они из разных миров. Им не о чем говорить». Но ты не права. Все будет хорошо. Поверь мне.

– Он будет против, Томми.

– Я уже подумал об этом. И мне кажется, нашел выход. Я попросил Саймона, чтобы он тоже приехал. Видишь, все спланировано.

Томас Линли не стал рассказывать о своих коротких переговорах с Сент-Джеймсом и леди Хелен Клайд в «Рице», где они должны были присутствовать на деловом обеде и куда он заехал по дороге, направляясь на прием в Кларенс-хаус. Не стал он упоминать о плохо скрытом нежелании Сент-Джеймса давать свое согласие и придуманную леди Хелен отговорку. Очень много работы, сказала она, пообещав загрузить и их тоже через месяц на все выходные.

Слишком торопливо прозвучал отказ Хелен, чтобы выглядеть правдивым, да еще она старательно отводила взгляд от Сент-Джеймса, отчего Линли стало ясно, как важно для обоих не ехать в Корнуолл. Тем не менее их присутствие необходимо ради Коттера, и стоило ему упомянуть о том, как неловко будет в Ховенстоу отцу Деборы, и он одержал победу. Сент-Джеймс никогда не позволил бы Коттеру поехать одному в Ховенстоу. А Хелен не могла отказаться от помощи Сент-Джеймсу в предстоящих ему четырехдневных страданиях. Итак, Линли использовал обоих. Все ради Коттера, убеждал он себя, не желая думать ни о чем другом – более важном, чем спокойствие Коттера, – что побуждало его приглашать в Ховенстоу своих друзей.

Дебора вглядывалась в серебристые буквы на фасаде Скотленд-Ярда.

– Саймон тоже будет?

– И Хелен. И Сидни. – Линли ждал, что она скажет. Когда же она лишь коротко кивнула, он решил, что они уже достаточно близки и могут обсудить ту единственную тему, о которой ни разу не упоминали. Она разделяла их, пуская корни потенциальных сомнений, и от них нужно было избавиться раз и навсегда. – Деб, ты видела его?

– Да.

Она переложила треногу из одной руки в другую, но больше ничего не сказала, предоставляя инициативу ему.

Линли достал из кармана сигареты и зажигалку и закурил, прежде чем она успела остановить его. Ощущая немыслимую тяжесть, о которой ему не хотелось думать, Томас вздохнул:

– Пора поговорить, Дебора. Как бы ни было тяжело, нам придется пройти через это.

– Томми, я встретилась с ним дома, когда вернулась. Он ждал меня в лаборатории. Сделал мне подарок в честь возвращения. Увеличитель. Хотел, чтобы я посмотрела на него. А потом, на другой день, он приехал в Пэддингтон. Мы поговорили.

Все сказано, и ничего не сказано.

Злясь на себя, Линли пожевал сигарету. Интересно, чего он ждал от Деборы? Почему она должна рассказывать ему об отношениях с другим мужчиной, с которым ее связывает вся жизнь? С чего ей прикажешь начать? Ему не нравилось то, что он думал и не мог заставить себя не думать, будто возвращение Деборы в Лондон сведет на нет все, что было между ними в последние несколько лет. Наверно, именно поэтому ему было необходимо заполучить Сент-Джеймса в Корнуолл, чтобы раз и навсегда удостовериться – Дебора принадлежит ему. Унизительно.

– Томми.

Линли встряхнулся и обнаружил, что Дебора наблюдает за ним. Ему захотелось прикоснуться к ней. Ему захотелось сказать ей, как сильно он любит ее зеленые глаза, сверкающие золотыми искрами, ее кожу и волосы, напоминающие ему об осени. Однако сейчас это было неуместно.

– Томми, я люблю тебя. И хочу быть твоей женой.

А вот это, подумал Томас, уместно в любое время.

Часть III Кровавый счет

Глава 4

Нэнси Кэмбри с трудом тащилась по гравиевой дороге, которая шла от сторожки у ворот к главному дому. Из-под ее туфель вылетали облачка пыли, похожие на миниатюрные дождевые облака. Лето стояло на редкость сухое, поэтому серая патина покрывала листья рододендронов по обеим сторонам дороги, и деревья со сходившимися над ее головой кронами не столько давали благодатную тень, сколько накапливали под собой тяжелый сухой воздух. Ветер вырывался из-под деревьев на Гвеннап-Хед, стремясь к Маунтс-Бэй с Атлантического океана. Но там, где шла Нэнси, воздух был неподвижен, как сама смерть, и от него шел запах сожженных солнцем листьев.

Возможно, думала она, эта тяжесть, которая не дает ей дышать, вовсе не из-за жары, а из-за того кошмара, в котором она живет. Нэнси дала себе слово, что поговорит с лордом Ашертоном во время его ближайшего визита в Корнуолл. И вот он тут.

Нэнси пригладила волосы. Какие-то они стали слабые, ломкие. В последние несколько месяцев она затягивала их резинкой на затылке, а сегодня вымыла шампунем и оставила сушиться, распустив по плечам. Ей было известно, что выглядят они не лучшим образом и не украшают ее, хотя когда-то Нэнси ими очень гордилась.

Нэнси, как здорово у тебя блестят волосы. Да. Что было, то было.

Заслышав впереди голоса, Нэнси остановилась и стала близоруко вглядываться в неясные фигуры на лужайке за деревьями, где старый дуб давал вполне достаточно тени. Две служанки накрывали на стол.

Нэнси узнала голоса. С этими девушками она была знакома с детства, хотя подружиться с ними у нее не получилось. Они принадлежали к той части человечества, которая жила за барьером, воздвигнутым Нэнси между собой и остальными, кто жил в поместье, и надежно охранявшим ее как от младшего поколения Линли, так и от детей арендаторов, фермеров, сезонных рабочих и слуг.

Никогда Нэнси не пыталась найти для себя место среди окружавших ее людей. Теперь у нее было свое место, во всяком случае номинально, в мире, где были ее пятимесячная дочь, Галл-коттедж и Мик.

Мик. Майкл Кэмбри. Выпускник университета. Журналист. Путешественник. Умница. И ее муж.

Нэнси с самого начала хотелось заполучить его, наслаждаться его чарами, его красотой, слушать его рассказы, его легкий смех, чувствовать на себе его взгляд и верить, что его возбуждает ее присутствие. Когда же она с еженедельным визитом отправилась к его отцу, возглавлявшему газету, для проверки счетов, что делала уже больше двух лет, и обнаружила там Мика вместо Гарри Кэмбри, то его приглашение поболтать было принято с радостью.

А он любил поболтать. Она же любила слушать. Почти никогда не прерывала его, слушала с обожанием, вот и поверила, будто ей необходимо нечто большее от их отношений. И получила – на матрасе на старой мельнице в Ховенстоу, где они весь апрель занимались любовью и зачали свое январское дитя.

Нэнси совсем не думала о том, что ее жизнь может измениться. Еще меньше она думала о том, что может измениться Мик. Существовало только настоящее, значение имело только наслаждение. Его руки, его губы, его мускулистое жадное тело, легкий привкус соли на его коже, его блаженный стон. Она знала, что он не желал думать о последствиях. Оба забыли о реальном мире.

А теперь все изменилось.

– Родерик, мы можем поговорить? – услыхала она голос Мика. – В том финансовом положении, в каком мы находимся, твое решение невозможно. Давай поговорим, когда я вернусь из Лондона.

