Все права на текст принадлежат автору: Андрей Игнатьевич Ковтун.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Севастопольские запискиАндрей Игнатьевич Ковтун

Севастопольские записки (А. Ковтун, 1972)

Солдатам и офицерам

Приморской армии

посвящается

ДО СВИДАНИЯ, ОДЕССА

Октябрь 1941 года. Немецко-фашистские войска, преодолевая упорное сопротивление частей Красной Армии, продолжали продвигаться в глубь нашей Родины. Героически боролся осажденный Ленинград, после месячной обороны пал Киев. Продолжались ожесточенные битвы и на других фронтах.

На юге гитлеровцы, форсировав Днепр, захватили левобережье Украины и развернули наступление на Ростов, Крым, чтобы затем прорваться на Северный Кавказ.

На самом южном фланге фронта непоколебимым форпостом стояла Одесса.

Командование Южного фронта и Черноморского флота, обком, горком партии еще до подхода врага приняли меры для укрепления подступов к городу, начали готовить к обороне население. В строительстве оборонительных рубежей приняло участие до 100 тысяч человек. Город был опоясан сооружениями общей протяженностью до 250 километров. В его черте имелись внутренние полосы обороны, которые предназначались для ведения боев в самой Одессе и для прикрытия возможной эвакуации наших войск и защитников города.

После подхода к Одессе Приморской армии боеспособность войск, оборонявших ее, значительно возросла. Командование Черноморского флота сформировало из личного состава кораблей и частей 2 полка морской пехоты. На боевые рубежи вышло 90 процентов коммунистов города.

Защитники Одессы, оторванные от главных сил Южного фронта, успешно отбивали все атаки сателлита гитлеровской Германии — армии боярской Румынии, предвкушавшей легкую победу, быстрый захват черноморской жемчужины Украины. В течение 70 дней стояли они насмерть против 18 дивизий врага, но города не сдали.

В Крым рвалась одна из лучших фашистских армий — 11-я.

Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение оставить Одессу и перебросить Приморскую армию в Крым. Это решение было для нас, рядовых командиров и солдат, полной неожиданностью.

Войска Приморской армии готовились к длительной борьбе, продолжали укреплять оборонительные рубежи, успешно отражали натиск немецко-румынских войск. К тому же за десять дней перед этим прибывшая на усиление Приморской армии 157-я дивизия и моряки Черноморского флота, высадившиеся ус. Григорьевки, нанесли врагу мощный контрудар, разгромили его группировку на правом фланге армии и захватили артиллерию крупного калибра, обстреливавшую город.

В свою очередь части 25-й Чапаевской и 95-й дивизий, державших фронт в направлении ст. Дальник, смелой контратакой отбросили врага почти на 18 километров. Удар был столь стремительным, что наши войска, помимо большого числа пленных, прямо на огневых позициях захватили артиллерийские батареи, подготовленные для обстрела города. Только на переднем крае сектора, где вела бои 95-я дивизия под командованием генерал-майора В. Ф. Воробьева, было свыше двух тысяч убитых вражеских солдат и офицеров.

Наши успехи угнетающе действовали на психику врага, понижали боеспособность румынских солдат, не знающих, во имя чего, ради каких целей они должны отдавать свои жизни.

Как-то после отражения одной из атак в районе хутора Красный переселенец ко мне привели пленных (я в то время командовал 287-м полком Чапаевской дивизии). Я задал им вопрос: за что они воюют? Ответ был характерным. Думается мне, что так на него ответил бы каждый вражеский солдат:

— Когда нам объявили о войне против большевиков, — сказал пленный офицер, — то полковник пообещал: «Как только мы дойдем до реки Буг, каждый солдат получит по 15 гектаров земли».

— И вы уверены, что получите?

— Нам говорили, что, как только начнется война, Красная Армия разбежится и мы легко дойдем до Буга.

— Ну, а сейчас что думаете?

— Что говорить?! Не так легко победить Красную Армию. Вот сколько времени мы пытаемся взять Одессу, но, кроме огромных потерь, ничего не имеем. Солдаты нервничают, они ежедневно видят смерть своих товарищей…

Стоило грабителям почувствовать отпор, как у них моментально пропадало желание воевать. Угар первых дней войны у румынских солдат прошел, и при любой возможности они сдавались в плен.



