Все права на текст принадлежат автору: Филипп Шотт.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Случайный ветеринар. Записки практикующего айболитаФилипп Шотт

Филипп Шотт Случайный ветеринар. Записки практикующего айболита

© Philipp Schott, 2019

© Нат Аллунан, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО «Издательство ACT», 2021

Издательство CORPUS ®

Предисловие

Я окончил Западный колледж ветеринарной медицины (Western College of Veterinary Mediane, WCVM) в городе Саскатун в 1990 году. Я и раньше время от времени что-то пописывал, но после завершения учебы у меня вдруг образовалось много свободного времени, и я стал заниматься литературой более регулярно. Двадцать пять лет ветеринария и писательское ремесло в моей жизни двигались параллельными курсами, никак не пересекаясь. Я писал о путешествиях, писал о виски. У меня вышла детская книжка и несколько рассказов. Но мне никогда не приходило в голову писать о работе. Теперь, оглядываясь назад, я предполагаю, что я опасался смешивать работу и личную жизнь, ведь ветеринарии только дай, и она превратится в монстра, который сожрет вашу жизнь. Я видел немало подобных случаев. Но чем дальше, тем чаще я замечал, что читателям куда интереснее мои рассказы о лечении животных, чем мои рассказы о путешествиях (и уж подавно – о виски).

Ветеринария – щедрый поставщик сюжетов. Общаясь с животными, люди часто проявляют себя наиболее человечно. Суровые мужчины признавались мне, что пролили больше слез после смерти любимой собаки, чем после ухода собственного отца, а одинокие старушки утверждали, что котята заставляли их смеяться так, как они не смеялись уже долгие годы. И сами животные, невольные главные герои этих драм и комедий, конечно же, до невозможности очаровательны, чудесны и умильны. Мой внутренний писатель больше не мог игнорировать такую ниву, и два года назад я начал вести ветеринарный блог, откуда и взяты большинство историй и эссе, которые вы найдете в этой книге. И, к моей несказанной радости, монстр не сожрал мою жизнь. В моем случае это оказался и не монстр вовсе, а сложно устроенный, но ласковый зверь, и зверь этот сделал мою жизнь богаче и полнее, так же как и моя жизнь всегда помогала мне в работе.

Часть I. Из чего только делают ветеринаров

Бобо, или рождественская песчанка

Как большинство детей и почти все ветеринары, я с младых ногтей любил животных. И как у большинства детей, моя любовь вылилась в непрерывную кампанию по убеждению родителей под лозунгом «Хочу зверушку». Но увы, мои родители не относились к большим любителям зверушек. Им и в голову не приходило завести дома кого-нибудь пушистого. В детстве ни у мамы, ни у папы не было домашних питомцев – все-таки они росли в послевоенной Германии, разорванной по итогам войны надвое, а там людям хватало других забот – например, как свести концы с концами. Потом мы перебрались в Саскатун, но никто из наших знакомых на новом месте не держал дома животных. Домашние любимцы были где-то за пределами мира моих родителей. Нет, они не считали, будто в этом есть что-то плохое, просто животные – это было не про них, как эквилибристика или кроссдрессинг. Поэтому о собаке мне не приходилось и мечтать, а попросить кота было бы все равно что пожелать завести бородавочника или макаку-резуса. Что ж, я умерил притязания и поставил себе цель внушить родителям мысль, что идеальным домашним питомцем была бы монгольская песчанка.

Мои планомерные и многотрудные усилия в этом направлении не имели никакого заметного эффекта вплоть до Рождества 1977 года, когда под елкой обнаружилось нечто большое, прямоугольное и укрытое совершенно непраздничной серой скатертью. К тому времени я уже почти потерял надежду на успех своей кампании по выпрашиванию песчанки. Поэтому, увидев здоровенную прямоугольную штуку, я испугался, что под серой скатертью скрывается гигантский конструктор – очередной шаг отца, который, со своей стороны, вел против меня кампанию под лозунгом «Почему бы тебе не заняться чем-нибудь практичным?». Но, к моему огромному изумлению, это оказалась клетка – огромная, прямо-таки крупногабаритная. Отец сам сделал ее из оцинкованной стальной сетки-рабицы с дюймовыми ячейками. Клетка выглядела очень надежно. Такое впечатление, что, по мысли создателя, она призвана была защитить своего жильца от землетрясений, торнадо, минометных обстрелов и сколько-нибудь значительных городских беспорядков.

