Все права на текст принадлежат автору: Владимир Александрович Резвин.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Прогулки по Москве. Москва деревянная: что осталосьВладимир Александрович Резвин

Владимир Резвин Прогулки по Москве Москва деревянная: что осталось

Серия «Прогулки по Москве»


Во внутреннем оформлении использованы фотографии:

В. Резвина, Г. Духаниной, из архива «Союза московских архитекторов», © Федеральное государственное бюджетное учреждение культуры «Государственный научно-исследовательский музей архитектуры им. А. В. Щусева» «Музей архитектуры имени А. В. Щусева». © Государственный музей А. С. Пушкина; © А. Свердлов, Александр Поляков, Алексей Бушкин, Алексей Куденко, Борис Рябинин, В. Бабайлов, В. Кашанов, В. Рокетянский, Валерий Шустов, Владимир Вдовин, Владимир Вяткин, Д. Смирнов, Екатерина Чеснокова, Иван Шагин, Игорь Виноградов, Кирилл Каллиников, Макс Альперт, Михаил Успенский, Павел Балабанов, Папикьян, Селимханов, Сергей Гунеев, Столяров, Улозявичюс Аудрюс, Фридлянд, Э. Седеш, Ю. Левянт, Юрий Артамонов, Юрий Каплун, Юрий Сомов, Яков Берлинер / РИА Новости; Архив РИА Новости; © Валентин Соболев, Игорь Зотин, Людмила Пахомова, Михаил Фомичев, Николай Малышев, П. Клепиков / Фото ИТАР-ТАСС; Архивный фонд Фото ИТАР-ТАСС; © Alexei Tavix, dmitry_m, lana1501, Lora, Natalya Sidorova, stargal, Александра М., Давид Мзареулян, Денис Ларкин, Дмитрий Неумоин, Зобков Георгий, Илюхина Наталья, Михаил Котов, Михаил Широков, Ольга Липунова, Самохвалов Артем, Солодовникова Елена, Устенко Владимир Александрович, Яков Филимонов / Фотобанк Лори / Legion-Media; © Elena Rostunova, Andrei Gilbert, Tycson1, Oleg Ard, Lucertolone, Irina Afonskaya, strelka, Jauhien Krajko, dimbar76, pp1, Vadim Petrakov, Nikita_Maru, Iris_Smiles, Natalia Sidorova / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com, © Konstantin Kokoshkin / Russian Look; © Фотограф Вадим Разумов


© Резвин В., 2017

© Оформление перплета. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Для чего написана эта книга

Действительно – для чего? Ведь всем известно, что существуют сотни книг о русском деревянном зодчестве и деревянное строительство – отдельная тема в архитектуре и ее истории[1]. Но вот парадокс! В книгах и исследованиях речь идет главным образом о чудом сохранившихся деревянных храмах и народном жилище, а книг о городском деревянном доме или усадьбе, в том числе в Москве, значительно меньше.

Это тем более удивительно, учитывая, что еще в начале XVIII столетия почти все городские жилые дома были деревянными. Как известно, наши предки были убеждены в том, что жить в каменном доме вредно для здоровья. Именно поэтому главный дом городской усадьбы часто был деревянным, тогда как службы – каменными.

В древней Москве деревянными были не только дома простых людей и состоятельных граждан, но и дворцы. Хрестоматийный пример – уникальный по архитектуре дворец царя Алексея Михайловича в Коломенском, о котором подробно рассказано в этой книге. Интерес к городскому деревянному жилищу возрос после Отечественной войны 1812–1814 годов. Москвичи возвращались в родной город после изгнания неприятеля и не находили своих домов, сгоревших в сентябрьском пожаре 1812 года. Именно тогда начался невиданный подъем строительства, особенно это касалось жилых домов. История возрождения послепожарной Москвы многократно и подробно описана, и в книге она также будет затронута.

Лицо Москвы первой половины XIX века определяли городские усадьбы и дома в стиле раннего московского классицизма. Большинство домов были деревянными, на каменном фундаменте. Деревянные дома строились быстрее, да и стоили дешевле каменных. С 1813 по 1816 год в Москве было построено 328 каменных и 4486 деревянных домов. Московские здания того времени имели ряд характерных архитектурных и конструктивных особенностей. Одной из таких особенностей стала отделка деревянных домов «под камень». Об этом мы подробнее поговорим во второй главе книги.


Дворец Алексея Михайловича в Коломенском. Гравюра XVIII в.


Деревянная Успенская церковь в Кондопоге, Карелия


Причины недолговечности деревянных зданий очевидны: органическая основа дерева, климат и пожары. Дерево подвержено влиянию погодных явлений, впитывает влагу, не противостоит гниению. При надлежащем уходе деревянная постройка может сохраняться двести – триста лет, и такие примеры известны, но их не много.

