Все права на текст принадлежат автору: Яна Завацкая, Яна Юльевна Завацкая (Йэнна Кристиана).
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Про жизнь и про любовьЯна Завацкая
Яна Юльевна Завацкая (Йэнна Кристиана)

Яна Завацкая
Про жизнь и про любовь

Это вторая книга о Дейтросе, но начинать читать можно и с нее - на мой взгляд, она интереснее первой. Книга о том, как девочка растет, изменяется и становятся взрослой. Девочка, у которой не было выбора - в 12 лет ей пришлось учиться военному делу, а в 14 - уже убивать. Как принято в Дейтросе. Как необходимо для того, чтобы Дейтрос и Земля продолжали существовать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Радуга над рекой.

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф…

(В. Высоцкий).


— Кому слабо, может не прыгать!

Диссе первой начала раздеваться. Стянула цветастое платьице, оставшись в одних трусах. Взялась за зыбкую цепочку перил, подойдя к самому краю. И вся она была такая ладненькая, крепко скроенная, и даже сейчас, на этой высоте, на качающемся мосту, выглядела хорошо. Косички она распустила, и темные волосы полоскались на ветру.

Мальчишки переглянулись и тоже начали раздеваться. Диссе отпустила перила и ласточкой сиганула в темную бездну, вниз. Тем временем и Мара сняла платье. Она была худющая - ребра торчали, обтянутые бледной кожей, лопатки далеко выпирали назад, Мара ежилась от холода, скрещивая руки на груди, словно закрываясь, хотя там и закрывать-то было нечего, у нее даже намеков на грудь еще не появилось. Вот у толстого Шагина соски торчали, словно вымя, но он этого даже не думал стесняться.

— У-ух! - завопил он и бросился вниз. Ивик закусила губу и тоже стащила платье. Им-то хорошо… хотя почему им хорошо? Ей ужасно не хотелось прыгать. Она знала точно, что разобьется. Или хотя бы вывихнет ногу.

Так ведь всегда бывало. Ивик ужасно неловкая.

И еще раздеваться! У нее-то грудь уже появилась. Ну пусть очень маленькая, но все равно видно же! Ивик злилась на Диссе - обязательно ей надо выпендриться. И перед мальчишками еще!

Тен оглянулся на них, хотел что-то сказать, но махнул рукой. Соскользнул с мостика молча.

— Я боюсь, - жалобно сказала Мара, подходя к краю. Ивик молчала. Она тоже боится! Мара вздохнула, села на край, хватаясь длинными, тонкими руками за цепочку перил. Неловко соскользнув с мокрых досок, оперлась на локоть, болтая ногами в воздухе, боясь оторваться. И вдруг сорвалась и с визгом полетела вниз. Ивик проводила ее взглядом - Мара вошла в темную воду. Остальные уже торопливо плыли к берегу - вода в Шане ледяная.

Надо было прыгать. Ивик села так же, как Мара, держась за хлипкую цепочку перил.

Смотреть вниз было страшно. Невыносимо. Что прыгать - ей даже стоять на этом мосту страшно было. На тонкой, качающейся нитке из досок и цепочек, протянутой между скалами, сверху голыми и желтыми, хищно нависшими над головой, снизу буйно поросшими субтропическим лесом. Над пропастью в десять метров, над скачущим по ущелью ледяным потоком, и не так уж там глубоко, и камни… Ведь не зря же запрещают! Нет, она не боится запретов, подумаешь. Да и не узнает никто.

Она просто боится.

Она трусиха. И предательница. От трусости до предательства один шаг, так пишут во многих книжках.

Она дрожит за свою шкуру.

За свою жирную шкуру, добавила мысленно Ивик и заплакала от позора. И сейчас они все поднимутся наверх, а она так и будет тут сидеть. Ей слабо. "Ну что ж ты", - скажет добродушно Тен. А Диссе вздернет нос, и молча натянет платье, и будет разговаривать до самой школы не с ней, а с Марой, которая тоже не спортсменка, слабенькая, однако же взяла и прыгнула.

Ивик вытерла слезы. Плакать - будет совсем уж позорно. Предплечья покрылись гусиной кожей, Ивик окончательно продрогла на ветру. Может, все-таки прыгнуть? Посмотрела вниз - ниточка реки казалась далекой и катастрофически узкой. Ивик сильнее перехватила перила.

Тяжело вздохнула, потянулась за платьем. Холодно же. И она все равно не прыгнет.

Как, ну как они могут? Почему все они такие смелые, такие решительные, а она? "Ни труса, ни лжеца не назовешь ты другом". Ее уж точно никто другом не назовет.

Мост закачался. Ивик поднялась. Господи, на этом мосту и стоять-то страшно! А они идут, веселые, раскрасневшиеся. Расхватывают одежду. Ивик стояла, вся сжавшись, смотрела на друзей.

— Ну что ж ты, - добродушно сказал Тен. Он был высоким, сильным мальчишкой, еще с вирсена тренировался в секции трайна. Отец Тена - гэйн, и сам он хотел бы стать гэйном, но это уж как получится. Ивик знала, что Диссе немного влюблена в Тена, но больше об этом никто не догадывался.

Платье облепило мокрую фигурку Диссе. Подруга обернулась к Маре, не глядя на Ивик.

— Помоги застегнуть.

Мара стала застегивать ей платье сзади. Ивик стояла, словно пришибленная.

— Ой, смотрите! - воскликнула вдруг Мара. Все обернулись.

На левом берегу, на узкой тропинке, бегущей вдоль густых широколиственных зарослей, стояли двое младшекурсников. И явно наблюдали за компанией.

— Сволочи! - Тен рванулся вперед, сильно качнув мост. Поняв, что Тен движется в их сторону, соглядатаи мгновенно нырнули в темно-зеленые заросли.

— Не беги, - крикнула Диссе, - бесполезно. Засекли.

Тен остановился.

— Наябедничают же теперь, - растерянно сказал Шагин. Диссе дернула плечиком.

— Ну и ладно.

"Ни труса, ни лжеца не назовешь ты другом", бились слова песенки в голове. Песенку эту гэйн сочинял. Они знают, что такое дружба. Ивик осторожно пробиралась по мосту, цепляясь за перила. Диссе шагала по самому центру и не думая придерживаться руками. Шагала будто танцуя. Она была очень спортивная, Диссе, еще в вирсене начала заниматься акробатической гимнастикой, и сейчас уже защитила первый разряд. И стала юной чемпионкой Варта. И двигалась она очень красиво, легко.

На Ивик никто не смотрел. Да, никто ее не упрекнет, конечно. Ну подумаешь, не прыгнула. Она же не гэйна какая-нибудь, обыкновенная девчонка. Но почему-то все равно очень стыдно.

У нее никогда ничего не получается. И не получится.


Хета* Альва иль Шерен, начальница Шанийского тоорсена, поджав губы, смотрела на пятерых нарушителей.

Полноватые красивые руки хета Альва выложила на стол. Черные глаза, слегка суженные от гнева, блестели.

— У вас смещены все понятия! Это называется - выпускники! После Пасхи будет решаться ваша судьба - а вы? Вы, уже почти взрослые люди…

Мальчишки смущенно переминались с ноги на ногу. Диссе покаянно опустила голову. Ивик и Мара прятались за спины товарищей.

Ну что за невезение? Подумаешь, трагедия, ну прыгнули один раз с моста. И тут же, конечно, нашлись сволочи - ноги бы повыдергать этим соплякам, которые наябедничали.

Хоть бы знать, кто это был, так с высоты и не разглядели толком.

И главное, сразу же - только вернулись в школу, у входа их встретили двое дежурных, дежурила параллельная группа как раз. И сразу повели к Альве. Теперь вообще не отопрешься - трусы до сих пор мокрые, просвечивают даже сквозь одежду.

— Вам уже двенадцать лет! Какой пример вы показываете младшим?! Стыдитесь!

Шагин засопел.

"Еще и насморк подхватил", - мысленно отметила начальница. Ну что с ними делать? Она, как всегда, не могла обозлиться всерьез, и опасалась, что дети это чувствуют. Но наказать-то придется. И прежде, чем наказывать, надо объяснить так, чтобы их пробрало. Каждого лично.

— Объясните мне, - сказала она, - как вы дошли до такой жизни? Как вы дошли до того, что не понимаете самых элементарных вещей? Ваши матери и отцы целыми днями работают - строят поселки, выращивают хлеб и скот, учат и лечат. Все это для вас! Только для вас мы работаем, создаем ваше будущее, в котором вам жить. Гэйны ежедневно рискуют своими жизнями… и отдают свои жизни за вас. За то, чтобы вы жили. И вам это все безразлично, и ради глупой детской игры готовы свернуть себе шеи. Вам плевать на то, что будут чувствовать ваши родители. Что будем чувствовать мы, учителя. Вам плевать на то, что вас кормят, одевают, учат, и что ваши жизни нужны Дейтросу. Вы просто хотите играть, я понимаю. Вы маленькие детки, и еще не доросли до понимания того, ради чего стоит рисковать, а ради чего - нет. Или вам просто хочется нарушить запрет. Раз это запрещают глупые взрослые, то мы именно это и будем делать! Так? Или не так?

— Не так, - угрюмо пробормотала Диссе. Вид у нее был жалкий, она вот-вот готова была зареветь. Впрочем, и все остальные держались не лучше.

— Диссе, может быть, ты объяснишь, как вы могли так поступить? - Альва безошибочно определила лидера компании. Диссе шмыгнула носом.

— Ты, лучшая ученица, гордость тоорсена. Ты очень, очень меня разочаровала. От тебя я такого не ждала.

