Все права на текст принадлежат автору: Люси Мод Монтгомери.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Аня из Шумящих ТополейЛюси Мод Монтгомери

Люси Мод МОНТГОМЕРИ АНЯ ИЗ ШУМЯЩИХ ТОПОЛЕЙ

Год первый

1

Письмо Анны Ширли, бакалавра гуманитарных наук,

директрисы Саммерсайдской средней школы,

Гилберту Блайту, студенту медицинского отделения

Редмондского университета в Кингспорте


Шумящие Тополя,

переулок Призрака,

Саммерсайд, о-в Принца Эдуарда.

Понедельник, 12 сентября.


Любимейший!

Вот это адрес! Тебе доводилось слышать что-нибудь более очаровательное? Шумящие Тополя — название моего нового дома, и оно мне очень нравится. Нравится мне и название переулка — «переулок Призрака», хотя официально его не существует. Переулок должен именоваться Трент-стрит, но никто его так не называет, если не считать редких случаев, когда о нем упоминают в «Еженедельном курьере», и тогда люди с недоумением переглядываются и спрашивают друг друга: «Трент-стрит? Да где ж это такая, скажите на милость?» А это просто-напросто переулок Призрака, хотя, по какой причине он так называется, не могу сказать. Я уже спрашивала об этом Ребекку Дью, но все, что она смогла сообщать, — это то, что он всегда был переулком Призрака и что когда-то, давным-давно, были какие-то россказни о якобы посещающем этот переулок привидении. Но, по ее словам, она никогда не видала здесь ничего такого, что было бы страшнее, чем она сама.

Однако мне не следует забегать вперед. Ты же еще ничего не знаешь о Ребекке Дью. Но узнаешь — и немало! Я предвижу, что ее имя будет часто фигурировать в моих письмах.

Смеркается. (Какое, замечу мимоходом, прелестное слово! Мне оно нравится гораздо больше, чем «темнеет». Оно звучит так бархатно, призрачно и… и… сумеречно.) При свете дня я принадлежу этому миру, во мраке ночи — сну и вечности. Но в сумерки я свободна и от одного, и от другого и принадлежу лишь себе… и тебе. Поэтому я намерена всегда посвящать этот час нашей переписке. Впрочем, это письмо не будет любовным. Сегодня у меня скрипучее перо, а я не могу писать любовные письма скрипучим пером… или царапающим… или тупым. Так что ты будешь получать от меня письма того рода только тогда, когда у меня под рукой окажется именно такое перо, какое нужно для этого. Пока же я расскажу тебе о моем новом жилище и его обитателях. Гилберт, они просто прелесть!

В Саммерсайд я прибыла еще вчера, чтобы подыскать себе жилье. Вместе со мной поехала миссис Линд, якобы для того, чтобы сделать кое-какие покупки, но на самом деле — я точно знаю — для того, чтобы выбрать для меня подходящую комнату. Несмотря на всю мою университетскую ученость и степень бакалавра, она все еще считает меня неопытным юным созданием, которое необходимо направлять, поучать и оберегать.

Приехали мы поездом, и тут, Гилберт, со мной произошел забавнейший случай. Я из тех, с кем вечно происходят всякие приключения, хотя мы их и не ищем. Я, так сказать, прямо-таки притягиваю их к себе.

Все произошло тогда, когда поезд уже подходил к нашей станции. Я встала и, наклонившись, чтобы поднять чемодан миссис Линд (она намеревалась провести воскресенье у своей саммерсайдской подруги), уперлась костяшками пальцев в то, что показалось мне гладкой, блестящей ручкой вагонного сиденья. В следующую секунду я получила сильнейший удар по руке, так, что чуть не взвыла от боли. Гилберт, то, что я приняла за ручку сиденья, было лысой головой какого-то мужчины! Он явно только что очнулся от сна и свирепо смотрел на меня. Я униженно извинилась и постаралась как можно скорее выбраться из вагона. Когда я бросила в его сторону последний взгляд, он все еще пристально смотрел на меня. Миссис Линд была в ужасе, а у меня до сих пор болит рука!

Я не ожидала, что столкнусь с какими-либо трудностями в поисках жилья, поскольку некая миссис Прингль, супруга мистера Томаса Прингля, на протяжении последних пятнадцати лет неизменно сдавала комнату сменявшим друг друга директрисам и директорам Саммерсайдской средней школы. Но по какой-то неизвестной причине она вдруг устала от «хлопот с жильцами» и не пожелала взять меня к себе. В нескольких других подходящих домах меня встретили той же вежливой отговоркой. Еще несколько домов оказались неподходящими. Мы бродили по городку всю вторую половину дня и начали страдать от жары, усталости, тоски и головной боли — по крайней мере, я начала. В отчаянии я уже была готова отказаться от дальнейших поисков… и тогда появился переулок Призрака!

Мы зашли повидать миссис Брэддок, давнюю близкую подругу миссис Линд. И миссис Брэддок сказала, что, вполне возможно, меня возьмут к себе вдовы.

— Я слышала, они хотят сдать комнату, чтобы иметь возможность платить жалованье Ребекке Дью. Они не смогут больше позволить себе держать Ребекку, если у них не появится какой-нибудь дополнительный источник дохода. А если Ребекка уйдет, кто будет доить их рыжую корову?

И миссис Брэддок устремила на меня суровый взор, словно считала, что мой долг — доить эту рыжую корову, но не поверила бы мне, заяви я хоть под присягой, что умею доить коров.

— Что это за вдовы, о которых ты говоришь? — спросила миссис Линд.

— Да это тетушка Кейт и тетушка Четти[1], — сказала миссис Брэддок таким тоном, будто все, даже любой невежественный бакалавр гуманитарных наук, должны это знать. — Тетушка Кейт — миссис Маккомбер (она вдова капитана Маккомбера), а тетушка Четти — миссис Маклин, обыкновенная вдова. Но все называют их тетушками. Они живут в самом конце переулка Призрака.

Переулок Призрака! Это решило дело. Я знала, что просто должна поселиться у вдов.

— Пойдемте прямо сейчас и поговорим с ними, — умоляюще обратилась я к миссис Линд. Мне казалось, что если мы потеряем хотя бы миг, переулок Призрака вернется в сказочную страну, из которой появился.

— Поговорить-то с ними вы можете, но на самом деле решать, возьмут они вас к себе или нет, будет Ребекка Дью. В Шумящих Тополях, уж поверьте мне, всем заправляет она!

Шумящие Тополя! Такого не могло быть — не могло! Я подумала, что все это мне снится.

Но рядом была миссис Линд, которая заявила, что это очень странное название для дома.

