Только для взрослых 18+
Все права на текст принадлежат автору: Биби Истон.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
РыцарьБиби Истон

Биби Истон Рыцарь

B.B. Easton

SKIN


Copyright © 2016. Skin by B.B. Easton

Published by arrangement with Bookcase Literary Agency

and Andrew Nurnberg Literary Agency


Cover design by BB Easton

Перевод с английского Анны Бялко

Художественное оформление Петра Петрова


© Бялко А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Этот роман – вымысел, основанный на реальных событиях из жизни реально существующих героев, впервые появившихся в воспоминаниях Биби Истон «44 главы о 4 мужчинах». Общие обстоятельства, многие ситуации и характеры Рыцаря и Биби совпадают с реальностью, а подробности, содержание диалогов и второстепенные герои выдуманы.

Так как в тексте в больших количествах встречаются сквернословие, насилие, подробное описание сексуальных сцен и молодежной преступности, эта книга не предназначена… И вообще должна быть полностью спрятана ото всех, не достигших восемнадцати лет.

Эту книгу я посвящаю первому мальчику,

которого я любила.

Тому, кто знал, что я заслуживаю лучшего.

Тому, кто спас меня, отпустив.

Тому, из-за которого я стала школьным психологом.

Прости, что не смогла тебя спасти.

Я старалась.


Предисловие


Если вы прочли «44 главы о 4 мужчинах», то вы знакомы с моей манерой письма. Она вульгарная и саркастичная. Смешная и сексуальная. Вызывающе честная. И я ни к чему не отношусь слишком серьезно. Да господи, в этой книге даже были слова, которых нет в словаре. Я просто их придумала.

Когда я села писать историю Рыцаря – вот эту самую, – я хотела быть честной. Я хотела написать о том, каково на самом деле приходилось пятнадцатилетней девочке из простой семьи в переполненной, небогатой общественной школе в конце 1990-х. И я поняла, что, делая это, мне придется затронуть множество щекотливых тем – для начала, подростковый секс, но, кроме того, расизм, гомофобию, самоубийства, наркотики, алкоголь, бандитизм, оружие, самоповреждения, травлю, домашнее насилие, подростковую беременность, пищевые расстройства, психические заболевания, первую любовь, первые потери и чувство неустойчивости в жизни. Это был мой личный школьный опыт – и даже при том, что я понимала, как все это тяжело, – я все равно хотела написать об этом по-своему. В своем придурочном и легкомысленном стиле.

Но им было плевать на то, что я хочу.

Рыцарь и Биби и в жизни-то не особо слушались указаний, так что их герои не стали исключением. Я быстро поняла, что из этого не выйдет очередных воспоминаний. Эти герои просто такого не позволят. Если я скажу им: «Вот тут вам нужно налево», они покажут мне средний палец и скажут: «А мы хотим направо и пойдем направо». В конце концов я выкинула свою шляпу историка в окно – все равно она мне не шла – и просто попыталась угнаться за ними, пока они описывали круги вокруг меня. Я поместила их в знакомую обстановку, попыталась воссоздать точный сценарий, а они делали то, что делали всегда – все, что хотели, и плевать.

Так что тем из вас, у кого преобладает левое полушарие и кто хочет точно знать, что было в реальности, а чего не было, я могу только сказать, что большая часть событий происходила на самом деле, а то, чего не было, настолько естественно для героев, что с легкостью могло бы быть.

Важно отметить, что все второстепенные персонажи являются отражениями людей, с которыми я была знакома в старших классах, – такие Франкенподростки, собранные из разных физических характеристик и личных особенностей, как минимум из двух моих друзей каждый. Но все сходство с живыми людьми – чисто случайное. Все имена, конечно, тоже изменены, включая название школы и тату-салона Рыцаря. Ну, и я несколько сжала события во времени, уместив их в один школьный год. Так эта история выглядит лучше.

В процессе я выяснила, что, слегка отступая от реальности, я даю героям возможность проявить характеры лучше, чем в реальной жизни. В этом смысле данная история вышла даже честнее, чем просто жесткое перечисление событий. Она вскрывает Рыцаря и Биби до самой глубины души, показывает, какой на самом деле была моя школа и какие ужасные и прекрасные вещи происходили в ней, когда взрослые не видели.

Эта книга – моя правда. Она просто не на сто процентов вся правда.

Часть 1

1

Все будет хорошо, хорошо, хорошо.

Был первый день моего десятого класса, и я вообще не собиралась нервничать. Я собиралась думать только абсолютно счастливые, позитивные мысли. Я собиралась пройти по знакомым коридорам Старшей Школы Персикового Округа, раскачиваясь на стальных носках ботинок, с самоуверенной ухмылкой на лице, потому что в этом году Ланс Хайтауэр должен был непременно объявить мне о своей вечной любви. Просто обязан.

И я не собиралась убиваться ни о том, что безуспешно пыталась замутить с этим парнем всю среднюю школу, ни о том, что у меня, в мои пятнадцать, вообще не было груди. Нет, я собиралась вместо этого мечтать обо всех безумных, внезапных, публичных способах, которые Ланс может выбрать для того, чтобы признаться мне. В конце концов, я только что узнала – благодаря нездоровому пристрастию моего отца к новостям по телевизору, – что в Джорджии подростки могут совершенно законно жениться, если у них есть письменное разрешение одного из родителей. Для меня в этом не было ни малейшей проблемы, потому что я с двенадцати лет безупречно подделывала мамину подпись.

А еще я была страшно довольна, потому что знала, что выбрала идеальный наряд для первого дня в школе. Фирменные черные бойцовские ботинки и стрелки на глазах; абсолютно крутые колготки в сетку-паутинку под моими любимыми, слишком-коротко-для-школы обрезанными джинсами; серая футболка до пупа с лого одной группы, про которую, я уверена, никто даже не слышал; и я буквально не могла поднять руки под тяжестью тысячи металлических, кожаных и бисерных браслетов-фенечек. А еще я летом начала курить (в этот раз взаправду), и моя короткая крутая стрижка углом уже собрала кучу комплиментов, даже от самого Ланса (для чего все и делалось).

Ну и, конечно, весь мой позитив пошел к чертям, как только я добралась до церковной парковки, чтобы покурить между уроками.

В Старшей Персиковой не было секретом, что, если ты хочешь сделать что-то плохое, тебе всего-навсего надо обойти проржавевшие мусорные баки на парковке для учеников, перешагнуть через барьерчик и держать на линию деревьев. Вот и все. На другой стороне ты немедленно оказывался в волшебной лесной стране, которая называлась церковная парковка, в месте, где дети могли спастись от давления нашего переполненного, бедного института общественного образования, чтобы покурить, посмеяться и порадоваться жизни (пусть и всего семь минут за раз). Церковь была давно заброшенной крошечной часовней, которая находилась в процессе поглощения лесной порослью, а парковка была просто площадкой, засыпанной гравием, но для банды непослушных подростков это был рай.

Ну, по крайней мере, это то, что я слышала. Сама я никогда раньше не заходила на церковную парковку во время уроков, но теперь пришло мое время. Я точно знала, что на другой стороне этих деревьев найду своих. Странных, возвышенных, вольных духом, разделяющих мою страсть к альтернативному року, искусству авангарда и экспериментальной фотографии. И они примут меня с распростертыми объятиями, пригласят за свой столик пообедать и нальют пива из бочки, как я видела по телевизору.