— Извините, - прошептала Диссе, - мы больше не будем.

— Мы не в марсене. Это безобразное поведение! А ты, Шагин? Ты еще не забыл, что в прошлом году у тебя было воспаление легких? Нет, надо обязательно геройствовать.

— Простите, это была моя идея, - пробормотал Тен.

— Нет, почему это! - Диссе вздернула голову, - мы это вместе решили. А предложила я!

Ивик хотела тоже быть благородной и сказать, что это была ее идея, но вышло бы уж слишком неправдоподобно, и она смолчала.

— Да, мы вместе решили, - подтвердил Шагин.

— Тен, а ты? - Альва обратилась к мальчику, - тебе должно быть особенно стыдно. Имей в виду, родители получат письма о ваших художествах. А твой папа гэйн. Имея такого отца, ты должен быть образцом учебы и поведения. А ты?

Тен побледнел.

— Не говорите папе… пожалуйста. Накажите меня, только… я не хочу, чтобы он… знал.

Альва опустила глаза.

— А почему мы должны делать для тебя исключение? В таких случаях положено сообщать родителям, и я не вижу причин, почему я не должна этого делать. Мара, а ты? Объясни мне, как ты могла так поступить? Ты что, не понимала, что это опасно для жизни?

— Простите, - выдавила Мара. У нее, конечно, глаза были уже на мокром месте. Она размазывала слезы по бледным худым щекам.

— А ты, Ивенна?

— А она не прыгала, - сказал Шагин. Конечно, он сделал это из лучших побуждений.

— Не прыгала? Правда?

Ивик молчала, опустив голову.

— Да, она не прыгала, - подтвердил Тен.

— Я испугалась, - тихо сказала Ивик.

— Ну что ж, раз ты не прыгала, то конечно, тебя мы наказывать не будем. Но ты очень плохая подруга, раз не отговорила остальных и не объяснила им, что так поступать нельзя. Ты меня понимаешь?

— Да, - с трудом выдавила Ивик.

Она почти не слышала дальнейшего. Вышла вслед за остальными из кабинета. Хета Альва велела ей идти в тренту - общежитие, но она просто остановилась и смотрела вслед друзьям, которые медленно, понурив головы, спускались по лестнице за Альвой. Слезы текли по щекам, Ивик почти не замечала их. Ей было все равно. Ей было плохо. Еще хуже, чем там, на мосту. Она знала, что ребятам сейчас здорово достанется. И что они, конечно, неправы, они не должны были прыгать. Но ей ничего другого не хотелось сейчас, как только оказаться среди них. Вместе с ними.

"От трусости до предательства один шаг".

Но ведь она никого не предала? Ничего плохого не сделала? Она просто струсила там, на мосту. Хета Альва не права, ведь Ивик тоже хотела прыгать. И очень даже хотела. И не сделала этого лишь потому, что испугалась, так какого же шендака ее теперь не наказывают? Она не предала никого, но чувствовала себя, словно Иуда в момент казни Христа.

Она опять осталась одна.


— Знаешь, как больно, - жалобно, но с некоторой гордостью сказала Диссе. Она стояла перед расправленной кроватью. Все девчонки уже разделись ко сну, и маленькая компания собралась вокруг них. Диссе приспустила трусики, задрала рубашку, изогнулась и рассматривала следы сегодняшней порки. Красноватые воспаленные полоски были еще видны на коже.

Ивик сидела на своей кровати, откинув одеяло. Молча смотрела на подругу. Мара тоже оголила кожу и стала разглядывать себя.

— И у меня тоже, смотри!

— Ничего себе вам всыпали, - признала Кити.

— А я не кричала, - похвасталась Диссе, - знаешь, так зубы стискиваю и молчу.

— Я орала, - призналась Мара, - не могу, так больно!

Диссе натянула трусики и обернулась на Ивик. Посмотрела на нее - первый раз за сегодняшний день. И от этого взгляда зеленоватых ярких глаз Диссе Ивик стало не по себе.

— Я ж не виновата, - вырвалось у нее.

— Я и не говорю, что ты виновата, - сказала Диссе. Ивик глубоко, прерывисто вздохнула и забралась под одеяло. Спряталась с головой. Ну и пусть отбоя еще нет, пусть они все бесятся вокруг. Ей сейчас никого не хотелось видеть. Забиться. В темноту, в тишину. Чтобы никого рядом. Совсем никого. Да, они все вот такие - смелые, мужественные. Прыгают с моста, не боятся высоты. Терпят боль. Если бы Диссе поймали дарайцы и начали пытать, она бы тоже выдержала.

А Ивик - никакая. Ничего не может и всего боится.

Ну и ладно… она будет врачом. Как будто врачу так уж обязательно уметь прыгать с высоты! Она зато умная и хорошо разбирается в биологии. Лучше всех в тоорсене. Правда, в конкурсе заняла только второе место, но это потому, что боялась отвечать устно. Диссе, конечно, тоже умная. Но не в этом дело.

Не обязательно же она должна все уметь!

Но почему так стыдно, так больно и пусто внутри?

И насколько лучше было бы, если бы ее все-таки наказали сегодня, все-таки это совсем другая боль. Это было бы лучше. Почему хета Альва так поступила с ней?

Господи, спросила Ивик, почему я такая уродка? Зачем Ты вообще меня создал - такой?


Ночью прошел дождь, и теперь листва сияла мириадами ярких солнечных брызг. Ивик так любила мир после дождя, чисто вымытый, сверкающий, свежий, а еще было раннее утро, и даже солнце не встало, лишь розовел восток. Она и думать забыла о вчерашних проблемах. Их просто не было здесь, в рассветном сверкающем лесу. Как волшебный замок, думала Ивик, осторожно ступая по размокшей тропинке. Ей вспоминалась игра в Лесное Королевство, которую они с Диссе еще дома придумали. То есть собственно, придумала Ивик, а Диссе это понравилось. Ивик была Королевой ветра, а Диссе стала Королевой росы. Ивик часто играла с ветром, иногда ей казалось, ветер и правда слушался ее. С ним можно было разговаривать. Его можно было попросить не дуть или дуть в другую сторону.

Ивик шла по лесному чертогу, сверкающему драгоценными камнями, позолотой, зеленым бархатом. Птицы уже проснулись и свиристели вовсю, и это был королевский оркестр. Ивик ощутила за спиной тяжелую золотую мантию, на голове - корону. Выпрямилась и шла с достоинством. Деревья выстроились вдоль тропинки, словно подданные, Ивик расточала им приветливые улыбки, а с некоторыми здоровалась, даже пожимала протянутые ветви, как руки. А трава сверкала миллионами ярких радуг, заключенных в каждой росинке, и это были эльфы, маленькие цветочные эльфы, которые спешили приветствовать свою Королеву…

Ивик дошла до моста. Осторожно ступила на мокрые доски, вцепившись руками в зыбкие нити перил. Медленно стала пробираться к середине.

Она уже сама не очень понимала, зачем пришла сюда. Вчерашнее почти не помнилось. Так, было что-то… не очень интересное. Она забыла, с какой горечью ворочалась в постели, не могла заснуть, а потом заснула, приняв наконец решение. Вставать было уже весело. Ивик почувствовала, что у нее есть шанс, что не все потеряно в жизни. В такую рань все крепко спят - еще даже не рассвело. Вылезти из окна - просто и весело. Когда-то, кстати, она и из окна первого этажа боялась спрыгнуть. Вот позор был! Когда девчонки сбежали из общежития в поселок, а она побоялась прыгнуть и так и осталась в спальне. Теперь прыгнуть из окна для Ивик - как нечего делать. А вот с моста… Но ничего, у нее еще есть шанс попытаться.

Однако пока она шла, играя с лесом, наблюдая за разворачивающейся мистерией рассвета, вся эта муть - мост, прыжки, побег, ребята - все это забылось. Во всяком случае, уже не было больно и обидно. Ей было просто хорошо сейчас, в полном, совершенном одиночестве, в этом светлом и свежем утреннем мире, в лесу, полном птичьего крика, шума воды и листвы.

Немного холодно, но это ничего. Ивик добралась до середины моста. Села. Стоять опасно - поскользнуться очень легко сейчас. Стиснув зубы - холодно уж очень - сняла куртку, потом стянула через голову платье.

Посмотрела вниз.

Дух снова перехватило - как вчера. Где-то очень далеко внизу текла река, и казалась отсюда невыносимо узкой. Мелкой и быстрой. Да, там внизу должно быть глубокое место. Ребята же вчера прыгали. Но отсюда было невозможно в это поверить.

Я не смогу, поняла Ивик.

Надо заставить себя! Просто закрыть глаза, и…

Она закрыла глаза. Попробовала двинуться ближе к краю. Какое там! Она словно вросла в доски. Даже на миллиметр задницу не сдвинуть. И думать нечего!

Надо не думать, а прыгать.

Нет, открывая глаза, с сожалением поняла Ивик. Не смогу.

Сейчас ее никто не видел. И прыгать казалось уже чистым самоубийством.

"Но если ты прыгнешь, ты будешь уважать себя. И ребятам можно будет сказать…"

Это верно, согласилась Ивик сама с собой. Но - она ничего не могла с собой поделать! - этот аргумент казался сейчас таким неважным! В конце концов, она вчера уже смирилась с тем, что ничего не может. Уже пережила весь возможный позор. Ну хорошо, пусть "от трусости до предательства…" Зачем эти громкие слова, она же не гэйна и никогда ею не будет. И Диссе, кстати, не будет. И никакие дарайцы их не поймают, не придут сюда дарайцы. Ерунда это все. Никогда ничего серьезного не случается.