О третьем главном враге деревянных зданий – пожарах, регулярно возникавших в старой деревянной Москве, рассказано в этой книге. Не все знают, что древняя Москва минимум дважды в столетие полностью выгорала и вновь восстанавливалась. Выгорал и Кремль. Свидетельством тому служит поставленный Монферраном у подножия колокольни Ивана Великого Царь-колокол, безнадежно испорченный в пожаре 1737 года.

Но не только перечисленные выше обстоятельства являются причинами недолгой жизни деревянных домов. В современной Москве на первый план выходит их недобросовестная эксплуатация. Еще сравнительно недавно, в годы жилищного кризиса, деревянные особняки использовались под коммунальное жилье. Производилась перепланировка, и в бывшем особняке появлялись коммунальные квартиры. Как правило, именно в это время домам наносился наибольший ущерб. О таких зданиях говорится в книге.

С появлением в Москве первых каменных зданий началось постепенное вытеснение из города деревянных строений с заменой их каменными и кирпичными. Этот период длился более пятисот лет, вплоть до начала XX века, когда строительство деревянных домов в Москве практически прекратилось.

Уже со второй половины XIX века деревянные дома строили, как правило, на окраинах Москвы, в фабричных районах. Это были бараки с коридорной системой: двери комнат выходили в длинный коридор. Кухня и другие удобства были общими. Такой тип деревянного дома оказался очень живучим. После Октябрьской революции, во время Великой Отечественной войны и в первые послевоенные годы в бараках жили десятки тысяч людей. Не знаю, сохранился ли в Москве хоть один барак 30-х годов прошлого века. Его следовало бы сберечь как памятник эпохи.


Царь-колокол


Сегодня в разных районах Москвы еще сиротливо стоят отдельные старинные деревянные постройки. Судьба этих домов внушает тревогу, и здесь большие претензии у общественности и активистов «Архнадзора»[2] имеются к органам охраны памятников, которые должны контролировать состояние деревянной архитектуры в Москве. Многие строители и работники коммунальных служб, а иногда и руководители столицы не могут понять, «зачем их надо беречь, такое старье». Но для человека, любящего Москву, это чудом уцелевшие частицы истории родного города.

И тут мы подошли к извечному главному вопросу – что делать?


Ворота Николо-Корельского монастыря


Самый надежный и проверенный способ сохранения памятников деревянной архитектуры – организация музеев деревянного зодчества на открытом воздухе. В них свозят и реставрируют памятники со всего региона. Такие музеи есть под Архангельском, в Новгороде, в Костроме. Есть такой музей и в Москве, в Коломенском. Ученые долго спорили, правильно ли вырывать памятник из родного окружения и перевозить за десятки, а иногда и сотни километров. Но в дилемме, что лучше: оставить памятник умирать на исконном месте, где его увидят десять энтузиастов, или перевезти, реставрировать и сделать доступным для тысяч людей – победил второй вариант. Однако все сказанное относится к деревянным памятникам народной архитектуры, а городские дома в такие музеи не попадают, значит, для памятников Москвы этот вариант не подходит.

Многолетний опыт подсказывает, что памятники архитектуры, и не только деревянные, надо как-то использовать. Стоящий в городе пустой дом долго не проживет. Как использовать? В домах В. Л. Пушкина и В. М. Васнецова, например, организовали прекрасные мемориальные музеи, сотрудники которых самоотверженно оберегают здания. Но в каждом деревянном памятнике делать мемориальный музей нереально. Возможен и более широкий подход. В Москве живут десятки, если не сотни коллекционеров, которые вынуждены хранить свои сокровища в квартирах, где буквально ногу негде поставить. Чего только москвичи не собирают: столовую посуду, утюги, пишущие машинки, шарманки и музыкальные шкатулки, картины и гравюры, фотоаппараты, пряники, старинную одежду, часы, игрушки – всего не перечислить. У меня перед глазами стоит квартира моего покойного друга, собранию которого могут позавидовать многие музеи. Что с этими сокровищами делать, семья не знает. Коллекционеры мечтают показать свои собрания людям, но боятся: они не уверены, что их не обманут, что все будет цело. Передавать коллекцию в музей, где она обречена лежать в запаснике, хотят не все. Да и какой музей согласится принять, например, коллекцию старинных бутылок или мундирных пуговиц? Как правило, после смерти владельца такие коллекции расходятся по рукам или исчезают. Во многих странах Европы и в Америке подобные коллекции размещают в маленьких музеях. Если бы московским властям удалось перенять этот опыт, часть деревянных особняков зажила бы новой жизнью. Однако боюсь, что в обозримом будущем у нас такого не случится.

Деревянные особняки хороши для небольших, например, детских, библиотек, домов детского художественного творчества или учреждений культуры. Так, в доме Палибина – ему в книге посвящена глава – находится один из отделов Института реставрации, которым руководил С. В. Ямщиков. Это почти идеальный вариант.