Вместо этого я обнаружила там группу самых жутких существ, которых когда-либо видела. Черт возьми. Эти ребята были крутыми с большой буквы «К» и с двадцатью семью буквами «Р». У них были разноцветные волосы. И пирсинг. И нанесенная опытной рукой ярко-красная губная помада, которую я со своими рыжими волосами не могла вытянуть. И аксессуары – ошейники и ремни с шипами, столько, сколько можно было нацепить на байковую рубаху. У одной девочки был джинсовый комбинезон с отрезанными штанинами и одной отвязанной лямкой. Я на этом фоне была не то что не панк-рок, я была жалкий чертов птенец.

По крайней мере, хотя бы мои ботинки были настоящими, винтажными, и подводка безупречной. Уж в этом-то я была уверена. Я отрабатывала эту чертову подводку с десятилетнего возраста. Пока у меня были приличные отметки, моим родителям-хиппи было без разницы, сколько на мне косметики, как я одеваюсь и сколько матерных слов произношу за обеденным столом. (Под обеденным столом я имею в виду журнальный столик у телевизора в гостиной.) Так что я стояла с краешку и пыталась не пялиться в открытую, цепляясь за свои «Кэмел лайт» и за надежду, что, может, кто-нибудь заметит хотя бы мое искусство красить глаза.

Я смотрела, как парни тискают и лапают своих подружек, а их гигантские сиськи подскакивают при каждом хихиканье.

«Зуб даю, они занимаются сексом, – думала я. – Все до единого».

Мои лицо и шея вдруг стали горячими и зачесались.

«Ну во-о-от, теперь я еще и краснею. Офигеть».

Я опустила голову и уставилась на свои ботинки, которые благодаря полному и абсолютному отсутствию груди могла разглядеть во всей красе.

«Почему героиновый шик не мог до сих пор остаться в моде? Может, он все же вернется? Пожалуйста, пусть вернется».

Все вокруг выглядели как Дрю Бэрримор, а я – как будто кто-то нарисовал забавную рожицу с веснушками на одном из ее мизинцев.

Моя Лучшая Подруга, Джульет Ихо, должна была ждать меня тут, но через несколько минут стало понятно, что она опять меня кинула.

«Наверняка тискается с Тони в его машине».

Джульет встречалась со взрослым придурком, которого выгнали из старшей школы лет десять назад, и с тех пор он так никуда и не пристроился. Он всегда ошивался рядом с нами, где бы мы ни были, прислонившись к капоту своего раздолбанного старого «Корвета» в позе актера, играющего роль Будущего Убийцы Детей в фильме 1985 года. Тони не вызывал у меня теплых чувств, но он нравился Джульет и в силу возраста мог покупать нам сигареты, так что я помалкивала.

Когда я как раз собиралась затушить свой окурок и поволочься обратно в школу, я вдруг почувствовала, как сзади меня обхватили две сильные руки. Одна стиснула мою грудную клетку, а вторая подхватила меня под коленки. Прежде чем я успела завопить: «Насилуют!» – меня оторвали от земли, перевернули вверх ногами и водрузили кверху задом на чье-то великанское плечо. И пока он не хлопнул меня по заднице, рассмеявшись своим чудесным, мягким смехом, от которого стало горячо и пусто внутри, я не понимала, что это меня поймал мой вечный возлюбленный Ланс Хайтауэр.

Чертов Ланс Хайтауэр. Господи, он был идеален. Мы были ровесниками, но Ланс при этом был минимум на голову выше большинства старшеклассников и сложен как взрослый мужчина. В пятнадцать лет у него уже была постоянная пятичасовая щетина. Несмотря на точеные черты диснеевского принца, Ланс был иконой панк-рока. Он всегда одевался одинаково, как безупречный подонок: линялые черные «конверсы», линялые черные джинсы и линялая черная куртка-толстовка с капюшоном, покрытая заплатами с эмблемами каких-то европейских андеграундных панк-групп и анархистскими лозунгами, которые он сам писал во время уроков. Эта толстовка была такой знаменитой, что, кажется, у нее был собственный фан-клуб.

Венчал все это линялое великолепие такой же линялый, слегка переросший, зеленый ирокез. Он добавлял к и без того почти двухметровому росту Ланса еще сантиметров десять, а цвет подчеркивал зеленые проблески в его светло-карих глазах.

Ах, Ланс. Я умирала по нему с шестого класса. До прошлого года я восхищалась им только издали, пока мы не попали в один класс на уроке гончарного дела. И тут уж у нас начался самый зажигательный флирт. Бомбический. Единственная проблема была в том, что я в это время встречалась с его лучшим другом Колтоном, так что дело не могло зайти слишком уж далеко.

Но тут случилось чудо. Колтон взял и уехал в Лас-Вегас, жить со своим папашей, прямо посреди весеннего семестра. Я, чисто из уважения, несколько часов поизображала печаль, после чего немедленно возобновила кампанию по получению статуса матери лансовых детей. Проблема была в том, что у нас с Лансом не было больше общих уроков, так что весь флирт должен был укладываться в семиминутные перемены. Но сейчас, в десятом классе, который, я уверена, станет моим лучшим школьным годом, у нас с Лансом наконец совпал чертов обеденный перерыв. И к маю я собиралась уже носить его фамилию. Я просто знала, что так и будет.

– Ланс! Что ты делаешь! – заверещала я, хихикая. – Поставь меня! Я не могу дышать! Твое плечо давит мне на живот!

– Как мило! У меня тоже захватило дыхание, детка! – хохотнул Ланс.

Господи, какой у него голос. Словно чертовы ангельские колокольчики. Для такого амбала с убойным лицом у Ланса был на удивление мягкий и кокетливый голос. Первые несколько раз, когда я слышала этот мягкий звук, исходящий от парня с такой прекрасно суровой мордой, у меня сносило крышу. А эти его шуточки. Готова поклясться, у него каждый раз была новая. Черт, я обожаю Ланса Хайтауэра.

Я захихикала громче, отчего у меня еще сильнее заболел живот, и забарабанила по его безупречной заднице в заплатках.

– Поставь меня на землю, козел!

Прежде чем он успел ответить, мы услышали жуткий удар со стороны парковки и низкий голос, который кричал:

– А ну, повтори, твою мать!

Ланс, крепче придержав меня за ноги, развернулся в сторону скандала. У меня закружилась голова, я вцепилась в Ланса и попыталась высунуть голову сбоку, чтобы посмотреть, что там такое.

Хотя кровь прилила к моим глазам и я не могла четко разглядеть все происходящее, я все равно тут же опознала агрессора. Я не была с ним знакома, но много о нем слышала. О нем все слышали. Это был единственный на все четыре тысячи учеников нашей пригородной старшей школы скинхед.

Я заметила его еще в девятом классе, потому что он был буквально единственным известным мне человеком, который носил подтяжки (такие тонкие). В мире клепаных ремней и цепей этот придурок носил подтяжки – воплощение дебилизма. И они выглядели на нем пугающе, как кольца на хвосте гремучей змеи.

И эта змея стояла в десяти метрах от нас, скалясь на мелкого пацана со скейтом, который, стараясь не зареветь, держался за быстро распухающую челюсть.

Когда же он не повторил того, что скинхед хотел от него услышать, тот просто утопил свой кулак в животе пацана со скейтом, отчего пацан согнулся и издал такой страшный звук, что я решила, что в нем лопнуло что-то жизненно важное. Левой рукой скинхед ухватил пацана за волосы, свисающие до подбородка, откинул его голову назад и проорал прямо в испуганное лицо:

– А ну, повтори свое дерьмо!

Мне показалось, что меня сейчас вырвет. У меня стучало сердце и пульсировало в висках от того, что я висела вниз головой, но я ощущала только тошнотное чувство беспомощности и унижения за этого беднягу. Мои родители были пацифисты, и у меня не было братьев и сестер. Я никогда раньше не видела, чтобы кого-то били, по крайней мере в реальной жизни, и я ощущала этот удар, как будто он был нанесен непосредственно по мне.

