Все права на текст принадлежат автору: Люси Мод Монтгомери.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Аня из ИнглсайдаЛюси Мод Монтгомери

Люси Мод МОНТГОМЕРИ АНЯ ИЗ ИНГЛСАЙДА

Посвящается У. Дж. П.

1

Какой белый сегодня лунный свет! — сказала Аня Блайт, обращаясь к себе самой. Она шла к парадной двери дома Дианы Райт по садовой дорожке, на которую, кружась в бодрящем, пахнущем морем воздухе, падали лепестки цветов вишни.

Она на мгновение остановилась, чтобы обвести взглядом холмы и поля, любимые ею с давних пор. Дорогая Авонлея! Глен святой Марии давно стал ее родным домом, но в Авонлее было то, чего не могло быть в Глене. Ее собственные призраки встречали ее на каждом шагу… поля, по которым она когда-то бродила, радостно приветствовали ее… незатихающие отголоски прежней милой жизни звучали вокруг… куда бы она ни взглянула, со всем были связаны какие-нибудь дорогие сердцу воспоминания. Тут и там в таких знакомых ей садах цвели душистые, яркие розы прежних лет. Аня всегда любила возвращаться домой в Авонлею — даже тогда, когда, как на этот раз, причина визита была печальной. Они с Гилбертом приехали на похороны его отца, и Аня осталась на неделю в Зеленых Мезонинах — Марилла и миссис Линд ни за что не соглашались на то, чтобы она уехала от них так скоро.

Ее прежняя комнатка в мезонине всегда была приготовлена для нее, и, войдя в нее в вечер своего приезда, она увидела, что миссис Линд поставила там для нее большой, по-домашнему прелестный букет весенних цветов. Аня опустила в него лицо и почувствовала, что он хранит весь аромат незабытых лет. Здесь, в этой комнатке, ее ждала та Аня, какой она была прежде. Давняя глубокая радость шевельнулась в ее сердце. Комнатка в мезонине приняла ее в свои объятия. Аня с нежностью и любовью смотрела на свою старую кровать, на одеяло с узором из листьев яблони, которое миссис Линд связала на спицах, и на безупречно белые наволочки, обшитые замысловатыми кружавчиками, которые миссис Линд связала крючком… и на плетеные коврики Мариллы на полу… и на зеркало, что когда-то отражало лицо маленькой сироты с гладким, без единой морщинки, детским лбом — сироты, которая, наплакавшись, уснула здесь в тот памятный первый вечер. И, забыв, что она счастливая мать пятерых детей и что в Инглсайде Сюзан Бейкер снова вяжет таинственные крошечные башмачки, Аня Блайт почувствовала себя Аней из Зеленых Мезонинов.

Она все еще глядела с мечтательной улыбкой в зеркало, когда в комнату вошла миссис Линд — она принесла чистые полотенца.

— Так приятно, Аня, когда ты снова дома, вот что я вам скажу. Вот уже девять лет с тех пор, как ты уехала, но мы с Мариллой по-прежнему скучаем о тебе. Правда, здесь не так одиноко с тех пор, как Дэви женился. Милли — чудесная крошка… Какие пироги она печет! Вот только любопытна донельзя… Но я всегда говорила и всегда буду повторять — другой такой, как ты, нет.

— Ах, миссис Линд, но это зеркало не обманешь. Оно говорит мне без обиняков: ты уже не та молоденькая девушка, какой была когда-то.

— Цвет лица у тебя сохранился прекрасный, — утешила миссис Линд. — Разумеется, ты никогда не была такой уж румяной…

— Во всяком случае, у меня еще нет даже намека на второй подбородок, — весело продолжила Аня. — И знаете, миссис Линд, я так рада, что моя старая комнатка помнит меня. Мне было бы очень больно, если бы когда-нибудь, вернувшись сюда, я поняла, что она меня совсем забыла. И это так чудесно — снова видеть, как над Лесом Призраков поднимается луна.

— Она похожа на громадный золотой шар, висящий в небе, правда? — заметила миссис Линд, чувствуя, что предается буйным поэтическим фантазиям, и радуясь, что ее не слышит Марилла.

— Вы только взгляните на те островерхие ели, темнеющие на ее фоне… и на березы в долине, все еще протягивающие руки ветвей к серебристому небу. Теперь это большие деревья, а ведь они были совсем молоденькими, когда я приехала сюда… От этого я и вправду чувствую себя немного постаревшей.