Савва Ямщиков


Часто обсуждается вопрос о передаче памятника в долгосрочную аренду на льготных условиях хозяину, который берет на себя серьезные обязательства. Во-первых, реставрировать памятник на свои средства под наблюдением реставраторов, во-вторых, содержать его в надлежащем состоянии под контролем органов охраны памятников и сделать хотя бы иногда доступным для публики. Автор, к сожалению, не располагает сведениями о результатах такого эксперимента. Как правило, бывает наоборот. И в советское время, и сегодня, получив в аренду деревянный дом, новый арендатор чувствует себя в нем полным хозяином, которому все дозволено. Редки случаи, когда дом попадает в хорошие руки и арендатор понимает, чем он теперь владеет. Особый случай – дом Муравьевых-Апостолов на Старой Басманной. Он восстановлен на средства потомков бывшего владельца, живущих за границей. Особняк прекрасно реставрирован и содержится в идеальном состоянии. Туда можно пойти на экскурсию.

Автор не мог обойти вниманием неизменно актуальную тему так называемых новоделов – копий старых зданий, построенных на месте снесенных. Здесь все не так однозначно, как представляется некоторым, и тема эта требует серьезного профессионального обсуждения.

Автор признает, что в своих предыдущих книгах о Москве уделял внимание преимущественно архитектурной стороне, почти ничего не сообщая о людях, в разное время живших в том или ином доме. Эта ошибка будет по возможности исправлена. Жизнь москвичей прошлых лет для читателя так же интересна, как и история строительства домов.

В книге рассказывается о некоторых деревянных памятниках, которым повезло – они уцелели. И не только уцелели, но реставрированы и продолжают жить. С реставрацией таких домов у автора связаны многие годы работы и тесного общения с людьми, которые их восстанавливали и затем использовали. Именно эти деревянные памятники ему хорошо знакомы – о них он и решил написать. Но в Москве еще стоят десятки скромных деревянных домов, что не числятся памятниками и не находятся на государственной охране. Их никто не изучал, о них нет научных публикаций. Поразительно, но автору даже не удалось найти официальный список деревянных домов Москвы: его не оказалось в организациях ГлавАПУ[3], куда автор обращался. В конце книги приводится, к сожалению, далеко не полный перечень таких домов. Их необходимо зафиксировать, а затем обследовать. Снос таких домов без предварительного обследования – непоправимая ошибка, так как они, возможно, таят сюрпризы, подобные тому, какой преподнес реставраторам дом Палибина.

К решению проблемы выявления, обследования и возможного сохранения рядовой деревянной застройки Москвы призывает эта книга. Ведь, по некоторым оценкам, старых деревянных зданий осталось в столице не больше полутора сотен.


Считаю своим непременным и приятным долгом выразить благодарность всем, кто помогал мне в работе над книгой: Н. И. Смолиной, И. М. Коробьиной, Б. Д. Лурье, Э. О. Товмасьяну, В. И. Иванову, Е. С. Башкировой, Ф. Ш. Рысиной, Е. В. Гарбер, И. А. Желваковой, Л. В. Федоровой, Г. Е. Духаниной, В. В. Кузюбердину, Александру Колпаксиди, Кириллу Лебедеву, А. Б. Богдановой, В. Б. Богдановой, Л. Ю. Бобровой и Союзу архитекторов Москвы.

Деревянные дома, и как их строили

Жилая застройка Москвы начиная с момента основания города была деревянной. Это главным образом были избы, которые мало отличались от таких же деревенских. Россия была страной крестьянской. Огромные лесные массивы являлись неисчерпаемым источником строительного материала. Несмотря на то что такое бедное жилище, в котором проживало подавляющее большинство населения, строилось повсеместно, оно хуже всего описано и изучено. Знаток русского жилища Л. В. Тыдман справедливо отметил, что «…мы имеем десятки и даже сотни изображений единственного в Петербурге дворца Меншикова и почти не имеем столь же обстоятельного описания хотя бы одного дома – беднейшего жилища»[4].

Самые ранние сохранившиеся деревянные памятники жилой архитектуры в Москве относятся к XVIII столетию. Объясняется это главным образом частыми пожарами. Они «пожирали» иногда целые районы города. Один из первых больших пожаров, когда выгорел Кремль, случился 3 мая 1331 года. А в 1365 году в деревянной церкви Всех Святых от свечи начался пожар, уничтоживший не только жилые дома, но и дубовые стены и башни Кремля, построенного Иваном Калитой. В летописи этот пожар назван Всехсвятским. После Всехсвятского пожара, зимой 1366 года, Дмитрий Донской начал строительство стен и башен Кремля из белого камня. В XV веке в Москве произошло шестнадцать больших пожаров, когда город выгорал полностью, а в 1493 году Москва горела дважды. Историки подсчитали, что за четыре с половиной столетия Москва тринадцать раз выгорала дотла и около ста раз частями. Только при Иване III, в 1493 году, появились первые противопожарные правила, а спустя полтора столетия – должность «объезжего головы», который должен был контролировать их соблюдение. Люди, специально поджигавшие дом, так называемые «зажигальщики», карались смертной казнью. Царь Алексей Михайлович в грамоте от 1668 года повелел: «Будет загорится в Кремле городе, в котором месте ни будь, и в тую пору бить во все три набата в оба края по скору…» С тех пор о пожаре стали извещать колокольным звоном. Количество пожаров стало сокращаться с началом производства обожженного кирпича и с появлением ручных пожарных насосов.