По ежедневным сводкам Совинформбюро нельзя было точно представить ясной картины положения на фронтах. Во вражеских листовках, сбрасываемых с самолетов, всегда и все, как правило, было переврано. Нам казалось, что если мы под Одессой сдерживаем численно превосходящего врага, то подобное положение и на остальных участках фронта. Но названия упоминаемых в сводках городов, в районе которых велись бои, вселяли тревогу. Неужели немцы так далеко вторглись в пределы нашей Родины? Должны же мы остановить их и погнать назад. Эти мысли были у каждого воина: от рядового до генерала.

В боях за Одессу мы, армейцы, тесно сдружились с моряками. Матросы— храбрые бойцы. Рядом с нашим полком действовал отряд моряков под командованием С. П. Людвищенко. Как самоотверженно они ходили в контратаки, как громили врага!

Полк наш поддерживал артиллерийский дивизион береговой обороны капитана А. И. Яблонского. Сам капитан часто бывал на командном пункте полка со своими офицерами, мы понимали друг друга с полуслова. Сколько раз огонь орудий дивизиона помогал нам отражать яростные атаки врага! В многодневных боях единство действий было исключительным. Спаянные коллективы долго еще могли сдерживать натиск фашистов. Но…

О решении Ставки оставить Одессу мы узнали от командующего Приморской армией генерал-майора И. Е. Петрова. В командование армией он вступил в первых числах октября, а до этого командовал вначале 2-й кавалерийской дивизией, а затем 25-й Чапаевской. Иван Ефимович пользовался большой любовью и уважением бойцов и командиров. Стройный, худощавый, в генеральской фуражке и в старомодных очках-пенсне, придававших ему вид учителя, он был хорошо знаком всем бойцам переднего края обороны.

Генерал Петров прибыл на командный пункт Чапаевской дивизии у Дальника, собрал узкий круг командного состава и обрисовал положение на юге страны, особенно на Крымском направлении, где 51-я армия с сентября вела напряженные, тяжелые бои. Он сказал:

— Создалась реальная угроза Крыму. Если мы его не удержим, оборонять Одессу, как бы мы здесь ни дрались, не имеет смысла. Оторванные от Крыма, мы потеряем поддержку Черноморского флота: тогда он не сможет не1 только помогать нам огнем корабельной артиллерии, но и= обеспечивать доставку боеприпасов и снаряжения. Так что решение Ставки вполне своевременно. В Крыму мьь принесем больше пользы, чем здесь.

Так мы узнали о решении Ставки оставить Одессу.

Приморская армия в ночь на 16 октября погрузилась, на корабли и ушла в Севастополь.

Одесская эпопея была окончена. Сам факт вывода из осажденного с суши и моря города огромной армии — замечательный пример крупных военных сил.

Одной из последних покидала Одессу группа командиров 25-й дивизии. Наступало утро. Спустившись по лестнице к причалу, где нас ожидала шлюпка с крейсера «Красный Кавказ», мы задержались, чтобы еще раз бросить прощальный взгляд на истерзанную войной красавицу Одессу.

В порту утихло оживление, начавшееся с наступлением темноты. Посадка на суда была закончена. На горизонте виднелись силуэты кораблей, уходящих за Воронцовский маяк. Краснофлотец, проводник, торопил нас, указывая на восток, где все более светлела и разгоралась полоска зари.

Шлюпка быстро доставила нас на борт крейсера. И вот мы в море. Стало совсем светло. «Красный Кавказ» и другие боевые корабли охраняли караван судов, перевозящих армию. Непривычно тихо было вокруг. После ежедневных боев — артиллерийских канонад, бомбежек самолетов, неумолчного треска пулеметно-автоматных очередей., эта тишина действовала как-то угнетающе.

На палубе, в матросских кубриках — всюду расположились бойцы. Обычно жизнерадостные, сейчас они приуныли. Ни песен, ни даже разговоров. Все взгляды устремлены за корму, туда, где в синей дымке все еще видны очертания оставленного города.

На красноармейцев, привыкших к земной тверди, безусловно действовала непривычная обстановка: море, корабль, с которого никуда не побежишь, не бросишься в атаку на врага с криком «ура». Действовали и вынужденный покой, безделье.

А утро на море было изумительным. Легкий ветерок освежал, отгоняя сон и усталость. В небе ни облачка. Войны как будто нет. И верилось, что переход будет благополучным.

