Все права на текст принадлежат автору: Ольга Николаева.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Будет так, как я хочуОльга Николаева

Будет так, как я хочу Николаева Ольга

Пролог

Этот день стал новой точкой отсчета. День, когда исчезла я, прежняя, не совсем наивная девочка, но еще не потерявшая веру в чудо. И появилась я — новая, не знающая никаких чудес.

Но тогда еще было рано знать и думать об этом. В голове крутилась одна-единственная фраза. Молотком стучала в виски, иногда стихала до шума падающих капель, потом начинала греметь набатом.

— Не придет. Он больше не придет. Никогда не придет. — На разные лады и интонации. Словно, повторяя сотни и тысячи раз, я, наконец, смогу принять ее смысл.

Не придет никогда. Человек, воплотивший в себе весь мой мир, все надежды, мечты и радости. Заменивший семью, заставивший забыть. О матери, от которой в памяти и осталась лишь горькая обида, об отце, желавшем дать мне все, но не давшем самое главное, о бабушке и крестной… Я от всех отказалась, чтобы быть только с ним. И он дал мне все, чего раньше так сильно не хватало: позволил любить, не думая о рамках и условностях, позволил жить, чувствуя себя любимой. Заставил мечтать о семье с ним, большой и дружной, счастливой и полной семье…

А сегодня он сообщил, что не придет больше. А если бы я не сбежала с последней пары, чтобы увидеть пораньше, то и этих слов не услышала бы.

— Глеб, что случилось? — застыла у дверей, как вкопанная. Он еще не должен был находиться дома. Я надеялась, что смогу его встретить с работы.

— Настя? Почему ты здесь? — Глеб поднял голову от сумки, в которую складывал вещи. Что-то пытался утрамбовать покомпактнее, а оно никак не хотело влезать.

— Глеб, куда ты собираешься? — ответ на мой вопрос услышать было куда важнее, чем рассказывать про ненужную и скучную лекцию, идти на которую не захотела.

— Я ухожу. — Не глядя в глаза. Нарочито внимательно оглядывал прихожую. Словно искал, не забыл ли чего. А я уже видела — ничего не забыл. Глеб умеет все делать хорошо и качественно.

— Куда уходишь? Зачем? — еще не понимая значения этих слов. Надеясь, что просто в поездку срочную сорвался.

— Я понял, что больше не хочу быть с тобой. Поэтому ухожу. — Наконец, он посмотрел прямо на меня. Но лучше бы этого не делал. Вместо любящих, нежных, горячих глаз я увидела холодные, потухшие. Будто пеплом присыпанные.

— Как это… что значит… О чем ты говоришь, Глеб?! — может быть, стоило броситься ему на шею, плакать, уговаривать… Возможно, поведи я себя иначе, он бы еще передумал… Но я все так же стояла на месте. Не способная двигаться, чувствовать, думать. Понимание, что это конец, уже накрывало потихоньку. Но я все еще продолжала надеяться… на что — неизвестно.

— Я не приду больше, Настя. Вот ключи от квартиры. Она оплачена еще на три месяца вперед. Больше не смогу, извини. Это время можешь здесь жить спокойно, а там придется самой подумать…

Глеб подошел ко мне практически вплотную. Но не обнял, не поцеловал, как всегда делал раньше. Просто отодвинул в сторону, как неживую. Я ему мешала обуваться.

Прислонилась к стене, понимая, что еще немного — и рухну. Ноги не держали совсем. Очень хотелось сползти на пол… нет, не для того, чтобы в ногах у него валяться. Просто свернуться бы калачиком… Но остатки гордости не позволили.

Глеб методично шнуровал кроссовки, потом застегивал куртку, похлопал по карманам по привычке… Все так спокойно и обыденно, будто в магазин собрался и через полчаса вернется.

— Ну, давай, Настя. Не грусти. — И поцеловал в лоб, словно покойника, прости Господи.

А я не сильно-то от покойника и отличалась.


Глава 1

Он был первым, кто подошел, взял меня за руку и сказал:

— Я вижу, тебе здесь не нравится. Пойдем отсюда. — И увел, не спросив согласия.

Не знаю, каким образом Глеб затесался на вечеринку моих однокурсников. Он был старше нас всех, серьезнее, и совсем ни на кого не похожим.

Я скучала в этой компании, впрочем, как обычно. Пить нельзя — отец не поймет, если вернусь домой пьяная. Понять нетрезвых друзей и разделить с ними развлечения — невозможно. Оставалось только притворяться, что пью, и что мне так же весело, как и всем. Это была моя плата за возможность быть немного похожей на ровесников, не сидеть в четырех стенах отцовского дома, а общаться с «друзьями».

— Зачем ты здесь? — задал вопрос, помогая натянуть рукава куртки. — Зачем тратишь время?

— А ты зачем? — я заметила его еще раньше. Глеб сидел на диване, почти ни с кем не общался. Хладнокровно наблюдал за творящимся безобразием, но не участвовал в нем никак. Как будто крупный черный ворон случайно приземлился в стайке воробышков.

— Чтобы забрать отсюда тебя. Это же очевидно. — Не замечала, чтобы он хоть раз посмотрел на меня с момента, как появился. Сама же украдкой бросала взгляды, очень старалась, чтобы не увидел этого.

— Врешь. — Замотала шарф, сама толкнула дверь. Не позволила ему проявить галантность.

— Естественно.

Он шел за мной следом по лестнице. Весьма неудобно выворачивать шею, чтобы оглядываться и смотреть в глаза. Я остановилась. Развернулась и голову задрала. И так высокий, он казался еще выше, стоя на пару ступенек надо мной.

— Что «естественно»? Зачем ты забрал меня оттуда и куда ведешь?

— Естественно — то, что пришел сюда по своему делу. Зачем — уже сказал, чтобы ты не умерла здесь от скуки. Будет жаль, если мир потеряет такую красивую девушку. Кстати, я — Глеб. А тебя как зовут?

— Ты обо мне вообще ничего не знаешь?

— Уже очень многое… — Одним шагом преодолел расстояние между нами, склонился над ушком, обдав кожу горячим дыханием. — Рассказать, что именно?