В общем, если честно, это все сейчас казалось просто неважным.

Ивик подняла голову и увидела радугу.

Солнце всходило за спиной Ивик, а прямо перед ней, на небе, вставала огромная яркая дуга. Хоть цвета пересчитывай - каждый-охотник-желает-знать… Дыхание перехватило, и девочка замерла, не чувствуя холода, не думая ни о чем, только впитывая в себя чудо. Это блеклое еще голубоватое небо, и свет из-за спины, и яркая чистая дуга, соединившая два берега Шана, поросших густой темной зеленью, и нависшие желтые скалы… И поток внизу, и сверкание листвы, в каждой капле - отражение радуги. Свежий утренний воздух, шум воды и птичий гомон. Все слилось воедино, и она, Ивик, была в центре этого мира, этого чудного, сказочного мира, она летела и смеялась, она повелевала этим миром, она скатывалась по радуге, и играла на листьях, словно на клавишах, на миллионах маленьких зеленых клавиш. Если бы в этот миг ее окликнули - она не услышала бы голоса. Она сама была радугой, травой. росой, потоком внизу. Мостик чуть раскачивался, но Ивик не чувствовала этого. Вся уйдя в созерцание, она пела и смеялась - внутри, она ликовала и начинала молиться Создателю, благодаря Его за это дивное утро. Это из Его ладони била веселая радуга, семью разноцветными потоками заливая лицо девочки, и утреннее небо, и весь мир. Это Он смеялся и улыбался ей.

Ивик снова посмотрела вниз, вспомнила, зачем она здесь. С сожалением подумала, что все-таки так и не прыгнет. Ну и ладно. И какая разница? Все-таки здорово, что она пришла сюда ранним утром - ведь иначе бы, может, никогда и не увидела этой радуги над рекой.


Ивик уже третий год разрешали присутствовать на Пасхальной Всенощной. Младший брат, Ричи, остался дома, один, мама его уложила, хотя Ивик сомневалась, что Ричи будет спать. А не воспользуется возможностью и не залезет, например, в кухонный шкафчик.

Ивик любила эту службу, больше всех других, пожалуй. Множество горящих свечек в руках прихожан. Тихое, монотонное пение, молчание. И потом вдруг вспыхивающий яркий свет. Lumen Coeli! - как говорят на Триме, то есть на Земле. Народу в храм набилось столько, что Ивик сразу отказалась от мысли найти здесь Диссе или кого-нибудь еще из подружек. Но все равно большинство вокруг она знала - все из одного поселка, из Шим-Варта. Соседи. Ивик сидела рядом с мамой и папой, перед ними - большая семья из соседнего дома, здесь были их бабушка, мать с отцом и четверо из детей - младших на всенощную не брали, а старшие не приехали на Пасху. Ана, сестра Ивик, тоже не вернулась на Пасху, она работала в другом полушарии теперь, была инженером-аслен и строила там аэродром. Ане почти 20 лет, и она лишь наполовину сестра Ивик, у мамы раньше, давно, был другой муж, он умер. Еще впереди Ивик видела какого-то незнакомого гэйна. Он был в форме, в зеленой парадке, и даже при оружии, шлинг на поясе и небольшой пистолет. Ивик с любопытством пригляделась к нему. Тут все стали опускаться на колени, гэйн чуть обернулся, Ивик увидела пухловатую щеку, блестящий черный глаз под беретом, надвинутым на лоб, и узнала - мальчишка из соседнего дома. Старше ее лет на пять, наверное. Она его часто видела раньше, во дворе. А теперь он гэйн.

Началась литания Всем Святым. Перечисляли сначала всех триманских святых, начиная с тех, кто еще упоминается в Новом Завете - святого Стефана, Павла, апостолов, потом святого Лаврентия, Агнессу и многих других римских мучеников. Ивик не очень-то в них разбиралась, особенно когда пошли триманские святые средних веков, она и знала-то только святого Доминика и Франциска, да еще святую Жанну, и то Жанну она знала только потому, что все же знают знаменитую картину Кейты иль Дор "Святая Иоанна Орлеанская", где изображена великая француженка на коне и в рыцарских доспехах. У них на Триме женщины практически не воюют, оно и понятно, почему. Поэтому Иоанна была большим исключением.

Ивик, кстати, подумывала, не сделается ли Иоанна ее святой покровительницей, ведь ее зовут точно так же - Ивенна, правда, ее так назвали в честь апостола Иоанна, в чей день она и родилась. Но с другой стороны, ей такая покровительница вряд ли подходит. Ведь она, Ивик, вовсе не боевая.

Перешли к святым дейтрийским. Святая Кейта, потом Лассан, Бевин. И многие, многие другие. Дейтрийских святых Ивик знала гораздо лучше, их и в школе изучали больше на уроках религии. Священник отец Варен медленно читал литанию, и девочке казалось, один за другим святые проходили перед ней, в сияющих белых одеждах, прекрасные, недосягаемо далекие в своем небесном блаженстве.

… Хор пел на триманской латыни, древний гимн, в пять или шесть голосов.

Vexilla regis prodeunt, fulget crucis mysterium_ quo carne carnis conditor suspensus est patibulo.

Ивик не знала, конечно, латыни, но замирала от звучания, уходящего вверх, под купол, и ей казалось - вот-вот упадет этот темный свод, и в церковь хлынет свет, не электрический, другой, ярче которого не бывает. Невечерний свет. Хлынет, словно сияющая кровь, словно Кровь Христа из раны. Ивик стояла на коленях, опустив голову, и мама с папой стояли рядом, и бабушка впереди, кряхтя, опустилась на колени, и мальчишка-гэйн из соседнего дома тоже стоял на коленях.

И потом все встали, и мама бережливо задула свою свечку. Ивик свою задувать не хотелось. Но вокруг уже погасли огоньки. И вспыхнул яркий, слепящий свет.

Lumen caeli! Свет небесный.

Ивик задула свечу. Дымок потянулся от фитиля вверх.

Распятие впереди, над алтарем, засверкало отраженным светом. Распятие, отлитое из меди, искусно сработанное каким-то безвестным гэйном - или, может быть, аслен. Ивик думала, что гэйном - какое-то уж очень оно было особенное, живое, тело, так выгнутое страданием, такие беспомощные пальцы пронзенных рук… Я люблю тебя, Господи, подумала Ивик. И заплакала. Господь тоже любил ее, Он за нее умирал. И сейчас Он воскресает, а значит, любовь эта - вечная. И это все равно, что больше Ивик не любит никто. Это все равно. Главное, что есть Он, Христос, радость и любовь.

Отец Варен там, у алтаря, уже готовил Пресуществление.


На следующий день спали долго. На утреннюю пасхальную службу ходили только особо ревностные христиане - семья Ивик к таким не относилась. Ричи уже встал, кроватка была пуста и заправлена. Ивик села на краю своей постели, потягиваясь. Солнце проникало сквозь шторы, било в глаза. Сегодня будет солнечно и тепло.

В который раз Ивик подумала, что дома уже не так хорошо, как раньше. Только поступив в тоорсен в возрасте семи лет, она все рвалась домой. Любила ночевать дома, в выходные просыпаться, чувствуя запах блинов или каши из общей кухни. Среди любимых игрушек, в комнате, где каждый сантиметр стен и пола был знаком с младенчества.

А сейчас - будто отрезало. Даже интереснее было бы в тоорсене. Там библиотека, где можно хоть часами бродить среди стеллажей, вдыхая книжный запах, любуясь на корешки, выбирая себе мир, в который приятнее сейчас погрузиться. Можно пойти в лабораторию, повозиться с красителями и микроскопом, сделать еще несколько препаратов для ученической работы по микрофлоре полости рта, которую они готовили в кружке. Можно пойти в лес, к широченному тамгату, где между ветвями она давно устроила себе убежище, и там же, в дупле, хранится тетрадка, куда они с Диссе записывали придуманные истории. И стихи она там же записывала свои. Можно, наконец, поиграть с Диссе и остальными… Хотя с Диссе можно поиграть и здесь. Ивик вскочила. По выработанной в тоорсене привычке быстро заправила постель. Оделась - чистое платье в горошек, сандалии. Сегодня будет тепло.

В туалете - туалет с душем у них был собственный, блочный, а вот кухня - на пять семей - Ивик взяла расческу, приблизила лицо к зеркалу. Иногда собственное лицо ей очень даже нравилось, иногда казалось отвратительным. От чего это зависит, Ивик не понимала. Сейчас вот лицо выглядело просто ужасно. Я уродка, подумала она. На меня никто, никогда не обратит внимания. И замуж мне не выйти. Ивик вздохнула, провела расческой по коротким черным волосам. Больше всего ей не нравилась форма лица - слишком круглое, слишком большая нижняя челюсть, для девушки это просто ужасно. И нос мог бы быть поменьше. Глаза, опять же, могли бы быть и побольше. Правда, они живые, блестящие. Но цвет дурацкий, карие с прозеленью. Пусть были бы карие, но темные, как у Ричи.

Ну и ладно. Она будет великой ученой, медар. Микробиологом. Или иммунологом каким-нибудь. Сделает великое открытие. Никто не упрекнет ее за то, что она не замужем, ну и что - она полностью отдала себя науке.


Ричи уже где-то гулял, мама на кухне мыла посуду. Соседка тетя Чесси шинковала капусту для супа.

— Доброе утро, доченька. Поешь каши, возьми там в кастрюле.

Ивик навалила себе на тарелку риса. Села за стол. Положила в кашу ложку варенья, праздник же сегодня, в конце-то концов, или нет? Ивик быстро перекрестилась.