Он помолчал, потом засмеялся чему-то, положил трубку, обернулся и увидел, как она с горящими щеками, стыдясь своего подслушивания, отпрянула от двери. Но ему было безразлично, здесь она или нет, отчего он попросту сделал вид, будто не заметил ее, и вернулся к своей работе. А наверху в спальне хныкала маленькая Молли.

Нэнси смотрела, как он работает на своем новеньком компьютере, потом услыхала, как он чертыхнулся и полез за справочником. Ей даже не пришло в голову войти в комнату и поговорить с ним. Вместо этого она, как всегда, промолчала, сцепив пальцы.

В том финансовом положении, в каком мы находимся… Галл-коттедж им не принадлежал. Они снимали его, платя ежемесячную ренту. Но денег не хватало. Мик слишком вольно обращался с ними. За последние два месяца не заплачено. Если доктор Тренэр-роу повысит плату, а у них уже есть долги, беды не миновать. Куда они пойдут? Во всяком случае, не в Ховенстоу, где им придется жить в охотничьем домике, ни на минуту не забывая о вынужденном милосердии ее отца.

– Мэри, на скатерти дырка. Принести другую?

– Не надо. Поставь на нее тарелку.

– Да она же посреди стола.

Ветер донес до Нэнси смех девушек, с трудом справлявшихся со скатертью из-за неожиданно налетевшего ветра. Нэнси подставила ветру лицо, а он швырнул в нее опавшие листья вместе с пылью, так что она почувствовала на губах песок.

Подняв руки, Нэнси попыталась защититься от ветра, и этот жест окончательно лишил ее сил. Она вздохнула и побрела дальше.

***

Одно дело – говорить о любви и о свадьбе в Лондоне, и совсем другое – оказавшись в Корнуолле, осознать все трудности, что стояли за простыми словами. Вылезая из лимузина на аэродроме, Дебора Коттер определенно чувствовала себя не лучшим образом, изо всех сил стараясь привести в порядок голову и желудок.

Она знала Линли только в одной ипостаси, ей и в голову не приходило подумать о том, каково ей будет войти в его семью. Конечно же, ей было известно, что он граф. Она ездила в его «Бентли», бывала в его лондонском доме, даже видела его камердинера. Она ела на его фарфоре, пила из его хрусталя и наблюдала, как он надевает сшитый у портного костюм. Однако все это как-то попало в категорию «Так живет Томми», никоим образом не влияя на ее собственную жизнь. Теперь же, посмотрев на Ховенстоу сверху – Линли дважды облетел поместье, – Дебора поняла, что в ее жизни намечаются радикальные перемены.

Это был не дом, а немыслимых размеров обиталище в стиле Якова I. Сразу за домом стояла церковь, там же располагались все хозяйственные постройки, включая конюшни, а за ними начинался знаменитый Ховенстоуский парк, протянувшийся до самого моря. Коровы паслись между платанами, защищенными от непредсказуемой здешней погоды естественными холмами. Искусной корнуоллской стеной были отмечены границы поместья, но не владений Ашертонов, как было известно Деборе, поделенных на фермы, поля и заброшенные шахты, когда-то снабжавшие здешние места оловом.

Столкнувшись с конкретной неотвратимой реальностью, которой был дом Томми – а не с иллюзорными декорациями для вечеринок во время уик-эндов, о которых много лет говорили Сент-Джеймс и леди Хелен, – Дебора задумалась о себе, о Деборе Коттер, дочери слуги, которая радостно входит в жизнь поместья, словно это Мандерлей с Максом де Уинтером [2], желающим омолодиться благодаря любви простой женщины. Вряд ли это мой случай, подумала Дебора.

Какого черта я тут делаю? Деборе показалось, будто все происходит во сне, где самое место химерам. Сначала самолет и первый взгляд на Ховенстоу с высоты, потом лимузин, шофер в униформе. Даже ласковое приветствие леди Хелен: «Джаспер, боже мой, какой элегантный! В прошлый раз, когда я была тут, вы еще не брились», – не внушило Деборе уверенности в себе.

К счастью, по дороге в Ховенстоу от нее не требовалось ничего, кроме как восхищаться Корнуоллом, и она восхищалась. Это была наименее тронутая цивилизацией часть страны с пустошами, горами, песчаными убежищами среди скал, которые когда-то использовались контрабандистами, неожиданно буйными рощами, перечерченными оврагами, – тут правили бал заросли чистотела, мака, барвинка.

Дорога в Ховенстоу вынырнула из одного такого оврага и побежала дальше под платанами и с рододендронами по обе стороны. Она миновала охотничий домик, обошла кругом парк, нырнула под красивые ворота Тюдоровских времен, обогнула розарий и завершила путь перед массивной дверью, над которой красовался великолепный герб Ашертонов с борющимися львом и гончей}

Все вышли из лимузина и принялись разминаться, как всегда бывает после долгой поездки. Дебора улучила мгновение и торопливо обвела взглядом дом, показавшийся ей нежилым. Хорошо бы так и было.

– А… Вот и мама, – сказал Линли.

Обернувшись, Дебора обратила внимание, что он смотрит не на парадную дверь, откуда, как она ожидала, появится графиня Ашертон в умопомрачительном наряде и поднимет белую руку в приветствии, а на юго-восточный угол дома, от которого к ним шла между кустами высокая стройная женщина.

Дебора никак не ожидала, что графиня Ашертон может выглядеть так. В старом костюме для тенниса, с выцветшим синим полотенцем на плечах. Им она ожесточенно стирала пот с лица, рук, шеи. Вокруг нее крутились три большие гончие и игривый щенок, отчего ей пришлось остановиться, взять у них мяч и сильной рукой бросить его в дальний угол двора. Она засмеялась, когда собаки умчались прочь, и пару секунд смотрела им вслед, прежде чем присоединиться к гостям.

– Томми, – радостно воскликнула она. – У тебя другая стрижка. Мне нравится. Очень нравится. – Не прикоснувшись к нему, она обняла леди Хелен и Сент-Джеймса, прежде чем повернуться к Деборе и рукой показать на свой костюм. – Извини, Дебора, мой вид. Я не всегда выхожу к гостям в такой затрапезе, но, если честно, я ленива, и если не тренируюсь каждый день в один и тот же час, то нахожу тысячи причин не делать это совсем. Только не говори, что принадлежишь к фанатам своего здоровья, которые вскакивают ни свет ни заря.

Конечно же, это не было приглашением стать членом семьи. В то же время в словах графини не было и искусной смеси любезности и неудовольствия. Дебора растерялась.

Словно поняв ее и желая как можно естественнее одолеть первые минуты знакомства, леди Ашертон улыбнулась, взяла Дебору за руку и повернулась к ее отцу. Все это время Коттер простоял, ни разу не пошевелившись. Пот лил ручьями по его лицу. Неизвестно почему, но костюм, в котором он был, казалось, шили на человека выше и толще его.

– Мистер Коттер, – проговорила леди Ашертон, – можно мне называть вас Джозефом? Должна вам сказать, я очень рада, что Дебора и вы станете членами нашей семьи.

Вот теперь прозвучало настоящее «добро пожаловать». Мать Линли поступила мудро, когда приберегла свои главные слова для человека, который, как она интуитивно догадалась, больше всего в них нуждался.