Но как раз жильца-то в ней и не было.

– Ух ты! Спасибо, спасибо! Какая замечательная… пустая клетка?

Родители пригляделись к клетке. Потом уставились друг на друга. Всего полчаса назад в клетке сидела песчанка. Сейчас никакой песчанки там не наблюдалось. Отец, ученый-физик, выразил глубокое недоумение: как, спрашивается, песчанка могла протиснуться сквозь дюймовую сетку? Это невозможно! Однако она протиснулась-таки, как пуговица в петлю. Так что остальные подарки и все прочие рождественские ритуалы мгновенно были забыты, и семья в полном составе отправилась на охоту. Двое обалдевших взрослых и двое одержимых детей бросились искать песчанку по всему дому. В конце концов мы нашли ее – точнее, его – мирно какающим в углу под шкафом.

Если вы вдруг не в курсе, то монгольские песчанки – это такие маленькие пустынные мышки (я сначала написал «пустынные мишки», и спеллчекер это благополучно проглотил). У них шерстка песочного цвета и длинный хвост с кисточкой на конце, почти как у львов. Они далеко не такие кусачие, как хомяки, и далеко не такие вонючие, как мыши.

Как только мы нашли и схватили нашего монгольского песчана, отец обтянул клетку поверх рабицы москитной сеткой. На день или два это помогло, потом монгол ее прогрыз. Сетку латали вновь и вновь, но монгола ничто не могло остановить. Кроме, как оказалось позже, обычных семечек. То есть остановили его не сами семечки, а ожирение, вызванное неумеренным поеданием семян подсолнуха, содержащих больное количество жиров. Растолстев, монгол уже не мог протиснуться в ячейки сетки-рабицы и безвылазно сидел в клетке. Получилось, он променял свободу на еду – сделка, знакомая любому чипсозависимому.

Со временем наши отношения с монголом наладились. Точнее, это я наладил свое отношение к нему. Он же в целом чихать хотел на меня, как и на все остальное, кроме семечек. Я нарек его Бонголом, со временем кличка сократилась до Бонго, а потом и до Бобо. На чем мы и остановились.

Эпилог

В конце концов Бобо умер, а новой песчанки мы не завели. Клетка долго пылилась в подвале, всеми забытая, среди чемоданов и старых кофеварок, пока одним прекрасным январским утром отец не наткнулся в поле на гофера. Этот похожий на крота зверек живет под землей и плохо видит. Зимой ему полагается лежать в спячке[1], но этот конкретный гофер не спал, а зачем-то выбрался на поверхность и слепо бродил по заснеженному полю кругами. Отец отряхнул клетку от пыли, а потом, к удивлению всей семьи, отправился в поле и отловил зверька. Гофер не ожидал такого внимания и не понял, что ему хотят добра. Он отчаянно кусался, но отец настоял на своем: принес его в дом и осторожно посадил в клетку. В течение следующих трех-четырех месяцев между ним и гофером завязалась странноватая дружба, которая, похоже, пошла на пользу обоим. По весне гофер вернулся в родную стихию, и клетка больше уже не использовалась. Так и вижу, как она лежит где-то в глубине напластований саскатунской свалки, целехонькая и такая же крепкая, как в тот день, когда папа ее сделал.

Случайный ветеринар

Я не собирался становиться ветеринаром. На самом деле в детстве я вообще весьма смутно представлял, чем занимаются ветеринары, ведь из домашних животных у нас была только монгольская песчанка, и если честно, отнести Бобо к врачу никому и в голову не приходило. Много лет я мечтал стать географом или историком и работать в университете. Да, я был странным ребенком. Позже, в старших классах, я стал больше интересоваться природой и животными, которые до определенной степени привлекали меня и раньше. И тогда я добавил к списку профессию зоолога. Но ветеринария на горизонтах по-прежнему не угадывалась.