Мама вытирала руки. Ее голова была замотана платком, явно скрывающим бигуди.

— Мам, можно я погуляю?

— Конечно. С Диссе пойдете гулять?

— Ну да, наверное.

Чесси свалила нашинкованную капусту в большую кастрюлю и вышла из кухни. Мама с неприязнью посмотрела ей вслед. Ивик вздохнула - мама не очень-то любила Чесси. Та работала всего лишь мастером на холодильном комбинате, а гонору, говорила мама, у нее было сколько угодно. Один из сыновей Чесси - священник, хойта. Еще бы.

— Как успехи в школе?

Ивик вздохнула. Мама всегда устраивала ей форменный допрос. Отвечать почему-то не хотелось.

— Нормально все, - вяло сказала она.

— Оценки как? По дарайскому, по математике? А что со спортом? У Диссе, конечно, все только высшие баллы? - мама забрасывала ее вопросами. Ивик ответила, что да, Диссе опять первая в рейтинге, и конечно, на распределении получит очень хорошее место. Мать вздохнула.

— А ведь ты гораздо умнее Диссе. Она же попой все высиживает. Если бы ты чуть-чуть старалась…

— Я стараюсь, - обреченно сказала Ивик. Мама и Диссе тоже недолюбливала. Вообще иногда складывалось ощущение, что маме не нравится ничего из того, что любит Ивик.

Например, маме ни в коем случае нельзя было показывать сочиненные стихи или рассказывать про истории, или о том, какие игры она придумывает. А так хотелось иногда! Но мама почему-то приходила буквально в ярость и начинала кричать на Ивик, что та занимается ерундой, что ей уже пора прекратить играть, а надо подумать о жизни! Сейчас это было еще понятно, но когда Ивик было всего лет восемь - неужели она и тогда должна была думать только о жизни? Мама приводила в пример себя, вот она выросла еще тогда, когда у Дейтроса не было своего мира, выросла в чужом, в Лайсе, и вот там они должны были бороться за существование, и у них не было времени на глупости. А они теперь тут разбаловались, все для них, все ради них, а они…

В общем, сочинять было нельзя. Ни в коем случае. И то, что творится у Ивик в душе, маму интересовало только с практической точки зрения. Например, однажды Ивик увлеклась фильмом про хойта-миссионеров в Килне, и мама с тех пор с большим подозрением выспрашивала, не собирается ли она стать хойта, и даже в церковь стала запрещать ходить. И книгу о Килне, которую Ивик подарили на Рождество, куда-то выкинула.

Ивик и не думала становиться хойта, но мама все равно боялась. Да и кто возьмет Ивик в хойта?

Иногда ей хотелось, чтобы мама спросила, а почему ей нравится тот или иной фильм, что интересного в этой книге? Но вопрос "почему" маму не интересовал. Самое главное - чтобы она хорошо училась и хорошо "устроилась в жизни".

— Вы так и дружите с Теном и Шагином?

— Да.

— Смотри, Ивик, осторожнее! Мальчики же знаешь о чем думают все время? Я боюсь, тебя пошлют в профессиональную школу, и ты там через год забеременеешь.

Ивик с тоской вздохнула. Захотелось плакать. Хоть лбом в стену бейся - ну почему она не понимает ничего?

— Нет, мам. Я все равно никому не нужна. Я некрасивая.

— Тебе вообще рано дружить с мальчиками, понимаешь?

— Да мы же просто играем.

— Эти игры знаешь чем могут кончиться?

Ивик встала. Поставила тарелку в раковину. Сполоснула.

— Я пойду, мам?


Мама Ивик была интеллигентной женщиной. И всего в жизни добилась. Она была в касте медар, преподаватель профессиональной школы лингвистики - в Академии Шим-Варта. Не просто преподаватель, а руководитель отдела. Ее называли не хета, а хесса - начальница. Три комнаты в блоке - а семья совсем небольшая. Папа Ивик тоже был медар, рангом ниже мамы, преподаватель той же Академии, но в планетографии, занимался немного и научной работой. Жили они неплохо, мебель на заказ, собственный мотоскар, на курорты каждый год ездили.

Детей в семье было всего трое. Редкость. Но никто не подумал бы осудить маму Ивик, ведь она хесса и занята серьезной работой. Так же, как гэйну никто не осудит, если та родит немного детей. Да и дети-то очень отличались по возрасту. Старшая, Ана, от другого отца, давно работала и жила далеко. Ивик - в тоорсене, и тоже вот-вот уйдет в профессиональную школу и отдалится от семьи. Сейчас мама занималась в основном Ричи, который еще учился в младшей школе, вирсене, и каждый вечер возвращался домой. Ивик, можно сказать, выросла одна. Это имело свои преимущества. Ее одевали только в новое и хорошее. Ей покупали собственные игрушки, а не одну куклу на троих, как в семье Диссе. Ее возили на курорты и в путешествия.

Но часто Ивик в душе завидовала Диссе.

Та была шестой в семье, шестой из одиннадцати детей. Отец Диссе был геологом и подолгу пропадал в экспедициях. А мать - аслен-оператор на фабрике, ничего особенного, совершенно простая женщина, не такая, как мама Ивик. Естественно, думала все больше о детях. "Самореализовалась в детях", как говорила мать Ивик с легким оттенком презрения. Семья Диссе жила в таких же трех комнатах - только не 4 человека, а 13. Одна спальня для девочек, другая для мальчиков. Хотя постоянно дома жили только младшие - уходя в тоорсен в семь лет, дети переселялись в школу. И лишь на праздники и часть каникул собирались дома, но это уже можно было потерпеть.

Нравы в семье Диссе царили простые. Одежду носили в основном самосшитую, младшие донашивали за старшими. То есть, конечно, в распределителе им полагалась собственная одежда, но как и всегда в таких случаях, мать экономила и тратила талоны на что-нибудь другое. В тонкости воспитания никто не вникал, за шалости могли просто выдрать. Ивик дома никогда не били. Но иногда она думала, что в семье Диссе жить куда проще. Как в школе. Никто на тебя не обращает внимания, что хочешь, то и делай. Мама не сходит с ума из-за твоего распределения, в какую ты академию попадешь… Лучше бы Диссе была на месте Ивик. Вот она нашла бы с ее мамой общий язык. Вот такой дочерью мама Ивик гордилась бы.

Диссе способная, мама неправа. Ведь ее братья и сестры не достигли таких успехов. Просто она способная и упорная, любит и умеет трудиться, много тренируется в своей гимнастике, много занимается. Или это и называется "высиживать попой"? Да, но без ума тоже ничего не достигнешь. Диссе все-таки умная.

Но маме Диссе все равно, куда та попадет. Совершенно безразлично. У нее 11 детей, кто-нибудь один добьется успехов, и то уже хорошо. А может, она вообще об успехах не думает, что ей, какой-то рабочей на фабрике, эти успехи? Лишь бы девочки хорошо вышли замуж, и мальчики нашли себе пару, завели счастливые семьи и жили благополучно. Лишь бы дарайцы не напали, и не было бы войны. Вот и все ее стремления и мечты.


Диссе пришлось ждать - она вместе с сестрой домывала посуду за всеми. Ее очередь. Сегодня хоть праздник, а вчера Диссе вместе с остальными занималась генеральной уборкой, ее вообще было не дождаться.

Ивик пока сидела на качелях во дворе. Медленно раскачивалась. Несколько малышей уже играли в песочнице под присмотром двух девочек постарше. Ричи играл с мальчишками в сетран на специально отгороженном поле. Пушистый белый пес лежал в тени, вывалив язык. В соседнем дворе радостно-тягуче играла гармонь.

Здесь все свое, родное.

Привычное, подумала Ивик. Здесь хорошо. Она чувствовала себя неловко, неудобно - вот всегда так с Диссе. Ивик вечно ощущала себя виноватой. Диссе приходится много работать по дому.От нее дома много требуют. А Ивик живет, как говорит Диссе, "как у Христа за пазухой". Она в свои 12 лет - все еще маленький ребенок, балованная аристократка. У нее новенькое красивое платье с базы. "Мажорка", называла ее Диссе. Хотя разве ее родители какие-нибудь шишки? Просто в семье всего двое детей, и естественно, Ивик больше достается разных благ и меньше работы.

Так всегда. "Тебе как будто специально везде соломкой постилают", ворчала иногда Диссе. Ивик вспомнила последний случай с прыжком с моста и наказанием. "И опять ты выкрутилась", сказала Диссе, покачав головой.

"Ты вообще любишь выделяться", так говорила Диссе. Ивик часто болела. Простывала. В прошлом году было воспаление легких. И еще она часто подворачивала ноги, когда прыгала откуда-нибудь. Она же не просто так боялась прыгать с моста. Она и правда могла разбиться там, где другие прыгали благополучно. Уж очень она неловкая. То вывих, то растяжение, то руку сломает. А потом опять ей блага и удовольствия - можно пропустить спорт и вместо этого блаженствовать в библиотеке. Можно вообще не ходить в школу и лежать в изоляторе, грызя сухарики и читая книжку. В школьном походе она сломала руку, и хет Шани повез ее одну домой на мотоскаре. Тогда Диссе и сказала "ты любишь выделяться". Но ведь она не виновата, что сломала руку!

Она вообще не виновата, что такая. Неловкая, неумелая, больная. Некрасивая.

Но почему-то всегда получается, что виновата. Что другим - работа, учеба, наказания, а ей - отдых и удовольствия.