— Деревья, как дети, — вздохнула миссис Линд. — Просто невероятно — стоит повернуться к ним спиной, как они тут же вырастают. Взять хотя бы Фреда Райта — ему только тринадцать, а ростом он почти с отца… К ужину у нас горячий куриный паштет, а еще я напекла для тебя моего лимонного печенья… Можешь смело ложиться в эту постель. Я проветрила простыни сегодня, но Марилла не знала об этом и проветрила их еще раз, а Милли, не зная, что все уже в порядке, сделала то же самое и в третий… Надеюсь, Мэри Мерайя Блайт завтра наконец уедет — она всегда находит большое удовольствие в любых похоронах

— Тетя Мэри Мерайя — Гилберт всегда называет ее тетей, хотя она лишь двоюродная сестра его отцу — неизменно обращается ко мне «Ануся», — содрогнулась Аня, — а когда увидела меня впервые после того, как я вышла замуж за Гилберта, сказала: «Очень странно, что Гилберт выбрал тебя, — вокруг было столько привлекательных девушек». Возможно, именно поэтому мне она так не нравится. И я знаю, что Гилберт тоже далеко не в восторге от нее, хотя он слишком привержен к своему семейству, чтобы признать этот факт.

— Гилберт задержится здесь?

— Нет. Ему придется вернуться в Глен завтра вечером. Из-за похорон отца он покинул пациента в критической стадии болезни.

— Конечно, почти ничто не держит его в Авонлее с тех пор, как в прошлом году умерла его мать. Старый мистер Блайт так и не оправился после ее кончины — считал, что лишился всего, ради чего стоило бы жить. Блайты всегда были такими — слишком привязанными к земному. Право, становится грустно, как подумаешь, что никого из них не осталось в Авонлее. Такая замечательная старая семья! Но зато Слоанов здесь сколько угодно. Слоанами они всегда были, Слоанами и останутся — на веки вечные, аминь.

— Сколько бы ни было здесь Слоанов, я все равно выйду после ужина погулять по старому саду при луне. Потом мне, вероятно, все же придется лечь в постель — хотя я всегда считала, что спать в лунную ночь значит зря терять чудесное время, — но я непременно проснусь пораньше, чтобы увидеть, как первый робкий утренний свет забрезжит над Лесом Призраков. А потом небо станет коралловым, и вокруг будут порхать малиновки… может быть, на подоконник опустится маленький серый воробышек… и в саду засверкают золотом и аметистами анютины глазки…

— А всю клумбу июньских лилий съели кролики, — с грустью сообщила миссис Линд, спускаясь тяжелой поступью по лестнице. Она испытывала тайное чувство облегчения от того, что не надо больше говорить о луне. Аня всегда была чуточку странной в этом отношении. И надежда на то, что с возрастом она изменится, уже не казалась оправданной.

Диана шла по дорожке навстречу Ане. Даже в тусклом лунном свете было видно, что ее волосы по-прежнему черны, щеки румяны, а глаза ярки. Впрочем, лунный свет не мог скрыть и того, что она стала немного полнее, чем в прежние годы, — а Диана никогда не была из тех, кого в Авонлее называют тощими.

— Не беспокойся, дорогая, я лишь на минутку…

— Как будто это могло меня обеспокоить! — Диана взглянула на нее с упреком. — Ты же знаешь, я гораздо охотнее провела бы вечер с тобой, чем идти на этот свадебный ужин. Я еще не нагляделась на тебя, не наговорилась с тобой, а послезавтра ты уже уезжаешь. Но женится брат Фреда… ты же понимаешь, мы не можем не пойти.

— Конечно, конечно. Я забежала только на минутку… Знаешь, Ди, я прошла нашей старой дорогой… мимо Ключа Дриад… через Лес Призраков… мимо твоего тенистого старого сада… мимо Плача Ив. Я даже остановилась, чтобы посмотреть на перевернутые отражения ив в воде, как мы всегда делали в детстве… Они так выросли.

— Все растет, — вздохнула Диана. — Я вижу это, стоит лишь взглянуть мне на младшего Фреда! Мы все так изменились — кроме тебя. Ты ничуть не меняешься. И как ты умудряешься оставаться такой стройной? А взгляни на меня!

— Почтенная замужняя особа! — засмеялась Аня. — Но тебе пока удается избежать той полноты, что характерна для среднего возраста, Ди. Что же касается меня… К примеру, миссис Доннел того же мнения, что и ты. Она сказала мне на похоронах, что я ничуть не изменилась. Однако миссис Эндрюс с тобой явно не согласна. Она сказала: «Ну и ну, Аня, до чего же ты постарела!» Все зависит от глаз — или от сознания — того, кто смотрит на нас. Я чувствую, что немного постарела, лишь когда разглядываю иллюстрации в журналах. Изображенные на них герои и героини рассказов и повестей начинают казаться мне слишком молодыми. Но это пустяки, Ди, завтра мы снова будем юными девушками. Я пришла именно затем, чтобы сказать тебе это. Во второй половине дня мы возьмем выходной и посетим все наши любимые места — все до одного. Мы пройдем по весенним полям и через заросшие папоротниками леса. Мы увидим все, что когда-то радовало нас, и на старых знакомых холмах снова найдем нашу юность. Ничто не кажется невозможным весной, ты же знаешь. На полдня мы перестанем чувствовать себя родителями, взрослыми ответственными людьми и сделаемся такими легкомысленными, какой миссис Линд в глубине души считает меня. Право же, нет никакого удовольствия в том, чтобы быть здравомыслящими все время.