Мой отец был человеком практичным, и годы, отданные университетам, приучили его относиться к академической науке с некоторым цинизмом. Он был профессором физики в Университете Саскачевана и считал, что по мере разрастания университетской бюрократии занятия наукой будут становиться все более экзотическим и непривлекательным делом. Соответственно, мое увлечение зоологией, историей и географией с каждым годом вызывало у него все меньше одобрения. У него было любимое немецкое выражение: Brotlose Kunst, буквально – «искусство без хлеба», то есть дело, которым на хлеб не заработаешь. Он предоставил мне самому выбирать свой путь, но ясно дал понять, что предпочел бы, чтобы я научился делать что-нибудь полезное.

А я был на всю голову послушным подростком (ну почти на всю). Поэтому в марте 1983-го – года, когда я заканчивал школу, – я провел целое субботнее утро, методично листая список курсов Университета Саскачевана. Программы обучения были перечислены там по алфавиту. Я стал вычеркивать их одну за другой: агрономия (скучно), антропология (Brotlose Kunst), искусствоведение (Brotlose Kunst) и т. д. Следуя отцовскому совету, я уделил особое внимание профессиональным колледжам, но и их отмел все до единого: стоматология (ха!), машиностроение (скучно), медицина (не дождетесь, больные люди – это фу) и т. д. К тому времени, когда я дошел до теологии (ха!), я уже здорово встревожился: список подходил к концу, а я так и не нашел ничего хоть самую малость интересного. Осталась всего одна программа. Перевернув страницу, я прочел: «Ветеринария».

Ветеринария… Хмм…

Никаких аргументов против ветеринарии мне на ум не шло. На самом деле, чем дольше я об этом думал, тем больше мне нравилась эта идея. Ветеринария – это ведь та же зоология, только на практике. И вообще, рассуждал я, мне всегда нравились кошки и собаки, хоть у меня их никогда и не было.

Со всей порывистостью семнадцатилетнего юнца я решил: да будет так! Способствовало решению и то, что отец моей тогдашней девушки был профессором в ветеринарном колледже. Вот только я вообще ничего не знал о профессии ветеринара. Я даже никогда не читал книг Джеймса Хэрриота. Если вы вдруг тоже ничего о нем не слышали, то знайте: Джеймс Хэрриот – самый популярный и обожаемый во всем мире ветеринар, прославившийся прекрасной книгой «О всех созданиях – больших и малых», воспоминаниями, которые стали бестселлером и легли в основу сериала ВВС. В наши дни этот сериал грозит затмить австралийский «Ветеринар Бондай Бич», но для людей моего поколения Хэрриот всегда будет эталонным ветеринаром. Когда я узнал об этом больше, то засомневался в своем выборе (Хэрриот подействовал на меня совсем не так, как на большинство читателей) и задумался, не получить ли сначала диплом по биологии, но мой профессор-консультант был солидарен с отцом: получи реальную профессию, иди в ветеринары, как и задумал. И я пошел.

Большинство моих коллег хотели лечить животных, сколько себя помнят. У многих из них не было ветеринарного колледжа поблизости от отчего дома, и им пришлось проделать немалый путь до Саскачевана или Гуэлфа, чтобы поступить учиться. Они знали, чего хотят, и упорно шли к своей цели. А я вот до сих пор не устаю поражаться тому, как по нелепой случайности попал в профессию, где добился немалых успехов. Больше того, именно благодаря этой самой профессии я познакомился с будущей женой и перебрался в Виннипег. А что было бы, если бы в каталоге не оказалось ветеринарии и список закончился на теологии?

Вот что называется – счастливый случай.