Может быть, конечно, я и правда виновата, размышляла Ивик, раскачиваясь потихоньку. Диссе ловкая, потому что ее с детства и дома заставляли работать, убирать, копать грядки. А Ивик ничего не заставляли, наоборот, ее баловали. Но не от этого же она стала такой неловкой и больной… И даже не скажешь, что уж очень больной, по-настоящему. Если бы она была просто инвалидом, тогда с нее и спроса никакого. А она…

Иногда она обижалась на Диссе - ну что за подруга, которая смотрит на нее так? Но беда в том, что больше у Ивик никаких подруг и не было. С Диссе они вместе были еще с марсена. Как сестры. У Диссе иногда появлялись и другие приятельницы - вот как Мара, а теперь и мальчишки. Но у Ивик никого не было. Только Диссе.

И потом, на самом деле их с Диссе многое связывало. И подруга видела и знала про Ивик то, чего больше не знал никто. И что еще важнее - ценила это. У них были удивительные игры. Они придумывали фантастические истории. Устраивали "ночные похождения" и "полеты привидений", дальние путешествия за пределы Шим-Варта. Мечтали, смотрели на звездное небо по ночам. Ивик - только это было большой тайной! - уже несколько раз выходила в Медиану и вытаскивала за собой и Диссе. Это было, наверное, единственное, что Диссе умела хуже Ивик, точнее - совсем никак.

Хотя нет, было еще одно. Ивик занималась музыкой, она неплохо пела, участвовала в церковном хоре (но потом мама это почему-то запретила - наверное, боялась, что Ивик захочет в хойта, в монахини). А у Диссе слуха совсем не было. По этому поводу Диссе подруге завидовала. Ивик не понимала, что уж такого прекрасного в умении петь… Гораздо полезнее для жизни уметь красиво двигаться и танцевать, как Диссе.


И все же, несмотря на неприятный разговор с мамой, на то, что Диссе работала, Ивик сейчас было хорошо. Она раскачивалась все выше, дух захватывало. Малыши галдели в песочнице, играла гармонь. Свиристели птицы вдали. Машин сегодня не слышно - праздник. Весенний ветер кидался ей навстречу, щекотал, весело обнимал и свистел в ушах. Здесь все свое, родное.

Длинный ряд примыкающих друг к другу одноэтажных бараков. Беленные стены, выметенный двор. Знакомый с детства куст рекеты, готовый взорваться сиреневым цветом. Классики, нарисованные на асфальтовом клочке. Лес за последним блоком, темный, дышащий влагой, и медленно встающее над лесом желтое солнце.

В этой песочнице Ивик строила замки и дороги. На этом рекетовом кусте искала цветочек с пятью лепестками, приносящий удачу, а под кустом они с девочками зарывали "секретики". На той лавочке раньше всегда сидела злобная баба Шери из пятого блока и ворчала на всех, проходящих мимо - теперь уже не сидит, видно, совсем слегла. А может, и умерла уже? Надо спросить маму.

Здесь все свое, родное

Мой дом, река и лес.

Ивик вдруг удивилась тому, что получилось. Получался стих. Кажется. Она уже не раскачивалась, качель с каждым махом уменьшала колебания. Зеркальца небес. Нет, осколочки небес. Что - осколочки? Лужи… И в лужах голубые осколочки небес. Но тогда что с первой строчкой? А, она все равно не звучит совсем. Лучше по-другому. Любимые, родные. Дома, дворы и лес, и в лужах голубые осколочки небес… Ивик с сомнением повертела в уме получившуюся строфу. Глупо как-то. Первую строчку все равно надо менять.

— Ивик!

Навстречу ей бежала Диссе, за ней - пятилетняя сестренка Альта.

— Ивик, может, в кино пойдем сегодня? Говорят, новый фильм.


Мама, конечно, разрешила Ивик пойти в кино, почему бы и нет. Не маленькие ведь уже. Прошли времена, когда смывались тайком, всем двором. Правда, этот фильм - с 12 лет, но им-то как раз уже 12. Мама Диссе, правда, поворчала, что лучше бы они с младшими побыли, но тоже отпустила.

Народу набилось - целая толпа, но они еще успели проскочить, прежде чем контролерша закрыла дверь. Это потому, что сегодня премьера. И мало того, на премьеру приехал один из режиссеров фильма и скажет несколько слов перед сеансом, потому что этот режиссер сам родом из Шим-Варта, и здесь где-то - в заречном районе, живет его родня.

Впрочем, режиссер Ивик мало интересовал. Подумаешь, какой-то гэйн. Да и фильм вряд ли такой уж интересный, ее больше привлекала сама возможность пойти в кино. Сама атмосфера - веселая галдящая толпа, жаренки на палочках, которые раздавали по штуке в одни руки, полутьма в кинозале, огромный экран, задернутый бархатным занавесом, ожидание чего-то чудесного, как в детстве, волшебства.

Фильм назывался "Завтра наступит завтра".

— Странное название, - сказала Диссе, которая внимательно просматривала программку, - что бы это значило?

— Не знаю, - Ивик увлеченно грызла свою жаренку.

— А смотри, кто играет! Главная героиня - Сабин Иль Рео! Говорят, она ушла из гэйнов и теперь только снимается.

— Можно понять, - согласилась Ивик. Сабин иль Рео была все-таки великой актрисой. С актерами это бывает, они иногда становятся профессионалами. На сцену перед экраном тем временем вышел гэйн в зелено-серой парадке, с погонами шехина. Он молча обвел взглядом ряды зрителей. Шум в зале постепенно стих.

Гэйн заговорил тихим голосом, будто стесняясь. Он был главным режиссером-постановщиком, но сделал лишь несколько сцен - его пригласили заменить того, кто начал снимать этот фильм, стаффина Мэя иль Гешер, погибшего при обороне Тарна, когда случился дарайский прорыв, перед Рождеством. Основную часть фильма сделал Мэй. Фильм решили посвятить ему и всем гэйнам, погибшим при обороне Тарна. Режиссер рассказывал дальше, про актеров, про то, как фильм снимался, но Ивик отвлеклась.

Фильмы всегда снимали гэйны, в этом не было ничего особенного. И гэйны же написали все книги, которые она когда-либо читала - за исключением научно-популярных, их писали чаще аслен. И гэйны же создали всю музыку, все песни, и все картины, которые ей доводилось видеть. Ивик не задумывалась, почему так получается, ведь гэйны - это вообще-то каста воинов. Это военные. Они защищают границы Дейтроса в Медиане от дарайцев, которые то и дело пытаются к нам проникнуть. Они же защищают Землю - Триму, тоже от дарайцев, разумеется. Это, конечно, хорошее дело, благородное, ничего дурного не скажешь, но почему-то Ивик ощущала легкое раздражение, когда думала о гэйнах вообще. Может, потому что их слишком уж все превозносили. Потому что полагалось относиться к ним с каким-то особенным уважением. Даже не то, что полагалось, а все к ним в самом деле так относились. А вот Ивик это раздражало. Может, она какая-нибудь особо грешная, может, это гордыня. Но в самом деле - чего с ними так носятся? Ну солдаты. Ну защищают Дейтрос. Но все же заняты своим делом, и врачи нужны, и ученые, и те, кто хлеб выращивает. Дядя Риш, например, папин брат - плавает на рыболовном судне, а это тоже опасная профессия, и очень нужная, рыбу-то мы все едим.

Нет, трудно было объяснить это раздражение. Ивик сама его не понимала.

Может, потому, что ни в ее родне, ни у кого-то из знакомых в родне не было гэйнов. Ведь это редкость. Ну вот отец Тена - гэйн. И пожалуй, все, больше она никого не знала. Мало кого направляют в гэйны, может, просто не нужно столько военных. Тен тоже втайне мечтает стать гэйном, и тренируется поэтому, и самый сильный в классе, и по начальной военной подготовке лучший в рейтинге. Но направят ли его - еще вопрос. А так никто даже и не планирует, гэйн - это почти как хойта, священник или монах, это редкое призвание.

Но что с ними носиться так? Хойта, и тех так не обожают. Хотя… в общем, непонятно, почему, но Ивик раздражал этот режиссер, и не хотелось ничего слушать, что он там рассказывает. Диссе, напротив, слушала с большим вниманием. Она всегда отзывалась о гэйнах с большим восторгом - "они нас защищают, умирают за нас, если бы не они, нас бы уже не было". Ивик соглашалась - ну конечно, Диссе права - но внутренне ей было почему-то неприятно.

Гэйн легко соскочил со сцены, скрывшись в темноте, словно не желая слушать аплодисменты. Занавес поехал от центра в разные стороны.

Фильм оказался интересным.

Дело происходило на Старом Дейтросе. Сюжет сплетался из нескольких вроде бы обыденных историй. Аслен-конструкторы строят автоматические корабли для исследования дальних планет системы, решая при этом головоломные проблемы. Монахиня-хойта обнаруживает в архиве монастыря странные записи, способные пролить свет на события тысячелетней давности, когда христианство впервые попало на Дейтрос. Дочь главного конструктора очень любит своего мужа, молодого гэйна, и вот-вот родит ребенка - но муж собирается уйти сопровождать опасную экспедицию в Килн. В то же время жена того же конструктора, обиженная невниманием мужа, занятого работой, крутит шашни со своим коллегой, при этом то и дело попадая в смешные ситуации. Все банально. Проблема лишь в одном - действие происходит всего за несколько дней до Катастрофы, до полной гибели Дейтроса.

До того момента, когда дарайцы применят темпоральный винт, запрещенное оружие, применят его против Земли - чтобы полностью уничтожить ее, но патрульные гэйны Рейта и Кларен иль Шанти примут страшное решение и пожертвуют собственным миром, чтобы спасти Землю.