Некоторым образом так оно и было. Этот удар потряс меня до основания. Он показал мне, что бессмысленное зло и жестокость на самом деле существуют и даже носят ботинки и подтяжки.

Мальчик продолжал молчать, и скинхед оттолкнул его голову с такой силой, что тот отлетел в сторону и упал лицом и руками на землю. Он пролетел несколько метров, прежде чем остановился. Сжавшись в комок, бедняга замер и только издавал тихие, скрипящие звуки, как будто старался подавить крик.

Вместо новой атаки его мучитель начал медленно кружить над ним, как ястреб. Затаив дыхание и крепко вцепившись в Ланса, я, невзирая на боль в глазах, смотрела снизу вверх, как скинхед приближался к своей жертве. Его спокойствие приводило меня в ужас. Он не был злым, не был взбешенным, он просто… рассчитывал. Спокойно рассчитывал.

Подойдя к парню, который мелко трясся и всхлипывал, скинхед медленно перевернул его на бок своим тяжелым бойцовским ботинком. Не разжимаясь, несчастный выдавил что-то, напоминающее сдавленные извинения. Явно не впечатлившись, агрессор нагнулся к его лицу и прижал мощную руку к его голове. Сперва я не поняла, что он делает, но, когда парень начал визжать от боли, я осознала, что скинхед просто вжимал его лицо в гравий парковки.

– Что ты сказал? – тихо спросил скинхед, наклонив голову набок, словно ему на самом деле было интересно. Он усилил давление, и на его мускулистой руке начали вздуваться вены.

– Прости! Прости! Я не хотел! Пожалуйста, не надо! Прошу! – К концу извинений крик несчастного становился все громче, потому что этот бессердечный, безволосый демон продолжал вдавливать его лицо в каменную крошку.

Скинхед отпустил пацана и распрямился. Выдохнув, я обмякла на плече у Ланса, но тут же, не веря своим глазам, увидела, как скинхед пнул лежащего мальчика ногой пониже спины, второй раз, третий. К тому моменту, как мои глаза зафиксировали удары, а уши – крики, все уже закончилось, но что-то в моей душе навсегда изменилось.

Она как будто сказала: «Эти люди дерутся, и это гадко, но тебе, детка, лучше к этому привыкнуть».

Ланс медленно опустил меня, и я повисла на нем, как на дереве. Спрятавшись за крепкой фигурой Ланса, я смотрела, как скинхед лениво сплюнул на землю возле своей жертвы, закурил и уверенной походкой пошел… прямо ко мне. Гравий хрустел под стальными носками его ботинок, которые высовывались из-под туго закатанных голубых джинсов. В ботинках были красные шнурки, грудь перетягивали красные подтяжки – грудь, обтянутую черной футболкой с надписью Lonsdale.

Укрывшись за надежным Лансом, я набралась храбрости взглянуть на лицо скинхеда. Это как взглянуть на призрак. Он был похож на человека, но в нем совсем не было никакого цвета. Его кожа была белой. Волосы и ресницы были практически прозрачными, а его глаза… Эти глаза были призрачного, ледяного, серо-голубого цвета. Как у зомби. Когда они встретились с моими, у меня волосы встали дыбом, как будто в меня одновременно вонзилась тысяча крошечных иголочек.

По мере приближения этот зомбовзгляд перебегал с меня на Ланса. Казалось, скинхед чем-то недоволен. Я почувствовала исходящее от него звенящее электрическое напряжение злости еще до того, как он подошел к нам, и зажмурилась, словно готовясь к худшему. Когда ничего не случилось, я осторожно приоткрыла глаза и выдохнула. Атмосфера заметно переменилась. Статическое напряжение исчезло. Он ушел. Позади него остались избитый мальчик, все еще тлеющий окурок «Мальборо» и мои мозги, разметанные по округе.


Каким бы травмирующим ни выдался мой первый перекур, я не могла сосредоточиться на уроке экономики вовсе не из-за этого. А из-за того, что, как только прозвенит звонок, я пойду обедать вместе с чертовым Лансом Хайтауэром – ну, и со своими друзьями, конечно, Джульет и Августом, но главное – с чертовым Лансом Хайтауэром.

Я смотрела, как шевелятся губы учителя, но слышала при этом только лихорадочный бег своих мыслей. Я хочу обязательно сесть рядом с ним. А что, если я приду туда первой? Сядет ли он со мной? Может, лучше спрятаться и подождать, чтобы Ланс пришел и сел, и тогда прибежать и сесть рядом с ним, пока кто-то другой не займет место. Да. Точно. И тогда у меня будет повод до него дотронуться. И я буду смеяться над его шутками. Это и не сложно. Он такой веселый. И прекрасный. И высокий. И крутой. И вообще офигенный.

Звонок наконец прозвенел, я подскочила, как будто подо мной горело, и понеслась в туалет поправлять косметику. Потом я потрусила в кафетерий, приглядываясь, за каким столом сидят все крутые. Каждый панк, гот, нарк, веган, хиппи, скейтер и металлист в нашей школе хотел сидеть за этим столом, а Ланс, хотя он учился только в десятом классе, был его признанным королем. Получить место рядом с ним было не так-то просто.

Вбежав, я поняла, что Ланс не только уже занял свое место – ровно посередине пятиметрового стола, – но что прямо рядом с ним уже сидит не кто иной, как проклятый Колтон Харт.

Черт.

Вот же черт побери.

Какого черта он вернулся?

Колтон был крупной засадой на моем пути к тому, чтобы стать миссис Хайтауэр. Он вечно был в каждой бочке затычка – собственно, так я и стала его подружкой, потому что он вечно влезал между мной и Лансом, пока я не сдалась и не разрешила Харту меня поцеловать. Что он и сделал. И не раз. Не поймите меня неверно, тусоваться с Колтоном Хартом значило отличным способом провести время. Он был ужасно милым. И забавным. И ехидным. И плохим. Он просто не был Лансом.

Но формально Колтон все еще считался моим парнем.

Боже, боже, а что, если он думает, что мы с ним еще вместе? Нет. Не может быть. Он даже не позвонил мне ни разу, как уехал. Он, может, перетрахал там всех стриптизерш, в этом своем Лас-Вегасе, и я для него никто. Просто девчонка, которая осталась в Джорджии, которая даже лапать себя не давала. Вот и отлично. Ничего. Такого.

Подойдя поближе, я не могла не признать, что он чертовски хорошо выглядел. Лучше, чем раньше. Он был похож на злобного Питера Пэна. Торчащие русые волосы с золотистыми кончиками, острые уши, улыбка, как у модели. Когда он уезжал, он тоже был панк-рок, как мини-Ланс, но, наверное, его старший брат-скейтер наложил на него в Вегасе свой отпечаток. Колтон сменил свои ботинки на пару кроссовок «Адидас», бандажные штаны – на черные карго-шорты, а кованый ремень – на цепочку.

Рядом с ними обоими были свободные места, но я села рядом с Лансом, чтобы сразу обозначить, чья я девушка. Ну, или чьей девушкой я хочу быть.

Как только я села и бросила рядом рюкзак, Колтон тут же заорал: «Киска! Тащись скорей сюда!» Я взглянула на Ланса, который не сделал даже попытки спасти меня, и вздохнула. Поднявшись и обойдя его, я обнялась с Колтоном, который уже вскочил и ждал меня с распростертыми объятиями.

Изображая восторг, я сказала:

– Привет, Колтон! Боже мой! Когда ты вернулся?

А он в это время выжимал из меня дух.