Мяк

Прошло десять лет после смерти песчанки Бобо, прежде чем у нас появился новый домашний питомец. (Гофер не в счет – он толком и не одомашнился.) Я по-прежнему мечтал о собаке, но уже без всякой надежды на то, что это мечта когда-нибудь сбудется.

А потом, в начале моего второго курса в Университете Саскачевана, мы переехали в сельский дом километрах в двадцати на юго-запад от города. Отец давно мечтал жить на собственной земле, в деревне. И теперь, после переезда, он работал физиком-теоретиком днем, а ночью (а также по выходным и праздникам) превращался в фермера-интеллигента. Он стал коллекционировать тракторы, а потом – гаражи для этих тракторов.

Однажды поздней осенью из высокой травы возле одного из таких гаражей вышел черно-белый котенок. Думаю, там водилось в достатке мышей. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это котик и на вид ему недель десять. Родители понятия не имели, что делать. Я был по уши занят: учеба, взросление, машина, друзья и девушки (какая-никакая, а все-таки социальная жизнь). В общем, поначалу я на эту новость и внимания особо не обратил. Котик был до крайности ласковый: как увидит человека – подбегает и начинает тереться головой о штанину, мурча так громко, что только диву даешься, откуда в такой крохе берется столь мощный звук. Как известно, коты и кошки среди любого множества людей выбирают в любимчики того, кто меньше всех благоволит к кошкам. И кот выбрал отца.

Морозы в Саскачеване могут ударить внезапно, да так, что мало не покажется. Послушав наши слезные просьбы, отец снизошел до того, чтобы разрешить котенку жить в гараже подальше от дома, и стал кормить его там. Кормил кота он сам, объясняя это тем, что ему все равно постоянно надо ходить в гараж, а кормление кота, конечно, добавляет хлопот, но не слишком много. Но коту разрешено ходить только в гараж, никуда больше. В дом его не пускать!

Примерно в это время у котенка появилось имя. Мы прозвали его Мяк – мама говорила, что он когда трется головой об руку, то попискивает: «Мяк-мяк!»

Думаю, многие из вас уже догадались, что было дальше. Да, вы совершенно правы. Когда наступила зима, в гараже стало холодно. Отец сказал: «Ну ладно, пусть живет в подвале, но из подвала в дом его не выпускать!» Чтобы выбраться из подвала, надо было подняться по лестнице и открыть дверь, так что, казалось бы, выполнить требование было совсем несложно. Но Мяк сидел под этой дверью и жалобно плакал. Тогда отец сказал: «Ладно, днем можете выпускать его на нижний этаж, но в спальнях и моем кабинете чтобы духу его не было! И ночует пусть в подвале».

Пару недель спустя я ездил в город за покупками и вернулся раньше, чем планировал. Мамы и брата дома еще не было. Войдя, я услышал странные звуки: какое-то шарканье, царапанье и смех отца, хотя кроме него в доме никого не должно было быть. Поднявшись наверх, я увидел, что дверь в отцовский кабинет открыта. Я заглянул внутрь. Оказалось, папа, стоя на четвереньках, играл с Мяком, и оба они были совершенно счастливы.

Я начал изучать ветеринарное дело спустя два года после того, как к нам пришел Мяк, и он постоянно был со мной, когда я корпел над книгами. Он знал, как улечься на столе, чтобы я его не согнал. Благодаря ему некоторые теоретические знания делались более наглядными, и он всегда был готов утешить меня, если я волновался или переживал.

В 1990 году я закончил учебу и переехал в Виннипег. Хотя я звал Мяка своим котом, он принадлежал скорее родителям, так что и речи не было о том, чтобы взять его с собой. Он продолжал жить активной сельской жизнью, и однажды ему здорово досталось – то ли машина сбила, то ли с дерева упал, мы тогда так и не разобрались. Мать в это время уехала повидать родственников в Германию, поэтому выхаживал кота отец: давал лекарства, менял повязки и постоянно звонил мне, чтобы рассказать, как поживает пациент, и спросить совета. До этого никогда, ни по какой причине отец не звонил мне. Что-то изменилось между нами в те дни. Мы говорили как взрослый со взрослым, мы были нужны друг другу. Отца не стало два года спустя.