Но к полудню со стороны Очакова послышался гул самолета. Появился фашистский разведчик. Сделав несколько кругов, он ушел. Через некоторое время на горизонте показались вражеские бомбардировщики. Они пытались с ходу прорваться к кораблям, но были встречены мощным огнем зенитных орудий и пулеметов. Завязался бой. В море один за другим вздымались фонтаны — рвались авиабомбы. Эти разрывы, стрельба зениток как бы вернули нас в обстановку войны.

Одна бомба попала в транспорт, но, к счастью, урона не нанесла.

На траверзе Тендровской косы появились наши истребители, и противник покинул поле боя.

Вечерело. Нас встретили торпедные катера флота. Скоро Крым, скоро Севастополь…

НА КРЫМСКОЙ ЗЕМЛЕ

В Севастополь мы прибыли в ночь на 17 октября. Суда нашего каравана швартовались где только можно и немедленно приступали к разгрузке. Крейсер «Красный Кавказ» стал у пирса, недалеко от железнодорожного вокзала.

Ночь была темной, нигде ни огонька. Мы, группа командиров, решили идти в город, но никто из нас не знал, как туда добраться.

Медленно подымаемся по шоссе вверх. Впереди ни души. Где-то в стороне гулко раздаются четкие шаги — видимо, проходит патруль. Невдалеке скрипнула калитка. Бросаемся туда, стучим. Нам открывает пожилой мужчина. Просим рассказать, как прейти к памятнику Тотлебену. Он приглашает в дом. Входим. Здесь еще не спят. Хозяин дома предлагает переночевать у него, отдохнуть, так как сейчас мы в городе все равно ничего не найдем. Мы соглашаемся.

Рано утром, после нескольких часов сна, бодрые, отдохнувшие, мы тепло попрощались с хозяином и через 15–20 минут были на Историческом бульваре.

Здесь уже собирались полки Шли переклички, построение. Кое-где раздавали завтрак.

Начальник штаба дивизии подполковник Н. П. Васильев, которого мы встретили возле панорамы, приказал начальнику оперативного отделения дивизии капитану Г. Ф. Пустовиту и мне развернуть штаб в районе железнодорожного вокзала, а майору Г. К. Калашникову, начальнику связи, установить связь с полками и штабом армии.

Железнодорожная станция жила суматошной жизнью. Во всех залах было полно пассажиров, торопящихся и озабоченных. Тут же ходил патруль в морской форме. Всюду чувствовалось дыхание войны. Разговоры шли о положении на фронтах, о кораблях, ушедших из бухты в море, о боях на Перекопском перешейке и налетах авиации… Город жил войной.

Мы рассчитывали после размещения штаба осмотреть город, побывать на Малаховом кургане, у Графской пристани, походить по местам, вошедшим в историю славы русского оружия, восстановить в памяти картины прошлого, так красочно описанные Л. Н. Толстым. К сожалению, желание наше осуществить не удалось.

Во второй половине дня 17 октября дивизия получила приказ погрузиться в эшелоны и следовать в район Биюк-Онлара (Октябрьское). Мы покинули Севастополь.

Незадолго до оставления Одессы генерал Петров приехал на командный пункт полка и в беседе со мной сказал:

— Командовать Чапаевской дивизией будет генерал Коломиец. И вы возвращайтесь в дивизию на свою прежнюю должность.

До командования полком я был начальником разведки дивизии.

Как ни тяжело было расставаться с полком, но пришлось: указание командующего армией — приказ.

С группой командиров я выехал первым эшелоном, чтобы подготовить место для штаба дивизии, встретить прибывающие полки и направить их к месту дислокации.

К утру 21 октября все наши части прибыли в Биюк-Онлар, в район сосредоточения дивизии. День прошел в уточнении и сборе сведений о составе частей, наличии вооружения и транспорта. Эти сведения надо было обновить, особенно о транспорте, так как при оставлении Одессы все автомашины отправляли в разобранном виде, зачастую, без кузовов.

Днем в штаб дивизии прибыл командарм. Он проинформировал нас о боях на Перекопе. Дела там обстояли далеко не блестяще: наши войска с трудом сдерживали натиск противника. Командарм сказал, что и нам придется вести бои в районе Перекопа и что 95-я дивизия Воробьева выдвигается в направлении Воронцовки, в бой пока не будет введена.

С командармом Петровым у всех нас, командиров, сложились очень хорошие взаимоотношения. Мы все еще не привыкли к его новой, высокой должности и зачастую обращались к нему, как к своему комдиву, зная, что всегда получим ответ на тот или иной вопрос.