Со мной так никто никогда не разговаривал. Все знали, что к Насте Астафьевой нельзя приближаться больше, чем на полметра. Откуда у парней взялось такое предубеждение — понятия не имею. Я никого не гоняла. Но ни один не приблизился, как бы мне этого ни хотелось.

А этот — раз, и уже дышит мне в шею. Так, что ноги подкашиваются, а по спине пробежал предательский волнующий холодок. Ноздри раздулись, втягивая безумно приятный аромат парфюма. Неизвестный мне, но такой тревожащий…

— Расскажи, будь добр… — Хорохорилась, хотела тоном показать, что плевать на его близость. А руки чесались вцепиться в полы его пальто.

— Ты очень одинокая. Тебе плохо среди этих людей, но других нет. Поэтому ты находишься с ними… — говорил приятным голосом ужасно больные вещи. Неожиданно прервался: — Так как тебя зовут, одинокая девочка?

— Настя… — дать бы ему пощечину за наглость. Но за правду не бьют. Эту истину отец заставил усвоить с детства.

— Не нужно быть одной среди толпы, Настя.

— Ты можешь предложить альтернативу?

— Конечно. Со мной тебе не будет одиноко. Никогда. Обещаю. — Он так же резко, как приблизился, теперь отстранился. Взял меня за руку, повел вниз по лестнице.

— А как будет?

— Как захочешь, так и будет. — Ни тени сомнения не возникло, когда я слушала этого малознакомого человека.

Он стал для меня целым миром. А потом взял — и ушел.


Глава 2


— Стой. Не дергайся, а то хуже будет! — кто-то выпрыгнул из темноты, схватил за шею, второй рукой заткнул мне рот. Я послушалась. Скорее, на автомате, чем от испуга. Весь последний месяц я жила с ощущением, что хуже быть не может. Поэтому угроза нападавшего не сильно-то и подействовала.

Но инстинкт самосохранения оказался сильнее. Стояла, как вкопанная, и не двигалась. Вот прямо на полушаге и застыла.

— Молодец. Хорошая девочка. — Неизвестный потрепал меня по щеке, а потом огладил рукой все тело. Похабно так, не скрывая интереса. Господи, если меня еще изнасилуют в темной подворотне — это будет окончательным дном. После которого можно сдохнуть, ни о чем не жалея.

— Что вам нужно? — просипела, с трудом протолкнула вставший в горле комок.

— Я бы тебя поимел, конечно… — грубый голос выразил сожаление. Руки незнакомца продолжали плотно прижимать меня к его телу и тискать, словно куклу. — Но сейчас есть дело поважнее.

Слегка отпустило. Значит, насиловать или убивать не будут. Грабить, наверное, тоже. Грабитель уже дал бы по голове посильнее, забрал сумку с телефоном и убежал.

— Готовь бабосики. Будешь хахаля своего выручать. — Откровенная издевка. Еще более унизительная, чем его похабные движения.

— У меня нет хахаля. И бабосиков нет, тем более… — чистую правду сказала. Даже не пришлось притворяться.

— Кому другому расскажи. Здесь все написано. Сколько, когда и куда нужно принести. — Он разжал мою ладонь, крепко стиснутую на ремне сумочки. Засунул в нее какую-то бумажку, и зажал мои пальцы своими. Так, чтобы не выпала.

— И даже не думай никому жаловаться! Хуже будет. — Фраза, сотни раз виденная в кинофильмах. Никогда бы не подумала, что мне ее лично кто-то скажет. — Все. Свободна.

Унизительный шлепок по ягодицам придал мне ускорение. Резко отпущенная из захвата, не успела сориентироваться и шлепнулась на колени. Прямо в грязную лужу, присыпанную опавшей листвой.

Очень хотелось прямо там и остаться, размазывая слезы и жалея себя. Последнее унижение словно пробило брешь в самообладании, которым я только и жила все последнее время.

Но грубый издевательский хохот будто придал новых сил. Поднялась, даже не отряхиваясь, с гордо поднятой головой пошла к дому. Под ноги не смотрела уже — ни к чему. Грязнее и несчастнее стать было невозможно.

Только закрыв двери на все замки, скинув грязную одежду прямо на пол в прихожей… наверное, никогда уже больше не смогу ее надеть. Никакая стирка не отмоет ее от грязных прикосновений незнакомого ублюдка… Только тогда смогла взглянуть на скомканный лист бумаги, весь в разводах от мутной воды из лужи.

Всего несколько строк: цифра, от которой захотелось зажмуриться; я никогда такие суммы в руках не держала, и даже не думала, что когда-то смогу, шестизначная. Адрес, который ни о чем не говорил. И дата: уже завтра, в полночь. Указанную улицу и дом нашла на карте: какая-то жуткая окраина города, куда нормальные люди по своей воле не полезут ни за что.

Долго смотрела на этот лист, не понимая, что делать дальше. У меня нет этих денег, и никогда не будет. Не говоря о том, что Глеб в моих «хахалях» уже не числится, и вышел из списка по своему собственному желанию. Пусть разбирается сам со своими проблемами. Я ему ничем уже помочь не могу. Хоть сердце и рвется на куски от желания рвануть к нему, забыв об обидах и непонимании. Страшно другое: скорее всего, от меня теперь тоже не отстанут. Отключила телефон, ноутбук. Даже провода из сети выдернула. Закрыла все шторы в доме. Но легче не стало, ничуть.

В душе отмывалась так, будто жесткой мочалкой возможно выскрести все гадкие воспоминания. Кожу содрать можно, а вот мысли — нет.

Ночь провела, ворочаясь, даже не надеясь на сон. Нормальные идеи в голову не приходили, только какая-то безнадега. За что? За что мне это все? А хуже всего, что снова вернулись мысли о Глебе. Ведь научилась же как-то жить без него. Не вспоминая, не думая, не ища ответы на вопросы, которые только множились в голове. Интересно, если таким образом загреметь в дурдом, там от меня отстанут?

Утро встретило дверным звонком. Стало еще страшнее. Ко мне никто не приходил за время вынужденного одиночества. И сегодня гостей не ждала. Долго подкрадывалась к двери, не включая света. Боялась выдать свое присутствие в прихожей.

Но я старалась зря: в щель под дверью кто-то просунул белый прямоугольник. И исчез, наверное. Потому что взгляд в глазок ничего не дал: лестничная площадка была пустой и безмолвной.