— Так уж его назвал капитан Маккомбер. Это был его дом. Он сам посадил все эти тополя вдоль ограды и очень ими гордился, хотя редко приплывал в Саммерсайд и никогда не оставался дома надолго. Тетушка Кейт обычно говорила, что это большое неудобство, но мы так никогда и не разобрались толком, имеет ли она в виду то, что он мало находится дома, или то, что вообще приезжает… Что ж, мисс Ширли, надеюсь, вам удастся пристроиться там. Ребекка Дью — отличная кухарка и истинный гений по части картофельных блюд. Если понравитесь ей, будете как сыр в масле кататься. Ну а не понравитесь — значит, не понравитесь, вот и весь сказ. Я слышала, тут у нас новый банковский служащий тоже ищет комнату. Может быть, она выберет его… М-да, что-то нечисто, если у Тома Прингля не захотели вас взять. В Саммерсайде полно тех, кто носит эту фамилию, да и многие из тех, кто ее не носит, наполовину Прингли. Их зовут у нас «королевским родом», и вам, мисс Ширли, придется постараться поладить с ними, а иначе дела у вас в нашей школе никогда хорошо не пойдут. Они всегда верховодили в здешних местах: есть даже улица, названная в честь старого капитана Эйбрахама Прингля. Это настоящий клан, а тон среди всей их братии задают две старые леди с Кленового Холма. Я слышала, они настроены против вас.

— Но почему? — воскликнула я. — Они меня совсем не знают!

— Какой-то их дальний родственник подавал заявление на должность директора школы, и все они считали, что ему она и достанется. Так что, когда на должность взяли вас, вся эта шатия запрокинула головы и завыла. Таковы уж люди! Надо принимать их такими, какие они есть. Прингли будут вести речи, сладкие как мед, но действовать во всем против вас. Я не хочу вас обескуражить, но думаю, что вам лучше узнать об этом сразу. Кто остережен, тот вооружен. Надеюсь, все у вас пойдет хорошо — им назло… А если вдовы возьмут вас, вы ведь не будете против того, чтобы есть за одним столом с Ребеккой Дью? Она, понимаете, не служанка, а дальняя родственница капитана Маккомбера. Когда приходят гости, она не садится со всеми за стол — в таких случаях она знает свое место, — но, если вы поселитесь у них, она, разумеется, не будет считать вас гостьей.

Я заверила встревоженную миссис Брэддок, что буду рада есть за одним столом с Ребеккой Дью, и потянула миссис Линд к двери. Мне было необходимо опередить банковского служащего.

Миссис Брэддок последовала за нами в переднюю.

— И постарайтесь не задевать чувства тетушки Четти, хорошо? Ее так легко обидеть. Она такая чувствительная, бедняжка! Понимаете, у нее нет таких денег, как у тетушки Кейт, хотя и у тетушки Кейт их вовсе не так уж много. И кроме того, тетушке Кейт очень нравился ее муж — ее собственный муж, я хочу сказать, — а тетушке Четти не нравился — не нравился ее собственный, я хочу сказать. И неудивительно! Линкольн Маклин был старый чудак… но она думает, что люди вменяют это ей в вину. Как удачно, что сегодня суббота! Будь это пятница, тетушка Четти и думать бы не захотела о том, чтобы взять вас. Казалось бы, эта тетушка Кейт, вдова моряка, должна быть суеверной, правда? Моряки как будто всегда этим отличаются. Но суеверна не она, а тетушка Четти, хотя ее муж был плотником. Она была очень хорошенькой в свое время, бедняжка!

Я заверила миссис Брэддок, что чувства тетушки Четти будут священны для меня, но она последовала за нами к воротам.

— Кейт и Четти не будут разглядывать ваши вещи, когда вас нет дома. Они очень щепетильны в этом отношении. Ребекка Дью, может быть, и взглянет, но сплетничать не будет. А еще я на вашем месте не пошла бы к парадной двери. Они пользуются ею в только по-настоящему важных случаях. Я думаю, ее не открывали со времени похорон капитана Маккомбера. Толкнитесь в боковую дверь. Ключ они держат под цветочным ящиком на подоконнике. Так что, если дома никого нет, просто откройте дверь ключом, войдите и подождите. И ни в коем случае не хвалите кота, так как Ребекка Дью его не любит.

Я пообещала не хвалить, и мы наконец все-таки ушли. Вскоре мы уже стояли в переулке Призрака. Это очень короткая боковая улочка, за которой начинается открытая местность, а виднеющаяся вдали голубоватая гора кажется красивым изображением на театральном заднике. По одну сторону улочки нет никаких домов, и большой участок земли отлого спускается к гавани. По другую сторону — домов всего лишь три. Первый — просто дом, больше о нем сказать нечего. Следующий — внушительный мрачный особняк из красного кирпича с отделкой из серого камня; из скатов мансардной крыши торчат козырьки слуховых окошек, а ее плоская верхняя часть обнесена железными перилами. Со всех сторон к дому подступает такое количество елей и пихт, что его стены едва видны с улицы. В нем, должно быть, ужасно темно. А третий и последний дом — Шумящие Тополя, расположенные прямо на углу поросшей травой улочки, куда выходит парадное крыльцо, и настоящей проселочной дороги, красивой и тенистой, идущей сбоку от дома.

Я влюбилась в него с первого взгляда. Знаешь, есть дома, которые сразу производят на увидевшего их человека огромное впечатление, и по какой-то едва ли поддающейся объяснению причине. Шумящие Тополя из их числа. Я могла бы описать тебе этот дом как белый каркасный домик — очень белый, с зелеными ставнями — очень зелеными, с башенкой на углу и слуховыми окошками по бокам, с отделяющей его от улицы низенькой каменной оградкой, вдоль которой через равные промежутки стоят тополя, и с большим огородом позади него, где в восхитительном беспорядке высажены цветы и овощи… Но это описание не может передать его очарования. Говоря коротко, это дом с пленительной индивидуальностью, в нем есть что-то напоминающее Зеленые Мезонины.

— Вот место для меня. Это было предначертано, — сказала я восхищенно.

Вид у миссис Линд был такой, словно предначертание не внушает ей доверия.

— Далековато от школы, — заметила она с сомнением.

— Ничего страшного. У меня будет хороший моцион. Ах, только взгляните на эту прекрасную рощу берез и кленов за дорогой!

Миссис Линд взглянула, но сказала лишь:

— Надеюсь, тебя не будут изводить комары.

Я тоже надеялась на это. Ненавижу комаров. Один-единственный комар может прогнать мой сон куда лучше, даже чем нечистая совесть.

Я была рада, что нам не пришлось входить в дом через парадную дверь. Она выглядит ужасно мрачно — большая, двустворчатая, выкрашенная в красный цвет, в каждой створке красное стекло с цветочным узором. Кажется, что она совсем от другого дома. Маленькая зеленая боковая дверь, к которой мы подошли по чудесной дорожке, выложенной плоскими плитами песчаника и кое-где совершенно утопающей в траве, показалась мне гораздо более приветливой и привлекательной. Дорожку окаймляют очень аккуратные, заботливо ухоженные клумбы, на которых растут канареечник, диликтра, тигровые лилии, турецкие гвоздики, кустарниковая полынь, красно-белые маргаритки и те цветы, которые миссис Линд называет пиниями. Конечно, сейчас не все они в цвету, но видно, что все цвели в положенное время, и цвели на славу. В дальнем уголке огорода — участок с кустами роз, а между Шумящими Тополями и мрачным соседним домом — кирпичная стена, заросшая диким виноградом, который увил и решетку, перекинутую в виде арки над тускло-зеленой дверью прямо посередине стены. Несколько виноградных побегов протянулись поперек двери — ясно, что в последнее время ее не открывают. На самом деле это даже и не дверь, а только нижняя половина двери, и через верхнюю открытую часть дверного проема мы могли мельком бросить взгляд в сад за стеной.