– Благодарю вас, миледи.

Коттер сцепил пальцы за спиной, словно боясь, что они по своей воле потянутся к рукам леди Ашертон.

Она улыбнулась – в точности так же, как улыбался Томми.

– Пожалуйста, зовите меня Дороти. Правда, сама не знаю почему, но дома меня зовут Дейз. Во всяком случае, это лучше, чем Диз, – звучит как зуммер в голове, а я, должна вам сказать, терпеть этого не могу, когда переходят на личности.

Коттер растерялся, не зная, как ему реагировать на позволение графини Ашертон звать ее по имени. Тем не менее, помучившись несколько мгновений, он кивнул и сказал:

– Пусть будет Дейз.

– Хорошо, – отозвалась леди Ашертон. – Отлично. У нас получится прекрасный уик-энд. Немножко слишком жарко – сегодня очень жарко, не находите? – но мне кажется, днем поднимется ветер. Кстати, Сидни уже тут. Она приехала с интересным молодым человеком. Темноволосым и меланхоличным.

– С Бруком? – довольно резко спросил Сент-Джеймс, которому это сообщение пришлось не по душе.

– Да. С Джастином Бруком. Ты знаешь его, Саймон?

– Лучше, чем ему хотелось бы, если честно, – ответила леди Хелен. – Однако он обещает вести себя прилично. Ты обещаешь, Саймон? Никакого яда в овсянку. Никакой дуэли на рассвете. Никаких ссор в гостиной. Полное соблюдение приличий в течение семидесяти двух часов. Все счастливы и спокойны, несмотря на зубовный скрежет.

– Так и будет, – отозвался Сент-Джеймс.

Леди Ашертон засмеялась:

– Так и будет. Что за вечеринка без лезущих из шкафов скелетов и кипящих страстей? Я словно помолодела на пару десятков лет. – Она взяла Коттера под руку и повела в дом. – Джозеф, мне хочется показать вам то, чем я по-настоящему горжусь, – донеслось до остальной компании, когда она обратила внимание своего спутника на украшенные мозаикой двери. – Говорят, они были созданы местным рабочим после великого пожара в 1849 году. Можете не верить, но легенда гласит, что пожар…

Ее голоса уже не было слышно, зато раздался смех Коттера. Деборе стало чуточку легче. Только когда спало напряжение, она поняла, как нервничала из-за первой встречи их с Томми родителей. Все могло быть по-другому. И было бы по-другому, если бы мать Томми не обладала талантом всего несколькими словами снимать напряжение.

Она замечательная. Дебора ощутила потребность немедленно поделиться своим открытием с кем-нибудь и, не раздумывая, повернулась к Сент-Джеймсу.

Его лицо светилось довольством. Морщинки вокруг глаз стали глубже. Он даже улыбнулся:

– Добро пожаловать в Ховенстоу, дорогая Деб.

Томми обнял Дебору за плечи и повел ее в дом, где, благодаря высокому потолку и мозаичному полу, было прохладно и даже сыровато, но очень приятно после нестерпимой жары.

Леди Ашертон и Коттера они обнаружили в огромной зале справа от входа. Здесь главным был камин с гранитной трубой, украшенной головой газели. Лепнина на потолке, деревянные панели на стенах. Кругом портреты взиравших на своих потомков представителей всех поколений лордов и леди Ашертон в разных одеждах и разных позах, но в полный рост.

Дебора остановилась перед портретом мужчины из восемнадцатого столетия, который был одет в розовые бриджи и красный сюртук и стоял с хлыстом в руке рядом с надломанной вазой. Возле его ног был запечатлен спаниель.

– Не может быть, Томми. Вы с ним как две капли воды.

– Томми выглядел бы в точности так же, если бы нам удалось его уговорить, чтобы он надел эти великолепные штаны, – заметила леди Хелен.

Дебора почувствовала, что объятие Томми стало более тесным, и поначалу подумала, что это ответ на шутку леди Хелен. Но тут отворилась дверь в северной стене, и в зал вошел высокий молодой человек в вытертых синих джинсах, зашлепавший босыми ногами по паркетному полу. Следом за ним появилась девушка с провалившимися щеками и тоже босоногая.

Это Питер, подумала Дебора. Если бы не истощенный вид, то у него такие же светлые волосы, такие же карие глаза, такие же скулы, такой же нос и такой же подбородок, как на многих портретах, висевших на стенах. В отличие от своих предков, Питер носил серьгу в ухе. На изящной золотой цепочке висела свастика, царапавшая ему плечо.

– Питер! Ты не в Оксфорде? – довольно спокойно спросил Томас, в присутствии гостей демонстрируя отличное воспитание, что не могло обмануть Дебору, почувствовавшую, как напряглось его тело.

Питер просиял улыбкой и пожал плечами:

– Мы приехали погреться на солнышке, а тут и ты. Не хватает только Джуди для семейного воссоединения.

Коснувшись замка, державшего сережку, он кивком головы поздоровался с леди Хелен и Сент-Джеймсом, после чего жестом, пародирующим жест Томаса, обнял свою подружку.

– Ее зовут Саша. – Она обняла Питера за талию, и ее пальцы скользнули ему под рубашку, а потом в джинсы? – Саша Ниффорд. Полагаю, это твоя невеста? – спросил он, не дожидаясь представления и кивая на Дебору. – У тебя всегда был отличный вкус. А нам хватило времени в этом убедиться.

Вперед выступила леди Ашертон. Она посмотрела на одного сына, потом на другого и протянула руку, словно призывая их сделать то же самое.

– Когда Ходж сказал, что приехали Питер и Саша, я удивилась, а потом подумала, что совсем не плохо, если Питер будет присутствовать на твоей помолвке.

– И я так думаю, – ровным голосом произнес Линли. – Мама, ты не покажешь нашим гостям их комнаты? А мне надо переговорить с Питером. Всего пару минут. Я вас догоню.

– Ланч будет не позже чем через час. Сегодня прекрасная погода, и мы решили накрыть в саду.

– Отлично. Через час. Если ты позаботишься о гостях…

Это прозвучало скорее как приказ, чем как просьба.

Слыша его холодный тон, Дебора не верила собственным ушам. Она оглянулась, чтобы увидеть реакцию остальных, но поняла, что они решили не обращать внимания на очевидную ненависть, накалившую воздух в зале. Леди Хелен рассматривала фотографию принца Уэльского в серебряной рамке. Сент-Джеймс любовался восточным чайником. Коттер смотрел в окно.

– Дорогая, – обратился к ней Линли, – если позволишь…

– Томми…

– Если позволишь, Деб.

– Пойдем, дорогая, – сказала леди Ашертон, коснувшись ее руки.

У Деборы не было желания покидать Томми.

– Дейз, скажите, что вы поселили меня в очаровательной зеленой комнате, что глядит на западную часть парка, – проговорила леди Хелен. – Ну, вы помните. Над оружейной комнатой. Сколько лет я мечтала провести в ней ночь. Спишь и боишься, а вдруг кто-нибудь стрельнет в потолок.

Она взяла леди Ашертон под руку, и они направились к двери. Остальным ничего не оставалось, как последовать за ними. Дебора подчинилась. Но, подойдя к двери, все нее оглянулась на Линли и его брата. Они с ненавистью смотрели друг на друга и, кажется, были готовы сцепиться.