Впервые я встретился с Иваном Ефимовичем во время августовских боев на подступах к Одессе. Он тогда командовал кавалерийской дивизией. Армия наносила контрудар силами 25-й и 95-й стрелковых дивизий. Кавалеристы находились во втором эшелоне. Они готовились развить успех ударной группировки.

Собирая данные о противнике, я попал в расположение 2-й кавалерийской дивизии и встретился с командиром 7-го полка майором Ф. П. Лукащуком. Когда-то в середине двадцатых годов мы вместе с ним служили в 9-м червоно-казачьем полку. Он помнил меня. Разговорились.

— Брось ты пехоту, — сказал он, — переходи к нам. Комдив у нас замечательный человек, генерал Петров, может, слыхал?

— Нет, — отвечаю ему, — для конницы я устарел да и отстал. Сколько лет не садился на коня. Нечего мне у вас делать.

— Как нечего?! Снова пойдешь начальником штаба полка.

Разговаривая, мы медленно шли по узкой тропе, петлявшей в высоких зарослях кукурузы. В стороне раздался голос: «Кого это вы, Лукащук, агитируете?»

— Комдив, — прошептал Лукащук и тут же полным голосом: — Встретил старого однополчанина.

— Ведите его сюда.

Мы свернули с тропки на голос и через несколько шагов увидели возле «пикапа» худощавого человека в армейском бушлате, генеральской фуражке и пенсне. Он внимательно посмотрел на меня и слегка кивнул. Одна нога его была на подножке машины, на колене он держал развернутый планшет с картой.

Представляюсь. Он подаег руку и сыплет вопросы, на которые я едва успеваю отвечать:

— Вы кавалерист? Где служили? С кем? Когда?

— Был начальником штаба полка, а последнее время исполнял обязанности командира 7-го червоно-казачьего полка, с этой должности ушел в запас.

— Почему?

— Хотел продолжить образование. Надо было институт кончать.

— И что же, удалось?

— С большим трудом, но удалось.

— Какая специальность?

— Лесовод.

— Хорошая. Кому сдали полк?

— Я командовал временно: замещал командира, который находился на курсах усовершенствования.

— Как его фамилия?

— Горбатов.

— Знаю. Слышал о нем. А в армии давно?

— С начала войны. А до этого два раза был на переподготовке на курсах в Новочеркасске да в 1929 году с полком участвовал в больших маневрах.

— А сейчас где?

Я доложил. В разговор включился Лукащук.

— Товарищ генерал! У меня же нет начальника штаба. Вот бы его и забрать.

Петров усмехнулся. В глазах блеснули озорные искорки. Голова его дернулась, и я подумал, что он просто кивнул, соглашаясь с мнением Лукащука. Не знал я тогда, что это подергивание — нервный тик, результат контузии.

Он резко повернулся ко мне и спросил:

— А вы согласны?

Я не успел ответить. Неподалеку послышалась пулеметная очередь. Петров повернул голову, как бы прислушиваясь к стрельбе. Лицо его стало строгим.

Я попросил разрешения уйти.

Разговор остался неоконченным.

Второй раз мы встретились с Петровым в тот же день под вечер. Отыскивая штаб 31-го полка, где, по сведениям, имелись пленные, я подъехал к залегшей на поле цепи стрелков. Кругом тишина. Полагая, что это второй эшелон, направляюсь вдоль цепи. Навстречу бежит человек и машет рукой. Останавливаюсь. Подбежавший — лейтенант, командир взвода — кричит:

— Товарищ капитан! Куда вы? Там же враги!

Он показывает вперед. Метрах в восьмистах вижу лежащую цепь.

И, странное дело, — пи наши, ни фашисты не ведут огня.

Лейтенант объясняет:

— Готовимся к атаке. Как только наша артиллерия откроет огонь, пойдем в наступление.

Шофер разворачивает машину. Видимо, с той стороны нас заметили. Вдруг застрочил пулемет. Быстро возвращаемся назад, к кукурузному полю. Навстречу нам выскакивает «пикап». На подножке стоит Петров, держась рукой за дверцу с опущенным стеклом. Машу рукой — остановитесь. «Пикап» останавливается. Выскакиваю из машины.

— А, это вы? В чем дело?

Докладываю. Он угрюмо смотрит на меня и на вражескую цепь солдат. Стрельба оттуда становится интенсивнее.

— Ну и дела, — говорит он. — По нашим сведениям, вражеских войск здесь не должно быть.