Никто пока еще не знает, не подозревает об этом. Но время уже начало обратный отсчет, гибель неминуема. Неминуемо приближается мгновение, когда Дейтрос - старый Дейтрос с историей пяти тысячелетий - перестанет существовать.

Два миллиарда людей погибнут. От всего Дейтроса останется лишь около пятидесяти тысяч человек, гэйнов, хойта-миссионеров, путешественников и исследователей-аслен, тех, кто находился в этот миг вне Дейтроса, в Медиане или других мирах. Эту историю каждый знает, начиная с младших курсов тоорсена, повторять ее не надо.

И ждешь весь фильм - кто уйдет в экспедицию, кто в час ноль окажется вне Дейтроса, получит шанс выжить. Уходит молодой гэйн, оставляя жену с ребенком в якобы безопасном светлом мире - обреченном на гибель. Разругавшись с коллегами, конструктор улетает на космическую станцию, лично проконтролировать сборку автоматов - эта станция уцелеет. Хойта-настоятельница принимает решение послать нескольких молодых монахинь на Землю, для выяснения некоторых обстоятельств, связанных со старинной рукописью. Эти девушки выживут.

Сама гибель Дейтроса в фильме не была показана. Последняя сцена - прощание гэйна с женой и маленьким сыном, и его слова о том, что "завтра наступит завтра", обещание непременно выжить и вернуться, первая улыбка новорожденного. Гэйн уходит по серой долине, по Медиане, один, в неясную туманную мглу, бредет медленно, и звучит пронзительная странная музыка. Она звучала в ушах и дальше, когда закрылся занавес и включили свет. Ивик стала быстро стирать слезы с лица - вокруг плакали многие, но ей казалось, она одна так позорно чувствительна, ну не хотела она реветь из-за какого-то фильма. Стыдно было смотреть в глаза окружающим. Стыдно и неприятно вообще возвращаться в этот мир после такого - пронзительного и чистого. Ивик встала и начала пробираться вслед за Диссе, в густой, еще потрясенно молчащей толпе, к ближнему выходу.


Больше всего Ивик любила играть в одиночестве.

Даже неплохо, что Диссе была занята - ее папа вернулся из экспедиции, и теперь у них было семейное застолье, семейный пикник на реке, семейные игры в сетран и прочее. Вместе с Диссе Ивик часто играла и со всей дворовой компанией. В прятки, сетран, ручной мяч, вышибалы, жмурки, в войну или путешественников. Иногда приходили заречные, и начинались бои - дрались в основном мальчишки, но и девочки участвовали.

Но когда не было Диссе, Ивик не вписывалась в дворовую компанию. Да и в школе было так же. Без подруги Ивик всегда оставалась одна. Нет, ее бы не выгнали… наверное… но как-то и отношения без Диссе ни с кем не складывались.

Но это ее и не огорчало.

Глупо ведь думать, что играть можно только во дворе. За соседними домами - целый огромный лес. Время от времени кто-нибудь из малышей умудряется там заблудиться, и тогда его ищут всем кварталом, приходят гэйн-велар, с собаками, вызывают даже вертолет. Рассказывают страшные истории о том, что какую-то девочку в лесу задрал лиган, но это врут, наверное, чтобы дети в лес не ходили. Лиганы близко к человеческому жилью не подходят.

Да и ведь Ивик не малышка. И не просто так она в лес ходит. У нее в лесу есть свои собственные места.

Целый собственный мир. Кроме Диссе, о нем никто не знал, да и Диссе знала далеко не все. Цепь больших полян и более-менее открытых мест, которые составляли королевство Ивик. Все поляны она назвала собственными именами - Золотая Тропка, Дивное Болото, Треугольник, Капелькин Луг.

Ивик остановилась у Дивного Болота. Откуда взялось название - она и сама не знала. Никакого болота тут не было - сухая каменистая почва, пригорок с купой деревьев, высокая трава на склоне, дальше проплешина, кусты и звонко прыгающий по камням ручеек. Ивик вскарабкалась на молодой невысокий тамгат - на эти деревья удобно лазить, ветви у них широкие, прочные. Уселась на ветке, раздвинув листву впереди, стала всматриваться в долину. "Я наблюдатель", подумала Ивик. Попробовала на вкус это слово. Наблюдатель. Красиво и тревожно. Что-то оно значило, Ивик пока не могла понять - что. Ей надо было навести порядок на Дивном Болоте. Это значило - смотреть. Смотреть и думать. Ивик знала, что без нее здесь все будет иначе, без нее Дивное Болото перестанет быть живым, особенным, будет обычное место, похожее на тысячи других лесных уголков. А сейчас здесь пахло чем-то особым. Как во сне. Ивик знала, что в любом сне главное - это запах. Не буквальный запах, который ощущаешь носом. Запах сна. Ощущение. Непередаваемое словами, вообще никак не передаваемое - просто запах. Как и здесь, на Дивном Болоте.

Здесь была свобода. Полная, абсолютная свобода. Ни одного человека. Люди всегда смущали и пугали Ивик, пусть она научилась делать вид, что это не так. А здесь можно было быть собой, делать все, что угодно. Хотя ничего особенного Ивик и не делала, и даже не собиралась. Важен сам факт.

Если бы Ивик спросили, что она делает здесь, она ответила бы "играю".

Но что стоит за этим словом? Во что она играет здесь? Ведь играют всегда во что-то - в кукол или в войну, в больницу или в прятки. Хотя бы в Лесное королевство или в Оленей - их с Диссе странные, ни на что не похожие собственные игры - но все же у них есть какое-то содержание.

Эта игра была совсем другой.

Ивик не становилась никем в игре - она была собой. Может быть, в большей степени собой, чем когда бы то ни было. Не ученицей тоорсена, не подругой, не дочкой и не сестрой. Не будущим медиком, не кем-то еще - здесь она была просто она, Ивенна. Ивик. Этот мир любил ее вот такую, как есть, пусть она не самая лучшая ученица, и пусть она неловкая, неумелая, больная - но этому миру необходима именно она.

Ивик жадно вглядывалась в свое Дивное Болото сквозь лиственные прорехи, вбирая в себя каждую деталь маленького зеленого мира. Каждый камешек на склоне, блестящий от вкраплений слюды. Журчание невидимого вдали ручья. Свист незнакомой птицы в ветвях и мерный стук дятла в глубине леса. Каждый блестящий на солнце молодой листочек. Каждую паутинку меж ветвей. Стебли высокой травы внизу.

Ей было хорошо.

Она вбирала в себя камешек и птицу, на миг превращаясь в них, меняясь местами - и снова отпускала. И камешек, и птица становились ею, обретая частицу ее души. Оживая.

Ивик любила этот мир, и мир любил ее. И под конец, когда она уже немного устала, и хотела слезать с дерева и просто прогуляться к ручейку - под конец лес устроил ей маленький сюрприз. Она заметила шевеление в траве возле ручья. Замерла, приглядываясь. Из травы выросли чьи-то острые длинные ушки. И потом на тонких ногах поднялась молодая косуля. Поводя ушами, она слушала - Ивик перестала дышать, чтобы не спугнуть зверька. Косуля была маленькая и грациозная, с полосатой спиной и рыжими боками, с черным огромным глазом на тонкой морде. Она спустилась к ручью и, видимо, пила, Ивик видела теперь лишь короткий хвостик и беловатое подхвостье за высокой травой. А потом косуля развернулась и длинными высокими скачками пошла прочь, через все Дивное Болото, восхитительно взлетая над зарослями, и наконец исчезла за густыми кустарниками, за камнями, поросшими мхом.

Ивик блаженно вздохнула, слезла с дерева и тихонько пошла к ручью.


Она не боялась распределения.

Диссе - та дрожала и переживала уже целый месяц. Хотя Диссе лучшая ученица в группе, и наклонности ее очевидны, и ясно уже, куда ее направят - но все равно, Диссе целыми днями рассуждала о том, что лучше, академия в Варте или все-таки столичная, и кого берут в столичную, в Шари-Пал. Наверное, только по блату. Да и не одна Диссе - многие очень переживали. Все-таки решается судьба.

Ивик не так уж страдала по этому поводу.

В сущности, разница небольшая. Куда ее направят, она приблизительно знала. Все равно ведь учитываются склонности и интересы ученика. А про Ивик не только учителя, но и весь класс точно знал - какие у нее интересы, что она любит, знает и умеет. Диссе - та лишь в последний год тоорсена стала определяться, ей нравились языки, интересовала история, словом - что-то гуманитарное. Очевидно. А вот Ивик чуть ли не в вирсене впервые прочла книжку про гениального микробиолога Вельда Рая, который жил на старом Дейтросе пятьсот лет назад, и совершил множество чудесных открытий, создал вакцину против черной лихорадки (и испытал ее на себе), против "львиной болезни", предсказал существование вирусов. После этого ее заинтересовали микробы и вирусы вообще. И все живое, особенно человеческий организм - как он устроен, как работает. Ивик прочитала невозможное количество книжек на эту тему, занималась в школьном биологическом кружке, описывала препараты вместе с другими, помогая микробиологам из ближайшей академии. Она заняла второе место в школьном биологическом конкурсе. Так что тут все было ясно и очевидно.

Правда, в последний год она как-то передумала. Мама рассуждала, что пожалуй, лучше стать врачом-медар, а не исследователем-аслен. Это выгоднее и удобнее, говорила мама. Вдруг выйдешь замуж и уедешь куда-нибудь в глухомань, где нет академий. Может, мужа пошлют строить новый город, сейчас ведь повсюду строительство. А врачом можно везде работать.