– На той неделе, – ответил он, раскачивая меня из стороны в сторону. – Маме стало одиноко. Что я могу поделать? Жизнь без меня тяжела. – Оторвавшись от меня, он подмигнул. – Правда?

Я состроила в ответ гримасу, но не смогла сдержать предательской улыбки. Он правда был ужасно милым. И от него так приятно пахло. Как от девочки. Колтон всегда любил всякое – и для волос, и для кожи – он был чистюля и гордился этим.

Оглядев меня с головы до ног, Колтон присвистнул:

– Да только погляди на себя. Я прямо думаю, как это я мог от тебя уехать. – Я покраснела и опустила глаза. – Хочешь поехать сегодня домой на автобусе, со мной? Как раньше? Мама там как раз затарила пива в холодильник…

Да. Нет. Не знаю…

Прежде чем я успела ответить какую-нибудь глупость, вмешалась Джульет и спасла меня:

– Она едет домой со мной, Колтон. Биби теперь моя сучка.

Джульет поставила свой поднос напротив моего рюкзака и уставилась на Колтона. Она всегда его недолюбливала. Для начала, когда мы с ним стали встречаться, я практически ее бросила. Я начала ездить домой с ним, а не с ней – ну да, мерзко, я знаю, но мне было четырнадцать, и это был мой первый настоящий парень. Я почти уверена, что «первый настоящий парень» было бы принято за уважительную причину для временного помрачения даже в суде. Но Джульет ненавидела его еще и за то, что я проболталась ей, как сильно он настаивал на том, чтобы мы сделали с ним это по-настоящему. Я бы сдалась, если бы он не сказал мне, что уезжает. А я не собиралась сдаваться всякому, кто через пару недель собирался уехать навсегда. Кроме того, я берегла себя для Ланса Хайтауэра.

Колтон с минуту поглядел на нее, а потом улыбнулся:

– А мне можно будет посмотреть?

Все рассмеялись, даже Ланс, который следил за всем этим с возрастающим интересом. Вернувшись на свое место рядом с ним (подальше от облака феромонов по имени Колтон Харт), я судорожно выдохнула и благодарно взглянула на Джульет. Ланс, продолжив разговор с Колтоном, опустил руку под стол и успокаивающе сжал мне ногу выше колена. После чего так и оставил там свою руку, и я молилась всем известным богам, чтобы он поднял ее еще чуть повыше. Этого он не сделал, но его пальцы рассеянно перебирали отверстия в моих сетчатых чулках, отчего у меня так захватило дыхание, что я едва не задохнулась и чуть не умерла ко всем чертям.

Я почти отключилась, когда Август, про которого я вообще забыла, заговорил со мной со своего места рядом с Джульет.

Мы с Августом Эмбри дружили с самого первого класса, в котором учились вместе. Тогда он был стеснительным пухлым малышом, у которого не было друзей, а я была нахальной маленькой болтушкой, у которой тоже не было друзей, так что мы подружились. Он был мне как брат.

Август и сейчас оставался стеснительным пухлым малышом. Свои добрые карие глаза он прятал под челкой волос, выкрашенных в черный цвет, и каждый вечер красил ногти в черный им под тон. Конечно, с утра он снова смывал лак, оставляя лишь мелкие черные точечки, как дорожку из хлебных крошек. Август был милейшим и добрейшим человеком из всех, кого я знала.

Я поняла по его поведению, что он тоже не в восторге от возвращения Колтона. После его отъезда Август с Лансом заметно сблизились. Им нравилась одна и та же жуткая музыка, и они соревновались, у кого в коллекции больше записей самых лучших и редких групп, так что Августу не могло понравиться возвращение лучшего друга Ланса.

– Привет, А! – заорала я с излишним энтузиазмом, стараясь не выглядеть так, как будто парень рядом гладит в этот момент мою ногу под столом. – Я и не знала, что у тебя тоже сейчас обед. Ты что, отрастил волосы? Классно! – Август улыбнулся и стал внимательно рассматривать свой поднос с едой, словно решив, что ее нужно срочно переложить.

Я повернулась к Джульет, чтобы спросить, можно ли мне будет поехать домой с ней и с Тони, и обнаружила, что она ушла. Но ее вещи лежали тут, и мне показалось, что я слышу ее голос. Как бы это ни убивало меня, но я убрала руку Ланса, чтобы заглянуть под стол. Там она и сидела, на полу, сложив ноги по-турецки и разговаривая по мобильнику, что было в школе строжайше запрещено. Значит, она могла разговаривать с единственным человеком.

– Джульет, – прошептала я.

Она раздраженно подняла взгляд:

– Ну что?

– Спроси Тони, сможет ли он меня сегодня подвезти?

Она моргнула и прошептала в свою «Нокиа» размером с кирпич:

– Биби тоже хочет поехать с нами домой, нормально? – Услышав ответ, она показала мне большой палец.

Класс.

И тут я почувствовала, что Ланс нажимает рукой мне на затылок, и увидела, как вздымается перед моими глазами его ширинка. Завизжав, я резко дернулась, отчего моя голова впечатала руку Ланса снизу в крышку стола. Когда я, вся красная, вылезла из-под стола с видом девушки, только что съевшей на ланч член панка, все кафе заржало в голос.

Я уставилась на Ланса, изо всех сил стараясь казаться рассерженной, но у него были закрыты глаза, и он так хохотал, что даже не издавал никаких звуков. И только от вида этого огромного дебила с ирокезом и улыбкой до ушей я в одну секунду растеклась лужей сладкого сока. Я тоже рассмеялась, осторожно взглянув в сторону Колтона.

Он смеялся, но в его глазах не было улыбки. Наверное, ему не очень понравилось, что вся столовка подумала, будто его девушка устроила его лучшему другу минет под столом.

И в этот момент я поняла, что с Колтоном у меня проблем не будет. Ланс только что дал всем понять, ясно и очевидно, что я – его девушка.

От всплеска смеси гормонов и надежды я оказалась на краю внезапного внутреннего взрыва, так что почти не заметила громкого хлоп, который раздался где-то позади меня. И, в общем, как-то не ощутила волны некоторой дрожи, пробежавшей по всему столу. И не оборачивалась взглянуть, что там такое, пока лица всех вокруг не изменились и все они не уставились куда-то мне за плечо. Тогда я крутанулась на стуле, следуя за направлением общих взглядов, и увидела опустевший стул в конце стола…

Хм, ну ладно… Где я была? А, ну да… Я планировала весеннюю свадьбу…


В конце учебного дня я, волоча за собой свой набитый рюкзак, прорывалась против потока подростков, выбегающих из здания, в поисках своего нового шкафчика. По словам классной, мой старый шкафчик летом выкинули, чтобы сделать новую научную лабораторию. Она дала мне обрывок бумажки с номером нового и шифром от замка, сказав, что это «где-то в коридоре С». Я уже не могла дождаться, когда отыщу его, чтобы наконец избавиться от груды пятикилограммовых учебников, которых мне навыдавали.

Стиснув клочок со своим новым номером, я скользила глазами по десяткам одинаковых металлических дверок, пока не нашла тот, что выделили мне. Он, ну конечно, оказался почти в конце коридора, возле самого выхода, ведущего к парковке для учеников. Сразу полегчало.

Мой первый день в десятом классе закончился, и в целом он был ошеломительно успешным. Я курила с крутейшими из крутых; мой обеденный перерыв совпал с перерывами у Ланса, Джульет и Августа; я получила кучу комплиментов по поводу своей новой стрижки и колготок в сетку; и вот теперь у меня новый шкафчик в коридоре для старшеклассников. Мне, конечно, пришлось немного помучиться, пока я открыла его с этим новым шифром, но, когда шкафчик открылся, все стало вообще зашибись.