Эта бумажка на полу казалась ядовитой тварью, которую трогать голыми руками нельзя. Надела перчатки. В другое время, наверное, от души посмеялась бы над собственной осторожностью. Но сейчас она была просто необходимой для спокойствия.

Большая фотография, на весь лист альбомного формата. Глеб. Привязанный к стулу, в кровоподтеках и синяках. Голова безвольно опущена. Но спутать ни с кем нельзя: очень узнаваемый шрам под ребрами. Кривой, неровный — результат труда провинциальных эскулапов.

На обратной стороне — короткая приписка печатными буквами. «Еще нужны аргументы? Ты станешь следующей, если будешь долго думать. Каждый день промедления — плюс десять процентов к сумме и минус пара лет из жизни хахаля. Когда он сдохнет, придем за тобой»

Господи. Глеб, куда ты вляпался? И почему они решили, что я могу достать эти деньги откуда-то?

Даже если на панель пойду — пара лет понадобится, чтобы их заработать. А с моей зарплатой продавца сим-карт, и пара десятилетий.

Думай, Настя, думай. Как-то надо выкручиваться. И на любой вопрос всегда существует ответ…

Набрала один-единственный телефонный номер, на который когда-то звонить зарекалась. Утро раннее, может и не услышать… Но я упорно жала на вызов, слушая длинные гудки, а потом механический голос автоответчика. Уже совсем отчаялась, когда услышала сухое и насмешливое:

— Ну, надо же… А я думал, никогда не дождусь…


Глава 3


Ничего другого я и не ждала. Да и права на другой ответ не имела. И когда-то решила для себя, что никогда и ни за что этот номер не наберу. Но жизнь, похоже, очень любит тыкать нас носом в наши «никогда» и «ни за что»…

— Папа. — С трудом победила сухость во рту, мешавшую даже языком пошевелить. — Здравствуй.

— И тебе утро доброе, Настя. — Все так же холодно и по-деловому. И тишина. Никакой попытки сделать шаг навстречу, облегчить мне этот разговор. Собственно, я на это права и не имела. Сама оборвала все нити — самой их снова и привязывать.

— Папа… Прости, что вот так… — собралась с духом, даже глаза прикрыла. — Мне очень нужна твоя помощь, папа!

Где-то в глубине души была готова к его насмешкам и упрекам. К тому, что выскажет все о моей неблагодарности и наглости. О том, что об отце вспомнила, лишь когда жизнь к ногтю прижала. И он был бы прав. Абсолютно прав.

Вместо этого услышала отрывистое:

— Будь дома. Жди меня. И никому не открывай. Ведь ты же там… в этой вашей квартире?

— Да, пап…

— Все. Скоро буду. На месте разберемся.

— Спасибо, папочка!

Он ничего не ответил, только вздохнул тяжко. И повесил трубку.

А я… я позорно разрыдалась. От облегчения, что больше не одна.

К приезду отца успела успокоиться и умыться. Даже поставила чайник. Наверняка, он даже не успел позавтракать. Хоть чаем напою, хотя вряд ли ему понравится мой — самый простой и дешевый, в пакетиках. Но, как говорится, чем богаты, тем и рады.

Не знаю, откуда ему стал известен мой адрес. Квартиру мы с Глебом сняли, когда я уже поссорилась с отцом и ушла в неизвестность, гордо хлопнув дверьми. Первое время перекантовывались у друзей и знакомых, пока не нашли подходящий вариант. И никому о нем не говорили: не хотели ни с кем делиться тем счастьем и покоем, что царили в нашем уютном гнездышке. Или это мне так казалось, а у Глеба были свои причины?

— Дочь, я сейчас поднимусь. В дверь постучу, тогда откроешь. В подъезд не выходи. — Папа позвонил, уже подходя к дому. Я из окна увидела машину, а потом и его самого — идущего твердой, уверенной походкой человека, знающего все о жизни.

— Папа… Привет. Проходи… — очень хотелось обнять и прижаться посильнее. Спрятаться у него на груди, как иногда это делала в детстве. Редко такое случалось, но помнилось замечательно.

— Здравствуй, Настя. А где… этот? — неприязнь в его голосе была такая густая, что можно было бы потрогать, наверное.

— Мы расстались. Больше месяца назад. — Получилось выговорить эту фразу спокойно, без надрыва.

— Отлично. — Папа — он такой, как всегда. Неважно, что я страдала по этому поводу. Главное, что Глеб ему не нравился. — Так что случилось? Рассказывай?

— Ну, ты пройди сначала. Я тебе чай налью, как раз и покажу все.

Не стала делиться с ним обстоятельствами, при которых получила первую записку. Просто положила перед ним на стол эту грязную и мятую бумажку.

Он внимательно изучил, не притрагиваясь.

— Похоже на дурацкий розыгрыш. Это все?

— Нет. Сегодня под дверь еще вот это просунули. — Второй лист, на всякий случай, я запихнула в прозрачный файл. Чтобы не оставлять своих отпечатков. Возможно, глупо… Но кто знает?

Отец помрачнел, разглядывая фото, а потом обратную сторону листа, с текстом. Чай отхлебнул на автомате, даже не сказал ни слова про его качество. Забавно, но мне стало легче от этого. Претензии к своей бедности я бы сейчас не пережила.

— Я знал, что с этим ублюдком не стоит связываться. Но ты считала себя умнее, Настя. — А, нет. Претензии были, просто более серьезные.

— Пап, пожалуйста… — не знаю, о чем конкретно просила. Наверное, чтобы смилостивился.

— Собирай вещи. Тебе здесь нельзя оставаться.

Не перечила. Только обрадовалась. Я бы здесь просто с ума сошла, сидя в страхе, неизвестности и одиночестве.

Собирать-то и нечего было, особенно. Я ушла из родительского дома налегке, с гордо поднятой головой. А новые вещи приобретала только по необходимости. Все приданое влезло в один большой пакет. Спортивную сумку, купленную одну на двоих, уже забрал Глеб.

— Не грусти, дочка. Со всем разберемся. — Наконец-то, отец проявил хоть какие-то чувства: обнял меня за плечи, прижал к себе со всей немалой силой, второй рукой взлохматил голову. — Я же рядом, а это значит что?