Сама Ивик думала, что врачом, может быть, интереснее. Как-то благороднее. Спасать людей. Помогать. Сейчас ведь микробиологи не испытывают вакцины на себе и не вводят себе культуры опасных бактерий. Да и вообще наука в наше время - это совсем не то романтическое призвание смелых одиночек, как было еще лет 200 назад.

Но Ивик не знала точно, чего хочет. Ей все нравилось. И врачом быть хорошо. И ученым тоже неплохо. В какую Академию пошлют - тоже не так уж важно. В столицу, конечно, престижнее. Но у Ивик не такие высокие баллы по остальным предметам, кроме биологии и химии. А вот литература у нее всего на пять баллов, смеху подобно. Почти худшая в классе. Математика - тоже не блестяще (это беспокоило Ивик, ученый должен хорошо владеть математикой). Но это не страшно, в какую бы Академию ни послали, со следующего года она начнет заниматься только любимым делом, и это здорово!

Правда, Ивик опасалась, что ее вообще не направят в академию. Из-за низких баллов по той же литературе. А направят ее в медар, но не врачи, а в медсестры. Ей-то самой было все равно. Медсестрой тоже интересно быть! Ивик уже работала в больнице, ухаживала за больными, практика такая была, и ей очень понравилось. Но мама тогда очень расстроится, она считает, что ее дети обязательно должны получить высшее образование. Но почему? Ведь кому-то надо и медсестрами быть, и простыми рабочими. Но это сомнительно, что Ивик не направят в академию, она понимала, что скорее всего - направят.

Поэтому распределение ее как-то не тревожило. Она примерно знала, как решится ее судьба, сюрпризов особых не ждала, ей лишь хотелось, чтобы побыстрее, чтобы уже все знать и больше не думать о всякой ерунде, а жить спокойно.


Все оказалось не так уж просто. Подруги считали, что распределение произойдет сразу, ведь за ними все эти годы наблюдали учителя, и множество разных тестов уже проводили потихоньку. Но прибыла целая комиссия из Шим-Варта, и две недели выпускники ничем другим не занимались, как только проходили разнообразные, порой очень странные тесты и собеседования.

Их предупредили, что надо быть абсолютно честными и искренними. Но Ивик в глубине души отдавала себе отчет, что абсолютно искренней быть сложно. Она хочет быть врачом или микробиологом. Или, например - еще лучше! - генетиком. И естественно, все свои ответы она давала, исходя из этого. Да нет, они были искренними. Но дело в том, что Ивик сама точно не знала, не всегда знала, чего она на самом деле хочет, и что ей нравится. Она и сама себя не очень понимала. Просто известно уже, что нравится взрослым, маме или учителям, вот и надо этому соответствовать.

Но искренне ли это? В самом ли деле это именно то, что она думает? Ивик совершенно запуталась.

Тесты на логику, сообразительность и всякую там смекалку, математические задания она быстро и надежно завалила. В спортивных состязаниях показала себя, как обычно, хуже всех. С техническими заданиями не справилась - но и большинство девочек показали здесь невысокие результаты. По литературе надо было написать критический обзор современной прозы, Ивик написала такую ерунду, что потом ночью, в темноте и под одеялом, краснела от стыда, вспоминая это. Неплохо, правда, у нее получились задания по дарайскому языку и родному дейтрийскому. И как всегда, блестяще она написала работы по химии и биологии.

У Диссе все было куда ровнее. Лучшая ученица все-таки. Она по всем предметам оказалась в числе первых, а по истории написала такое блестящее эссе, что его потом зачитывали в классе.

Кроме этих обычных школьных тестов, было множество других. Надо было организовать группу малышей для какой-нибудь игры. Участвовать в театральных сценках. Демонстрировать особые навыки - Диссе танцевала и показывала акробатический этюд, Шагин собирал и разбирал радиоприемник. Ивик, сгорая от стыда, запинаясь (сто лет не занималась) сыграла на клавире какой-то этюд. Лучше бы и не упоминала, что занималась музыкой, музыкантша тоже нашлась. Еще беседовали с членами комиссии. Ивик сначала разговаривала с какой-то женщиной, изо всех сил стараясь произвести впечатление умной девочки, увлеченной медициной и биологией. Потом - как ей сказали - с преподавателем медицинской академии, который спрашивал, почему ее привлекает медицина, и прочую ерунду, а Ивик мямлила, краснела и не знала, что ответить.

Те, кто показал интерес и умение работать с техникой, проходили еще разные тесты, до которых Ивик и Диссе просто не дошли. Ездили на разных машинах, пытались разобраться в каких-то схемах, починить приборы и так далее. По сути, каждый из ребят проходил собственную систему тестов, для каждого последовательность была индивидуальной. Ивик так и не поняла, что за тесты ей дают, и почему именно такие и так.

Впрочем, вряд ли и кто-то другой это понимал. Кто их, психологов, разберет?

Некоторые тесты, впрочем, Ивик очень даже понравились. Например, рисование на свободную тему. Ивик не умела рисовать толком. Но на свободную тему - почему бы и нет? Она изобразила Город Будущего. Когда-нибудь на Дейтросе построят такие города. Море на горизонте, множество зданий легких, ярких цветов, причудливой архитектуры, окруженных сплошным цветущим садом. Люди прогуливались по аллеям или летали над домами в круглых блюдцах или оседлав маленькие летающие мотоскары.

Еще было сочинение. Не такое, как они обычно писали на литературе - критический разбор, а просто так, можно было писать любую отсебятину, все, что взбредет в голову. Тема была такая - "Если бы я умел летать". Тут уже не обязательно было показывать, как ты хочешь быть биологом или врачом, а можно было оторваться по полной программе, и конечно, Ивик оторвалась.

Были и другие увлекательные тесты, где разрешалось просто пофантазировать, помечтать, короче говоря - все то, что Ивик как раз и любила особенно. Последнее собеседование с ней проводил пожилой психолог, и он тоже начал спрашивать ее о всяких интересных вещах, например, о том, как она любит играть. Ивик вдруг осмелела и рассказала ему и про свое королевство в лесу - конечно, без особых подробностей. И про то, что играла в пуговицы, потому что в пуговицы играть гораздо удобнее, чем в кукол. Кукол мало, и они могут изображать только детей. А вот пуговицы можно делать кем угодно - королями и королевами, солдатами, путешественниками, устраивать войны, завоевания, мамина корзинка с пуговицами - это же целый мир! Психолог так жадно и с таким интересом слушал, что Ивик совсем перестала стесняться. Потом он спросил, не пробовала ли она когда-нибудь выходить в Медиану. Ведь все же знают, что есть Медиана, что туда можно выйти… Ивик призналась, что да, пробовала, только пусть он никому не говорит, но у нее получалось. Уже много раз. Она знает, что это запрещено, но она же не ходила далеко, только туда - и сразу обратно. Но это так интересно! И про стихи она рассказала. О них никто и не знал, кроме Диссе. Глупые стихи, детские. "Моя планета так мала, так страшны Космоса глаза, так жалки люди на земле, так горьки слезы, больно мне". Но психолог даже захотел записать эти строчки - удивительно, Ивик даже не могла представить, что такое может понравиться кому-то из взрослых. Еще она рассказала психологу про свои проблемы, про то, что она трусиха, всего боится, не умеет терпеть, не умеет прыгать и бегать так, как другие, и вообще хуже всех. И никто ее не любит, кроме Диссе. В конце концов Ивик стало жалко себя, и она подумала, зачем рассказывать все это чужому, постороннему человеку - ведь он же не поможет! Это просто его работа. И какое отношение все это имеет к профориентации? Нет же такой профессии - игрок в пуговицы! Или Лесная Королева. А то, что она неловкая и неумелая - ну так она же и не претендует на то, чтобы стать летчицей или ходить в экспедиции.

Она всего лишь хочет быть врачом, неужели это ей недоступно? Зачем все это нужно? Ивик замкнулась. Психолог, видно, это понял и отпустил ее.


Мара вышла одной из первых. Она сияла, через ее плечо была перекинута желтая широкая лента. Медар!

Медар - каста тех, кто работает с людьми. Учителя, врачи, психологи, воспитатели, массовики-затейники, чиновники, распределители и организаторы. Не переставая улыбаться, Мара взахлеб делилась подробностями. На распределении давали не только касту, но и профессию, и даже место учебы определялось сразу. Мара оставалась в Шим-Варте, учиться на воспитателя марсена. Это не высший уровень образования, но Мара и не хотела высшего. Работать в марсене, с малышами до тридцати шести месяцев - ничего лучше для себя она и представить не могла. Мара очень любила маленьких детей и собиралась сама выйти замуж побыстрее и завести как минимум семерых.

Пока болтали с Марой, из дверей появился Шагин. На его плече висела синяя лента, как и у большинства выходящих. Самая многочисленная каста, аслен. Те, кто производит материальные блага. От ученых, совершающих новые открытия, пусть даже фундаментальные - до рабочих, обслуживающих станки, доярок и комбайнеров. Шагин тоже был безмерно доволен - он станет инженером-электронщиком, а учиться его направляют в престижную Академию Лоры.

— Ну я пошла, - решительно сказала Диссе, направляясь к дверям. Ивик вздохнула. Ее собственное имя стояло одним из последних в списке.

Те, кто еще не был на комиссии, помалкивали, жались в сторонку и выглядели робко. Вышедшие из дверей, как правило, сияли. Комиссия ошибалась редко - обычно направление полностью соответствовало внутренним желаниям абитуриента, даже если не всегда совпадало с тем, что он говорил сам. Некоторые, впрочем, выглядели, не слишком довольными. Тен вышел из дверей с лентой необычного цвета - красно-синей.