Пожар Большого театра, 1853 г.


Большие пожары случались и позже, и не только в Москве. 17 декабря 1838 года полностью сгорел Зимний дворец в Петербурге. Николай I лично руководил его тушением и спасением художественных ценностей, которые складывали вокруг Александровской колонны. А спустя пятнадцать лет в Москве сгорел незадолго до того восстановленный Большой театр. В пожаре погибли семь человек, убыток составил огромную сумму – восемь миллионов рублей.

О реальном характере древнего жилища сегодня можно говорить лишь предположительно, но его изучение возможно. «Образ дома создавался на основе представлений жителей о доме и семье, о традициях и религиозных воззрениях. Неизменность этого образа, его консерватизм особенно заметны при изучении как сельского, так и городского деревянного русского жилища»[5].

Ситуация с деревянным строительством на Севере была особая. «Деревянное зодчество Русского Севера – суверенный мир, как бы выпавший из времени. Внешние влияния на него были минимальными. Он рос и формировался по собственным законам»[6].

Историк деревянного зодчества И. Н. Шургин, вспоминая свои поездки вместе с реставратором Б. П. Зайцевым, связанные с обследованием деревянных церквей Подмосковья, пишет, что «…мы тогда никак не думали, что большинство из них исчезнет еще при нашей жизни»[7].

В Москве, в пределах Белого города, деревянных храмов почти не осталось уже к концу XVII века. Периодическая активизация строительства деревянных церквей была связана с частыми эпидемиями. В 1771 году, например, во время эпидемии чумы очень быстро построили шесть деревянных церквей на московских кладбищах. «Последним построенным до пожара 1812 года храмом стала Введенская церковь за Салтыковским мостом. После ее постройки к дереву как материалу для строительства храмов не возвращались до второй половины XIX века»[8].

Остановимся подробнее на жилище небогатого человека и его семьи, в том числе в допожарной Москве. И в городе, и на селе это была бревенчатая изба. Бросается в глаза разительное отличие между скромными избами Центральной России и монументальными, большими домами деревень Русского Севера. Причина, в частности, в том, что на Севере не было крепостного права. Быт помещичьего крепостного крестьянина среднерусской полосы был очень тяжел. «Жизнь крепостного крестьянина была заполнена тяжелым изнурительным трудом. Бесправие, нищета, забитость, неграмотность сформировали тип крестьянина, который описали многие литераторы России… Свободных дней у помещичьего крепостного было два в неделю. В остальные дни он трудился на господина»[9].


Крестьянский дом в Кижах. Рисунок В.В. Алексашиной


Крестьянская изба в Симбирской губ. Фото 1900-х гг.


Внутренний вид крестьянской избы


Изба – очень консервативный вид жилища. Быт людей, живших в избах, не менялся на протяжении столетий. Но было бы неверно думать, что изба не эволюционировала и оставалась в неизменном виде. Отличие хорошо видно при сравнении бедного народного жилища начала XVIII века и домов более позднего времени. Раньше большинство изб были курными, то есть топились «по-черному». До 1700 года поголовно все беднейшее население не только деревень, но и городов жило в таких избах. Но в течение XVIII–XIX веков количество «черных» изб неуклонно уменьшалось, и к середине XIX столетия их оставалось не более 20–30 %. В Москве в 1722 году появилась особая инструкция. В пункте 9 этой инструкции предписывалось во всех городских «черных» избах сделать трубы и впредь строительство «черных» изб запретить. В «черных» избах не только отсутствовала труба для отвода дыма, но и были земляные полы. Редко когда в таких домах полы были дощатые, и у современного человека это вызывает удивление. В своей книге исследователь архитектуры Л. В. Тыдман пишет: «Современному человеку трудно понять, почему семья, в которой есть мужчины, владеющие плотничьим мастерством, не могла обзавестись дощатыми полами и белой избой. Во-первых, помещичьему крестьянину не безопасно было выделяться каким-либо признаком зажиточности – это могло вызвать увеличение оброка. Другая причина – боязнь осуждения со стороны односельчан»[10]. Тут имеется в виду общераспространенное в деревне и существующее до сих пор чувство зависти к более трудолюбивому и удачливому соседу. Зависть часто приводила к поджогам, которые становились для крестьянина непоправимой катастрофой. Именно зависть является одной из причин того, что в современной деревне частное фермерское хозяйство не может укорениться. Однако вернемся в далекое прошлое. Полы в избах до начала XVII столетия продолжали оставаться земляными.