— Что все будет хо-ро-шо! — вспомнила нашу любимую перекличку из детства. Смахнула с глаз непрошеную слезинку. Носом шмыгнула…

— Так. Не дрейфь. Ничего страшного не случилось. А если этому… бывшему твоему… и досталось на орехи, так ничего, не помрет. Мужикам иногда полезно быть битыми. Начинают мозгами думать, а не другим местом.


Глава 4


Отчий дом показался мне тихой гаванью и надежным пристанищем. Совсем недавно казалось, что я больше никогда не перешагну его порог — ни по своей воле, ни под давлением. А вот на тебе — вернулась, и даже обрадовалась этому. В жизни еще ничего не изменилось, и проблему с Глебом и деньгами еще не решил никто. Но родные стены казались в тот момент самыми безопасными.

— Сегодня дома сидишь и никуда не выходишь. Дальше посмотрим по ситуации. — Отец, как обычно, командовал и распоряжался. Но сейчас я не имела никакого права спорить и огрызаться.

— На работу надо позвонить, предупредить… — опомнилась, начала искать телефон по карманам.

— Про работу свою дурацкую тоже забудь. Она тебе ничем не поможет. Даже на еду нормальную заработать не в состоянии. — Значит, все-таки, заметил и дешевый чай, и практически пустые полки на кухне.

— Мама, Настя вернулась! Выходи, завтракать будем. — Зычным голосом он окликнул бабушку. Та любила смотреть телевизор погромче и почти никогда не слышала ничего происходящего в доме. Приходилось всегда кричать, чтобы внимание обратила.

Дверь в дальней комнате стукнула, из нее вылетел маленький сухощавый ураган. Дальше были объятия, причитания, поцелуи, снова причитания. Еле вырвалась из родных рук, чтобы хоть нормально поздороваться. Закусила губу, чтобы не расплакаться. Но глаза предательски намокли.

— Что же ты, деточка моя, так исхудала? Разве можно так себя доводить? Ну-ка, пойдем быстрее, будем тебя откармливать! — бабуля, хоть и сурового нрава, любила меня до беспамятства. Так, что это порой переходило все грани. Дай волю — она бы к нам с Глебом в постель заглядывала, чтобы проверить, удобно ли мне лежится… Но ссора с отцом нарушила нашу связь. В тот раз бабушка тоже заняла его сторону, чем лишила меня последней веры и надежды на чудо.

— Мам, давай, вы потом наговоритесь? — отец прервал наши излияния чувств. Он очень всего этого не любил. — Мне нужно быстро поесть и убегать. Дел невпроворот. Да еще и Настасья забот подкинула.

Вот так — всегда. Что бы ни приключилось, он всегда находил повод в чем-то меня упрекнуть. Даже когда по делу что-то предъявлял, от этого становилось больно.

— Ну, пойдемте. Там уже все остыло, наверное. Но я разогрею, быстренько. — Бабушка, взяв меня за руку, словно боялась снова потерять, шустро посеменила на кухню. — А ты, Денис, с Настей не говори так! Будто сам не был молодым. И мне седины не добавил.

Она зыркнула грозно из-под седых бровей. Так, что любой другой растерялся бы. Но только не отец. У него взгляд был похлеще бабушкиного.

— Вот потому и говорю, что знаю, до чего глупость и бесшабашность может довести! И Насте таких ошибок в жизни не надо!

Это был запрещенный прием. И все об этом знали прекрасно. Поэтому замолчали, каждый уткнувшись в свою тарелку. Бабуля — в чашку с любимым травяным чаем.

Ошибка в жизни, надо так понимать, — это я. Анастасия Денисовна Астафьева. Рожденная Астафьевой Мариной по залету, и почти сразу же ею брошенная на шею папы. Папа эту ошибку признал, а потом всю жизнь старался исправить. Вот только, дети, в отличие от других ошибок, ластиком не стираются и кнопочкой «делит» их не удалишь. Остается только вкладывать все силы в их воспитание и беречь от подобных же проколов.

Мама и вовсе поступила просто: меня отцу сплавила и унеслась в неведомые дали. Появлялась раз в пятилетку, дарила подарки, опоздавшие на несколько лет, вытирала несуществующие слезинки… Сообщала, что очень своею дочерью гордится, и снова исчезала надолго.

— Папа… если ты не хочешь заниматься моими проблемами, так и скажи… — Не выдержала, все-таки. Не могу переносить, когда тыкают носом в мое нежеланное появление на свет.

— А разве я сказал такое когда-нибудь? — отец вздохнул, поднимая на меня тяжелый взгляд.

— Ну, ты про ошибки молодости всегда неспроста начинаешь…

— Я их наворотил, мне последствия и разгребать. Угомонись, Настя. И лишнего не придумывай. Ты — моя дочь, и об этом я никогда не жалел. — Он встал из-за стола, уже на ходу прощаясь. — Мама, спасибо, все очень вкусно. Проследи, пожалуйста, чтобы эта пигалица никуда из дома не усвистала.

— Пап, а ты мне сообщишь, когда станет понятно, что можно сделать? — я рванула за ним. Спрятаться дома — это, конечно, классно. Но ведь Глеб еще где-то сидит, избитый и связанный, а мы ничего для него не сделали.

— Когда разберусь, тогда и скажу. — Он опять был суров и непреклонен донельзя. — А пока выключи телефон. А лучше — отдай-ка его мне.

— Но… Зачем? И как я буду без него? — не понравилась эта идея совсем. Словно первоклашку наказывал.

— Затем. Чтобы не было искушений включить его и кому-то звонить. Или на звонки отвечать.

Вздохнула. Не та ситуация, чтобы капризничать и доказывать свое право на самостоятельность. Я это право профукала окончательно, как только о помощи попросила.

Отец забрал телефон, рассмотрел заставку — а там была полная чернота, вместо нашей с Глебом фотографии, невесело ухмыльнулся.

— Планшет и ноутбук — тоже сюда неси.

— Но, пап..

— Никаких «но». Делай, что велено!

— А чем я заниматься буду целый день? — вообще не могла представить, как можно остаться без гаджетов до самого позднего вечера.