Мы отъезжаем дальше, в кукурузное поле.

Петров спрашивает:

— Вы куда?

— Ищу штаб полка. Он где-то здесь в кукурузе.

— Поехали. Там разберемся.

Нам встретилась группа кавалеристов. Петров останавливает их и дает приказание разведать, что делается там, на переднем крае, откуда мы только что уехали. Кавалеристы двинулись вперед, а Петров, обращаясь ко мне, говорит:

— Вот и встретились второй раз. Давайте перекусим и закончим разговор.

Ординарец, пожилой солдат с орденом Красного Знамени на груди, тут же, на «пикапе», быстро организовал «стол».

— Иван Ефимович! Готово!

Фамильярное обращение к генералу меня удивило. Петров заметил это и сказал:

— Думаете, почему он так запросто?

Я пожал плечами.

— Пусть это вас не шокирует. Захар у меня со времен гражданской войны и борьбы с басмачами.

Помолчав, Иван Ефимович спросил:

— Ну как, есть желание возвратиться в конницу?

— Дайте подумать.

— Как только надумаете, скажите мне. Устроим перевод.

К нему начали подходить командиры полков. Поблагодарив Петрова за гостеприимство, я уехал.

На следующий день докладываю начальнику штаба Н. П. Васильеву и узнаю, что у нас будет новый командир дивизии. Кто он, никто не знает. Васильев приказал офицерам не расходиться, ждать нового комдива для знакомства с ним.

Каково же было мое удивление, когда в комнату вошел Петров.

А через несколько дней по его приказу я вступил в командование 287-м полком вместо раненого Султан-Галиева.



После отъезда Петрова подполковник Васильев собрал командиров полков и начальников штабов и приказал выехать в войска для организации боевой подготовки и проверки маскировки. Мне предложили собрать и подготовить все сведения о противнике, чтобы в любую минуту иметь данные на случай выхода к Перекопу. Заверив Васильева, что с этой работой вполне справится мой помощник, я попросил разрешения выехать в части.

— Согласен, — ответил Васильев, — завтра на рассвете выезжайте в бывший свой полк, проверьте боевую готовность, организуйте стрельбы.

На следующий день утром мы вместе с командиром полка подполковником Н. П. Захаровым провели боевую тревогу. Сбор прошел быстро. На разборе Захаров предупредил командиров батальонов о необходимости сегодня же после обеда начать боевые стрельбы. Но провести их не удалось. По телефону полку приказали быть готовым к маршу. Мы пытались уточнить у начальника оперативного отделения дивизии капитана Пустовита, что это за марш, какова его цель. Он коротко бросил:

— На перешейке — авария. Надо быстрее выступать. Приказ подписан.

— А какой конечный населенный пункт?

— Бой-казак-татарский, западнее Ворониовки.

Отыскиваем с Захаровым на карте Бой-казак-татарский, ориентируемся.

Связываюсь с Васильевым, прошу разрешения выехать вперед, чтобы к подходу дивизии иметь более точные данные о противнике. Он разрешает.

Отправляюсь в штаб 95-й дивизии, расположенной в Джурчи (Первомайское), где рассчитываю получить более достоверные и точные данные о положении на Перекопе, но доехать туда не удалось. Между Джурчи и Бой-казак-татарским я увидел нескольких командиров и наблюдателей на крыше мазанки.

Это оказалась оперативная группа штаба кавалерийской дивизии во главе с комдивом полковником В. В. Глаголевым, который наблюдал в бинокль за полем боя. Забираюсь к нему, представляюсь.

Впереди, примерно в километре, идет бой. Видно, как в сопровождении нескольких танков, укрываясь за ними и ведя автоматную стрельбу, движется немецкая пехота. Разрывы снарядов то тут, то там подымают фонтаны земли. Пыль и цым заволакивают степь. Наша артиллерия бьет по танкам. Вот загорелся один, потом второй. Вражеская пехота залегла.

В воздухе появляется фашистская авиация. Бомбит наш передний край. Показались и наши истребители. Завязался воздушный бой. Самолетов противника больше, они быстроходнее. Но наши летчики смело вступают в бой с фашистскими стервятниками, прикрывая спешенных кавалеристов. Гибнут сами, но и вражеские машины, то одна, то другая, объятые огнем и дымом, врезаются в землю.

Закончился авиационный налет, и снова немецкая пехота поднялась в атаку. Напряжение боя нарастает. Конники с трудЬм отбивают атаку за атакой.