Едва мы вошли в ворота Шумящих Тополей, я заметила возле дорожки небольшой пучок клевера. Что-то заставило меня нагнуться и взглянуть на него поближе. Поверишь ли, Гилберт? Там, прямо перед моими глазами, были три четырехлистника![2] Вот это предзнаменование! Против него даже Прингли бессильны. И я сразу почувствовала, что у банковского служащего нет ни малейших шансов.

Боковая дверь была открыта — кто-то, очевидно, был дома, и мы могли не заглядывать под цветочный ящик. Мы постучали, и к двери подошла Ребекка Дью. Мы сразу поняли, что это Ребекка Дью, так как это не мог быть никто иной на всем белом свете. И она не могла бы носить никакое другое имя!

Ребекке Дью за сорок, и если бы у помидора были черные волосы, гладко зачесанные назад, маленькие блестящие черные глазки, крошечный носик с утолщением на конце и рот в виде щели, он выглядел бы в точности как она. Все в ней чуточку коротковато — руки и ноги, шея и нос — все, кроме улыбки. Улыбка у нее такая, что может протянуться от уха до уха.

Но в тот момент мы еще не удостоились ее улыбки. Когда я спросила, можно ли видеть миссис Маккомбер, Ребекка Дью взглянула на меня довольно мрачно.

— Вы имеете в виду вдову капитана Маккомбера? — уточнила она с упреком, словно в доме было не меньше десятка разных миссис Маккомбер.

— Да, — ответила я смиренно. И мы тотчас же были введены в гостиную и оставлены там. Это довольно приятная маленькая комната, пожалуй, с чрезмерным количеством вышитых салфеточек на спинках и ручках мягкой мебели, но пленившая меня своей тихой, уютной атмосферой. Каждый предмет обстановки имеет свое особое, отведенное именно для него и занимаемое им много лет место. А как блестит вся деревянная мебель! Ни один покупной полировальный состав никогда не производил такого зеркального блеска. Я поняла, что это результат неустанных трудов Ребекки Дью. Каминную полку украшает бутылка, в которой находится модель корабля с полной оснасткой и парусами. Этот корабль чрезвычайно заинтересовал миссис Линд, которая никак не могла догадаться, каким образом он попал в бутылку, но нашла, что благодаря ему у комнаты «очень мореходный вид».

Вошли вдовы. Они мне сразу понравились. Тетушка Кейт высокая, худая и седая, немного суровая — точно того же типа, что и Марилла, а тетушка Четти — маленькая, худая и седая, немного грустная. Возможно, когда-то она была хороша собой, но теперь от прежней красоты ничего не осталось, кроме глаз. Глаза у нее чудесные — нежные, большие, карие.

Я изложила цель моего визита, и вдовы переглянулись.

— Мы должны посоветоваться с Ребеккой Дью, — сказала тетушка Четти.

— Без сомнения, — отозвалась тетушка Кейт.

И Ребекка Дью была вызвана из кухни. Вместе с ней вошел кот — большой, пушистый мальтийский кот с белой манишкой и белым воротничком. Я охотно погладила бы его, но, памятуя о предостережении миссис Брэддок, сочла за лучшее проигнорировать его присутствие. Ребекка взирала на меня без тени улыбки.

— Ребекка, — сказала тетушка Кейт, которая, как я убедилась, зря слов не тратит, — мисс Ширли хочет, чтобы мы сдали ей комнату. Я думаю, мы не можем этого сделать.

— Почему нет? — возразила Ребекка Дью.

— Боюсь, Ребекка, у вас прибавилось бы хлопот, — сказала тетушка Четти.

— Мне к хлопотам не привыкать, — заявила Ребекка Дью.

Просто невозможно, Гилберт, отделить ее имя от фамилии — невозможно… хотя вдовы это делают. Они обращаются к ней «Ребекка». Не знаю, как им это удается.

— Мы, пожалуй, староваты, чтобы сдавать комнаты молодежи, — упорствовала тетушка Четти.

— Не говорите за других, — отрезала Ребекка Дью. — Мне еще только сорок пять, и я еще сохраняю и умственные, и физические способности. И на мой взгляд, было бы совсем неплохо, если бы в доме поселился кто-нибудь помоложе. Девушка, во всяком случае, лучше, чем молодой человек. Он курил бы и днем и ночью — спалил бы нас дотла прямо в постелях. Если вам нужен жилец, я посоветовала бы взять ее. Но, разумеется, это ваш дом.

«Сказала и исчезла», как любил выражаться Гомер[3]. Я поняла, что все уже решено, но тетушка Четти сказала, что я должна подняться наверх и посмотреть, устроит ли меня комната.

— Мы, душенька, дадим вам комнату в башне. Она не такая большая, как комната для гостей, но в ней есть отвод от дымохода, чтобы зимой ставить железную печечку, да и вид из окна гораздо приятнее. Вам будет видно старое кладбище.

Я знала, что полюблю эту комнату. Само название «комната в башне» вызвало у меня приятную дрожь. Я почувствовала себя так, словно очутилась в той старинной балладе, которую мы часто пели в авонлейской школе, о девице, что «жила в высокой башне у моря, у седого». Комнатка и в самом деле оказалась премилой. Мы поднялись в нее по маленькому пролету угловой лестницы, ведущей с лестничной площадки. Комнатка невелика, но совсем не такая маленькая, как та, ужасная, представлявшая собой просто отгороженную часть коридора, где я жила в первый год учебы в Редмонде. Здесь два слуховых окна — одно выходит на запад, другое на север, а в наружном углу башни еще одно окно, трехстворчатое, трехстороннее, с открывающимися наружу рамами и расположенными под ним полками для моих книг. Пол накрыт круглыми плетеными ковриками. Большая кровать с пологом и узорчатым стеганым одеялом производит впечатление столь безукоризненно ровной и гладкой, что спать на ней и тем нарушать эту красоту кажется преступлением. К тому же, Гилберт, она такая высокая, что взбираться на нее мне приходится по забавной маленькой лесенке, которая в дневное время убирается под кровать. Кажется, все это хитрое сооружение вывез из какой-то заграницы капитан Маккомбер.

Есть здесь прелестный угловой буфетик с нарисованными на дверце букетами и с полочками, украшенными вырезанной в виде фестонов белой бумагой. Есть и круглая голубая подушка на сиденье у окна — углубление, образованное пришитой посередине большой, обтянутой тканью пуговицей, придает этой подушке вид пухлого голубого пончика. И еще есть хорошенький умывальничек с двумя полочками: на верхней едва хватает места для миски и ярко-голубого кувшинчика, а на нижней для мыльницы и большого кувшина с горячей водой. При умывальнике небольшой ящик с медными ручками, заполненный чистыми полотенцами, а на полочке над ним сидит белая фарфоровая леди в розовых туфельках, с золотым поясом и красной фарфоровой розой в золотых фарфоровых волосах.

Вся комната позолочена светом, льющимся в нее сквозь пшенично-желтые занавески, а на стенах редкостные гобелены — причудливые тени растущих за окнами тополей… живые гобелены, вечно меняющиеся и трепещущие. Так или иначе, а комнатка сразу показалась мне веселой. Я почувствовала, что нет на свете девушки богаче меня.