А потом, в 2002-м, родилась моя дочь Изабель. Мяк к тому времени был уже стар – кажется, ему было лет восемнадцать, если посчитать. В один из первых визитов с нашей крохой в Саскатун Мяк зашел в комнату и вскарабкался на диван, где я пытался укачивать Изабель. Мяк свернулся возле нее клубком и принялся мурлыкать. И я с пронзительной отчетливостью помню, как благодарен я был ему в эти минуты и как меня накрыло ощущение, будто кот – живая ниточка, протянувшаяся между поколениями, между Изабель и ее дедом. Я не смог сдержать слез.

Решающий шаг

Иногда мне бывает трудно разобраться, какие подробности о прошлом я взял из собственных воспоминаний, а какие реконструировал, глядя на фотографии. Однако к 1980-м годам это не относится, поскольку родители тогда уже перестали фотографировать меня, а сам я еще не начал. Мои детство и взрослая жизнь одинаково подробно запечатлены в фотографиях, а вот период между тем и другим, когда я учился в старших классах и университете, тонет в пелене забвения, из которой лишь несколько моментов проступают достаточно отчетливо, чтобы можно было использовать их как путеводные вехи. Вот одно из таких ярких воспоминаний: я сижу в прихожей нашего дома в Саскатуне перед столиком, на котором стоит дисковый телефон цвета топленого молока, и звоню по нему. Точнее, пытаюсь позвонить.

Шел второй год моих подготовительных курсов по ветеринарии на факультете биологии в Университете Саскачевана. Я все еще сомневался, стоит ли мне поступать в Западный колледж ветеринарной медицины, но не хотел лишаться такой возможности. В ветеринарный колледж принимали преимущественно на основании оценок, однако для поступления требовалось получить опыт работы или волонтерства в ветклинике, то есть иметь некоторое представление о том, во что ввязываешься. Я никогда не был ни в одной ветеринарной лечебнице. Даже порога подобных заведений не переступал. Ни разу в жизни. Пусть я и решил поступить в ветеринарный колледж, на самом деле я планировал использовать полученное там образование в качестве ступеньки в карьере преподавателя или ученого. Но опыт в клинике был обязательным требованием, так что я составил список местных лечебниц с телефонами, расположив в первых строчках те, что были ближе к дому. Взял список и отправился к телефону. Сел и стал таращиться то на номера, то на аппарат. Было очень страшно. Я начинал набирать номер, бросал трубку, ругал себя и начинал набирать снова. Проблема была еще и в том, что я ужасно стеснялся, а потому мог сделать этот звонок, только пока никого из родных не было дома. А мама была дома почти всегда.

Странно сейчас вспоминать об этом, учитывая, как часто мне приходится общаться по телефону с незнакомыми людьми. Но в тот момент страх парализовал меня. «Кому захочется, чтобы в их клинике болтался какой-то совершенно неопытный юнец? – думал я. – Там наверняка множество серьезных людей в накрахмаленных белых халатах или зеленых костюмах хирургов, они заняты серьезным делом… А тут я. Только под ногами буду путаться». Вот в биологической лаборатории я чувствовал себя уверенно. Там мне хорошо и спокойно. Может, зря я вообще все это затеял?

Но я все же попытался набрать номер снова и в конце концов сумел-таки повернуть диск все положенные семь раз, в буквальном смысле дрожа и обливаясь по́том. Трубку сняли сразу.

– Конечно, – ответил жизнерадостный женский голос. – Не вопрос. Приходи в любое время. Розмари обожает студентов, и пара рук в помощь ей не помешает.

«Розмари? – обалдел я. – Девушка в регистратуре зовет врача по имени?» Так я впервые начал подозревать, что мои представления далеки от реальности.