Наклонившись, чтобы засунуть туда последние книжки из своего несчастного рюкзака, я вдруг замерла, парализованная видом двух черных ботинок со стальными носами и кроваво-красными шнурками в нескольких сантиметрах от моего лица…

Черт.

Черт, черт, черт.

Только не он. Кто угодно, только не он.

Я начала копаться в ящике, надеясь, что если я не замечу скинхеда, то он как-нибудь волшебным образом исчезнет. Но, когда я наконец поднялась с руками, полными книжек, мне пришлось, собрав все свое мужество, посмотреть ему в глаза.

Глаза зомби. Господи, радужки его глаз были такими светлыми, бледно-серо-голубыми, что зрачки по контрасту казались бесконечными черными дырами. Две черные дыры, которые втягивали меня внутрь.

«Идиотка, говори что-нибудь!»

– Кхм, привет, – сказала я чьим-то посторонним голосом.

Он не ответил. Он просто стоял, склонив голову набок, и изучал меня этими мертвыми, ледяными глазами. Так же, как смотрел на того парня на парковке перед тем, как впечатать в землю его лицо.

Сглотнув, я заставила себя прервать тишину.

– Извиняюсь, тебе что-то нужно? – пропищала я, стараясь казаться маленькой и милой. Заморгав, я раскрыла глаза пошире, чувствуя себя червяком, которого вот-вот раздавят тяжелым черным ботинком.

– Твое барахло завалило мой шкаф, – сказал он. Его голос был низким, ясным и мрачным.

– О господи! Прости, пожалуйста! – Едва не споткнувшись, я отпихнула ногой свой полегчавший рюкзак. Скинхед тут же схватился за ручку шкафчика рядом с моим и пнул его ногой в левый нижний угол, отчего тот тут же распахнулся без всякого кода. Я непроизвольно вздрогнула, представив, как та же нога несколько часов назад впечаталась в спину несчастного мальчика. Боясь, чтоб скинхед не учуял моего страха, я быстро спрятала лицо за дверцей своего шкафа, занявшись перекладыванием книг и тетрадей по цвету, размеру, чертовой десятеричной системе, да как угодно. Потом до меня кое-что дошло. И, прежде чем я успела остановить себя, мой идиотский рот раскрылся:

– А разве тебя не наказали?

Я почувствовала, что заливаюсь краской, когда скинхед захлопнул свой шкаф и спросил безо всякого выражения:

– За что?

Он что, издевается? Мы же оба знаем, что он сделал.

– Ну, за эту драку. Сегодня. На церковной парковке, – пробормотала я куда-то в свой шкаф.

При одном лишь воспоминании об этой… атаке кровь начала пульсировать во мне с дикой силой, а мозг – умолять меня бежать как можно быстрее. Я повернулась и продолжила свою инвентаризацию, надеясь скрыть ужас и неловкость, которые, я была уверена, отражались в моих больших, глупых, оленьих глазах, которые ничего не могли скрыть. Мое лицо всегда было предателем, выдающим все мысли. И все чувства.

Когда скинхед заговорил, мой тонкий металлический щит затрясся:

– Меня не наказали потому же, почему и тебя не оставили после уроков за курение. Эта фигня была за школьной территорией.

– А он в порядке?

«Господи! Мой идиотский рот! Биби, фильтруй базар!»

– Кто? Этот мелкий дебил с парковки? Ну, будет ссать кровью с неделю, но не помрет.

Дверца, за которой я пряталась, начала медленно закрываться. Отпрянув, чтобы металл не оцарапал мне лицо, я неохотно обернулась в сторону парня с глазами трупа, который настойчиво пытался закрыть дверцу. Когда она плотно защелкнулась и мне стало негде прятаться, ЗомбиГлаз наклонился ко мне и обхватил мое туловище левой рукой. Зажмурившись, я приготовилась к тому, что сейчас случится что-то ужасное и кровавое.

Понизив голос так, что его могла услышать только я, он сказал:

– Если ты дашь уроду как следует по почкам… вот тут… – Я вдруг почувствовала, как меня ткнули пальцем в нижнюю часть спины. – Он будет ссать кровью.

Мои глаза распахнулись, и я тут же об этом пожалела. Серо-голубой взгляд был слишком близко. Его палец задержался на моей спине слишком долго, и воздух вокруг нас начал потрескивать, предупреждая меня о высочайшем уровне опасности.

«Опасно! Опасно! Тебя хватает скинхед! Он может убить тебя одним пальцем, Биби! Убить и сожрать твой мозг!»

Но я не могла шевельнуться под взглядом этих глаз. Вблизи они были почти прозрачными. Как два хрустальных шара, которые могли бы показать мне душу этого жуткого существа. В этом состоянии странного гипноза из моего рта, путаясь, снова вырвались слова:

– За что ты его бил?

После паузы, такой долгой, что во мне возникла надежда на то, что, может быть, я не спросила этого вслух, он ответил:

– Потому что он назвал твоего дружка пидором.

У меня в глотке немедленно столкнулись и застряли примерно три миллиона вопросов.


А) Почему кто-то, выглядящий как чертов наци, бьет кого-то, кого он даже не знает, за то, что тот назвал пидором другого парня?

Б) Не должен ли он был, наоборот, поддержать его?

В) Почему он назвал Ланса моим дружком? Ланс НЕ МОЙ парень. В смысле, я хочу, чтобы он им был. Господи, да я бы хотела не слезать с него ни на секунду и рожать всех его детей, но он еще не мой бойфренд.

Г) Почему кто-то вообще мог подумать, что Ланс гей? Он же вообще не гей.


Но единственным, что я смогла пропищать, было:

– Ты что, защищал Ланса?

Я никогда не думала, что блеск глаз может быть таким жутким. Блин. Я вляпалась. Я все-таки достала его своими идиотскими вопросами. Почему мне вечно надо лезть к самым страшным? Моя мать до сих пор любит рассказывать историю, как я в три года, взяв в «Макдональдсе» свою детскую порцию, подошла к группе байкеров в кожаных куртках, села рядом и спросила самого жуткого из них, почему у него волосы завязаны в хвостик. Согласно ее словам, мой вопрос звучал так: «Хвостики должны носить только девочки».

Из-за моего любопытства меня когда-нибудь пришибут.

Скинхед, который теперь был тоже вполне похож на убийцу, убрал руку с моей спины и уперся ею в мой шкафчик, как раз над моей головой. Наклонив голову набок, он изучал меня, словно прикидывая, как живьем содрать с меня шкуру, а я, конечно же, так и стояла, моргая и глядя на него, как полная идиотка.

Основные инстинкты типа дышать, говорить, бежать стали мне совершенно недоступны. Как будто меня загнала в угол гремучая змея. Змея, от которой почему-то пахло чистым бельем, сигаретами и немного сладковатым одеколоном.

– Нет, – сказал он. – Я защищал тебя.

Это чересчур. Это уже слишком. Я отвела взгляд и отступила на шаг, споткнулась о свой рюкзак, про который совсем забыла, и чуть не упала. Обернувшись, чтобы поднять его, я сделала глубокий вдох и попыталась сгруппироваться, прежде чем снова взглянуть на скинхеда. Когда я все же сделала это, уголки его призрачных глаз сморщились, а рот слегка сдвинулся набок. Придурок. Ему нравилось смотреть, как я тут корячусь.

Все еще усмехаясь, он продолжил:

– Я шел и услышал, как этот мелкий говнюк говорил приятелю, что у него стоит на «ту маленькую рыжуху в сетках». И в этом я с ним согласен, Панк. Думаю, на тебя встало у всех парней на той парковке.