— Здесь тебе будет спокойно, вот что я скажу, — заявила миссис Линд, когда мы уже уходили.

— Боюсь, после свободы Домика Патти кое-что здесь покажется мне немного сковывающим и стесняющим, — заметила я, просто для того чтобы поддразнить ее.

— Свобода! — фыркнула миссис Линд презрительно. — Свобода! Не уподобляйся янки, Аня.

А сегодня я перебралась сюда уже со всеми пожитками. Конечно же, мне очень не хотелось расставаться с Зелеными Мезонинами. Как бы часто и подолгу ни была я вдали от них, с той минуты, как начинаются каникулы, я вновь принадлежу Авонлее, словно никогда и не уезжала, и мое сердце разрывается при мысли, что надо снова покинуть родной дом. Но я знаю, что полюблю Шумящие Тополя. И они уже любят меня. Я всегда знаю, любит меня какой-нибудь дом или нет.

Виды из всех моих окон замечательные — даже вид на окруженное рядом темных елей старое кладбище, куда ведет петляющая дорожка с низкими каменными оградками по бокам. Из западного окна я могу видеть всю гавань до ее дальнего туманного берега и чудесные маленькие парусники, которые так люблю, и большие корабли, уходящие в плавание «к неведомым берегам», — чарующая фраза! В ней такой «простор для воображения»! Из северного окна я могу смотреть в рощу берез и кленов, раскинувшуюся по другую сторону проселочной дороги. Ты знаешь, я всегда боготворила деревья.

Когда в Редмонде в курсе английской литературы мы проходили Теннисона, я всегда грустила вместе с бедной Эноной, оплакивавшей свои утраченные навек сосны[4].

За рощей и кладбищем протянулась прелестная долина с блестящей красной лентой дороги и рассыпанными вдоль нее белыми домиками. Некоторые долины прелестны, хотя трудно сказать почему. Даже просто смотреть на них — удовольствие. А за долиной — моя голубая гора. Я дала ей название Король Бурь; такова уж моя неодолимая страсть — всему давать романтичные имена.

В моей комнатке я смогу быть в полном одиночестве, когда мне этого захочется. Знаешь, приятно иногда немного побыть одной. Ветры будут моими друзьями… белые зимние ветры… зеленые ветры весны… голубые ветры лета… пурпурные ветры осени… «Бурный ветер, исполняющий слово Его»[5]. Какой трепет всегда вызывает у меня этот стих Библии — словно каждый ветер несет мне свое откровение! Я часто завидовала в детстве мальчику, улетевшему на крыльях северного ветра, в той прелестной старой истории, рассказанной Джорджем Макдональдом[6]. Когда-нибудь ночью, Гилберт, я открою окно моей башни и шагну прямо в объятия ветра, и Ребекка Дью никогда не узнает, почему в ту ночь моя постель осталась непримятой.

Надеюсь, что когда мы с тобой, любимейший, найдем наш «дом мечты», вокруг него будут бродить ветры. Интересно, где он, этот неизвестный дом? Буду ли я любить его больше в сиянии луны или на рассвете? Этот дом будущего, где у нас будут любовь, дружба, радостный труд… и несколько забавных приключений, чтобы было над чем посмеяться в старости. Старость! Неужели мы когда-нибудь будем старыми, Гилберт? Это кажется невозможным.

Из левой створки окна в углу моей башни мне видны крыши городка — городка, где мне предстоит прожить по меньшей мере год. Люди, живущие под этими крышами, будут моими друзьями, хотя я еще не знаю их. А может быть, моими врагами. Ведь тех, что сродни Паям, можно найти повсюду и под самыми разными фамилиями, и я прекрасно понимаю, что с Принглями, хочешь не хочешь, придется считаться. Занятия в школе начинаются завтра. Мне предстоит преподавать геометрию! Хотя это, конечно, будет не тяжелее, чем было учить ее. Я лишь молю небо, чтобы среди Принглей не оказалось математических гениев.

Я здесь всего полдня, но чувствую себя так, словно знала вдов и Ребекку Дью всю мою жизнь. Они уже попросили меня называть их тетями, а я их называть меня Аней. Ребекку Дью я назвала «мисс Дью», но лишь один раз.

— Какая мисс? — переспросила она.

— Дью, — ответила я смиренно. — Разве это не ваша фамилия?

— Ну да, моя, да только меня не называют «мисс Дью» так давно, что когда я это услышала, вроде как даже испугалась. Лучше бы и вам, мисс Ширли, больше этого не делать. Я к этому непривычная.

— Хорошо, я запомню, Ребекка… Дью, — сказала я, изо всех сил стараясь опустить это «Дью», но безуспешно.

Миссис Брэддок была совершенно права, говоря, что тетушка Четти чувствительна. Я убедилась в этом за ужином. Тетушка Кейт сказала что-то о «шестидесятишестилетии Четти». Случайно взглянув в этот момент на тетушку Четти, я увидела, что она… нет, не разразилась слезами. Это явно слишком сильное выражение для описания ее поведения. Она просто переполнилась ими. Слезы подступили к ее большим карим глазам и перелились через край, без усилий и без звука.

— Ну, что еще случилось, Четти? — спросила тетушка Кейт довольно сурово.

— Это… это был мой… только шестьдесят пятый день рождения, — пробормотала тетушка Четти.

— Прошу прощения, Шарлотта, — извинилась тетушка Кейт. И снова засияло солнце.

Кот — красивый, крупный «мальтиец», с золотыми глазами, в элегантной дымчато-серой пушистой шубке и безупречно белом белье. Тетушки называют его Василек, так как это его имя, а Ребекка называет его «Этот Кот», так как у нее вызывает негодование как он сам, так и то, что ей приходится каждое утро и каждый вечер давать ему кусочек печенки, счищать старой зубной щеткой его шерсть с кресла в гостиной, куда он любит забираться, и разыскивать его, когда он не возвращается домой поздно вечером.

— Ребекка Дью всегда терпеть не могла кошек, — сообщила мне тетушка Четти, — а Василек ей особенно ненавистен. Его два года назад принес сюда в зубах пес старой миссис Кембл — она тогда держала пса. Он, вероятно, счел, что нести его к миссис Кембл бесполезно. Такой несчастный маленький котенок! Весь мокрый, замерзший, а бедные косточки почти торчали из шкурки. Даже каменное сердце не смогло бы отказать ему в приюте. Мы с Кейт решили взять его к себе, но Ребекка Дью так никогда и не простила нам этого. Мы в тот раз не были дипломатичны. Нам следовало отказаться взять его, и тогда… Не знаю, заметили ли вы, — тетушка Четти осторожно оглянулась на дверь, ведущую из столовой в кухню, — как мы справляемся с Ребеккой Дью.

О да, я заметила, и смотреть на это было одно удовольствие. Саммерсайд и Ребекка Дью могут думать, что она «заправляет всем», но вдовам лучше известно, как обстоит дело.