Был солнечный и теплый весенний день. У меня не было ни занятий, ни лабораторных, так что я решил отправиться в клинику, не откладывая. Я по-прежнему здорово нервничал, но самое страшное – телефонный звонок – осталось уже позади. От этого я воспрянул духом и тревога отступила. Клиника оказалась крохотной, в ее приемной стояли всего два стула для посетителей. И никого. То есть не только клиентов не было, но и за стойкой администратора была пустота. Я потоптался немного в одиночестве, не зная, что делать. Нервозность опять всколыхнулась во мне.

Вдруг откуда-то из глубины клиники раздался грохот, как будто упало что-то металлическое, и чей-то голос с чувством воскликнул:

– Черт!

Еще немного, и я бы удрал потихоньку, но тут в коридоре, начинавшемся за стойкой, показалась молодая женщина:

– А, ты, должно быть, Филипп!

– Да, это я. – Я протянул ей руку для пожатия. – Приятно познакомиться.

– А я – Венди. Ты как раз вовремя! Идем-ка!

Она взяла какой-то инструмент из шкафа и повела меня в глубину клиники. Там было помещение, в центре которого стоял металлический стол. В помещение вели две двери, вдоль стен тянулись нагруженные разными вещами полки. У стола стояла женщина средних лет в футболке, брюках-карго и сандалиях. Она придерживала пушистого рыжего кота.

– Розмари, это Филипп – наш новый студент.

Так это – ветеринар?!

Женщина у стола широко улыбнулась мне и пожала руку.

– Добро пожаловать, Филипп. Розмари Миллер. – В ее речи слышался сильный австралийский акцент. – А теперь иди сюда. Это Тигр. Сейчас Венди его подержит, пока я буду брать анализ. А ты, пожалуйста, почеши его за ушами, чтобы отвлечь.

Я никогда раньше не чесал котов за ушами. А вдруг я делаю это неправильно? Но никто меня не критиковал, да и Тигру, кажется, понравилось.

Когда Розмари покончила с процедурой, Венди унесла кота в помещение за другой дверью – насколько я понял, это было нечто вроде кладовки, где находились клетки для пациентов. А доктор Миллер (я все еще не мог заставить себя звать ее Розмари) сбросила одну сандалию, положила ногу на смотровой стол и принялась подстригать себе ногти, одновременно болтая со мной.

– Так, следующий на очереди у нас кот со сломанной лапой. Можешь поприсутствовать при операции, а потом помочь пациенту отойти от наркоза.

– Хорошо. – Оттого, что на меня градом обрушилось столько неожиданностей, и оттого, какие это были неожиданности, у меня голова немного шла кругом. Потом я все-таки вспомнил и сказал:

– Спасибо вам.

Доктор Миллер, увлеченно обрабатывая вторую ногу, только рассмеялась:

– Да на здоровье!

Вскоре я узнал, что ее муж преподавал в университете медицину (человеческую), и она открыла эту клинику, просто чтобы не скучать и зарабатывать, по ее выражению, «на булавки». Рабочие дни были совершенно непредсказуемыми. Порой никого не было, и мы просто болтали, но когда приносили животных, нам приходилось иметь дело с самыми разными заболеваниями и травмами. Я пришел к Розмари, не имея ни малейшего представления о том, что такое небольшая ветеринарная клиника, а вышел от нее с ощущением, что внутри меня что-то начало меняться.

Хогвартс Южного Саскачевана

За время учебы со мной произошло столько всего, что хватило бы на половину этой книги, но, подозреваю, вы ждете от меня совсем других историй. Так что позвольте мне хотя бы крупными мазками описать мое студенчество, сравнив его с опытом другого ученика, о котором вы наверняка слышали.