— Бабушке помоги. Научись у нее носки вязать. Может, когда-нибудь пригодится…

Бабушкины носки были притчей во языцех для всех наших родственников. Она вязала их с какой-то невероятной скоростью и одаривала всех родных и знакомых. При каждой встрече — новую пару вручала. Не важно, что никто такие давно уже не носил.

— Хорошо. Научусь. Но только попробуй не надеть то, что у меня получится!

— Вот такая, Настя, ты мне нравишься намного больше. — Теперь улыбка потеплела, и взгляд уже не давил тяжестью. — Все. Я ушел. А ты не майся дурью, не страдай. Все хорошо будет.

И, о чудо! Он даже поцеловал меня в щеку, приобняв. Как всегда делал раньше. Значит, не так и плохо все. И не так уж он радовался, когда я из дома ушла…

Глава 5


Бабушка стучала спицами, не отрывая глаз от очередного сериала. При этом комментировала почти каждую фразу, звучавшую в ее любимом мыле:

— Ага. Конечно. Бандюганы — они же самые любвеобильные. Правильно. Давай, давай, отдайся ему, озолотит!

Это звучало так эмоционально, что даже я отвлеклась от воспоминаний. Интересно же, что ее так зацепило…

— Ща он тебя как отлюбит, а потом вывезет куда-нибудь в чисто поле! И будет потом драть рубаху до самого пупка, да еще с волосьями! Я ее так любил, так любил, а она меня бросила!

— Бабуль, ты что, с телевизором разговариваешь? — прыснула, надеясь, что она не обидится.

— Ну, а с кем еще? С ним, иродом окаянным! Такие глупости показывают, а девчонки молодые смотрят и верят!

— Так не смотри, чтобы не расстраиваться. — Я уже потянулась за пультом.

— Вот еще! А как же я буду своим умом красоваться? — обожаю бабушку за откровенный цинизм, когда дело касается ее собственной личности. — И не надо переключать! Сейчас другое кино начнется. Там девка сразу двум отдалась. А теперь бегает и не знает, кому ребенка подсунуть. И глаза такие невинные… Дева Мария позавидует… Вот как, скажи мне, Настя, можно сразу с двумя в постели кувыркаться, а потом ныть, что к ней плохо относятся?!

Бабуля что-то бормотала еще, совсем не ожидая моих ответов. А я думала о том, что вообще никогда ни с кем не смогу быть больше. Только с Глебом. Он был первым для меня. Обещал, что станет единственным…


— У тебя еще не было никого, да, Настя? — одними только пальцами и губами он довел меня тогда до безумного состояния. Наверное, так и выглядят оргазмы, но я еще не знала точно. Могла лишь догадываться. Мне очень понравилось, как это случилось: Глеб всего лишь за несколько секунд, парой легких умелых прикосновений заставил забыть, что нельзя кричать в этой съемной квартире с тонкими стенами и потолками. Распахнула глаза и задохнулась от того, как полыхнуло пожаром сразу по всему телу, кончики пальцев на руках и ногах покалывало, в животе и под ним пульсировало, позвоночник дугой, словно под сильным напряжением… А Глеб всего-то грудь мою поцеловал и приласкал, слегка прикусил, а потом подул. Я выдохнула, набрала воздуха, вскрикнула от шока: читала и слышала от девчонок многое, но даже близко не могла представить, каково это… И опять вскрикнула, теперь от нестерпимого удовольствия… И что-то попыталась выговорить, но не смогла: внутри все клокотало от восторга, было немного страшно даже, что не выдержу… — Дыши, Настя, дыши… А то я начну бояться…

Много раз представляла, как однажды такой вопрос мне задаст какой-нибудь парень, а я гордо отвечу, что его не касается моя предыдущая жизнь. Глупая. Смотрела Глебу в глаза и начисто забыла, как звать меня, и как оказалась здесь, рядом с ним.

— Мне нравится, как ты произносишь мое имя… — с трудом прошептала, облизнув пересохшие губы. Потянулась к нему за поцелуем, прильнула.

— Оно очень вкусное и красивое. Такое же, как ты… — Глеб решил дать мне передышку: легко водил своей ладонью по плечам, шее, спускался вниз к животу, вычерчивая окружности… Это было не менее приятно, чем раньше, но не так остро, не так будоражаще.

Мы впервые оказались в постели раздетыми за несколько недель. Он хотел меня, даже я, со своим нулевым опытом, это прекрасно видела и понимала, но не торопился. Может быть, давал привыкнуть, а может — подготавливал так умело…

— Это очень важно, да, чтобы быть у меня первым? — Улеглась на бок, прижимаясь голой грудью к его — полностью обнаженной. Тоже новый опыт, но он мне безумно понравился. Потерлась немного, приноравливаясь… Глеб зашипел, остановил, плотно обхватив руками.

— Важно то, что я тоже с таким не сталкивался.

— Боишься, что ли? — еле сдержалась, чтобы не захихикать. Всегда казалась себе юной дурочкой на его фоне. Старалась быть умнее и старше, но выходило плохо.

— Боюсь, конечно. — Он вдруг стал очень серьезным, взгляд прожигал. — Ты же это навсегда запомнишь. Нельзя налажать, никак нельзя.

— Глеб, ты не можешь налажать. Я уверена. — Погладила его губы, подбородок, щеки. Почувствовала, как спадает напряжение, руки разжимаются и снова начинают гладить мое тело. Так, как мне нравится. Так, как я хотела…

— Это почему же? — спрашивал, приближаясь к моим губам. Почти выдохнул вопрос в них.

— Ты же меня любишь. А я люблю тебя… — И выпил ответ вместе с воздухом…



— Нет! Ты посмотри на нее, а?! — голос бабули снова подействовал отрезвляюще. — Вся такая мамаша отчаянная, ради ребенка душу дьяволу готова продать, а уже пятую серию перед мужиком задницей крутит… И про малыша — ни слова!

— Ба, давай лучше мультики посмотрим?

— А их еще показывают, что ли?

Господи, как же я без нее столько времени прожила?

— Бабулечка, я так соскучилась по тебе. — Порывисто обняла, что обычно мне было несвойственно.

— Настенька, девочка моя… А уж как я-то скучала, даже представить себе не можешь!