— Мы не хотели брать к себе этого банковского служащего. Молодой мужчина причинял бы столько беспокойства, и мы так расстраивались бы, если б оказалось, что он не ходит в церковь регулярно. Но мы сделали вид, будто собираемся сдать ему комнату, и тогда Ребекка Дью сказала, что и слышать об этом не желает. Я так рада, душенька, что вы будете жить у нас. Я уверена, нам будет очень приятно для вас готовить. Надеюсь, все мы вам понравимся. Ребекка Дью обладает многими прекрасными качествами. Правда, когда она поселилась у нас пятнадцать лет назад, то вовсе не была такой чистюлей, как теперь. Однажды Кейт пришлось написать ее имя — «Ребекка Дью» — прямо на зеркале в гостиной, чтобы показать, какое оно пыльное. Но делать это второй раз уже не потребовалось. Ребекка Дью способна понять намек. Надеюсь, вам будет удобно в вашей комнатке, душенька. Ночью можете держать окно открытым. Кейт не одобряет ночных проветриваний, но у жильцов должны быть свои привилегии. Мы с ней спим в одной комнате и договорились, что одну ночь окно закрыто — ради нее, а другую открыто — ради меня. Такие мелкие проблемы всегда можно разрешить к взаимному удовлетворению, ведь правда? Было бы желание, а возможность найдется. И не пугайтесь, если услышите, как Ребекка рыщет ночью по дому. Ей вечно мерещатся какие-нибудь звуки, и она встает, чтобы расследовать, что это могло бы быть. Я думаю, она именно поэтому не захотела, чтобы мы взяли к себе банковского служащего. Она боялась, что может натолкнуться на него ночью, когда будет лишь в ночной рубашке. Надеюсь, вы ничего не имеете против того, что Кейт мало говорит. Такая уж она неразговорчивая. А ведь ей есть что рассказать — и немало. В молодости она объездила с мужем весь свет. Хотела бы я, чтобы у меня были такие темы для разговоров, как у нее, но я никогда никуда не уезжала с нашего острова. Я часто удивляюсь, почему так устроено — я люблю поговорить, но говорить мне не о чем, а у Кейт есть что сказать, но она терпеть не может беседовать. Но, я полагаю, Провидению виднее.

Хотя тетушка Четти говорунья хоть куда, она не выложила все это без единой паузы. В подходящие моменты я вставляла собственные замечания, но они были малозначительны.

У тетушек есть корова, которая пасется у мистера Джеймса Гамильтона, чьи луга лежат к северу от дороги, и Ребекка Дью ходит туда доить эту корову. Так что сливок у нас сколько угодно, и по утрам и вечерам Ребекка Дью передает стакан парного молока через дверь в стене, увитой диким виноградом, Женщине миссис Кембл. Оно предназначается для маленькой Элизабет, которая должна пить его по рекомендации доктора. Кто такая Женщина и кто такая маленькая Элизабет, мне еще только предстоит выяснить. Миссис Кембл — обитательница и владелица расположенной рядом с нами мрачной крепости, которая носит название «Ельник».

Не думаю, что мне удастся заснуть в эту ночь. Я никогда не сплю, когда впервые окажусь на незнакомой кровати, а эта — самая необычная, какую мне только доводилось видеть… Но я не огорчаюсь — я всегда любила такие ночи. Буду лежать без сна и обдумывать все-все в этой жизни — прошлое, настоящее и будущее. Особенно будущее.

Я знаю, Гилберт, что это немилосердно длинное письмо. Впредь я не буду обрекать тебя на чтение таких писем. Но мне так хотелось рассказать обо всем сразу, чтобы ты мог представить себе мое новое окружение. А теперь — кончаю, так как в вышине над гаванью луна «скрывается медленно в царстве теней». Я еще должна написать письмо Марилле. В Зеленые Мезонины оно придет послезавтра, и Дэви принесет его с почты, и они с Дорой будут толкаться возле Мариллы, когда она распечатает конверт, а миссис Линд вся обратится в слух… Написала все это и затосковала по дому. Доброй ночи, любимейший, желает тебе та, что есть и вечно будет

твоя нежно любящая

Анна Ширли.

2

Отрывки из разных писем

от той же к тому же


26 сентября


Знаешь, куда я хожу читать твои письма? За дорогу, в рощу. Там есть неглубокая лощинка, где на зарослях папоротников играют веселые солнечные пятна. Вдоль лощинки вьется ручей, а возле него лежит искривленный обомшелый ствол упавшего дерева, на котором я обычно сижу. и стоят вряд молоденькие сестры-березки. И теперь, когда мне приснится особенный сон — золотисто-зеленый, с малиновыми прожилками — сон из снов, я буду тешить мою фантазию верой в то, что он пришел из моей потайной березовой лощинки и явился плодом таинственного союза самой стройной, самой воздушной из сестер с тихонько напевающим ручьем. Я люблю сидеть там и слушать безмолвие рощи. Ты когда-нибудь замечал, Гилберт, каким разным бывает безмолвие? Безмолвие лесов, побережья, лугов, ночи, летнего дня… И все они не похожи друг на друга, оттого что разнятся пронизывающие их, едва слышные звуки. Я уверена, что будь я даже совершенно слепой и бесчувственной к жаре и холоду, и то легко могла бы определить, где нахожусь, только вслушиваясь в окружающее меня безмолвие.

Занятия в школе идут уже две недели, и я неплохо организовала всю учебную работу. Но миссис Брэддок была права: Прингли — моя главная проблема. И пока я еще точно не знаю, как мне удастся разрешить ее, — даже несмотря и на три счастливых клеверовых листка. Как говорит миссис Брэддок, речи их сладки как мед, но сами они скользкие как змеи.

Прингли, в самом деле, что-то вроде клана, который ведет учет всех своих членов и в котором немало раздоров, но все встают плечом к плечу в борьбе с любым чужаком. Я пришла к выводу, что в Саммерсайде только два типа людей — Прингли и не Прингли.

В моем классе полно Принглей и немало тех, кто носит другую фамилию, но в чьих жилах течет кровь Принглей. За вожака у них, как кажется, Джен Прингль — зеленоглазое принглевское отродье, которое выглядит в точности так, как выглядела, должно быть, в четырнадцать лет Бекки Шарп[7]. Я уверена, что это она намеренно и искусно организует кампанию неподчинения и проявления неуважения, которой, я чувствую, мне будет трудно противостоять. Она обладает даром строить неотразимо комичные гримасы, и когда я слышу приглушенный смех, пробегающий по классу за моей спиной, мне отлично известно, что вызвало его, но до сих пор я не смогла поймать ее на этих проделках. К тому же ума ей не занимать — маленькая негодница! — она может писать сочинения, которые сродни литературе, и совершенно блестяще справляется с математикой — горе мне! Есть некая искра во всем, что она говорит и делает, и к тому же она хорошо чувствует комизм различных ситуаций, что могло бы породнить нас, если бы она не начала с того, что возненавидела меня. Но при том, как обстоят дела в настоящее время, боюсь, пройдет немало времени, прежде чем Джен и я сможем посмеяться над чем-нибудь вместе.

Майра Прингль, кузина Джен, — первая красавица в школе, но явно глупа и часто совершает забавные ошибки, как, например, сегодня, когда сказала на уроке истории, что индейцы считали Шамплена[8] и его спутников богами или «чем-то бесчеловечным».