Будете в Саскатуне – обязательно посетите Университет Саскачевана. Многие считают его красивейшим университетом Канады. Расположен он среди зелени, на берегу реки. Вокруг прелестной центральной лужайки высятся неоготические здания из известняка. Пока будете осматривать кампус, не забудьте заглянуть в северо-западный угол его территории. Если идти мимо физического факультета в сторону архитектурного колледжа, вы окажетесь там, где ютятся на отшибе приземистые современные здания. Там-то вы его и найдете. Прямо за серым бетонным бункером инженерного колледжа вашим глазам предстанет замок. Конечно, чтобы увидеть его, придется немного прищуриться и подключить воображение, но обратите внимание на мост, сторожевые башни и асимметричные крылья. Это замок, только современный. И мне кажется, это вполне конкретный замок. Именно так выглядел бы Хогвартс, если бы его построил в середине прошлого века архитектор-модернист Ле Корбюзье[2]. Этот замок и есть Западный колледж ветеринарной медицины.

Тут я должен кое-что объяснить. Не важно, если вы никогда не слышали о Ле Корбюзье, но если вы вдруг не знаете, что такое Хогвартс, то, вероятно, все изложенное дальше будет для вас китайской грамотой и вы просто забросите книгу.

Я познакомился с Гарри Поттером уже взрослым человеком, благодаря дочери, так что во время учебы мне не приходило в голову сравнивать свой колледж с Хогвартсом. Более того, Джоан Роулинг начала придумывать свои истории в ожидании опаздывающего поезда Манчестер – Лондон именно в тот год, когда я заканчивал колледж, то есть пока я там учился, они еще даже не были написаны. Однако стоило мне провести параллель между этими учебными заведениями – и я стал понимать, что с Хогвартсом его роднит не только архитектура. Внутри, как и в волшебном университете, есть подземелья (лаборатории, где работают патологоанатомы и производятся вскрытия), пиршественный зал (кафетерий), мрачные лаборатории и аудитории, где на пыльных полках стоят банки с плавающими в них странными созданиями. Там тоже имеются скелеты на постаментах, внутреннее устройство колледжа напоминает лабиринт, несколько винтовых лестниц сбивают студентов с пути, а кабинет директора (то есть декана) располагается очень далеко, на вершине башни. Там витают странные запахи и раздаются странные звуки. В библиотеке есть галерея, очень похожая на отдел запретных книг в библиотеке Хогвартса.

Когда я осознал это сходство, и другие фрагменты мозаики встали на свое место. Это совсем как смотреть на ту картинку-иллюзию, на которой можно увидеть либо полуотвернувшуюся девушку, либо понурившуюся старуху. Я всю жизнь видел старуху и вдруг разглядел девушку!

Фармакология – это зельеварение. Зоотехния – уход за магическими существами (точнее, в нашем случае – за сельскохозяйственными существами). Думаю, туда же относится и паразитология. Токсикология – это травология. Ветеринария мелких домашних животных – заклинания. Анестезия – защита от темных искусств. А клиническая патология – прорицание. Разумеется, у нас были предметы, которых в Хогвартсе не преподавали (ветеринария крупных животных, иммунология, гистология и т. д.), и наоборот (среди таких на ум приходят полеты, превращения и история магии), и все-таки у этих учебных заведений удивительно много общего, учитывая, что одно готовит ветеринарных врачей, а другое – волшебников. Теперь, задним числом, я понимаю, что даже преподаватели и другие сотрудники во многом походили на хогвартских по части специфических черт характера и ярких личностей. И у многих был английский или шотландский акцент.

В Хогвартсе учеников (и поклонников саги) по прибытии распределяют по четырем колледжам[3]. В WCVM студенты тоже делятся на четыре группы – в зависимости от того, из какой из четырех западных провинций они прибыли. Тут точные параллели провести трудно, но Манитоба – определенно Пуффендуй. К тому же большинство студентов приезжают учиться в WCVM издалека, зачастую впервые покидая отчий дом. Это отличает его среди других колледжей университета и ставит в один ряд с Хогвартсом. Только четверо на нашем курсе, считая меня, были из Саскатуна. И хотя большинство студентов все-таки не ночевали в здании колледжа (заметьте, я сказал «большинство»!), нам всем казалось, что мы по сути живем там, а многие обитали по соседству, сообща снимая жилье.