Количество курных изб стало сокращаться только после отмены крепостного права в 1861 году. На изображениях Москвы того времени еще можно увидеть рядом с дворцами обычные деревенские избы. Что же представляла собой, не вдаваясь в детали, курная, или «черная», изба? Площадь бедной избы составляла приблизительно 15–20 м2, что диктовалось длиной бревна. Такая простейшая ячейка называется клетью. Часто клети соединялись, образуя избу большего размера. Клеть также по мере надобности могла быть разделена на отдельные ячейки – комнаты – продольной и поперечными стенами. Затем, когда семья увеличивалась, к первоначальной клети прирубали другие. Деревянное зодчество сродни живому организму, поэтому сравнение биологического и архитектурного формообразования представляется вполне допустимым. Если в основе развития живого организма лежит клетка, то в деревянной архитектуре это клеть. Клети хорошо видны на плане дворца Алексея Михайловича в Коломенском, который напоминает клетки живого организма под микроскопом.


Волоковое окно


Крыша городской избы чаще всего была плоской. Она состояла из одинаковых, плотно пригнанных друг к другу бревен, поверх которых укладывали доски. По доскам, в качестве гидроизоляции, клали внахлест березовую кору, которая практически не поддается гниению. Поверх всего укладывали дерн. Скатные кровли появились несколько позже. Основным видом покрытия избы в деревнях были соломенные крыши. Из Москвы, Петербурга и губернских городов их удалось убрать ввиду большой пожароопасности.

В первой четверти XIX века научились изготавливать листовое железо, которое получило широкое распространение в больших городах, в том числе и в Москве. Хотя оно было очень дорогим, все домовладельцы, кто мог это себе позволить, стали крыть свои дома листовым кровельным железом. Окна в избах, топившихся «по-черному», были волоковые, небольшого размера. Такие окна прорезали между двух горизонтальных бревен и закрывали доской-задвижкой. Высота окна не превышала толщины бревна, а ширина была не больше полуторного размера высоты. Затягивали их бычьим пузырем, тонкой телячьей кожей. Очевидно, что дневного света такие окна почти не пропускали. Реже закрывали окна слюдой. Дым из топившейся «по-черному» печи выходил через дверь и волоковые окна. В 1727 году волоковые окна в Москве были запрещены особым указом.


Русская печь


Важным элементом избы была печь. Печи в избах до начала XIX века были глинобитными, и только потом их стали класть из обожженных кирпичей. Мастера-печники, умевшие сложить хорошую печь, очень ценились. Печь не только обогревала жилище. В ней готовили пищу, мылись и даже парились. Речь идет о так называемых русских печах. Но были в городах еще и «голландские» печи, служившие только для отопления.

Может показаться, что курная изба была очень грязной, насквозь пропитанной сажей. Но вот что пишет о такой избе реставратор и исследователь деревянного зодчества Русского Севера А. В. Ополовников: «Курная изба поражает. Прежде всего рушатся… поверхностные представления о том, что в такой избе всегда темно и грязно. Ничего похожего! Полы, гладко обтесанные бревенчатые стены, широкие лавки, печь – все сверкает чистотой… И лишь несколько выше человеческого роста проходит граница, за которой царит чернота закопченных верхних венцов сруба и потолка – блестящая, отливающая синевой, как вороново крыло»[11]. В конце XIX века количество курных изб резко стало сокращаться, но отдельные курные избы можно было встретить вплоть до 30-х годов XX века.


Дом Протковой. Арх. О.И. Бове


С первой половины XIX столетия, особенно после пожара 1812 года, Москва стала застраиваться домами особнякового типа, для одной семьи, часто по образцовым проектам. В таких особняках жили небогатые дворяне, купцы, батюшки и клир окрестных церквей, мещане. В начале XIX века разрешалось строить только одноэтажные деревянные дома. Застройщики всячески пытались обходить этот запрет. Так как высота дома не лимитировалась, второй этаж обычно прятали в объеме одноэтажного дома, устраивая мезонин. Мезонин хорошо прижился в Москве, так как заменил бельведер и позволял любоваться окрестными видами. При сдаче дома внаем наличие мезонина служило дополнительным плюсом и позволяло запрашивать более высокую цену. Об этом свидетельствуют объявления в газетах, где наличие мезонина указывалось особо. Удавалось строить даже трехэтажные дома – с антресолями и мезонином. В домах побогаче у хозяев всегда имелась прислуга, порой многочисленная. Например, у В. И. Баженова, а он не был богачом, было тридцать человек прислуги. В доме среднепоместного дворянина полагалось иметь: камердинера, повара, кучера, форейтора, двух лакеев, истопника, горничную и двух прачек. Вся прислуга, кроме камердинера, который был на особом положении, не имела своих комнат. Спали, как правило, на полу, подстилая войлок, или на сундуках и лавках. Все служебные помещения находились в заглубленном цокольном этаже, непригодном для жилья. Важнейшими помещениями были парадные комнаты, в которых не жили, а принимали гостей. В богатых домах-дворцах, таких как Кусково или Останкино, под парадные комнаты были отведены лучшие помещения. Об этих дворцах, выдающихся памятниках деревянного зодчества, будет рассказано отдельно.