Сколько бы тепла ни обещало начало уик-энда, от него ничего не осталось. Стоило Деборе посмотреть на них, и она поняла, что, в сущности, почти ничего не знает об отношениях Томми с его родными.

***

Линли закрыл дверь музыкальной комнаты и обернулся к Питеру, который чересчур осторожно переступал ногами, пока не сел возле окна, после чего стал устраиваться поудобнее на зеленых парчовых подушках. Стены здесь были оклеены обоями с желтыми хризантемами по зеленому полю, и эти цвета плюс яркое полдневное солнце еще очевиднее, чем в темном зале, выставили напоказ нездоровье Питера. Проводя пальцем по своему искаженному отражению на стакане, Питер всеми силами старался игнорировать брата.

– Что ты делаешь в Корнуолле? Ты же должен быть в Оксфорде. Мы договорились с преподавателем на лето. Ты как будто согласился.

Линли знал, что его голос звучит холодно и враждебно, однако ничего не мог с собой поделать. Его потрясло то, как переменился Питер, который стал похож на скелет. Глаза сверкали желтым пламенем, а кожа вокруг носа была покрасневшей и вздувшейся. Питер с угрюмым видом пожал плечами:

– Ради бога, мы просто приехали навестить маму, и я не собираюсь тут оставаться. Вернусь в Оксфорд. Ты доволен?

– Что ты здесь делаешь? Только не говори мне о солнышке, потому что меня на это не купишь.

– Плевать мне, на что тебя купишь или не купишь. Ты только подумай, Томми, как я удачно приехал. Не явись я сегодня домой, пропустил бы такой праздник. Или ты специально меня не пригласил? Хотел, чтобы я был подальше? Еще одна отвратительная семейная тайна, о которой твоя рыженькая слыхом не слыхивала?

Линли большими шагами пересек комнату и вытащил брата из кресла:

– Я еще раз спрашиваю тебя, Питер, что ты тут делаешь?

Питер стряхнул с себя его руки:

– Я бросил университет, понятно? Ты это хотел услышать? Меня там больше нет. Вот так.

– Ты сошел с ума? А где ты живешь?

– У меня есть конура в Лондоне. Так что не волнуйся. И я не собираюсь просить у тебя деньги. Мне своих хватает.

Он боком прошел мимо Линли и, оказавшись рядом со старым «Броудвудом», взял несколько нот. Рояль зазвучал скрипуче и нервозно.

– Все чепуха. – Линли старался говорить спокойно, однако его охватило отчаяние, потому что он все понял. – Кто эта девушка? Откуда она взялась? Где ты встретился с ней? Питер, она же наркоманка. И выглядит настоящей…

Питер мгновенно повернулся лицом к брату:

– А вот насчет нее не смей. Лучше нее у меня в жизни ничего не было, и помни об этом. Она – самое прекрасное из всего, что со мной случилось за много лет.

Звучало вполне правдоподобно. Тем хуже, подумал Линли и шагнул к брату:

– Ты опять на наркотиках. А я-то думал, ты чист. Думал, мы справились с этим тогда, в январе. А ты опять. И не ты бросил Оксфорд, а они выгнали тебя. Правильно? Правильно, Питер?

Питер не ответил, тогда Линли ухватил его за подбородок большим и указательным пальцами и повернул его голову так, что лицо брата было теперь в нескольких дюймах от его лица.

– И что теперь? Героин? Или все еще кокаин? Или ты смешиваешь их? Куришь? Все еще веришь в религию с наркотиками?

Питер молчал, и Линли оттолкнул его.

– Ты считаешь, что зависимости нет? И наркотики – та же жизнь? А как Саша? У вас прекрасные, ни к чему не обязывающие отношения? Кокаин – отличное основание для любви. Почему бы не полюбить наркоманку, а?

Питер молчал, и Линли, подтолкнув брата к зеркалу, висевшему на стене рядом с арфой, развернул его так, что он не мог не смотреть на свое небритое лицо. У Питера скривились губы. Из носа на верхнюю губу побежали сопли.

– Очаровательное зрелище, не правда ли? Что ты сказал маме? Что ты больше не употребляешь наркотики? Что у тебя насморк?

Когда Линли отпустил его, Питер поскреб в том месте, где пальцы брата касались его нездоровой кожи, оставив на ней синяки.

– И ты можешь говорить о маме, – прошептал он. – Ты можешь говорить о ней, Томми. Боже мой, до чего же я ненавижу тебя.

Глава 5

Ни Питер, ни Саша не вышли к ланчу, и никого это как будто не удивило, никто не произнес по этому поводу ни звука, словно все заранее было известно. Присутствующие сконцентрировали свое внимание на передаче друг другу салата с креветками, холодных цыплят, спаржи и артишоков gribiche, стараясь не смотреть на два пустых кресла в конце стола, как будто переговаривавшихся друг с другом.

Линли обрадовался отсутствию брата. Ему надо было отвлечься.

И долго ждать не потребовалось. Не прошло и пяти минут, как из-за южного крыла дома появился управляющий поместьем и зашагал прямиком к дубу, однако его взгляд был устремлен не на стол, а на дальние конюшни, где молодой человек, перепрыгнув через каменную стену, медленно шел по парку, и солнце светило ему в глаза, когда он выходил из-под тени деревьев.

– Мистер Пенеллин, ваш сын отличный наездник! – крикнула из-за стола Сидни Сент-Джеймс. – Сегодня утром он взял нас покататься, но мы с Джастином едва поспевали за ним.

Джон Пенеллин поблагодарил ее коротким кивком, но его смуглое лицо валлийца оставалось напряженным. Зная Пенеллина много лет, Линли понял, что тот в ярости и с трудом держит себя в узде.

– Джастин хороший наездник… правда, дорогой? Но Марк удивил нас обоих.

– Да, он хорош, – коротко подтвердил Брук и вновь принялся за цыпленка, лежавшего у него на тарелке. Все лицо у него было в капельках пота.

Марк Пенеллин как раз вовремя подошел к дубу, чтобы услышать последние два замечания.

– У меня богатая практика, – великодушно отозвался он. – Но и вы отлично управляетесь. – Тыльной стороной ладони он вытер вспотевший лоб, оставив на щеке грязное пятно. Сын Джона Пенеллина был как бы облегченной, более мягкой копией своего отца. У старшего Пенеллина были черные с проседью волосы, у младшего – каштановые, у старшего – черты лица резкие, у младшего – сглаженные молодостью. Отец был иссушен возрастом и ответственностью. Молодой человек выглядел энергичным, здоровым и жизнерадостным. – А Питера нет? – спросил он, оглядывая сидевших за столом.? – Странно. Он недавно позвонил мне в охотничий домик и сказал, чтобы я пришел.

– Не сомневаюсь, он хотел пригласить тебя на ланч, – отозвалась леди Ашертон. – Очень мило со стороны Питера. Мы сегодня с утра в такой спешке, что я сама не подумала об этом. Извини, Марк. Присоединяйтесь. Марк. Джон. Пожалуйста. – И она показала на кресла, не занятые Питером и Сашей.

Очевидно, что у Джона Пенеллина не было ни малейшего намерения забывать о том, что его разозлило, сидя за столом со своими хозяевами и их гостями. У него был рабочий день, ничем не отличавшийся от всех остальных. И из дома он вышел не для того, чтобы высказывать свое неудовольствие по поводу отлучения от ланча, на который не имел никакого желания быть приглашенным. Вне всяких сомнений, он хотел перехватить сына.