— Видите, что происходит, — говорит Глаголев. — Сколько мы продержимся без помощи, сказать трудно. У меня просьба: быстрее езжайте к чапаевцам, к Коломийцу, доложите ему обо всем, что видели и что знаете, передайте мою просьбу — ускорить подход дивизии. Если здесь, на последнем рубеже, где еще можно обороняться, мы не отобьем противника, то дальше будет еще тяжелее. Меня особенно тревожит левый фланг — стоит немцам смять его, и перед ними откроется путь вдоль моря.

В штабе дивизии, куда я вскоре прибыл, комдива не оказалось. Он находился в одном из полков. О положении на переднем крае и о просьбе Глаголева доложил подполковнику Васильеву. Он тут же организовал рекогносцировочную группу, чтобы определить направления развертывания частей, а затем с утра 24 октября ввести в бой 31-й и 54-й полки. Но до подхода полков деревня Бой-казак-татарский была уже взята немцами, и дивизии пришлось вступать в бой с ходу.

Вначале она основательно потрепала противника и овладела южной окраиной деревни. Но к вечеру фашисты подтянули резервы, и затихавший бой разгорелся с новой силой. Бойцы начали зарываться в землю: теперь перед нами стояла задача удержать отвоеванное.

«Юнкерсы», группа за группой, по 10–12 самолетов, шли над передним краем и засыпали войска градом бомб.

Когда стемнело, огонь с обеих сторон прекратился. В небе стали вспыхивать ракеты.

И все-таки продвижение врага удалось приостановить. Что же делалось на других участках? Васильева беспокоил левый фланг. Между левофланговым полком и морем на добрых пятнадцати-двадцати километрах до самого Каркинитского залива стояли кавалерийские дивизии полковников Кудюрова и Глаголева. Что будет, если немцы пойдут в наступление в этом направлении?

Штаб Чапаевской дивизии расположился в наскоро отрытых траншеях. Мы принялись за организацию обороны. 14ачальник оперативного отделения капитан Пустовит и его помощник капитал Г. Н. Емельянов по телефону уточняют расположение переднего края. Я разбираю документы убитых немцев, чтобы определить, какие части противостоят нам.

Полковые разведчики докладывают, что с запада доносится шум моторов. Не подтягивают ли немцы танки к нашему левому флангу?

Меня вызвал Васильев. Усталый, с красными ог постоянного недосыпания глазами, подал телефонограмму и, улыбаясь, сказал: «Будете работать в штабе армии — не забывайте свою родную дивизию».

В телефонограмме предписывалось немедленно откомандировать меня в штаб армии на должность начальника отдела разведки.

Сборы недолги. Прощаюсь с товарищами. На сердце грусть. Помня свой разговор с И. Е. Петровым еще под Одессой, я знал, что должен буду уехать, и готовился к этому. Но сейчас вдруг до боли стало жаль расставаться с друзьями, вместе с которыми начинал войну на берегах Дуная и Прута, вместе с которыми преодолевал все трудности во время обороны Одессы.

На фронте, в тяжелых условиях войны, люди быстро сходятся, быстро рождается дружба, подчас навечно скрепляемая кровью, и расставаться всегда бывает очень трудно. К тому же коллектив шгаба дивизии был на редкость хороший и дружный. Васильев сумел сплотить его. Разговаривая с человеком, он никогда не повышал голоса, а если кто делал что-то не так, он спокойно говорил: «Что ж это вы, дорогой, не додумали. Не уподобляйтесь чеховской даме, которая сначала сделает, а потом подумает». При этом в его глазах всегда мелькала смешинка. Ко всем нам он относился с теплотой. Если выпадало свободное время, мы собирались у него и обменивались мнениями о положении на фронтах.

Особенно уважал Васильев капитана Пустовита за его олимпийское спокойствие в самые трудные минуты. Он не терялся, как бы тяжело ни было. Типичный украинец, он даже внешним видом напоминал Тараса Шевченко. Под стать ему был и его помощник капитан Емельянов, неунывающий человек, обладавший исключительной способностью быстро собирать данные о положении полков.

В бытность командиром дивизии Петров ценил шгаб за работоспособность. К Васильеву же относился с большим уважением, что всегда подчеркивал при разговоре с командирами полков. Да и сейчас, будучи командующим армией, он часто вызывал его к телефону, интересовался теми или иными вопросами. Он знал, что все сказанное Васильевым перепроверки не требует.