В.Я. Либсон


В Москве «допожарных», то есть построенных до 1812 года, деревянных домов остались буквально единицы. Еще в 1980 году известный московский реставратор Владимир Яковлевич Либсон говорил, что таких домов сохранилось менее десяти. Сколько их осталось сегодня, я сказать не берусь. Об одном из таких чудом уцелевших московских старожилов будет рассказано в этой книге.

В конце XIX – начале XX века возникали деревянные дома, которые строили для себя богатые московские оригиналы или художники. Таких домов не много, и о некоторых из них, например о Погодинской избе или о доме В. М. Васнецова, постараемся рассказать. О сохранившихся в Москве памятниках деревянного зодчества разных эпох в книге будет говориться на конкретных примерах. О каждом таком здании и людях, в нем проживавших, будет рассказано отдельно.


Деревянное строительство на Руси издревле велось по артельному принципу. Будущий застройщик начинал с того, что находил и нанимал для работы артель. Это был решающий момент при начале возведения дома или церкви. Артели были специализированные – плотники, каменщики, кровельщики, печники… Универсальных артелей не существовало, что легко объяснимо. Например, в артели, где были бы и плотники, и кровельщики, последним нечего было бы делать, пока ставился сруб дома. Такого артель позволить себе не могла. На Руси с древних времен и до конца XIX века каждый крестьянин умел обращаться с топором и другим плотницким инструментом и выполнять все домашние работы по дереву. Но это относится к работе по собственному хозяйству. Для строительства различных домов «по найму», как и во всяком большом деле, были нужны плотники-профессионалы. Они объединялись в плотницкие артели: для мастеров это был способ существования и зарабатывания денег на содержание семьи. Обычно артель переходила из деревни в деревню, предлагая свои услуги. В больших городах были особые места, где разные артели собирались и подрядчики могли выбирать нужную артель. В Москве, например, таким местом была площадь Хитрова рынка, где артели ждали нанимателей под специально построенным навесом. Эту ситуацию описал Владимир Гиляровский в книге «Москва и москвичи»: «На площадь приходили прямо с вокзалов артели приезжих рабочих и становились под огромным навесом, для них нарочно выстроенным. Сюда по утрам являлись подрядчики и уводили нанятые артели на работу»[12]. Каждый строительный сезон «…слаженные, сработавшиеся артели плотников, столяров, каменщиков, штукатуров, маляров с весны до осени наводняли уездные и губернские города, Москву и Петербург, предлагая свои услуги. В городах обычно подряжали артели мастеров и для работы в усадьбах… Эти артели состояли из людей разного возраста, но пришедших из одной местности и объединенных родством или многолетним соседством. Обычно они владели какой-то одной строительной специальностью… За другую, не свою строительную работу они брались только в том случае, когда не удавалось взять подряд на работу, которую они хорошо знали, ибо хорошая репутация была для них залогом получения подряда в будущем сезоне»[13].


Дом И.С. Родина в Сокольниках


Рабочая артель на Хитровом рынке


Плотницкая артель, как правило, состояла из пяти-семи мастеров. Однако были и большие артели, в которых насчитывалось несколько десятков человек, в зависимости от размера заказа. В этом случае артель разбивалась на бригады. Каждый член бригады знал, чем он будет заниматься во время строительства. Самую сложную работу выполняли опытные мастера. Более простое дело, связанное с подготовкой и первоначальной обработкой древесины, делали ученики-подмастерья. Такая структура обуславливала количество плотников в артели и бригаде. Высоко ценились плотницкие артели из северных областей России, особенно из Костромской и Ярославской губерний. Обычно артель работала в одной волости или в окрестностях родной деревни. Но если поблизости работы не было, то плотники подряжались на работу в городе, вдалеке от родных мест. Иногда за десятки верст от дома.

Во главе артели, которая состояла из опытных мастеров и учеников-подмастерьев, стоял староста. Это, как правило, был наиболее подготовленный квалифицированный мастер, пользующийся авторитетом. Часто это был человек грамотный, умеющий читать и писать. Из документов и «подрядных записей» неизвестно, выбирала ли его артель или он сам подбирал плотников для конкретной работы. Возможно, имели место оба варианта.