Я вспыхнула. Господи, теперь я еще и краснею! Только этого не хватало.

Он продолжил, и тут его ухмылка сменилась чем-то таким, от чего у меня кровь застыла в жилах.

– Когда он увидел, что этот здоровый придурок схватил тебя, его чуть не порвало. – Последнее слово он как будто выплюнул сквозь сжатые зубы. – И он сказал своему другану, что ты, должно быть, любишь в жопу, раз тратишь время на этого пидора.

Сглотнуть. Вдохнуть. Что???

– И т-ты его ударил?

Скинхед с глазами зомби нагнулся к моему уху, и я ощутила на своей шее его жаркое, ядовитое дыхание.

– Я. Надрал. Его. Чертову. Задницу.

Мои конечности пришли в движение независимо от моей воли. Ноги попятились назад. Руки нашарили лямки рюкзака.

– Э-э-э, спасибо, – промямлила я, стараясь не смотреть на него. – Я… э-э… должна идти… А то пропущу… Спасибо еще раз…

– Рыцарь, – объявил он, когда я, развернувшись, рванула к дверям. – Спасибо, Рыцарь.

Черт побери.

2

– Надо тут как-нибудь переночевать, – сказала я, глядя в августовское небо сквозь сеть ветвей многометровых южных сосен. Мы с Джульет лежали на спине посреди самой большой моей ценности – батута.

Я начала клянчить батут у своих родителей лет с десяти. Мама сразу сказала «нет», потому что боялась, что я сверну себе шею. Отец сказал «нет», потому что боялся, что чей-нибудь ребенок зайдет к нам во двор, свернет себе шею, и тогда нас засудят, отберут дом, и мы все умрем в нищете под забором. Но если я что и выучила из того, что значит быть единственным ребенком, так это то, что все «нет» на самом деле означают просто: «Ты еще не достала меня как следует». И я прыгала на их кровати каждый вечер, пока она не сломалась.

На это ушло несколько месяцев, но в конце концов родителям пришлось купить сразу и батут, и новую кровать. Думаю, в том году они получили дорогой урок, стоит ли говорить мне «нет».

Так как родители все еще переживали насчет кровати, они называли мой прекрасный батут не иначе как «эта зараза» и поставили его от глаз подальше, за деревьями позади дома. И не могли доставить мне большей радости.

Это было прекрасно – личный кусочек упругой свободы. Когда его только купили, я уходила туда и могла прыгать на нем часами, но к началу старшей школы это потрепанное проржавевшее ведро стало просто местом, где я могла писать свои яростные стихи, курить и болтать с Джульет о парнях. (Под парнями я подразумеваю чертова Ланса Хайтауэра.)

– Да ты спятила? Комары сожрут нас тут живьем.

Джульет не разделяла моей любви к природе. Но зато разделяла пристрастие к сигаретам и парням, почти на год опережая меня по обоим предметам.

– Мне надо сесть. Вся шея затекла, – сказала я, меняя позу и морщась.

– Ты что, так и не пользуешься своим шкафом? – спросила Джульет своим привычно ядовитым тоном.

– Ну да, – ответила я, старательно разминая мозоли на плечах. Там были буквально ямы, продавленные весом всех учебников, которые я вот уже две недели таскала у себя на спине.

– Ты просто какая-то трусливая жопа! Скелетон же тебя не съест. Возьми и положи учебники в свой дурацкий шкаф, пока у тебя не начался сколиоз.

– Господи! – заверещала я. – А эти его жуткие глаза, Джулс. Я не могу туда пойти. Просто не могу. Прикинь, ну – он пытался закрыть мой шкаф, пока я была внутри. Ну кто так делает? И он до меня дотронулся! И избил этого пацана, которого впервые увидел, вообще ни за что! Этот Рыцарь – отстой, Джульет. Вот увидишь, он кого-нибудь однажды убьет, и я не хочу быть этим кем-то.

Джульет подняла руки.

– Я ж не говорю, что он не страшный. Да господи, даже когда он просто сидит в конце стола и пялится на тебя… Врать не буду. Он, может, и взаправду ужасный людоед. Я просто говорю, что тебе нужен шкафчик. Твой рюкзак весит больше тебя самой.

– Может, ты пустишь меня в свой? – спросила я, хлопая ресницами.

Джульет резко села и посмотрела мне в глаза:

– Без шансов. Я видела этого Кощея. Если твой дружок-нацист узнает, где ты прячешься, он просто размажет мою задницу по асфальту.

– Ну, может, и не размажет, – сказала я. – Кажется, наци как раз были заодно с японцами в той войне?

– Ага, но я-то еще и наполовину черная. – Джульет пихнула меня в плечо, отчего я снова шлепнулась навзничь на черный нейлон. Мы обе заржали, я оттолкнулась, подпрыгнула и снова села.

Я ужасно любила Джульет. Она была такой искренней, яркой и бесстрашной. Когда я хотела быть сильнее, храбрее и круче, я всегда пыталась изображать ее.

Когда мы отхохотались, Джульет легла на бок и спросила:

– А как насчет Ланса? Может, он мог бы провожать тебя к шкафчику? И защищать от Скелетона.

– Может, и мог бы, если бы надел костюм супергероя.

Ухмыльнувшись, Джульет сказала:

– Он каждый день таскает тебя на плече, как пещерный человек. Я уверена, он защитил бы тебя от Скелетона. Видно же, что он мечтает затрахать тебя до потери пульса.

– Заткнись! – Я чувствовала, как по моему лицу растекается глупейшая улыбка, и я краснею до ушей. – Если бы он хотел… Ну, сделать это, разве он не попытался бы меня поцеловать? Я уже думаю, может, я просто не в его вкусе? Может, ему нравятся девочки с розовыми волосами и серьгой в носу?

И с сиськами.

– Да ты просто дура! Ты на себя посмотри! И если до Ланса еще не дошло, что ты хочешь его здоровый член, значит, он просто такой же идиот, как и ты!

– Вввву-у-у-у-у! – взвыла я, пихая Джульет в плечо так же, как она меня. Завизжав, она перехватила мою руку повыше локтя, увлекая меня за собой.

Мы барахтались, подпрыгивали, ржали и фыркали, как два тюленя, пока Джульет внезапно не завопила:

– Боже! Я знаю, в чем проблема! Биби! А что, если у Ланса есть подружка???

Смех замер у меня в горле, и Джульет, увидев мою реакцию, тоже затихла. Единственным звуком, оставшимся от нашей возни, был тихий скрип качающихся пружин. Я судорожно перебирала в голове все свои разговоры с Лансом в поисках каких-нибудь пропущенных признаков его подружки.

Как может у такого крутого парня не быть подружки? Я уверена, она какая-нибудь модель тату, или танцовщица экзотических танцев, или шпагоглотательница на ярмарке.

– Я могу у него спросить. – Джульет с сочувствием смотрела на меня своими черными миндалевидными глазами, густо обведенными черной подводкой, чтобы скрыть тот факт, что она повыдрала себе почти все ресницы. Она и брови тоже почти все повыдрала и закрашивала их тем же черным карандашом, а еще у нее было несколько залысин на затылке. Но об этом никто не знал, кроме меня.

– Нет! Господи, ты что! Даже не смей!

– Точно? – Джульет села, раскинув по плечам длинные черные волосы. – А что, если у него все же есть подружка? Разве ты не хочешь это узнать?