Марк и Питер выросли вместе и дружили с малолетства. Долгие годы они были неразлучны, у них были одни игрушки, и они делили одни приключения. Они вместе играли, вместе плавали, вместе ловили рыбу, вместе росли. Вот только школы у них были разные. Питер учился в Итоне, как все мужчины в его семье, а Марк посещал школу в Нанруннеле и потом в Пензансе. Однако и это не повлияло на их дружбу, которую они сумели сохранить, несмотря на время и разделявшее их расстояние.

Однако, если бы это зависело от старшего Пенеллина, он положил бы ей конец. Линли оставалось только жалеть об этом. Ничего не поделаешь, со стороны отца разумно защищать своего единственного сына и любыми способами держать его подальше от Питера с его изменившимися привычками.

– Нэнси ждет тебя дома, – сказал он Марку. – Питеру сейчас не до тебя…

– Но он звонил и…

– Мне все равно, кто звонил. Иди домой.

– Но, Джон, если он немного посидит с нами… – вмешалась леди Ашертон.

– Благодарю вас, миледи. Нам сейчас некогда. – Он поглядел на сына черными непроницаемыми глазами, словно на них была маска. Однако на его голых – он закатал рукава рубашки – руках вздулись вены. – Пойдем со мной, сын. – Потом посмотрел на Линли и кивнул остальным. – Прошу прощения.

Развернувшись на каблуках, Джон Пенеллин направился к дому, и Марк, оглядев присутствующих – полупросительно, полувиновато, – последовал за отцом, оставив всех в недоумении: то ли обсудить случившееся, то ли сделать вид, будто ничего не случилось. Все без исключения решили не нарушать безмолвное соглашение и не портить праздник. Пример подала леди Хелен.

– Ты представляешь, Дебора, – сказала она, подцепив вилкой жирную креветку, – как лестно быть возведенной на трон – не подберу другого слова – в спальне прабабушки Ашертон, когда празднуется ваша помолвка? Видя, как все почтительно, на цыпочках, проходят мимо, я всегда думала, что эту комнату берегут для королевы, если ей вдруг вздумается заехать сюда.

– В этой комнате обалденная кровать, – ввернула Сидни. – С огромным пологом. На изголовье вырезаны упыри и банши, как в кошмаре Гринлинга Гиббонса. Деб, имей в виду, это экзамен на истинную любовь.

– Наподобие горошины для принцессы, – сказала леди Хелен. – А вы, Дейз, когда-нибудь спали там?

– Прабабушка была еще жива, когда я впервые приехала сюда. Так что я не спала в кровати, а сидела несколько часов возле нее и читала вслух Библию. Прабабушке особенно нравились мрачные места в Ветхом Завете, насколько мне помнится. Например, история Содома и Гоморры. Аморальное поведение царей. Похоть и сладострастие. Кстати, ее не очень интересовало, как Господь наказывает грешников. «Оставим Бога, – говорила она и махала рукой. – Дальше, дальше, девочка…»

– И вы читали дальше? – спросила Сидни.

– Конечно. Мне было всего шестнадцать, и я не читала ничего лучшего в моей жизни. – Она заразительно засмеялась. – Я думаю, на Библии лежит часть ответственности за грешную жизнь… – Неожиданно она потупилась. Улыбка погасла, потом появилась вновь, в заученном варианте. – А ты, Томми, помнишь прабабушку?

Линли не сводил взгляда с вина в бокале, не в силах определить его цвет – между зеленым и янтарным. Он не ответил.

Тогда Дебора коснулась его руки, но так легко, словно и не касалась вовсе.

– Когда я увидела кровать, то подумала, что мне будет в ней так же неуютно, как на полу, – сказала она.

– Все почему-то пугаются, – заметила леди Хелен. – А мне бы хотелось провести там ночь. Всегда хотелось. Почему мне никогда не разрешали поспать на этой потрясающей кровати?

– Все не так страшно, если спать там не в одиночестве. – Подняв одну бровь, Сидни посмотрела на Джастина Брука. – Теплое тело рядом спасает от страха. Теплое тело. Желательно живое. Если прабабушка Ашертон решит побродить по коридорам, надеюсь, она не заглянет ко мне. Нет уж, спасибо. Что же до остальных, стучите, там посмотрим.

– И кого же ты предпочитаешь? – спросил Джастин Брук.

– Тех, кто умеет себя вести, – ответила Сидни.

Сент-Джеймс перевел взгляд с сестры на ее любовника, но промолчал. Взяв рогалик, он аккуратно разломил его напополам.

– Вот чем заканчиваются разговоры о Ветхом Завете за ланчем, – сказала леди Хелен. – Стоит упомянуть Книгу Бытия, и мы превращаемся в распутников.

Все с облегчением засмеялись.

***

Линли смотрел, как расходятся его гости. Сидни и Дебора пошли в направлении дома, потому что Сидни, узнав о том, что Дебора захватила с собой фотоаппарат, объявила, будто привезла умопомрачительные наряды, которые обязательно вдохновят Дебору на новые шедевры. Сент-Джеймс и леди Хелен направились к воротам в парк. Леди Ашертон и Коттер вместе шагали к северо-восточной части здания, там в тени лаймов и буков стояла часовня. В ней покоились и отец Линли, и все остальные представители рода Ашертонов. Что касается Джастина Брука, то он неясно высказался по поводу того, как бы найти дерево, чтобы подремать под ним, и Сидни, фыркнув, махнула ему рукой.

Минуты не прошло, как Линли остался один. Свежий ветерок играл с краем скатерти. Линли прижал скатерть, передвинул тарелки и оглядел стол.

После долгого отсутствия ему было необходимо поговорить с Джоном Пенеллином. Наверняка управляющий ждет этого. Сидит в своем кабинете в полной готовности показать бухгалтерские книги и предоставить счета. Но Линли даже думать об этом не хотелось. Это не имело ничего общего с Питером и необходимостью как-то воздействовать на него. К тому же Линли вовсе не интересовали дела поместья. Его мучил даже недолгий визит в Ховенстоу.

На этот раз Томас отсутствовал необычно долго, около полугода. Себе он врать не привык и поэтому отлично сознавал, что удерживало его вдали от Ховенстоу. То самое, о чем он много лет старался не думать, не являясь сюда вовсе или привозя с собой кучу приятелей, словно жизнь в Корнуолле была пикником образца 1930 года, в центре которого должен был быть он сам – смеющийся и разливающий по бокалам шампанское. Помолвку он обставил так же, как любую поездку в Корнуолл в последние пятнадцать лет. Друзья Деборы и ее отца были нужны не столько им, сколько ему самому, чтобы не остаться один на один с единственным человеком, встреча с которым была для него невыносимой. Как ни тяжело ему было, он знал, что надо наводить порядок в бурных отношениях с матерью.

Но как? Каждое произнесенное ею слово – как бы безобидно оно ни было – будило в нем глубоко запрятанные чувства, которые он не хотел вызывать из небытия, будило воспоминания, которые он хотел похоронить навсегда, взывало к действиям, на которые у него не хватало то ли смирения, то ли мужества. Их разделяла гордыня, не говоря уж о гневе, чувстве вины и желании обвинять. Разумом он понимал, что его отец был обречен. Однако так и не примирился с этим. Гораздо легче было поверить в то, что его убила не болезнь. Легче обвинить в том человека. А ему к тому же было кого обвинять.