В обязанности старосты входил поиск заказов, переговоры и заключение договора с заказчиком, так называемой «подрядной записи» или «сметной росписи», организация работы артели. «Подрядная запись» была очень важным документом. В ней самым подробным образом описывались обязанности заказчика и подрядчика. Она содержала перечень всех строительных работ на объекте, а также пожелания заказчика: особенности будущего дома, количество проемов, их форма и размер, характер декорированного убранства, устройство наличников и пр.

Согласно «подрядной записи» вся ответственность за результат работы возлагалась на мастера, старосту артели. Он обязан был не отвлекаться на другие объекты, следить за дисциплиной в артели и качеством работы, соблюдать установленные договором сроки окончания работ, «не пить и не бражничать». «Подрядная запись» являлась юридическим документом, и нарушение оговоренных в ней условий влекло наложение штрафа, иногда вдвое превышавшего сумму договора. Исследователь русской архитектуры профессор И. С. Николаев писал о таких мастерах: «…Все они знатоки своего дела, богато одаренные таланты, произведения которых поражают нас творческой фантазией, красотой композиции и оригинальностью. Яркая художественная образность, оптимизм и жизнерадостность архитектуры… восприняты крепостными зодчими у древоделов и других мастеров народного искусства, из среды которых они вышли»[14]. Старосты артелей практически являлись и архитекторами, когда такого понятия на Руси еще не существовало.


Реставратор-деревянщик за работой


Дошедшие до нашего времени древние деревянные постройки свидетельствуют, что эти зодчие из народа были профессионалами своего дела, обладали развитым пространственным мышлением. Они должны были возвести дом или церковь по словесным описаниям, изложенным в «подрядной записи». «Приходится только поражаться, каким образом, не обладая иногда даже элементарной грамотой, народные мастера могли не только задумывать, но и осуществлять замечательные сооружения. Здесь, конечно, сыграла роль традиция, передача секретов художественного творчества и технических знаний, накопленных долгим опытом, от отца к сыну»[15].

Важным и не до конца проясненным остается вопрос, пользовались ли старые мастера чертежами. Известно, что такое чертеж, на Руси знали еще в конце XV века, когда в Москву по приглашению великого князя Ивана III прибыли итальянские мастера. В своей работе они пользовались чертежами, которые в Европе давно существовали. Неясно, однако, обучали ли они русских мастеров ими пользоваться, или чертежи являлись их профессиональным секретом. Найдены простейшие чертежи конца XVII века для строительства царской вотчины Алексея Михайловича в Измайлове. На них дома вдоль дороги показаны как бы «лежащими на спине», при этом видны только передние фасады. Очевидно, что авторы чертежей не владели техникой проекционного изображения зданий. В данном случае сказанное относится к каменным сооружениям. Что происходило с деревянным строительством, неизвестно.

Не исключено, что для сложных построек делалась из дерева или глины упрощенная модель, что помогало плотникам артели лучше понять особенности будущего сооружения. Часто здание строили «от образца», то есть ссылались на какое-то известное подрядчику сооружение, которое принималось как эталон. Новая постройка никогда не получалась точной копией такого «образца». Каждый мастер вносил в работу что-нибудь свое, и это приводило к бесконечному разнообразию таких построек.

Мастера-плотники имели разные плотницкие инструменты, среди которых главными были топоры различных форм и размеров. Владели артельщики топором виртуозно и могли с его помощью вырубить в толстой доске круглое отверстие величиной с чайное блюдце. Современное выражение «топорная работа» совершенно неприменимо к древним мастерам и скорее имело противоположный смысл. Топором не только валили лес, обрабатывали бревна, делали декоративные детали, но и вытесывали лемех сложной формы для покрытия церковных кровель и глав. Опытный реставратор-деревянщик Борис Дмитриевич Лурье рассказал мне, что для покрытия лемехом небольшой церковной главки надо было изготовить около семисот таких элементов. Лемех делали из осины, так как она податлива в работе и более влагостойкая, чем другие породы деревьев.


Плотницкие топоры XVII в.


Пила была известна еще в древности, но на Руси появилась только в конце XVII века. До этого деревья валили при помощи топора. Причем делали это очень споро и быстро. Всякое строительство начиналось с заготовки древесины. Древесину заготавливали зимой, когда дерево «спит» и менее влажное. Для заготовки и доставки на стройку бревен обычно привлекали местных мужиков. Как правило, мастер сам отбирал и помечал в лесу нужные деревья, так как от этого многое зависело. Такая выборочная заготовка строительного материала, когда молодая поросль леса сохраняется, разительно отличается от современной. Сегодня, как правило, на отведенной для вырубки делянке валят все деревья. Остается голый участок, покрытый травой, кустарником и пнями. Новые деревья появятся здесь только через многие десятки лет.