– Да… Нет… Не знаю! – Я инстинктивно протянула руку и вытащила из ее волос сухой листок. Мне всегда так хотелось иметь длинные прямые волосы. Как у моих Барби. Барби были стандартом красоты, на котором я выросла, а я была ну совсем не похожа на этих сволочей. У меня были рыжеватые, волнистые и тонкие волосы, которые отказывались расти ниже плеч. Кожа была покрыта коричневыми веснушками и шрамами, потому что я все время куда-то падала и меня кусали все дурацкие собаки, которых я просто должна была погладить. И у меня не было никаких телесных выпуклостей, как у Барби. Вообще никаких проклятых изгибов.

Крошечный рот Джульет изогнулся в зловещей усмешке:

– Я завтра же у него спрошу.

– Нет! – завизжала я. – Нет! Я сама! Я сама! Пожалуйста, ничего не говори ему!

– Ты собираешься спросить Ланса Хайтауэра, есть ли у него подружка? Да не плети!

– Да! Я клянусь!

Джульет сделала большие глаза, и тут мы услышали безошибочное чихание и треск приближающегося старинного «шевви».

– Я так понимаю, на обед ты не остаешься.

Джульет так просияла при виде подъезжающего к нашему дому автомобиля, как будто это был белый лимузин с обручальными кольцами на крыше. На самом же деле это был старый потрепанный «Корвет» 1980 года с мигающими фарами, такая классическая спортивная машина, кричащая: «Охотник за девочками».

Уж я-то знала. Мой отец, посвятивший жизнь пьянству, игре на гитаре, паранойе, обсессии на новостях и чистке оружия, научил свою единственную дочь всему, что сам знал об американских крутых машинах. К двенадцати годам я могла назвать марку, модель и год выпуска любой американской спортивной машины. Кроме этого, я могла сказать, что 1980 год был дерьмовым годом для «Корветов». После бензинового кризиса 70-х они как раз в этом году выпустили новый малообъемный двигатель, который не мог въехать на гору без того, чтобы кто-нибудь не подталкивал его сзади.

Машина была старой, но не такой, как взрослый мужик, сидящий за рулем. Я понимала, что Джульет положена доля отеческого внимания, но Господитымойбоже.

Хоть я и кривилась на его облезлую бородку и обвислые джинсы, Тони не был так уж плох. Ну, в смысле он всегда был страшно рад видеть Джульет, и это, наверное, было мило, и он всегда с готовностью подвозил нас куда-нибудь, и это было удачно, потому что я жила так далеко от нашей школы, что туда даже не ходил автобус, на котором я могла бы ездить.

Единственной причиной, по которой меня вообще записали в Старшую Школу Персикового Округа, было то, что моя мама преподавала там искусство в начальных классах. Когда я была маленькой, она решила, что будет суперудобно брать меня с собой на работу вместо того, чтобы отдавать меня в начальную школу по соседству, – и наверняка до сих пор жалела об этом решении. Я вечно влипала в какие-то неприятности, пролезая в классы других учителей и воруя там рисовальные принадлежности, которыми потом раскрашивала свои волосы, напоминая Радужного Пони.

Спустя десять лет я все еще ходила в ту школу, только теперь уже в старшие классы, которые заканчивались на два часа раньше, чем уроки в начальной школе. Без автобуса, на котором можно было бы вернуться домой, у меня были следующие варианты: а) проводить остаток дня, сидя на тротуаре в ожидании, пока мама подберет меня, б) подделать записку и поехать на автобусе к кому-нибудь в гости и в) поехать домой с Джульет и Тони на его уродской машине.

Пойти в школу пешком даже не рассматривалось. Я однажды попробовала. Я приперлась туда через час, вся взмокшая, с натертыми ногами и обожженная солнцем до черноты. Пять километров – это гораздо больше, чем кажется, если идти надо в горку и ты тащишь на себе книжек больше собственного веса.

Мы с Джульет вышли из леса и распрощались. Я крепко обняла ее и помахала Тони, прежде чем уйти в дом.

Наш дом больше напоминал коробку, чем нормальный дом. Четыре стены и простая А-образная крыша – ни террасы, ни балконов, ни завитушек. И, что было важнее всего для моих родителей, – никаких соседей.

Мои родители любили курить траву и даже выращивали ее на заднем дворе, так что чем меньше вокруг народу, тем лучше. Я лично этого не понимала. Мы с Джульет несколько раз пробовали покурить, но я становилась от этого просто тупой и сонной. Так что я предпочитала диетические таблетки.

– Би-и-иБи-и-и-и-и-и! – закричала мама из кухни. Там орало старенькое радио, и она помешивала что-то на плите. – Я приготовила ужин! Ты голодная?

Я подошла к кухонной двери и оперлась о косяк.

– Не особенно, – соврала я. – Я лучше пойду в душ и потом сделаю уроки.

Мама повернулась ко мне с виноватой улыбкой на веснушчатом лице.

– Ну, может, оно и лучше. У нас кончилось нормальное молоко, – хихикнула она. – Так что я взяла вместо него миндальное, а оно оказалось с ванилью. – Она рассмеялась, но я все еще ждала продолжения шутки.

– А что тут плохого? Что ты готовила?

– Суп из тунца! – Она так расхохоталась, что у нее брызнули слезы из глаз. Глотая воздух, она еле могла говорить в промежутках между приступами смеха: – И он… на вкус… как дерьмо!

Папа использовал паузу, чтобы прокричать мне из дальней комнаты, где он, судя по всему, употреблял свой ужин в жидком виде:

– Он на вкус такой, как будто кто-то сунул дохлую рыбу в молочный коктейль и вскипятил его!

Я подавилась смешком, пока мама, согнувшись пополам, хохотала так, что слезы градом текли по ее веснушчатым щекам прямо в длинные, прямые рыжие волосы.

Гадство.

Когда приступ прошел, мама обхватила меня за плечи, поцеловала в макушку и сказала:

– Детка, если хочешь, я закажу тебе пиццу. – И снова начала хихикать.

Я потрепала ее по волосам, как будто она была лабрадором, и на цыпочках пошла в ванную на второй этаж, чтобы начать свой ежевечерний ритуал.

Включив воду в душе, я разделась и, не сдержавшись, прежде чем встать на весы, ущипнула себя за складку кожи на животе, злясь на ее толщину.

Черт! Чуть не забыла!

Я соскочила с проклятой машинки, как будто подо мной развели костер, и плюхнулась на унитаз, выжимая из себя последние несколько миллилитров.

Фух! Другое дело!

Прежде чем снова встать на весы, я полностью выдохнула, в надежде, что пустые легкие будут весить меньше, чем полные.

Сорок шесть с половиной кило. Ура! Еще немного, и будет меньше сорока пяти!


Соскочив с весов, я приземлилась прямо напротив зеркала на двери, что в моей крошечной ванной было несложно. Преисполненная надежд, я начала вертеться перед ним, оценивая себя со всех сторон.

Черт побери. Все на месте.

Я нахмурилась при виде своего «брюха» – выпуклого животика, который был у меня с рождения, и хмурилась все сильнее, глядя, как он выпирает дальше моей трагически плоской грудной клетки.

Я похожа на пивной бочонок. Одно брюхо и никаких сисек. Если бы я сбросила еще хотя бы пару кило, особенно с брюха, может, тогда и сиськи казались бы побольше…

Чтобы закончить на позитивной ноте, я похвалила себя за то, что сбросила еще триста грамм, и, сосредоточившись на оглушительной пустоте в животе, залезла под блаженно-горячую воду.

Вымыв голову навороченным салонным шампунем, который я выпросила у мамы, потому что он должен был помочь разгладить мои волнистые волосы, я выбрила все тело. Я начала брить ноги и подмышки еще в пятом классе, потому что так делали все мои друзья. Потом, в седьмом, я начала брить руки, когда узнала, что так делают модели «Виктория Сикрет». Потом, в восьмом, я стала брить причинное место после того, как однажды ночью, переключая каналы по телевизору, случайно увидела это в мягком порно.