Вздохнув, Линли встал из-за стола. Со своего места он видел, что жалюзи в кабинете управляющего опущены из-за полдневного солнца. У него не было сомнений, Джон Пенеллин ждет его, ждет, что он сыграет роль графа Ашертонского, хочется ему того или нет. И Томас направился к дому.

Кабинет был обустроен в полном соответствии с его предназначением. Находился он на первом этаже, напротив курительной комнаты и рядом с бильярдной, так что был легко доступен для всех, кто жил в доме, а также и для арендаторов, приходивших с очередными платежами.

Внутри ничего не говорило о желании пустить пыль в глаза. Зеленый палас вместо ковра лежал на полу. Стены крашеные, никаких обоев или панелей, и на них – старые фотографии поместья и карты. На железных цепях висели обыкновенные лампы. На простых сосновых полках лежали приходно-расходные книги, несколько атласов, штук шесть журналов. В углу стоял дубовый шкаф для документов, которым пользовалось не одно поколение хозяев и управляющих, и такого же вида были стол и рабочее кресло. Однако в кресле сидел не Джон Пенеллин, ведавший практически всеми делами в поместье. В нем сидела худенькая женщина, поеживавшаяся, словно от холода, и подпиравшая кулачком подбородок.

Когда Линли открыл дверь, он узнал Нэнси Кэмбри. Она бездумно крутила одной рукой подставку для карандашей, и хотя ее присутствие вместо отца давало Линли отличный предлог, чтобы удалиться и отложить на неопределенный срок свидание с управляющим, он помедлил при виде дочери Джона Пенеллина.

Нэнси очень переменилась. Ее каштановые волосы, золотившиеся на свету, потеряли блеск и красоту и уныло висели, едва касаясь плеч. Когда-то у нее были легко краснеющие щеки и веснушки на носу и щеках, словно «бандитская» маска, а теперь кожа обрела нездоровый оттенок, даже как будто стала толще – так бывает, если художник переложит краску на портрете, тем самым уничтожив ощущение юной прелести, которое ему, казалось бы, удалось передать. Нэнси Кэмбри была как будто воплощенным несчастьем. Она выглядела усталой, измученной, заезженной, изношенной.

То же было и с ее одеждой. Бесформенное старое, висевшее на ней домашнее платье, скорее похожее на рабочий халат, сменило модные юбки, пуловеры, туфли. Оно-то, не говоря уж о лице Нэнси, заставило Линли остановиться и задуматься. Он был на семь лет старше Нэнси Кэмбри, знал ее с младенчества и всегда любил, поэтому случившаяся с ней перемена ввергла его в шок.

Ему сообщили, что она носила ребенка. Была поспешная свадьба с Миком Кэмбри из Нанруннела. Больше он ничего не знал о ней, во всяком случае, из материнских писем. Потом, через несколько месяцев, Нэнси сама сообщила ему о рождении дочери. Он послал положенный подарок и забыл о ней. И вот теперь он думал – неужели рождение ребенка могло так изменить цветущую здоровую женщину?

Решив, что судьба идет ему навстречу и оттягивает неизбежное, Томас вошел в кабинет управляющего.

Нэнси глядела в щелку жалюзей, закрывавших окна, и жевала суставы пальцев на правой руке, наверное, по привычке, судя по их виду.

Линли позвал ее, и она вскочила с кресла, спрятав руки за спину.

– Ты пришел к папе? Я так и думала, что ты придешь после ланча. Я думала… надеялась… переговорить с вами, прежде чем он вернется, милорд.

Линли стало неловко, когда она назвала его на «вы» да еще «милордом». В последние десять лет он всячески избегал ситуации, в которой мог услышать этого «милорда».

– Ты ждала меня? Не папу?

– Ждала. Да.

Нэнси вышла из-за стола и встала возле стены, на которой висела карта поместья. Потом она села, крепко сцепив руки на коленях.

В конце коридора хлопнула входная дверь, словно кто-то с силой закрыл ее. Послышались шаги. Нэнси вжалась в стул, словно желая спрятаться от того, кто войдет в кабинет. Однако звук шагов стал тише, доносясь откуда-то со стороны буфетной. Нэнси вздохнула с видимым облегчением.

Томас уселся в кресло ее отца:

– Приятно видеть тебя. Я рад, что ты зашла.

Нэнси перевела взгляд больших серых глаз на окно, словно разговаривая с ним, а не с Томасом:

– Я хочу попросить тебя. Мне трудно. Не знаю, с чего начать.

– Ты больна? Как будто очень похудела. Это из-за ребенка? Он… – Томас умолк, с ужасом осознав, что не знает, кого родила Нэнси – девочку или мальчика.

– Да нет. С Молли все хорошо. – Она не смотрела на Томаса. – Меня гложет тревога.

– Ты о чем?

– Из-за этого я пришла. Но… – На глаза ей выступили слезы, но не пролились. От унижения лицо пошло пятнами. – Папа не должен знать. Ни в коем случае.

– Что бы ты ни сказала, это останется между нами. – Линли вынул из кармана платок и протянул его через стол Нэнси, которая взяла его, но не использовала, не позволяя себе расплакаться. – Ты в ссоре с отцом?

– Не я. Мик. Они с самого начала не поладили. Из-за ребенка. Из-за меня. Из-за нашей свадьбы. А сейчас стало совсем плохо.

– Я могу чем-то помочь? Если не хочешь, чтобы папа знал, я не представляю, каким образом…

Он умолк, ожидая, что она скажет, и увидел, как она подобралась, словно набираясь мужества перед прыжком в пропасть.

– Вы можете помочь. Можете. Деньгами. – Она вздрагивала, произнося эти слова, но к концу как будто расхрабрилась. Я все еще занимаюсь бухгалтерией в Пензансе. И в Нанруннеле. А еще по вечерам работаю в «Якоре и розе». Но этого не хватает. Цены…

– Какие цены?

– Я о газете. У отца Мика в прошлом году была операция на сердце – вы знали? – и с тех пор все дела ведет Мик. Ему хочется все модернизировать. Купить новое оборудование. Ему тяжко думать, что он навечно привязан к Нанруннелу и еженедельной газете со сломанными прессами и пишущими машинками. У него есть планы. Хорошие планы. Но нет денег. Он тратит их. Ему все время не хватает.

– Понятия не имел, что «Споуксмен» принадлежит Мику.

– Это не то, чего он хотел. Ведь прошлой зимой он собирался пробыть тут всего несколько месяцев. Пока отцу не станет лучше. А это быстро не получилось. Потом, я…

Линли отлично все понял. То, что для Мика Кэмбри было приключением, разнообразием в скучной жизни Нанруннела, закончилось свадьбой и ребенком, к которому он ничего не испытывал, кроме мимолетного любопытства.

– Мы в ужасном положении, – продолжала Нэнси. – Он купил компьютеры. Два разных принтера. Оборудование для дома. Оборудование для работы. Много всего. А денег не хватило. Мы сняли Галл-коттедж, а теперь нам повышают арендную плату. Мы не можем столько платить. Мы не заплатили за два месяца. А если потеряем этот дом… – Она опять едва не расплакалась, но взяла себя в руки. – Не знаю, что будем делать.