Торцы деревьев, срубленных топором, были более плотными и влагонепроницаемыми, чем у спиленных бревен. Однако главной трудностью при отсутствии пилы была не рубка леса, а изготовление досок и брусьев. Из одного бревна получали иногда три-четыре доски. Бревно тщательно отбирали, а затем с помощью клиньев раскалывали в продольном направлении. Такие заготовки обрабатывали топором до получения досок или брусьев нужного размера. Доски очень ценились, и при разборке старых зданий их старались сохранять. Осенью 1768 года В. И. Баженов по поручению императрицы Екатерины II приехал в село Коломенское для осмотра старого деревянного дворца царя Алексея Михайловича. Зодчий пришел к мнению, что дворец нужно «не замешкав разобрать». В донесении Екатерине он пишет: «В оном дворце много выберется такого лесу, какой не токмо в полы, но и в лучшую столярную работу потребен быть может»[16]. Через год дворец разобрали, возможно, под наблюдением Баженова. Сухой лес, особенно половые доски, тщательно сложили и укрыли от дождя. Их предполагалось использовать при строительстве Большого Кремлевского дворца. О дворце в Коломенском, выдающемся памятнике русского деревянного зодчества, в книге будет рассказано подробно.

Чудом уцелевший

Сытинский переулок находится в самом центре столицы, рядом с Пушкинской площадью, Большой Бронной улицей и Тверской. В XV веке это была слобода оружейников и ворÓтников, сторожей при воротах Кремля, Белого и Китай-города. В 1573 году на углу Малого Палашевского и Сытинского переулков построили церковь Рождества Христова в Палашах, или в Палачах. По преданию, в округе селились палачи, бившие батогами и казнившие преступников. Однако эта экзотическая легенда не находит документального подтверждения. Скорее всего, здесь жили оружейники, обитатели Бронной слободы, делавшие мечи, или палаши. Отсюда и Бронные улицы, и Палашевский переулок.

Церковь Рождества в Палашах стояла на пригорке, укрепленном сегодня подпорной стенкой, и была приходским храмом Бронной слободы. Здесь 27 января 1913 года венчалась с Сергеем Эфроном Марина Цветаева. Семья Цветаевых жила неподалеку, в Трехпрудном переулке. Церковь сломали в начале 1930-х годов, теперь на ее месте стоит типовое здание школы.

В 1770-х годах, согласно Прожектированному плану Москвы, против Большой Бронной улицы, перед Страстным монастырем, возникла небольшая площадь. По Тверской проходила дорога на Тверь и Петербург. Вскоре она превратилась в главную улицу Москвы. Постепенно вокруг возникли новые проезды, становившиеся улицами и переулками. На плане 1773 года видно, что Сытинский переулок и Сытинский тупик тогда уже существовали. По московской традиции наименование переулку дали по фамилии жившего в нем богатого домовладельца: уже в начале XVIII века большой участок здесь принадлежал семье Сытиных.


Храм Рождества Христова в Палашах


План участка


Окружающая застройка состояла главным образом из старых палат и небольших городских усадеб. Палаты XVII века реставраторы обнаружили сравнительно недавно в первом этаже дома № 7 по Малому Палашевскому переулку. Городские усадьбы обычно представляли собой ансамбль главного дома, флигелей и служб. Главный дом, как правило, был деревянный, в то время как службы часто строили из камня. Эта странность объясняется древним поверьем, что в каменных домах жить вредно. Дома в таких небольших усадьбах были одноэтажные, иногда с мезонином. На задний фасад выходили окна низкого антресольного этажа, в котором обычно и жили хозяева. Главный фасад украшал скромный портик.

Наряду с городскими домами в переулках Бронной слободы стояли и бревенчатые избы небогатых ремесленников. Такие избы мало отличались от деревенских, но в больших городах запрещалось делать соломенные крыши. Комиссия для строений требовала, чтобы домовладельцы в течение трех лет обшили бревенчатые срубы тесом или оштукатурили. Однако многие дома так и оставались неоштукатуренными.

В переписи 1716 года усадьба Сытиных упоминается как «двор Никиты Иванова сына Сытина в приходе церкви Рождества в Старых Палачах». Спустя почти шестьдесят лет, в 1774 году, вся территория между Большой Бронной, Сытинским переулком и Сытинским тупиком значится принадлежащей сыну капитана Н. И. Сытина капралу Измайловского полка Петру Никитичу Сытину. После его смерти усадьбу унаследовала его вдова Прасковья Степановна, а затем их дети. Они разделили владение на три участка, и каждый построил себе усадьбу с домом и службами. На Большую Бронную выходила усадьба девицы Елизаветы Сытиной. Угловые участки достались майору Александру Петровичу и бригадиру Андрею Петровичу Сытиным. На планах 1803 года показаны их дома, которые пережили пожар 1812 года.


Фотография дома Сытина. Начало XX века ...



Все права на текст принадлежат автору: Владимир Александрович Резвин.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Прогулки по Москве. Москва деревянная: что осталосьВладимир Александрович Резвин