Глава 6


— Папа, ну, что?! — последние пару часов я провела, почти не покидая прихожую. Гипнотизировала входную дверь взглядом, бродила от комнаты к комнате, перечистила все туфли и ботинки, расставила их рядами, потом переставила по новому фэн-шую…

Бабуля пыталась меня успокоить, всеми правдами и неправдами заманивала то в свою комнату, то на кухню. Я изо всех сил старалась ее слушаться, даже на время присаживалась, но тут же срывалась с места. Отсутствие информации просто сводило с ума. А часы, висящие над входной дверью, неумолимо приближали полночь. Казалось, что сердце начинает стучать в такт стрелкам, замедляется, в надежде, что и время немного затормозит, а потом разгоняется…

Отец вошел в квартиру около половины второго. Выглядел очень усталым. Наверное, стоило поздороваться, расспросить, как день прошел, а потом уже начинать разговор о главном. Вот только из головы все вылетело, кроме одного-единственного вопроса.

— Все нормально, Насть. — Как обычно, эмоций — ноль, подробностей — еще меньше. Его привычное немногословие в тот момент показалось издевательством.

Видимо, по взгляду отец понял, что такого скупого ответа не достаточно.

— Да ты вся белая, дочь! Пойдем-ка, перекусим чего-нибудь. Накрывай на стол, а я руки помою и переоденусь. И не смей тут мне в обмороки падать! Еще чего не хватало!

Я, действительно, готова была сползти по стеночке от переживаний. Но окрик отца подействовал, как всегда: от стены отлипла, выпрямилась, на кухню пошла чинным и ровным шагом.

— Жив этот хрен с горы. — Отец категорически не хотел называть Глеба по имени. Наверное, в душе и матом обкладывал, но вслух не выражался. — И жить будет дальше.

Я подливала отцу чай, подкладывала новые бутерброды, делала вид, что сама что-то ем. Но не переставала сверлить его взглядом в надежде, что он хоть что-нибудь еще мне расскажет.

— Я же сказал, Настасья, не переживай. Разобрались мы. И к ногтю прижали этих шантажистов, и по щам им надавали. — Папа замолк на время, с аппетитом уминая очередной бутер. Только прожевав, как следует, продолжил. — Чтобы в следующий раз хорошо подумали, прежде чем лезть к моей дочери.

— Но ведь они сначала к Глебу пристали, потом ко мне… Может, у него просто не хватило денег, чтобы им отдать?

— А это уже не твоего ума дело, Настя. Меньше знаешь, лучше спишь.

— Спасибо тебе, папа! — мне плевать было на его суровый вид и сердитые слова. Очень хотелось броситься на шею и обнять. Но… у нас так не принято. Только бабушка тискаться никогда не запрещала. Отец такого не позволял. — Я… пап, я устроюсь на хорошую работу и обязательно все тебе верну!

Он прокашлялся, словно кусок в горле встал.

— Что ты отдавать мне собираешься?

— Ну… деньги… Ты же все равно потратил сколько-то?

— Ты в своем уме, Настя? Я же сказал: с сегодняшнего дня никто никому ничего не должен. Все. Разобрались. Точка.

— Но… так ведь не бывает, пап… — была уверена, что где-то кроется подвох. Но не могла понять, в какую сторону смотреть, чтобы разобраться.

— Бывает по-всякому. Кстати. Ты сказала, что вы с этим олухом расстались?

— Он не олух! — все прошлые обиды на Глеба куда-то пропали. Вместе с радостью, что он жив и свободен, вернулись прежнее обожание и любовь. И готовность всегда вставать на его защиту.

— Какая разница? Он мне сказал, что бросил тебя. Это правда?

Потупила глаза. В таких вещах сознаваться больно и стыдно. Кому угодно, не только отцу.

— Да, — выдавила из себя еле слышно.

— Отлично. Я очень рад!

— Как это может радовать, папа?

— Обыкновенно. Тебе не нужны такие проблемные хахали. А его по-другому нельзя назвать.

— И ты будешь против, если мы помиримся?

— Это исключено. — Отрубил. Все. Не стоит даже заикаться по этому поводу. И что дальше делать? Вдруг, Глеб захочет вернуть все назад? — И даже не вздумай идти на попятную. Если только узнаю, что ты разрешила ему приблизиться хоть на пару десятков метров…

— То что, папа? — не выдержала его театральную паузу. Не могла не спросить.

— Ему сказкой покажется то, что было вчера и сегодня. Поверь, я смогу устроить ему ад при жизни.

— За что? За то, что он любит твою дочь? — хотела добавить, что он единственный, кто меня по-настоящему любил, но не посмела.

— За то, что тебе пришлось пережить. Только за это можно стереть с лица земли.

— Но, папа…

— Молчи. Не стал ему жизнь портить только потому, что тебя не хотел расстраивать.

— Спасибо… — но он не расслышал мою тихую благодарность. Отца, похоже, несло.

— Пусть живет. Но при одном условии: вы друг друга не знаете, и никогда больше не будете знать! Ты поняла это, Настя? Мне плевать, что и как он будет делать. Главное — чтобы ты ему это не позволяла!

Он говорил еще много на эту тему. Но я уже плохо понимала. Каждая новая фраза будто камнем падала. Пробивала новую дыру в моей душе. Через эти дыры утекали последние надежды на чудо и на счастье. Ведь я почти поверила, что Глеб ушел не по своей прихоти, что ему пришлось поступить так. А теперь, когда проблемы решены, он должен был ко мне вернуться. Не должен — просто обязан. Всего каких-то несколько минут я была наполнена радостью. Зря. Оказалось, что совершенно зря.


Глава 7


Наверное, надо было остановиться в самом начале. И сейчас было бы не так больно. Пережила бы разлуку, без всяких падений на дно отчаянья.


— Глебушка, прости! Мне очень стыдно! — я тогда пряталась на его груди, не рискуя поднять глаза. Хотелось умереть на месте или сквозь землю провалиться.

— Что случилось, Настя? Ты кого-то убила и плохо спрятала труп? — он, как обычно, не растерялся. Словно имел пару шуток в запасе для любого жизненного случая.

— Я не смогла признаться девочкам, что мы с тобой встречаемся! — выпалила отчаянно, снова спрятала лицо в его огромном теплом шарфе.