– Галл-коттедж? – Этого Томас Линли никак не ожидал. – Ты говоришь о доме Родерика Тренэр-роу в Нанруннеле?

Нэнси расправила платок на колене и стала крутить нитку в уголке, где была вышита буква «А».

– Мик и папа никогда не поладят. Вот нам и пришлось переехать, когда родилась Молли. И Мик договорился с доктором Тренэр-роу.

– Ты считаешь, что вы платите слишком много?

– Мы платим помесячно. Но за два последних месяца Мик не заплатил. Доктор Тренэр-роу звонил ему, а Мику все равно. Он говорит, денег нет, поговорим, когда я вернусь из Лондона.

– Из Лондона?

– Он там работает над одним расследованием. Говорит, всегда ждал чего-то такого. Оно принесет ему славу как журналисту. Ему кажется, он сумеет продать его. Может быть, даже на телевидение. Сделает документальный фильм. И тогда будут деньги. А сейчас денег совсем нет. Я так боюсь, что мы кончим на улице. Или будем жить в газетном офисе. Папа этого не перенесет.

– Насколько я понял, папа ни о чем не знает?

– О нет! Если он узнает…

Нэнси прижала ладонь ко рту.

– Нэнси, деньги не проблема, – сказал Линли. Он обрадовался, что она хочет получить от него деньги и совсем не ждет, что он возьмет на себя переговоры с доктором Тренэр-роу. – Я одолжу тебе, сколько надо. Отдашь, когда сможешь. Но я не понимаю, почему твой папа не должен ни о чем знать. Траты Мика вполне разумны, если он хочет модернизировать газету. Любой банк…

– Она не все сказала вам, – мрачно произнес появившийся в дверях Джон Пенеллин. – Ей стыдно. Стыдно. Вот в чем дело. Кроме позора, она ничего не получила от Мика Кэмбри.

Нэнси, заплакав, вскочила со стула, будто собираясь бежать прочь. Линли бросился к ней.

– Папа!

Она протянула к нему руки, умоляя о пощаде.

– Тогда говори все, – сказал ее отец. Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь, чтобы Нэнси не убежала. – Если ты показала половину своего грязного белья милорду, вываливай остальное. Ты же просила у него денег, правильно? Тогда расскажи ему все, чтобы он знал, кому дает деньги.

– Ошибаешься.

– Разве? – Пенеллин обернулся к Томасу. – Мик Кэмбри тратит деньги на газету. Правильно. Она не солгала. Но все остальное он спускает на своих подружек. А это деньги Нэнси, так ведь, девочка? Заработанные на четырех работах. На четырех? Или уже больше? Ты ведешь бухгалтерию в Пензансе и Нанруннеле, а еще каждый вечер работаешь в «Якоре и розе». А маленькая Молли в это время спит в корзинке на полу в кухне паба, потому что ее отец не может оторваться от своей писанины и присмотреть за девочкой, пока Нэнси работает на них. Только дело не в его работе. Дело в женщинах. Сколько их, Нэнси?

– Неправда, – отозвалась Нэнси. – Это в прошлом. Сейчас только газета, папа. И ничего больше.

– Ради бога, только не лги, не усугубляй свой позор. Мик Кэмбри – нехороший человек. И всегда был таким. И всегда будет. Возможно, он хорош, только если надо совратить неопытную девчонку и наградить ее ребенком. А со всем остальным он не умеет справляться. Посмотри на себя, Нэнси, – вот уж отличный образец любимой жены. Ты только посмотри на свое платье. На свое лицо.

– Это не его вина.

– Ты только подумай, что он из тебя сделал.

– Он не знает, что я здесь. И ни за что не попросил бы меня…

– Но он возьмет деньги, разве нет? И не спросит, как ты достала их. Во всяком случае, пока они нужны ему. А ведь они нужны ему, правда, Нэнси? У него другая любовница? Или сразу две? Три?

– Нет! – Нэнси в отчаянии посмотрела на Линли. – Я просто… я…

Она покачала головой, не в силах сдерживать свои чувства. С посеревшим лицом Пенеллин тяжело шагнул к ней.

– Посмотри, что он с тобой сделал. – Он повернулся к Линли. – Посмотрите, что Мик Кэмбри сделал с моей девочкой.

Глава 6

– Позовем Саймона и Хелен, – объявила Сидни, только что вытащившая из груды шмоток платье кораллового цвета. Цвет ей совсем не шел, однако фасон был ее и возобладал над цветом. Сплошные оборки от шеи до середины икр – словно облако на закатном небе.

Они с Деборой шли в направлении парка, где прохаживались Сент-Джеймс с леди Хелен. Сидни окликнула их:

– Эй, пойдемте с нами, посмотрите, как Деб будет меня снимать. Среди скал. В старой резиновой лодке. Я буду соблазнительной русалкой. Ну, пойдете с нами?

Оба медлили с ответом, пока девушки не подошли совсем близко, и только тогда Сент-Джеймс заговорил:

– Судя по твоему многословию, ты, очевидно, хочешь, чтоб там были толпы жаждущих взглянуть на русалку, которая уже живет в твоем воображении.

Сидни засмеялась:

– Правильно. Кстати, русалки не носят платьев. Ладно тебе. Просто ты ревнуешь, потому что Деб будет снимать меня, а не тебя. Да-да, я взяла с нее клятву, – призналась Сидни, кружась на ветру, – что она ни разу не щелкнет тебя. По мне-то, ей хватит и того, что у нее уже есть. Коллекция Саймонов-на-лестнице, Саймонов-в-саду, Саймонов-в-лаборатории.

– Не припомню, чтобы мне приходилось позировать.

Сидни тряхнула головой и зашагала через парк, предоставляя остальным следовать за ней.

– Ну и что? У тебя был шанс прославиться, и ты упустил его. Надеюсь, у тебя нет планов помешать мне сегодня.

– Постараюсь держаться подальше, – сухо отозвался Сент-Джеймс.

– А вот я ничего такого не обещаю, дорогие, – вмешалась леди Хелен. – Наоборот, у меня есть большое желание посоперничать с Сидни и появляться на самом видном месте на всех снимках Деборы. Из меня наверняка получится великолепная модель, ожидающая своего первооткрывателя на ховенстоуской лужайке.

Шедшая впереди Сидни рассмеялась и повернула на юго-восток, к морю. В тени огромных деревьев, где воздух был насыщен запахом перегноя, вдохновение само находило ее. Усевшись на тяжелый сук, сломанный зимней бурей, она была проказливым Ариэлем, спасенным из рабства. Взяв в руки пучок живокости, стала Персефоной, сбежавшей из Гадеса. Прислонившись к дереву и надев на голову венок из листьев, изобразила Розалинду, мечтающую о любви Роланда.

Исчерпав все классические возможности, Сидни убежала вперед и скрылась за старыми воротами в каменной стене. И тотчас оттуда послышался ее радостный крик.

– Она на мельнице, – сказала леди Хелен. – Пригляжу, а то еще свалится в воду.

Не ожидая ответа и ни на кого не взглянув, леди Хелен ускорила шаг и через пару секунд тоже исчезла за воротами.

Дебора была счастлива остаться наедине с Саймоном. Ей нужно было о многом сказать ему. Они не виделись после ссоры, и как только Томми сказал, что пригласил Саймона в Корнуолл, она решила обязательно сказать или сделать что-нибудь такое, чтобы заслужить его прощение.