Таков был коллектив штаба, с которым мне пришлось расстаться.

Утром представился командарму и начальнику штаба генерал-майору Г. Д. Шишенину. Получив от них указания, направился в отдел. Здесь меня ждали. Начальник разведотдела подполковник Потапов должен был уезжать па эту же должность в только что сформировавшийся штаб войск Крыма, в Симферополь.

Не успел я еще ознакомиться с отделом, как получаю распоряжение немедленно явиться на наблюдательный пункт командарма в с. Тукульчак (Гришино).

Здесь я впервые встретил начальника оперативного отдела армии полковника Николая Ивановича Крылова, о котором много слышал раньше. Петров, будучи комдивом, всегда вызывал к аппарату Крылова, когда нужно было решить какие-либо вопросы, и не раз, окончив разговор, как бы вскользь замечал: «Вот человек, который всегда все понимает правильно».

Петров в присутствии Крылова сказал:

— Немцы сбили 172-ю дивизию и два полка 95-й, продолжают развивать наступление. Вы, товарищ Ковтун, возьмите 80-й отдельный разведывательный батальон 25-й Чапаевской дивизии, которым командует капитан Антипин, выдвиньтесь, насколько возможно, по дороге на Воронцовку, чтобы прикрыть место расположения штаба армии, а в случае прорыва немцев задержите их.

Отпуская меня, Петров в виде напутствия сказал: «Разведкой пусть занимается Потапов, его я откомандировывать не буду — все равно некуда, а вы с Антипиным будете здесь, при нас».

Петров ушел, Крылов задержал меня, подозвал к карте, детально уточнил задачу, указав, по какой дороге надо следовать и куда отходить, если возникнет необходимость, а также где искать штаб армии.

С капитаном М. С. Антипиным я был знаком еще до войны. Он командовал одним из батальонов 31-го полка. В начале войны его назначили командиром 80-го отдельного разведбатальона вместо отозванного в штаб округа майора Климчука. Но особенно близко узнал я его во время боев под Одессой, где нам вместе приходилось контратаками отбрасывать фашистов, прорвавшихся у деревни Фриденталь.

Михаил Степанович был волевым, бесстрашным командиром. Он умел в самые критические минуты боя находить правильные решения. Его любили и бойцы и командиры. Выбирая, какой батальон взять для охраны штаба армии, Петров остановился именно на батальоне Антипина.

Когда я вышел от Крылова, батальон был уже построен и ожидал команды.

Батальон мы с Антипиным оставили, а сами отъехали километра на три для рекогносцировки.

Южнее и юго-западнее Воронцовки рвались снаряды: там шел бой. Пока мы решали, двинуться ли туда всем батальоном или только с бронерогой, к нам подъехал командир 241-го полка 95-й дивизии. Он рассказал, где немцы наносят главный удар, и заявил, что его положение сейчас «довольно пиковое», так как сосед справа — части 172-й дивизии — отошел, открыв фланг полка, и он вынужден его загибать. Комполка попросил нас помочь закрыть образовавшуюся брешь. Поскольку его просьба отвечала общей установке командарма, мы направились на выполнение этой задачи.

Врага удалось приостановить.

С наступлением темноты мы с Антипиным получили приказание вернуться в штаб. Но в Тукульчаке его уже не застали. Он перебазировался на новое место. С благодарностью вспомнили указание Крылова, куда направляться, если сложится подобная ситуация.

В оперативном отделе меня ознакомили со сложившейся обстановкой. Новости были неутешительные. В районе Чонгара немцы прорвали фронт и теперь наступают на Джанкой. На нашем левом фланге враг ввел танки и потеснил кавалеристов. Фашистские мотоциклисты движутся в глубь Крыма.

Командарм принял решение отвести Чапаевскую дивизию, прочно удерживавшую линию обороны, чтобы избежать охвата ее врагом с флангов. Но ни телефонной, ни радиосвязи с дивизией не было. Передать приказ командующего можно только через нарочного. Эту задачу командарм возложил на меня.

…Ночь. Накрапывает мелкий осенний дождь. На «козлике» выезжаем на старую дорогу Симферополь — Армянск. Навстречу с зажженными фарами мчатся мотоциклы. Чьи ОНРР Быстро сворачиваем с дороги в степь, прячемся за первый стог соломы и наблюдаем. Сомнений нет — немцы. Насчитал около двадцати мотоциклов. Стало ясно, что ехать по дороге дальше нельзя, надо добираться окольными путями. Где-то должен быть поворот.