— А мы с тобой встречаемся? Это точно? — заставил поднять голову, посмотрел серьезно.

— А разве нет? — от стыда и следа не осталось. На его место пришли злость и растерянность.

— Это тебе решать. Если меня стесняешься — так и скажи. Только сразу определи, в чем конкретно дело. Очень многое быстро меняется. — Он улыбнулся только губами. Глаза оставались серьезными. — Правда, имей в виду, красить волосы, делать маникюр и прочие гадости я даже ради тебя не буду!

— Да ну тебя! Я на полном серьезе, а он вечно со своими шуточками! — легонько стукнула по груди. На душе немного полегчало. — Просто они вечно хвастаются своими принцами на крутых тачках…

— А мы с тобой ездим на метро. В этом дело?

— И в этом тоже… — я стыдливо опустила глаза. Никогда не интересовалась разными проявлениями роскоши. И все эти крутые тачки были не нужны. Отец предлагал купить мне машину, чтобы не толкалась в часы пик под землей. Но… я элементарно боялась водить. На права сдала, как только стукнуло восемнадцать, на том мои успехи и закончились.

— Нужно, чтобы я приезжал за тобой на дорогой тачке?

— Нет. Не нужно мне этого, Глеб! Ты, главное, сам приезжай, приходи, хоть на велосипеде!

— Будет, Настя, дорогая тачка. Только придется немного подождать. Если хочешь, я на это время от тебя отстану. Только скажи. — Говорил, а сам прижимал к себе все крепче.

— Что, вот так прямо — раз, и исчезнешь? — стало любопытно даже. Неужели, это только я себе любовь неземную нарисовала? А он готов просто взять и отказаться?

— Нет, конечно. И ты от меня никуда не денешься. Просто поставим отношения на небольшую паузу. Пока я не подкачу за тобой на дорогой спортивной тачке… — говорил уверенно, а в глазах какая-то горечь разливалась, изгиб губ становился тверже, из рук уходила нежность. — Если это действительно так важно.

— Нет. Не нужно мне никаких тачек! Мне нужен ты, Глеб. Здесь и сейчас. Такой, какой есть!

А могла бы покапризничать, заставить его взять эту самую паузу… Глядишь, ничего такого и не случилось бы. Поваляли бы дурака какое-то время, а потом снова оказались вместе. Уверена, он вляпался в какую-то заварушку ради того, чтобы заработать денег. Не на тачку, так на квартиру.

Но я боялась этих пауз. Расставаясь вечером, уже через секунду скучала. Не хватало его глаз — любящих, жадных, не оставляющих меня ни на мгновение. Тосковала по его рукам, обнимающим то бережно, то крепко, до невозможности вдохнуть; по губам, по голосу, по крепкому надежному телу… Каждый раз, встречаясь с ним, я будто выходила из серой пыльной комнаты в огромный разноцветный мир. Меня встречали цвета и запахи, звуки и ощущения, о которых не догадывалась раньше. Каждое наше «пока, до встречи» снова закрывало меня наглухо в темной и безжизненной тюрьме.

Он долго молчал тогда. Рассматривал внимательно. Горячий взгляд исследовал каждую черточку на моем лице, губы даже потрогал пальцем, заставляя их невольно раскрыться.

— За что ты мне такая досталась, Настя? — хрипло спросил, а потом целовал — трепетно, нежно, словно впервые пробуя на вкус.

— За твои грехи, естественно! Если не в этой жизни, так в прошлых, наверное, очень наследил! — ответила банальностью, как только смогла внятно говорить и мыслить. Но дышала еще с трудом.

— Никогда так не говори! — даже пальцем рот мне прикрыл, словно ребенку.

— А что такого я сказала-то? — даже надулась и нахмурилась слегка. — Считаешь, наказание незаслуженное?

— Дурочка ты, Настя. — Улыбнулся необидно. — Это я тебе могу стать наказанием. А ты — мой подарок. Моя сказочная глупая девочка!

С наказанием как в воду глядел. Сначала подарил мне любовь и радость, а потом искупал в безнадеге и тоске. Но я в тот момент лишь старательно доказывала, что я не сказочная и совсем не глупая. Хотелось очень больно стукнуть его, чтобы так довольно не улыбался. И стукала, и ругалась… а он продолжал улыбаться, с каждым разом все радостнее…


Глава 8


— Настя. Зайди, поговорить нужно. — Отец заглянул в комнату, не здороваясь, и ушел, не дожидаясь ответа.

Он привык, что я теперь все вечера проводила дома. Делала вид, что занимаюсь упорно. Правда, порою даже получалось что-то прочесть и выучить. Все остальное время просто смотрела в окно, тоскуя, мучая себя воспоминаниями.

Но самое трудное, что приходилось делать — это побеждать в себе ростки надежды. Каждое утро начиналось с мысли о том, что Глеб обязательно что-нибудь придумает и снова появится в моей жизни. Это же Глеб, у него по-другому не бывает. А к вечеру надежда затихала, и снова становилось больно.

— О чем ты хотел поговорить, папа? — зашла в его кабинет осторожно. Старалась не выдать, что снова жду от разговора чего-нибудь этакого… Чуда ждала, что обманывать-то?

— Ты присядь. Говорить будем долго. Я уверен. — Смутило, что он смотрит не прямо на меня, а куда-то вниз, на дорогую ручку, что крутил между пальцами.

— Ты меня пугаешь, папа… — умостилась в кресле напротив. Руки сложила на коленях, как первоклашка. До сих пор мучило чувство вины, что ему пришлось решать мои проблемы. А сверху накладывалась обида. Глупая и неправильная, но от этого не менее сильная.

— Ничего страшного. Не переживай. — Он выдержал паузу, тяжело вздохнул. Тем самым убеждая, что страшное точно будет. — Завтра поедем в гости к Залесским.

Мне эта фамилия не говорила ни о чем. А тон отца — настораживал.

— Зачем? И кто такие Залесские?

— Познакомлю тебя с Игорем. Его отец — Владимир Сергеевич, мой старый друг и партнер.

Я помолчала, переваривая информацию. Данных категорически не хватало.

— И не хмурь так брови, Настя. — Отец первым не выдержал. Стал суровым.