А теперь, получив такую возможность, Дебора чувствовала, что имеет право лишь на безликие реплики. Ей было ясно, что в Пэддингтоне она разорвала последние узы, связывавшие ее с Саймоном, и никак нельзя взять обратно слова, с помощью которых она совершила хирургическую операцию.

Они шли в том же направлении, в каком удалилась леди Хелен, но медленно – из-за больной ноги Сент-Джеймса. В тишине, нарушаемой лишь криками чаек, звуки его шагов болезненно отдавались у нее в ушах, и она заговорила, лишь бы не слышать их, бессознательно вспоминая далекое прошлое, которое их объединяло:

– Когда мама умерла, ты переехал в Чел си.

Сент-Джеймс с любопытством посмотрел на нее:

– Это было давно.

– Тебе это было не нужно. Тогда я не понимала. Мне исполнилось всего семь лет, и я считала, что так и должно быть. Но ты сделал это не для себя. Не знаю почему, но я поняла это только сегодня.

Сент-Джеймс стряхнул травинку с брюк.

– Такую потерю трудно пережить. И я сделал, что мог. Твоему отцу нужно было уехать, чтобы забыть. Если не забыть, то хотя бы просто жить дальше.

– Но ведь ты не был обязан делать это. Мы могли переехать к кому-нибудь из твоих братьев. Они оба живут в Саутгемптоне. И они намного старше тебя. Это было бы разумно. Тебе ведь… Тебе ведь было только восемнадцать лет. Зачем ты сделал это? Почему твои родители согласились?

Дебора чувствовала, как с каждым вопросом волнуется все сильнее.

– Это было правильно.

– Почему?

– Твоему отцу была нужна перемена. Ему требовалось лечение. После смерти твоей матери он сам был на краю могилы. Дебора, мы все очень боялись за него. Мы никогда не видели его в таком состоянии. Если бы он что-нибудь сделал с собой… Ты уже потеряла мать. И никто из нас не хотел, чтобы ты потеряла еще и отца. Конечно, мы позаботились бы о тебе. Дело не в этом. Что бы там ни было, родной отец – это родной отец, разве не так?

– А твои братья? Саутгемптон?

– В Саутгемптоне он был бы не у дел. Там налаженное хозяйство, и у него было бы много времени для печали. Его бы жалели. А в Челси он получил старый дом, который надо было доводить до ума. – Сент-Джеймс улыбнулся. – Ты забыла, что это был за дом. Твоему отцу пришлось немало поработать – и мне тоже, – чтобы сделать его обитаемым. Ни на что другое не было времени. Самое страшное осталось позади. Ему надо было жить дальше. С тобой, ну и со мной тоже.

Дебора теребила в руках ремень, на котором висел фотоаппарат. Он был новым и жестким, не то что старый и мягкий от «Никона», который много лет служил ей до отъезда в Америку.

– Поэтому ты приехал сегодня? – спросила она. – Ради отца?

Сент-Джеймс не ответил. Совсем низко пролетела чайка, и Деборе показалось, будто она слышит удары крыльев.

– Я поняла это сегодня утром, – продолжала она. – Тебя что-то заботило. Мне все время хотелось сказать тебе об этом.

Сент-Джеймс засунул руки в карманы брюк, отчего захромал еще сильнее.

– Дебора, при чем тут забота?

– А почему бы и нет?

– Нет.

Они зашагали дальше, миновали ворота и оказались в роще, которая спускалась к морю. Что-то кричала Сидни, мешая слова со смехом.

Дебора заговорила опять:

– Тебе всегда не нравилось, если кто-то говорил о тебе как о добром человеке. Как будто доброта все равно что проказа. Если не забота об отце, то что заставило тебя приехать сюда?

– Преданность.

Дебора не поверила своим ушам:

– Слуге?

У Сент-Джеймса потемнели глаза. Забавно, ведь она совсем забыла, что глаза у него меняют цвет, стоит ему разволноваться.

– Калеке? – ответил он вопросом на вопрос.

Он победил, очертив полный круг.

***

Сидя на камне на высоком берегу реки, леди Хелен видела, как Сент-Джеймс медленно шел между деревьями. Она наблюдала за ним с тех пор, как Дебора несколько минут назад торопливо пробежала вниз по тропинке. Шагая, он опирался на толстую палку, которую отломал от одного из тропических деревьев в роще.

Сидни перебирала ногами в речке, держа на весу свои туфельки, тогда как подол ее платья намокал в воде. Неподалеку, держа фотоаппарат наготове, Дебора осматривала неподвижное мельничное колесо, заросшее плющом и лилиями. Она скакала по камням с фотоаппаратом в одной руке и старательно удерживая равновесие другой.

Хотя изобразительные достоинства мельницы были очевидны даже неискушенному взгляду леди Хелен, Дебора осмотрела строение со всех сторон, словно хотела дать выход накопившейся энергии. Она явно злилась.

Когда Сент-Джеймс подошел к камню, на котором сидела леди Хелен, она с любопытством посмотрела на него, но на его лице, затененном листьями, нельзя было ничего прочитать, хотя взглядом он неотрывно следил за Деборой и все его движения были необычно резкими. Ну еще бы, подумала леди Хелен, и не в первый раз ей пришло в голову, что всем им потребуется бог знает сколько сил, чтобы с честью пережить праздничный уик-энд.

***

Их прогулка завершилась на несимметричной площадке на верху каменного выступа. Примерно в пятидесяти футах внизу, куда вела крутая тропинка, находилась сверкавшая на солнце Ховенстоуская бухта, райское местечко в жаркий день. Известняк и гранит у самой кромки сдерживали водный поток, оживляемый крошечными рачками и такой чистый, что даже волны не в силах были его замутить, словно он был стеклянный. Однако кататься на яхтах здесь было небезопасно из-за каменистого дна и окруженного скалами выхода в море, а вот для солнечных ванн лучше ничего нельзя было придумать. И трое уже загорали на камнях.

Это были Саша Ниффорд, Питер Линли и Джастин Брук. Брук снял рубашку. Двое других – всё. У Питера можно было пересчитать все ребра, до того он был худ. Саша выглядела получше, но и на ней кожа висела мешком, а уж о грудях и говорить не приходилось, они качались, как маятники, стоило ей пошевелиться.

– Денек выдался на славу, если хочется полежать на солнышке, – неуверенно проговорила леди Хелен.

Сент-Джеймс взглянул на сестру:

– Может быть, нам…

– Подождите, – отозвалась Сидни.

Брук дал Питеру Линли пакетик, из которого тот высыпал на руку немного порошка и, наклонившись, стал с такой жадностью вдыхать его, что даже издалека было видно, как у него заходили ребра. Он облизал руку, проглотил слюну и в довершение действа обратил лицо к небу, словно вознося благодарность невидимому Богу. Пакетик он отдал Бруку.

И тут Сидни взорвалась:

– Ты обещал! Будь ты проклят! Ты обещал!

– Сид! – Сент-Джеймс схватил сестру за руку и почувствовал, как нечеловечески напряглось ее тело. – Не надо, Сид!

– Надо!

Сидни вырвала руку и, скинув туфли, стала спускаться, скользя в пыли, цепляясь платьем за камни и безостановочно проклиная Брука.

– Боже мой, – прошептала Дебора. – Сидни! ...