В общественном отношении Прингли, как выражается Ребекка Дью, — «велита» Саммерсайда. Я уже была приглашена к ужину в два принглевских семейства, поскольку приличия требуют, чтобы новая учительница получила приглашение отужинать, а Прингли не намерены пренебрегать приличиями. Вчера вечером я была у Джеймса Прингля, отца вышеупомянутой Джен. У него внешность университетского профессора, но на самом деле он глуп и невежествен. Он много толковал о дисциплине, постукивая по накрытому скатертью столу указательным пальцем с далеко не безукоризненно чистым ногтем и иногда ужасно обращаясь с грамматикой. Саммерсайдская средняя школа всегда нуждалась в твердой руке — опытном учителе, предпочтительно мужчине. Он боится, что я не-емного слишком молода — «недостаток, который время исправит очень быстро», — добавил он с грустью. Я не сказала ничего, так как если бы заговорила, то могла бы сказать лишнее. Так что я была сладкой и скользкой, не хуже любого из Принглей, и довольствовалась тем, что смотрела на него ясными глазами и говорила про себя: «Ах ты, двуличный старый брюзга!»

Умом Джен, должно быть, пошла в мать, которая, как я с удивлением отметила, мне понравилась. Сама Джен в присутствии родителей была образцом благовоспитанности. Но хотя ее фразы были вежливыми, тон неизменно оставался дерзким. Произнося «мисс Ширли», она всякий раз ухитрялась сделать так, что эти слова звучали как оскорбление. И всякий раз, когда она останавливала взгляд на моих волосах, я чувствовала, что они совершенно морковного цвета. Никто из Принглей, я уверена, никогда не согласился бы признать, что они каштановые.

Семейство Мортона Прингля понравилось мне гораздо больше, хотя Мортон Прингль на самом деле никогда не слушает собеседника. Он говорит что-нибудь, а затем, пока ему отвечают, обдумывает свою следующую фразу.

Миссис Прингль, вдова Стивена Прингля (в Саммерсайде полно вдов), прислала мне вчера письмо — милое, вежливое, ядовитое. Милли получает слишком много домашних заданий… Милли — слабенький ребенок, и ей нельзя переутомляться… Мистер Белл никогда ничего не задавал ей на дом… Она очень впечатлительный ребенок, которого нужно уметь понять. Мистер Белл так хорошо понимал ее! Миссис Прингль уверена, что я тоже пойму Милли, если постараюсь.

Не сомневаюсь, миссис Прингль возлагает на меня вину за то, что у Адама Прингля сегодня на уроке пошла носом кровь, по причине чего он был вынужден уйти домой. А в прошлую ночь я проснулась и никак не могла уснуть снова, так как вспомнила, что не поставила точку над i в вопросе, который написала на доске. Джен наверняка заметила это, и теперь по всему клану пойдут разговоры.

Ребекка Дью говорит, что все Прингли пригласят меня к ужину — кроме старых леди с Кленового Холма, а затем перестанут меня замечать. А так как они здешняя «велита», это может означать, что в смысле светской жизни я окажусь в Саммерсайде отверженной. Ну что ж, посмотрим. Сражение идет, оно еще не выиграно и не проиграно. И все же я чувствую себя несчастной из-за всего этого. Бесполезно пытаться что-либо доказать, когда сталкиваешься с предвзятостью. А я до сих пор все такая же, какой была в детстве: для меня невыносимо сознавать, что я кому-то не нравлюсь. Неприятно всегда помнить о том, что семьи половины моих учеников ненавидят меня. И без всякой моей в том вины! Несправедливость — вот что уязвляет меня… Опять слово подчеркнуто! Но такие подчеркивания очень помогают отвести душу.

Если оставить в стороне Принглей, то должна сказать, что мне нравятся мои ученики. Среди них есть умные, целеустремленные, трудолюбивые, которые действительно заинтересованы в получении образования. Льюис Аллен платит своей квартирной хозяйке за стол и жилье тем, что выполняет работу по дому, и он ничуть этого не стыдится. А Софи Синклер ездит в школу верхом без седла на старой отцовской кобыле — каждый день, шесть миль туда и шесть миль обратно. Вот это мужество! И если у меня есть возможность чем-то помочь такой девочке, стану ли я обращать внимание на Принглей? Да только беда в том, что если я не сумею завоевать расположение «королевского рода», у меня будет мало возможностей помочь кому бы то ни было.

Но как я люблю Шумящие Тополя! Это не просто дом, где снимаешь комнату, это родной дом! И все в нем любят меня — даже Василек, хотя он и не упускает случая выразить мне иногда свое порицание тем, что демонстративно усаживается спиной ко мне и время от времени косит на меня через плечо золотистым глазом, чтобы посмотреть, как это на меня действует. Я стараюсь не ласкать его, когда Ребекка Дью находится поблизости, так как это ее ужасно раздражает. Днем Василек — домашнее, спокойное, склонное к размышлениям животное, однако ночью это совершенно дикое и таинственное существо. Ребекка Дью объясняет это тем, что ему никогда не позволяют оставаться на улице после наступления темноты. Ее раздражает то, что ей приходится стоять по вечерам на заднем дворе и зазывать его домой. Она говорит, что все соседи, должно быть, смеются над ней. А зовет она его так зычно и громогласно, что в тихий вечер это ее "Котик… котик… КОТИК!" слышит, без сомнения, весь городок. У вдов была бы истерика, если б Василька не оказалось дома, когда они ложатся спать. "Никто не знает, что я перенесла из-за Этого Кота, — никто !" уверяла меня Ребекка.

Вдовы выдерживают проверку временем: с каждым днем они нравятся мне все больше. Тетушка Кейт считает, что читать романы вредно, но сообщила мне, что не намерена следить за моим выбором книг для чтения. Тетушка Четти любит романы. У нее есть для них «тайничок» (она берет их в местной библиотеке и украдкой проносит в дом). В тайничок она кладет и колоду карт для пасьянса, и всякие другие предметы, которые не хочет показывать тетушке Кейт. Он устроен в сиденье стула, и никто, кроме тетушки Четти, не знает и не догадывается, что это не просто стул. У меня немалые подозрения, что она открыла мне свой секрет в расчете на мое пособничество в деле вышеупомянутого тайного проноса книг в дом. По правде говоря, в Шумящих Тополях не должно бы быть нужды в устройстве специальных тайников: я еще не видела дома, в котором было бы такое количество всяких таинственных буфетов и буфетиков. Хотя, конечно, Ребекка Дью не дает им оставаться таинственными и с неизменной свирепостью очищает их от всего лишнего. «Дом сам себя в чистоте содержать не будет», — заявляет она со скорбным видом, если та или другая вдова вздумает протестовать. Я уверена, она в два счета разделалась бы с романом или колодой карт, случись ей их обнаружить. И то и другое вселяет ужас в ее благочестивую душу. Она утверждает, что карты — «игрушки дьявола», а романы и того хуже. Единственное ее чтение, кроме Библии, — это светская хроника в монреальской «Гардиан». Она любит раздумывать над сообщениями о домах, обстановке и развлечениях миллионеров.

— Представьте только, мисс Ширли, — мыться в золотой ванне! — мечтательно сказала она мне как-то раз.