— Я не хмурю, пап. Просто понять пытаюсь, зачем…

— Затем. — Он вздохнул тяжело, выдавая, как нелегко ему самому приходится. — Никогда не думал, что придется так поступать с тобой… Но выбора не остается.

— Какого выбора, ты о чем? Какая связь между мной и этим… как его… Залесским?

— Тебе нужно выйти замуж, Настя. За Игоря.

— Что?!! — руки похолодели. По спине прокатилась противная дрожь. Я даже вопрос задала сиплым шепотом. — Ты же шутишь, правда?

— Нет, Настюш, я абсолютно серьезен. — Это его «Настюш» звучало как приговор. Не оставляло никакой надежды. Настюшей отец называл меня только в случаях, когда о чем-то уговаривал, о чем-то очень важном и полезном, с его точки зрения, и совершенно гадком — с моей. С детства ненавидела это обращение.

— Пап, ну мы же в двадцать первом веке живем! Не в пятнадцатом! И в России, а не где-нибудь… не знаю… где еще так делают… — пыталась убедить его в глупости идеи, но слезы уже подступали, душили, не давали соображать…

— И сейчас так делают, и у нас.

— Тебе что, денег мало? Нужно увеличить состояние? Таким вот образом? Ты же говорил, что любишь меня! И что теперь?!! — злость придала сил. Я уже почти кричала на отца, а ведь раньше никогда не рисковала…

— Люблю. Потому и вынужден так сделать. — Он показался очень старым и уставшим. Как будто прямо сейчас, на глазах, несколько десятков лет прибавил. — И состояние мое тут ни при чем.

— Тогда я совсем ничего не понимаю…

— Поймешь потом. Сейчас бесполезно что-то объяснять. Просто прими как данность.

— А если я ему не понравлюсь? — в том, что этот Игорь мне по душе не придется, даже не сомневалась. Он был для меня априори монстром, козлом и уродом, каких земля еще не носила.

— Понравишься. Куда ему деваться?

— А что случилось-то, пап? Ты можешь мне нормально рассказать?

— Пока еще ничего, Настюш. — Опять это «Настюш». Резануло так, словно физическую боль причинил. — И лучше бы, чтобы не случилось.

— И вот с такими пояснениями ты хочешь отдать меня замуж за незнакомого человека? — как будто в бабушкином сериале снимаемся, честное слово… Говорила, а сама не верила, что в такой бредятине участвую.

— Я все тебе расскажу, постепенно. Пока что хватит и этой информации. Ложись спать, дочь. Утро вечера мудренее.


Глава 9


Спать он меня отправил… Интересно, сам-то верил, что я смогу сомкнуть глаза после таких новостей?

Не было сна, не было никаких ясных мыслей. Снова накрыли воспоминания, такие больные и такие сладкие…


— Глебушка, пожалуйста, милый… Я больше так не могу! — сама не узнавала голос, которым его упрашивала. Устала уже от пытки ласками, которые доводили до сумасшествия, но так ни разу и не закончились тем, чем должны. Глеб знал каждую клеточку моего тела, не только на ощупь, но и на вкус — облизал, искусал, исцеловал не единожды. Я себе не позволяла таких откровенностей, многого стеснялась… Бывало, и глаза закрывала, когда руки и губы до него добирались. Вот рукам и губам было фиолетово на мою девичью скромность и стыд.

— Чего не можешь, маленькая?

— Если ты сейчас не доведешь начатое до конца, я просто свихнусь! — притянула его лицо к себе вплотную, так, что лбами стукнулись. — Ты разве не знаешь, что женщинам очень вредно ходить неудовлетворенными?!

— А ты разве женщина уже? — Гад несносный. Даже в такой ответственный момент умудрился пошутить.

— Твоими стараниями, так и останусь девочкой еще лет на десять! — Лежала, придавленная его весом. Жаль, что не стояла — могла бы хоть ногой притопнуть. — Ты долго еще собираешься тянуть?

— Ты так сильно уверена, что этого хочешь? — уже не шутил. Смотрел пристально. А в глазах заворачивалось нечто… Как будто страдавший от жажды путник родник впереди увидел… Кадык дернулся, Глеб тяжело сглотнул.

— Нет, блин! Просто так, поиграться сюда прихожу. Люблю, знаешь ли, чтобы меня завели почти до обморока, а потом домой отправили! — говорила сердито, а сама уже проваливалась в густую темноту его глаз. Что-то еще хотела выкрикнуть, речь-то заранее готовила, да вот забыла, потерялась…

— Настя. Я тебя хочу до одури. Темнеет перед глазами, как сильно хочу. — Он приподнялся на локтях, обнял мое лицо ладонями. Говорил и с трудом сглатывал, черты лица как будто заострились. — Но ты понимаешь, что назад дороги не будет?

— Я все понимаю! Прекрати мне зубы заговаривать, Глеб!

— Какая ж ты еще глупенькая у меня, Настя! — хриплый шепот ласкал не хуже, чем его обветренные губы.

— Какая есть. Другой уже не стану. И просить не стану больше, я тебя предупредила!

Глеб рассмеялся сипло. Пробормотал что-то на тему распущенной молодежи, а потом сорвался — с места в карьер.

Все, что до этого мне казалось безумием, померкло. Он доводил меня до самой грани, заставлял замирать в ожидании чуда, но разрядку не позволял. Отпускал ненадолго, заставляя хныкать и безвольно сжимать колени от отчаяния, и начинал игру по новой.

— А сейчас потерпи немного… — шепнул на ухо, когда уже было непонятно: сколько можно еще терпеть-то? Обхватил руками, обвил так, что я вся, от задницы до затылка, лежала на его руках, губы закрыл поцелуем, выпил дыхание. И вонзился. Дикая боль, как будто на раскаленную иглу насаживают. Я дернулась и замерла. Боялась пошевелиться. Боялась, что заору и его испугаю. Знала же, что так бывает. Но очень надеялась, что пронесет, и мой первый раз окажется сладким, как в самых розовых сопливых романах. Не пронесло. Мы лежали вдвоем, будто спаянные, и оба боялись дышать.

Боль начала потихоньку отступать. Становилась не такой острой. Я пошевельнулась и зашипела, словно ошпаренная. ...



Все права на текст принадлежат автору: Ольга Николаева.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Будет так, как я хочуОльга Николаева