Степью выезжаем на проселок и мчимся вперед, к месту расположения штаба дивизии. А в голове мелькает мысль: вдруг там уже никого нет?

К часу ночи добрались до штаба дивизии. Ищу Васильева и узнаю печальную новость: Васильев осколками снаряда ранен. Его отвезли в медсанбат в тяжелом состоянии.

Иду к генералу Коломийцу, передаю ему приказ командарма занять новый рубеж и рассказываю о встреченных мною немецких мотоциклистах.

Моя миссия выполнена. Собираюсь уезжать. Генерал Коломиец просит заехать в медсанбат и передать его приказ о передислокации.

Я и сам хотел побывать у медиков, узнать, в каком состоянии Васильев. Около четырех часов утра разыскал начальника санитарной службы Б. И. Варшавского. От него узнал, что Васильев недавно умер. Умер в полном сознании и перед смертью просил, чтобы осторожно сообщили жене и детям. Так и погиб этот мужественный, высокообразованный и в высшей степени тактичный человек.

С тяжестью на душе еду в штаб. Знаю, что он должен на рассвете переезжать. Спешу, чтобы во что бы то ни стало еще застать его на месте, доложить о выполнении приказа и о мотоциклистах.

Штаб застал в готовности к переезду, но ни командарма, ни начальника штаба уже не было, они ночью выехали в дивизии.

Начальник оперативного отдела полковник Н. И. Крылов, тоже собиравшийся уезжать, приказал мне возглавить переезд штаба. Он коротко рассказал, что положение за ночь на всем фронте резко ухудшилось Члены Военного совета, руководящий состав штаба и политотдела разъехались в войска, чтобы на месте принимать необходимые решения.

Раздождилось. На дорогах непролазная грязь. Хорошо, что погода не летная и вражеская авиация бездействует. С трудом, увязая в грязи, черепашьим темпом добираемся до нового места. Машин не разгружаем. В такой неясной обстановке возможны новые перемещения. Да и само место (брошенная животноводческая ферма) не отвечало требованиям размещения штаба армии.

Нервничаю: связи нет ни с кем. С крыши коровника вдали, в степи, видны всадники — вероятно, наши кавалеристы. Но вот наконец на горизонте появляется автомашина и, с трудом пробираясь по размытой дороге, направляется к нам. Из машины выходит Крылов. Первый его вопрос: был ли командарм? Отвечаю, что не был.

Оставляем на крыше наблюдателя и заходим в помещение. Хорошо, что не разгружались! Крылов показывает на карте пункт, куда нам нужно следовать.

Во время разговора вбегает наблюдатель и срывающимся голосом кричит: «Танки! Немецкие танки!»

Выскакиваем из помещения. Действительно, примерно в километре or нас, за ложбиной, остановился немецкий танк. В сумерках на нем виден фашистский крест. Постояв некоторое время, танк медленно уполз назад.

Под прикрытием наступившей темноты трогаемся с места. В пути нас догоняют командиры штаба и политотдела, ездившие в войска.

Новый пункт размещения штаба, куда мы добрались часам к двенадцати ночи, — небольшая глухая деревенька с трудно выговариваемым названием.

Разместились в школе и в пустом магазине, товары из которого еще днем были розданы населению.

Часов около двух ночи стали съезжаться командиры связи. Все спрашивали меня, где командарм, где начальник штаба, где начальник оперативного отдела. Аян сам не знал.

Приехал командир 95-й дивизии генерал-майор В. Ф. Воробьев и тут же вызвал меня. Я застал его возбужденным и расстроенным. В ответ на мое приветствие он резко спросил:

— Где командарм, где начальник штаба или начальник оперативного отдела?

— Не знаю.

— Какова дальнейшая задача дивизии?

— Мне неизвестно.

— Вы здесь старший из офицеров штаба армии и обязаны знать. В крайнем случае принять решение…

Но разве я мог принимать какое-либо решение, будучи мало осведомленным о положении на фронте, не зная, каковы замыслы командарма? Да и вправе ли я вообще брать на себя такую ответственность?

Немного успокоившись, Воробьев уехал.

Часа полтора спустя прибыл Крылов. Не раздеваясь, он прилег на скамью и моментально уснул, попросив разбудить его, когда приедет командарм. ...



Все права на текст принадлежат автору: Андрей Игнатьевич Ковтун.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Севастопольские запискиАндрей Игнатьевич Ковтун