А получив диплом, выпускник вступает в загадочное, отчасти секретное общество. У них свои ритуалы, свой тайный язык, свои умения, удивительные познания, и со стороны иногда кажется, будто их окружает некий магический флер. Встречая коллегу-ветеринара, сразу же чувствуешь родную душу: вас связывает нечто, чего остальным не понять. И если честно, эти самые «остальные» порой кажутся нам маглами. Но учтите, я отношусь к маглам со всем уважением. Большинству из нас ближе Артур Уизли, чем Люциус Малфой.

Все, больше о Гарри Поттере я не упомяну ни словом. Клянусь! Можете спокойно продолжать читать дальше.

Итак, ты решил стать ветеринаром…

Ветеринары любят животных. Это фундаментальная аксиома, точно так же, как летчики любят самолеты, повара любят готовить, а библиотекари обожают книги. Учитывая, как много людей любят животных, желающих стать ветеринаром тоже хватает. Поэтому на поступление в ветеринарный колледж всегда большой конкурс, а значит, принимают туда только отличников. Из этого логически вытекает, что ряды будущих ветеринаров пополняют любители животных, блестяще окончившие школу. Но есть и третья составляющая успеха, о которой многие забывают. На самом деле о ней редко даже говорят, хотя именно она более всего определяет, станут ли эти полные энтузиазма и высоких идеалов студенты ветеринарами, которые любят свою работу, сохраняя энтузиазм и веру в идеалы, или же они разочаруются в выбранной профессии, выгорят и скатятся до цинизма и сожалений.

Эта третья составляющая – любовь к людям. Круглые отличники могут с таким же успехом пойти учиться на медиков, которые лечат людей, однако, увы, многие из них выбирают ветеринарию не потому, что их тянет к животным, а потому, что им неуютно с людьми. И это проблема. Каждому перспективному студенту, приходящему на стажировку в нашу клинику, я говорю: ветеринария – это не про животных, к которым прилагаются люди, это про людей, к которым прилагаются животные. Я говорю им: чем раньше вы это поймете, чем раньше вы с этим фактом смиритесь и начнете получать от него удовольствие, тем скорее полюбите свою профессию.

А знаете почему? Все очень просто. До тех пор, пока собаки, кошки, морские свинки, кролики и все прочие не научатся говорить (и платить) и не станут сами ходить к врачу, нам придется иметь дело с их опекунами и хранителями. Чтобы помочь животному, вы должны внятно и сочувственно общаться с его хозяином. Более того, если даже этот чудесный день доктора Дулиттла наступит, нам все равно придется иметь дело с персоналом клиники. А это уж точно будут люди.

Я много лет возглавляю профессиональную дисциплинарную комиссию и могу утверждать со всей уверенностью: неумение взаимодействовать с людьми доводит ветеринаров до беды куда чаще, чем недостаток хирургических навыков или медицинских знаний.

Стоит вам это понять – и вы увидите, насколько потрясающе интересны люди во всем их чудаковатом разнообразии. И как нам повезло с профессией, ведь у нас есть возможность помогать людям, которые парадоксальным образом раскрываются во всей своей человечности, когда имеют дело с животными. Я с невероятной отчетливостью помню, как на меня снизошло это понимание. Это случилось, когда я собирался войти в клинику со служебного входа. Был солнечный летний день, и, открыв дверь, я поймал себя на том, что предвкушаю встречи с людьми, которые в то время только становились нашими постоянными клиентами, не меньше, чем встречи с их питомцами. Вот тогда-то я и решил остаться практикующим ветеринаром, а не возвращаться в колледж, чтобы заняться научной деятельностью, как планировал изначально.

Но при всем при этом любовь к животным лежит в основе всего. Я часто вспоминаю, как много лет назад нам пришла открытка. Какой-то малыш храбро написал на ней: «Хотю стать ваттом!» Да, я тоже когда-то любил большие мощности, а вместо этого сделался доктором, который лечит животных, и ни разу не пожалел об этом выборе. ...



Все права на текст принадлежат автору: Филипп Шотт.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Случайный ветеринар. Записки практикующего айболитаФилипп Шотт