— Как это на тебя похоже! Я очень хотела бы прогуляться, но…

— Никаких «но». Я знаю, ты думаешь: «А кто же подаст ужин мужчинам?»

— Не совсем так… Анна Корделия может разогреть ужин и подать на стол не хуже меня, хотя ей только одиннадцать, — сказала Диана с гордостью. — Да ей и в любом случае предстояло заняться этим завтра — я намеревалась пойти на собрание благотворительного общества… Но не пойду. Я пойду с тобой. Это будет сбывшейся мечтой. Знаешь, Аня, по вечерам я часто сажусь у окна и представляю, что мы опять маленькие девочки. Я возьму с собой ужин для нас…

— И мы съедим его в саду Эстер Грей… Я надеюсь, он еще существует?

— Полагаю, что так, — сказала Диана не совсем уверенно. — Я ни разу не была там с тех пор, как вышла замуж. Анна Корделия много гуляет по окрестностям, но я всегда предупреждаю ее, что она не должна уходить слишком далеко от дома. Она любит бродить по лесам. А однажды, когда я отругала ее за то, что она разговаривает сама с собой в саду, она сказала, что говорила не с собой, а с духом цветов. Помнишь кукольный чайный сервиз, разрисованный крошечными розовыми бутонами, который ты прислала ей на ее девятилетие? Он весь цел, ничего не разбито — она такая аккуратная. Она достает его только тогда, когда к чаю приходят Три Зеленых Человечка. Никак не могу добиться от нее ответа на вопрос, кто они такие, по ее мнению. Должна признаться, что в некоторых отношениях, Аня, она гораздо больше похожа на тебя, чем на меня.

— Быть может, имя имеет гораздо большее значение, чем предполагал Шекспир[1]. Не досадуй на Анну Корделию, Диана, пусть фантазирует! Мне всегда бывает жаль детей, не проведших несколько лет в сказочной стране.

На лице Дианы отобразилось сомнение.

— В нашей школе сейчас работает учительницей Оливия Слоан. Она бакалавр гуманитарных наук, а на должность в Авонлее поступила потому, что хочет в этом году быть поближе к дому, чтобы помогать матери по хозяйству. Так вот она говорит, что детей надо заставлять смотреть в лицо фактам.

— Неужели я дожила до того, что слышу от тебя, Диана, речи в поддержку идей, проникнутых слоанностью?

— Нет, нет! Оливия мне совсем не нравится. У нее такие круглые выпуклые и неподвижные голубые глаза, как у всех в их семействе. И я ничуть не против того, чтобы Анна Корделия фантазировала. Ее фантазии красивы — так же, как твои детские фантазии. Я думаю, что жизнь со временем принесет ей вполне достаточно «фактов».

— Так, значит, решено. Приходи к двум часам в Зеленые Мезонины, и мы выпьем немного смородиновой настойки — Марилла по-прежнему иногда делает ее, несмотря на неодобрение, выражаемое священником и миссис Линд, — выпьем чуть-чуть… просто для того, чтобы почувствовать себя чертовски отчаянными.

— Помнишь, как ты напоила меня этой настойкой допьяна? — звонко засмеялась Диана. Слово «чертовски» не вызвало у нее никаких возражений, хотя это непременно случилось бы, если бы его употребил кто угодно, кроме Ани. Все знали, что Аня на самом деле не имеет в виду ничего такого. Просто у нее такая манера выражаться.

— Завтра, Ди, мы устроим настоящий день воспоминаний. А сейчас не буду тебя дольше задерживать. Вот и Фред с бричкой. У тебя прелестное платье.

— Фред настоял на том, чтобы я сшила новое платье для этой свадьбы. Я считала, что мы не можем позволить себе такой расход сразу после постройки нового амбара, но Фред заявил, что не желает, чтобы среди разодетых в пух и прах гостей его жена выглядела как бедная родственница, которую пригласили, а ей даже не в чем было прийти… Все они такие, эти мужчины, правда?

— Ты говоришь совсем как миссис Эллиот из Глена, — строго заметила Аня. — Будь начеку — это опасная тенденция. Разве ты хотела бы жить в мире, в котором совсем нет мужчин?

— Это было бы ужасно, — призналась Диана. — Да, да, Фред, иду!.. Хорошо, сейчас!.. Ну, тогда до завтра, Аня.