Это меня потрясло. Ни у одной из женщин там не было даже намека на волосы (и на руках тоже, вот спасибочки), и при этом они, совершенно очевидно, были очень желанными созданиями. Мне тоже хотелось быть желанной, особенно для одного такого здоровенного рокера с карими глазами и самыми милыми на свете ямочками на щеках. Ах.

Два года спустя я все еще брилась вся целиком и нисколько не приблизилась к тому, чтобы стать подружкой Ланса.

Подружка… Я задумалась о том, что мне сказала Джульет. Что, если у него уже есть подружка? Я представила, как Ланс обнимает за талию крошечную фееподобную девушку. Ее суперкороткие волосы цвета фуксии небрежно торчат острыми пиками, оттеняя розовые металлические кольца в ушах. Кольцо в носу было изящным, а косметика – яркой, а одета она была где-то между Бетти Пейдж и Бетти Буп.

Я представила, как он наклоняется поцеловать ее, но фееподобная девушка в последнюю секунду цапнула его за губу и ехидно улыбнулась. Ее глаза говорили: «Я тебя не боюсь. Вертела я тебя».

Потом лицо воображаемой подружки Ланса медленно заменилось моим собственным, и я переключила воду с верхнего крана на нижний. Я подвинулась и села в ванне так, что ноги уперлись в край возле крана, а потом я подняла их на бортик. Горячая вода падала на самые чувствительные части моего тела, словно жидкий товарный поезд. И, как и каждый вечер, я оперлась на локти и стала мечтать о нем.

Вот я приду в школу с крутой розовой стрижкой и новехоньким кольцом в носу. Едва я войду в здание школы, все замрут и будут пялиться на меня. Все. И Ланс тоже. Мы встретимся взглядами, и в нем что-то переменится. Его веселое выражение лица окаменеет, и он кинется ко мне, как будто я сделала что-то дурное.

Вот Ланс, схватив меня за руку, тащит меня по боковому коридору в ближайший учительский туалет. Я краем уха слышу, как защелкивается замок. Моя спина прижата к стенке. Губы и язык Ланса встречаются с моими, его руки ищут застежки моего платья. В нетерпении он срывает с меня крошечную тряпку, швыряет на пол, и я остаюсь только в черном кружевном лифчике, таких же трусиках и черных ботинках до колен.

Ланс останавливается на секунду, чтобы оглядеть меня с головы до ног, затем бормочет: «Черт, Биби», запускает руку в мою новую суперкороткую стрижку, а другой рукой хватает за задницу. Откинув мою голову назад, он целует и кусает мою шею, а потом спускается по ней, продолжая целовать, все ниже, к ключицам и груди. Он высокий, и, чтобы продолжить, ему надо встать передо мной на колени.

Накрыв обе чашки лифчика своими огромными ручищами, он стягивает их вниз, обнажая два нежных, ноющих соска. Ланс смотрит на меня сквозь свои невозможно темные ресницы, улыбается мне дружеской улыбкой и осторожно ловит один из них безупречными белыми зубами. Его язык такой теплый и влажный, и он медленно скользит туда и сюда по поверхности моего невинного соска. И, прежде чем он успевает спуститься по моему телу еще ниже, меня скручивает резкий спазм между ног, который возвращает меня в настоящее.

Я немедленно отползла из-под ниспадающего каскада воды и плюхнулась на спину. Прижав к клитору кончики пальцев, я постаралась продлить последние несколько пульсаций оргазма и несколько секунд ощущения воображаемой головы Ланса у себя на груди. Когда все закончилось, я открыла глаза и уставилась на вздутый потолок у себя над головой, охваченная чувством новой решимости.

В десять лет я захотела батут. А теперь хочу Ланса. А я всегда получаю то, что хочу.

3

После своих маленьких фантазий я ни хрена не могла уснуть. Я провалялась до сильно после полуночи, глядя мягкое порно, мастурбируя, куря и рисуя девочек в стиле анимэ, с большими зелеными глазами и короткими игольчатыми волосами. Последняя из них со мной заговорила.

Она сказала:

– Биби, возьми ножницы.

И я взяла.

В час ночи я прокралась в ванную, закрыла дверь и срезала почти все свои рыжевато-блондинистые кудри. Оставила только две длинные пряди по краям лица, свисающие до подбородка, а остальное отхватила к чертям, оставив только два-три сантиметра длины, но и те выстригла под разными углами, чтобы не было похоже на шлем.

Наутро я намочила их и гелем сделала торчащие острые кончики, выкрасила несколько прядей в розовый и лиловый цвета маркерами, которые валялись у меня в комнате, нарисовала подводкой длинные стрелки, сделала глубокий вдох и пошла вниз, на встречу с матерью. Когда она увидела меня, ее лицо, к моему изумлению, озарилось восторгом, а руки взметнулись к моей прическе.

Откинув пряди в сторону, она заверещала:

– О боже, Биби! Ты так похожа на Твигги! Тебе надо накладные ресницы… У Твигги были такие же огромные глаза, как у тебя, и она носила длиннющие накладные ресницы, чтобы они казались еще больше… – Отодвинув меня на расстояние вытянутой руки, она снова оглядела меня с ног до головы. – И она была такая же тощая, как ты. Господи, какая ты везучая! Я бы умерла, чтобы выглядеть как Твигги!

Хм… Надо же… Надо думать, меня не накажут…

Мама вручила мне булку, завернутую в бумажное полотенце, я засунула ее в самодельную сумочку из пушистого искусственного меха тигровой окраски, которую сшила летом под маминым руководством, и мы вышли во влажное, еще темное утро. Всю дорогу до школы мама ехала на десять километров медленнее разрешенной скорости, ни разу не включила поворотник и подпевала всем песням, которые транслировались по радио, во всю мощь своих легких. (Ладно, признаюсь. Я тоже подпевала.)

Но, когда мама остановилась возле школьной двери, все вокруг словно замедлилось. Вот моя рука ложится на ручку двери. Холодная волна из кондиционера дует мне в лицо, едва я переступаю порог. И Ланс Хайтауэр, прислонившийся к стене в конце переднего холла, смотрит, как я иду прямо к нему, как будто он меня тут и ждал.

Я еще не успела дойти до него, как Ланс оттолкнулся от стены – всеми своими двумя великолепными метрами – и направился мне навстречу с улыбкой на своем прекрасном лице.

Подойдя на расстояние, с которого я могла его расслышать, Ланс сказал:

– Ни фига себе, Биби! Твои волосы просто отпад!

А когда мы подошли совсем близко друг к другу, Ланс протянул обе руки и осторожно дернул меня за пряди по обеим сторонам лица.

Я просияла, – молясь про себя, чтобы он не перепачкал руки маркером, – и спросила, чтобы он повторил еще раз:

– Правда? Тебе нравится?

Ланс наклонился ко мне так, что я могла разглядеть все медные блестки в его карих глазах, и сказал:

– Да черт, конечно, нравится. Ты такая крутышка.

Мои щеки, наверное, слились по цвету с ярко-розовым маркером в волосах, я заморгала, а мое лицо сложилось в гримасу поцелуй меня. Бабочки в животе занимались гимнастикой, и в этот момент мне хотелось… В общем, всего. Я хотела сорвать с его большого, высокого тела эти черные заплатанные одежды, запустить руки в этот бледно-зеленый ирокез и позволить Лансу сделать со мной все те гадкие вещи, которые делал симпатичный водопроводчик со скучающей домохозяйкой в том фильме ночью. ...



Только для взрослых 18+
Все права на текст принадлежат автору: Биби Истон.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
РыцарьБиби Истон