Как он и мечтал, его взяли в гэйны - но не настоящие. Те гэйны, что реально могут воевать в Медиане - большая редкость. Тен, видимо, не мог. Это талант нужен особый, подумала Ивик, внутренне сочувствуя другу - Тен так хотел быть гэйном. Как его отец…

Его взяли в гэйн-вэлар, вспомогательные войска. Те, что помогают и поддерживают гэйн на Тверди, защищают непосредственно сам Дейтрос, не выходя в Медиану. Обеспечивают в случае надобности, авиационное, артиллерийское прикрытие, связь, транспорт и прочие необходимые на войне вещи. Тена направили в автомобильное училище. В сущности, он был доволен назначением, хотя все-таки настоящий гэйн - это немножко другое.

Но ведь и никого не брали в гэйны. Кругом сверкали синие ленты, среди них затерялись желтые, а красных - гэйновских - не было совсем. Так всегда бывает. Призвание гэйна не часто все-таки встречается. Белых лент хойта тоже не видно. Хойта - единственная каста, куда очень редко берут сразу 12летних. Призвание священника или монахини нужно ощутить, и обычно оно приходит позже. Все знали, впрочем, что в хойта берут парнишку из параллельного класса, Мартина, тот давно чувствовал тягу к церкви, из школьного храма практически не вылезал. Ходили слухи еще про одного мальчика и одну девочку, но точно ничего известно не было. Маленький Тимо прибежал и сообщил, что Мартина взяли в хойта, и что он ходит довольный с белой лентой.

… Диссе, гордая и спокойная, появилась на пороге. Ивик бросилась к ней, вместе с остальными.

— Ну что? Что?

Диссе с достоинством поправила желтую ленту на плече. Произнесла.

— Шари-Пал, Академия. Исторический факультет.

— О-о! - пронесся тихий стон. Вот это да! Впрочем, от Диссе стоило ожидать. Все же лучшая ученица… Но столичная Академия! Это очень, очень здорово для девчонки из Шим-Варта, как ни крути, далекой провинции. И вот, однако - сочли достойной! Диссе блаженно улыбалась. Она любила выигрывать.

— Поздравляю, молодец! - искренне сказала Ивик, взяла подругу за руку.

— Ивик, да ты иди, твоя же очередь уже!

Чьи-то руки буквально втолкнули ее в дверь. Ивик почувствовала мгновенную дурноту. Общий мандраж подействовал - теперь и она начала бояться. Не бояться - волноваться. Хотя вроде бы все ясно… Синюю ей ленту дадут или желтую? Почему-то сейчас волновал этот глупый вопрос.

— Подойди ближе, - велела хета Альва.

Стол, накрытый серой скатертью. За столом - вся комиссия, и добрый пожилой психолог, и педагоги из разных академий, и учителя тоорсена. Человек шесть или восемь. Наставница группы Ивик Ванши иль Неко - на стуле сбоку от стола. А на столе графин с водой, стаканы, распечатки и поперек серого полотна одна-единственная лента. Красная.

— Мы поздравляем тебя, Ивенна, - улыбаясь, сказала хета Альва, - комиссия пришла к единогласному решению. По результатам педагогических наблюдений и тестов мы зачисляем тебя в касту гэйн.

Ванши встала, взяла алую ленту. Подошла к девочке, перекинула ленту ей через плечо.

Ивик замерла.

— Твое будущее учебное заведение - квенсен Мари-Арс, специальность… - хета Альва помолчала и улыбнулась, - специальность у гэйн определяется позже.

Наверное, надо было что-то сказать. Ивик не знала - что. И что теперь делать - тоже не знала.

— Ну, Ивенна? - спросила начальница тоорсена, - ты рада назначению?

Ивик вдруг подумала, что наверное, не рада. Не должна быть рада. Ведь она же хотела стать врачом или биологом. А вдруг они вспомнят об этом? И она изо всех сил вцепилась в красную ленту.

— Да, - сказала она сдавленным голосом и зачем-то добавила, - спасибо.

— Ну иди. Пусть следующий заходит.

Ивик повернулась и, не чувствуя под собой ног, вышла из кабинета, к весело галдящей толпе одноклассников. И сквозь ватную пелену в ушах все же смогла понять и услышать, что вокруг нее все затихает. Что все больше ребят замолкают и с удивлением, нет, с недоумением и вопросом в глазах поворачиваются к ней. Самой слабой, неловкой, неспособной ни на что серьезное…

"Ты просто любишь выделяться".

Ивик так и стояла, вцепившись обеими руками в алую ленту, медленно, как венозная кровь, стекающую с плеча.


— Это невозможно! - мама была вне себя. Гнев ее направлялся не на дочь, но Ивик от этого было не легче.

— Я напишу им! Да, я напишу в Педагогический Совет Края. Это же полная нелепость, это ошибка!

— Мам… но почему? - тихо спросила Ивик, - ведь они же психологи… они знают…

— Что? Что они знают? Они тебя хоть в глаза видели? Им же все равно, просто все равно! Взяли и засунули ребенка в квенсен, подумаешь, кому-то же надо! А ты и рада! - мама перекинулась, кажется, на Ивик, - ты и довольна, как же, романтика, приключения! А ты понимаешь, что тебя через два года убьют?

— Там же четыре года учиться…

— Там через два года начинается участие в боевых действиях. Реальных. И тебя убьют сразу, ты это понимаешь, идиотка? Ты посмотри на себя! Ладно, если бы ты была как твоя Диссе - я бы согласилась. Да, кому-то надо. Хорошо. Но почему тебе? Ты же через забор перелезть не можешь, чтобы ногу не вывихнуть! Там же, дорогая, воевать придется! Ты знаешь, сколько автомат весит, у вас же была начальная подготовка? Так вот с ним бегать придется! И по вертикальной стене лазить! Там же не только в Медиану ходить, это ты умеешь, конечно же, это я знаю уже! Там придется мордой в грязь и задницей в снег, и под пули… Шендак! А если ты в плен попадешь, ты об этом подумала?! А ты ведь ничего не можешь, ни-че-го! Ты же замечтаешься и не заметишь, как тебя убьют. Ты от дома до базы дойти не можешь, чтобы не заблудиться! Господи! Да вы просто не представляете себе, что это такое! Ты родилась уже здесь! А вот я выросла в Лайсе, и я знаю, что такое война! А ты живешь, как у Христа за пазухой, и думаешь, что это все так просто, даже весело, ах, подумаешь, стреляют, как в кино!

Мама уже почти визжала. У Ивик перехватило дыхание от обиды. Она хотела сказать, что все это не так, что ведь в комиссии тоже не дураки сидят, и они видели, какая она неспортивная, и сколько у нее было разных травм, видели, но однако все равно ее берут, значит, думают, что она справится… Но ничего сказать она не могла, ей хотелось только плакать. И она, конечно, заплакала, зарыдала, размазывая слезы по щекам.

— Во, во, давай поплачь! Гэйна! Курам на смех! Нашлась воительница! Защитница наша, - издевательским тоном продолжала мать.

Ивик хлюпала носом. Ей было уже все равно.

— Быстро бегать ты не можешь. Прятаться ты не можешь - обязательно задницу свою толстую выставишь, и в тебя попадут! Прыгать и лазать ты не можешь - надо будет откуда-то прыгать, ты подвернешь ногу и еще попадешь в плен, а там знаешь, что с тобой сделают? Стрелять ты не сможешь, у тебя руки будут дрожать. Вообще, как ты собираешься стрелять в людей, ты, кажется, паука боялась убить? Идиотка! Ты же практически инвалид. Ты хуже всех! Всех! Кого угодно возьми, Ричи, и тот бы лучше тебя справился. Тебя убьют первой! Понимаешь - первой! Первый же дараец, которого ты встретишь…

— Ну и пусть, - буркнула Ивик.

Чем так жить, и все время вот это слушать - что живешь как у Христа за пазухой, что ничего не можешь, что ты хуже всех, что у тебя толстая задница - лучше пусть именно убьют. Через два года. Или хоть прямо сейчас.

Мать расписывала, что с ней сделают, если она попадет в плен. Во всех живописных подробностях. Или в лапы гнусков.

— Не пущу! Ты поняла? Просто возьму и не пущу. Буду писать жалобы, пока они не отменят решение. И ты же хотела стать врачом! Ты же хотела людей лечить! И что теперь - уже не хочешь?

Ивик молчала, шмыгая носом.

Мать заплакала.

— Я знаю, откуда все это! - плачущим тоном говорила она, - Это все ты виновата! Да, ты сама во всем виновата! Я тебе запрещала стишки дурацкие сочинять? Запрещала. Говорила, не занимайся ерундой! Вся в этих фантазиях, играх своих шизофренических, дура сумасшедшая! Досочинялась… А я ведь знала, знала, что так будет! Я чувствовала! Да что же это такое, почему же, как ребенок хоть немного талантливый, его обязательно в квенсен - и под пули? Да что же это за жизнь такая? А если ребенок больной? Если он неприспособленный?

Ивик высморкалась. Перестала реветь.

Вот, оказывается, в чем дело. Вот почему мама всегда запрещала именно то, что она так любила…

Она, оказывается, просто боялась…

— Мам, - сказала Ивик, - да ты это… ничего. Все же как-то… и я тоже смогу. ...


Все права на текст принадлежат автору: Яна Завацкая, Яна Юльевна Завацкая (Йэнна Кристиана).
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.

Про жизнь и про любовьЯна Завацкая
Яна Юльевна Завацкая (Йэнна Кристиана)