Но, право же, она прелесть! Раздобыла где-то удобнейшее старинное кресло с подголовником, обитое выцветшей парчой — как раз в моем вкусе, — и говорит: "Это ваше кресло. Мы будем держать его специально для вас". И не позволяет Васильку спать в нем, чтобы на моей юбке, в которой я хожу на работу, не оказалось — упаси Боже! — кошачьей шерсти и у Принглей не появился лишний повод почесать языки.

Всех трех очень заинтересовало мое колечко из жемчужинок и то, что с ним связано. Тетушка Кейт показала мне свое «колечко невесты» (она не может носить его теперь: оно ей мало) со вставкой из бирюзы. Но бедная тетушка Четти призналась мне со слезами на глазах, что у нее никогда не было такого колечка, — ее муж считал, что это ненужный расход. Она рассказала мне об этом, пока сидела в моей комнате с масочкой из пахты на лице. Она делает такую масочку каждый вечер, чтобы сохранить цвет лица, и взяла с меня клятву сохранить все в тайне, так как не хочет, чтобы об этом узнала тетушка Кейт.

— Она решит, что это смешное тщеславие для женщины моего возраста. А Ребекка Дью, несомненно, считает, что ни одна христианка не должна стараться быть красивой. Раньше я обычно прокрадывалась на кухню, когда Кейт заснет, но вечно дрожала от страха, что Ребекка Дью спустится за чем-нибудь вниз. У нее слух, как у кошки, — даже во сне. Если бы я могла потихоньку заходить вечером к вам и делать масочку здесь… Ах, спасибо, душенька!

Мне удалось разузнать кое-что о наших соседях из Ельника. Хозяйке дома, миссис Кембл (в девичестве она тоже была Прингль!), восемьдесят лет. Я не видела ее, но, насколько мне удалось выяснить, это очень мрачная старая леди. У нее есть служанка, почти такая же мрачная и древняя, Марта Монкман, которую обычно именуют «Женщиной миссис Кембл». А еще у нее живет ее правнучка, Элизабет Грейсон. Ей восемь лет, и она учится в начальной школе, куда ходит «короткой дорогой» — через огороды, так что я еще ни разу не встретила ее, несмотря на то что живу здесь уже две недели. Ее покойная мать, внучка миссис Грейсон, рано осталась сиротой и воспитывалась у бабушки, а потом вышла замуж за некоего Пирса Грейсона — «янки», как сказала бы миссис Линд, — и умерла при рождении Элизабет. Поскольку Пирсу Грейсону вскоре пришлось покинуть Америку, чтобы заняться делами парижского отделения своей фирмы, ребенка отправили к старой миссис Кембл. Говорят, будто он «видеть не мог» младенца, стоившего жизни несчастной матери, и поэтому до сих пор совсем не интересуется девочкой. Хотя, разумеется, это могут быть лишь пустые слухи, так как ни миссис Кембл, ни ее Женщина никогда ничего о нем не рассказывают.

Ребекка Дью говорит, что обе они слишком строги с маленькой Элизабет, и бедняжке живется невесело.

— Она не такая, как другие дети, — слишком взрослая для своих восьми лет… А уж скажет иногда такое! "Ребекка, — говорит мне как-то раз, — а что, если собираешься лечь спать и вдруг чувствуешь, что за ногу что-то схватило и держит?" Неудивительно, что она боится ложиться спать в темноте. А они бедняжку заставляют! Миссис Кембл говорит, что в ее доме трусов быть не должно. Следят за ней, как две кошки за мышкой, шагу ступить не дают. Едва лишь она зашумит немножко, они чуть в обморок не падают. Все время «тише» да «тише». Они ее в могилу вгонят этим своим «тише-тише»! А что тут сделаешь? Действительно, что?

Мне хотелось бы взглянуть на нее. Мне кажется, она должна вызывать жалость. Хотя тетушка Кейт говорит, что девочка ухожена, — на самом деле тетушка Кейт выразилась так: «Кормят и одевают ее хорошо». Но и ребенок живет не хлебом единым. Мне никогда не забыть, какой была моя собственная жизнь, прежде чем я поселилась в Зеленых Мезонинах.

В следующую пятницу я еду домой, чтобы провести два чудесных дня в Авонлее. Единственная неприятность — это то, что все, кого я там увижу, непременно будут спрашивать, как мне нравится учительствовать в Саммерсайде… Но только подумай, Гилберт, какая она сейчас — Авонлея… Голубая дымка над Озером Сверкающих Вод, начинающие алеть стройные клены за ручьем, золотисто-коричневые папоротники в Лесу Призраков и тени заката на Тропинке Влюбленных. И я всей душой хотела бы оказаться сейчас там с… с… угадай с кем?

Знаешь, Гилберт, порой у меня появляются большие подозрения, что я тебя люблю!


Шумящие Тополя,

переулок Призрака,

Саммерсайд.

10 октября.


Досточтимый и многоуважаемый сэр!

Так начинала свои любовные письма бабушка тетушки Четти. Восхитительно, правда? Какой трепет от сознания собственного величия ощущал, должно быть, дедушка, читая эти слова! Ты уверен, что не предпочел бы такое обращение простому «Гилберт, любимый»? Но, вообще говоря, я рада, что ты не тот дедушка… и совсем никакой не дедушка. Как чудесно знать, что мы молоды и перед нами целая жизнь — целая жизнь вместе, правда?


(Несколько страниц опущено; вероятно, на этот раз Анино перо не было ни царапающим, ни тупым, ни заржавленным.)


Я сижу у окна моей башни, глядя на деревья, покачивающиеся на фоне янтарного неба, и на протянувшуюся за ними гавань. Вчера вечером я совершила чудесную прогулку в своем собственном обществе. Я просто должна была куда-то уйти, так как в Шумящих Тополях стало вдруг немного уныло. В гостиной плакала тетушка Четти, из-за того что ее чувства были чем-то задеты. В спальне плакала тетушка Кейт, из-за того что была годовщина смерти капитана Маккомбера. В кухне плакала Ребекка Дью — по причине, которую мне так и не удалось узнать. Прежде я еще ни разу не видела ее плачущей. Но когда я попыталась тактично выяснить, что же стряслось, она раздраженно потребовала от меня ответа на вопрос: разве не может человек поплакать в свое удовольствие, если ему того хочется? Так что мне пришлось свернуть мои раскладные пяльцы и тихонько удалиться, оставив ее предаваться своим удовольствиям. Я вышла на дорогу и направилась к гавани. В воздухе стоял приятный запах октябрьских заморозков, слитый с чудесным ароматом свежевспаханных полей. Я шла и шла, пока сумерки, сгустившись, не превратились в лунную осеннюю ночь. Я была одна, но не одинока. Всю дорогу я вела воображаемые разговоры с воображаемыми спутниками и изрекла столько остроумных афоризмов, что была приятно удивлена своими способностями. Невозможно было не наслаждаться этой вечерней прогулкой — даже несмотря на все огорчения, связанные с Принглями.

Мне хочется снова поплакаться тебе из-за Принглей. Неприятно признаваться в этом, но дела в Саммерсайдской средней школе идут неважно. Нет сомнения, что против меня составлен заговор.

Начать с того, что домашние задания не выполняет никто из Принглей и полу-Принглей. И бесполезно взывать к родителям. Они обходительны, учтивы, уклончивы. Я знаю, что нравлюсь всем ученикам, не принадлежащим к «королевскому роду», но принглевская зараза непослушания подрывает моральный дух всего класса. Однажды утром я нашла все на моем столе и в нем перевернутым вверх дном. Ни один из учеников, разумеется, понятия не имел, кто мог это сделать. И в другой раз никто не смог или не захотел сказать, кто оставил на моем столе коробку, из которой, когда я открыла ее, выскочила игрушечная змея. Но все Прингли в классе визжали от смеха, глядя на мое лицо. Вид у меня, вероятно, был ужасно испуганный.

Джен Прингль через день опаздывает в школу, всегда имея наготове какую-нибудь убедительную отговорку, которую сообщает вежливым тоном, но с дерзким выражением лица. А во время уроков она рассылает по классу записочки под самым моим носом. Сегодня, надевая пальто после занятий, я нашла в кармане очищенную луковицу. Как мне хотелось бы посадить эту девчонку под замок на хлеб и воду, пока она не научится вести себя как следует.

Наихудшим из всего, что имело место до сих пор, была выполненная мелом карикатура на меня, которую я нашла однажды утром на классной доске, — белое лицо с алыми волосами. Все решительно отрицали свое авторство, и Джен в числе прочих, но я знаю, что она единственная в классе умеет так рисовать. А нарисовано было хорошо. Мой нос, который, как ты знаешь, всегда был моей единственной радостью и гордостью, был сделан горбатым, а мой рот явно был ртом брюзгливой старой девы, которая тридцать лет преподавала в школе, полной Принглей. Но это была я. В ту ночь я проснулась в три часа и содрогнулась при воспоминании об этом портрете. Не странно ли, что мы редко мучаемся по ночам из-за чего-нибудь дурного или порочного? Чаще из-за просто унизительного.

А чего только не говорят! Меня обвиняют в том, что я «занизила» оценки за письменные контрольные работы Хэтти Прингль только по тому, что она из Принглей. Говорят, что я «смеюсь, когда дети делают ошибки». (Я действительно засмеялась, когда Фред Прингль определил центуриона как «человека, который жил сто лет»[9]. Я не смогла удержаться.)

Джеймс Прингль не устает повторять: "В школе нет дисциплины — совершенно никакой дисциплины". И из уст в уста передается весть о том, что я «подкидыш».

Я начинаю сталкиваться с враждебностью Принглей и в других областях. Светская жизнь Саммерсайда, так же как и образование, целиком в руках Принглей. Неудивительно, что их называют «королевским родом». В прошлую пятницу меня не пригласили на увеселительную прогулку к Элис Прингль. А когда миссис Прингль, супруга Фрэнка Прингля, устроила благотворительный базар с угощением, чтобы собрать средства на «церковный проект» (Ребекка Дью сообщила мне, что дамы намереваются «возвести» новый шпиль!), я оказалась единственной девушкой-пресвитерианкой, которую не попросили торговать за каким-нибудь из столиков. Как я слышала, жена священника, которая лишь недавно поселилась в Саммерсайде, предложила пригласить меня в церковный хор, но ей было заявлено, что все Прингли до одного покинут его, если она это сделает. В результате остался бы лишь жалкий остов, и хору пришлось бы прекратить существование.

Конечно, я не единственная из учителей, у кого возникают трудности с учениками. Когда другие учителя присыпают ко мне нарушителей дисциплины (ненавижу это слово!), чтобы я решила, что с ними делать, половина этих нарушителей — Прингли. Но на тех учителей никто не жалуется.

Два дня назад я оставила Джен после уроков, чтобы она выполнила то домашнее задание, которое нарочно не сделала накануне. Через десять минут к школьному зданию подкатил экипаж с Кленового Холма, и в дверях класса появилась мисс Эллен — красиво одетая, сладко улыбающаяся старая леди, в изящных черных кружевных митенках и с тонким орлиным носом, которая выглядела так, словно только что сошла с картинки журнала мод 1840 года. Она просит прощения, что помешала, но нельзя ли ей забрать Джен? Она едет в гости к друзьям в Лоувэйл и обещала привезти с собой Джен. И Джен с торжеством вышла из класса, а я в очередной раз осознала, какие могучие силы противостоят мне.

В моем нынешнем пессимистичном настроении я смотрю на Принглей как на помесь Слоанов с Паями, но в глубине души знаю, что не совсем права. Они могли бы понравиться мне, если бы не были моими врагами. По большей части это искренние, веселые, надежные люди. Даже мисс Эллен могла бы мне понравиться. Мисс Сару я ни разу не видела. Говорят, что уже лет десять она не покидает Кленовый Холм.

— Стала слишком слаба здоровьем… или только думает так, — презрительно фыркнув, сказала Ребекка Дью. — Но уж ее гордость, конечно, ничуть не пострадала с годами. Все Прингли гордые, но эти две старухи всех превзошли. Послушали бы вы, как они рассказывают о своих предках! Впрочем, их отец, старый капитан Эйбрахам Прингль, действительно был славным человеком. А вот его брат Майром не был таким уж положительным, и поэтому вы не услышите, чтобы Прингли много толковали о нем… Ужасно боюсь, что вам тяжело придется со всей их компанией. Известно, что если они составят о чем-нибудь или о ком-нибудь свое мнение, так никогда его уже не меняют. Но выше голову, мисс Ширли, выше голову!

— Я так хотела бы получить рецепт фунтового пирога мисс Эллен, — вздохнула тетушка Четти. — Она мне его много раз обещала, но так и не дала. Это старый семейный рецепт, вывезенный еще из Англии. Они так и не любят давать чужим свои рецепты.

В безумных, фантастических мечтах я вижу, как вынуждаю мисс Эллен вручить, преклонив колена, рецепт фунтового пирога тетушке Четти, а Джен быть осмотрительной в словах и поступках… На самое досадное — то, что я легко могла бы сама заставить Джен вести себя как следует, если бы весь их клан не поддерживал ее в этих дьявольских кознях.


(Две страницы опущены)


Ваша покорная слуга

Анна Ширли.

Р. S. Так подписывала свои любовные письма бабушка тетушки Четти.


17 октября


Сегодня мы узнали, что прошлой ночью был ограблен один из домов на другом конце городка. Воры забрались в дом и унесли деньги и дюжину серебряных ложек. Ребекка Дью отправилась к мистеру Гамильтону, чтобы узнать, не может ли он одолжить нам своего пса. Она собирается привязать его на заднем крыльце, а мне посоветовала запереть мое колечко на ключ!

Между прочим, я все-таки выяснила, из-за чего она плакала. Как кажется, это была домашняя трагедия. Василек «опять напакостил» в передней, и Ребекка Дью заявила тетушке Кейт, что с Этим Котом нужно что-то делать. Он совершенно извел ее. Это уже третий раз за год, и она знает, что он делает это нарочно. Но тетушка Кейт сказала, что если бы Ребекка Дью всегда выпускала его во двор, когда он мяукает, не было бы никакой опасности, что он «напакостит» в доме.

— Это поистине последняя капля! — воскликнула Ребекка Дью.

А дальше — слезы! ...


Все права на текст принадлежат автору: Люси Мод Монтгомери.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.

Аня из Шумящих ТополейЛюси Мод Монтгомери