На пути домой Аня задержалась у своего любимого старого ручья. Все звонкие переливы ее детского смеха, которые он когда-то уловил, теперь вновь издавали его журчащие воды, словно зная, что она вслушивается в их плеск. Ее старые мечты — она, казалось, видела их отражение в чистом прозрачном потоке, — старые клятвы, старые секреты… ручей хранил их все, они звучали в его бормотании, но некому было слушать, кроме мудрых старых елей Леса Призраков, елей, так долго внимавших этим звукам.


2

— Такой прелестный день — как по заказу, — сказала Диана. — Боюсь только, что такая погода ненадолго, завтра будет дождь.

— Не беда! Мы упьемся его красотой сегодня, даже если его солнечному свету предстоит померкнуть завтра. Мы насладимся нашей дружбой сегодня, даже если нам предстоит расстаться завтра. Взгляни на те длинные золотисто-зеленые холмы, на те туманно-голубые долины. Они наши, Диана. И если тот, самый отдаленный, холм внесен во все реестры как владение Эбнера Слоана, меня это ничуть не заботит, — сегодня этот холм наш. Дует западный ветер — меня всегда манят приключения и дали, когда ветер дует с запада, — и нас ожидает великолепная прогулка.

И прогулка действительно оказалась великолепной. Они вновь посетили все старые, дорогие сердцу места. Тропинка Влюбленных, Лес Призраков, Приют Праздности, Долина Фиалок, Березовая Дорожка, Хрустальное Озеро… Все оставалось на своих местах, но были и перемены. Молоденькие березки, что росли кружком в Приюте Праздности, где находился домик для игры, превратились в большие высокие деревья; Березовая Дорожка, по которой давно никто не ходил, совсем заросла папоротниками; Хрустальное Озеро исчезло — на его месте осталась лишь сырая замшелая впадина. Но Долина Фиалок была лиловой от нежных цветов, а дикая яблоня, найденная когда-то Гилбертом в глубине леса, стояла огромная, развесистая, густо усыпанная крошечными, ярко-красными на концах бутонами.

Они шли с непокрытыми головами. Анины волосы все еще блестели в лучах солнца, как полированное красное дерево, и кудри Дианы все еще были глянцевитыми и черными. Подруги обменивались веселыми и понимающими, теплыми и дружескими взглядами. Иногда они говорили, иногда шли в молчании… Аня всегда утверждала, что два человека, столь близкие друг другу, как она и Диана, могут читать мысли друг друга. Чаще всего в их разговоре звучали разные «а помнишь». «А помнишь день, когда ты провалилась в сарайчик девиц Копп на дороге Тори?» — «А помнишь, как мы прыгнули на спящую тетю Джозефину?» — «А помнишь наш литературный клуб?» — «А помнишь визит миссис Морган, когда ты накрасила нос красной краской?» — «А помнишь, как мы сигналили друг другу из окна вспышками свечи?» — «А помнишь, как мы веселились на свадьбе мисс Лаванды и какие громадные голубые банты были у Шарлотты Четвертой?» — «А помнишь Общество Друзей Авонлеи?» Им казалось, что они почти слышат раскаты своего прежнего смеха, эхом повторяющегося через годы.

ОДА, судя по всему, прекратило свое существование. Оно распалось вскоре после Аниной свадьбы.

— Они не могли энергично продолжать начатое дело. Молодежь в Авонлее теперь не та, что в наши дни.

— Не говори так, будто «наши дни» миновали, Диана. Сегодня нам лишь пятнадцать, и мы родственные души. Воздух не просто полон света — он сам и есть свет. Я не поручусь, что у меня не начинают расти крылья.

— У меня такое же чувство, — заявила Диана, забыв, что в это утро потянула на весах сто пятьдесят пять фунтов. — Мне часто хочется ненадолго превратиться в птицу. Было бы так чудесно немного полетать.

Всюду вокруг них была красота. Неожиданные краски сверкали в темной глубине лесов и горели на манящих тихих тропинках. Сквозь молоденькую листву пробирался весенний солнечный свет. Со всех сторон неслись веселые трели птиц. То и дело на пути попадались неглубокие лощины, где возникало такое ощущение, словно купаешься в пруду жидкого золота. На каждом повороте в лицо ударял какой-нибудь бодрящий весенний запах — то пряный аромат папоротников, то благоухание бальзамической пихты, то здоровый запах свежевспаханных полей. Здесь была и дорожка, задрапированная цветами диких вишен, и старый луг, поросший крошечными елочками, что совсем недавно появились на свет и напоминали присевших на корточки в траве зеленых эльфов, и ручьи, еще не слишком широкие, чтобы через них приходилось прыгать, и похожие на звездочки бледные цветы под елями, и ковры из кудрявых молоденьких папоротничков, и береза, с которой какой-то варвар содрал в нескольких местах белую пленку, открыв взгляду все оттенки нижних слоев коры. Аня так долго смотрела на ствол этой березы, что Диана удивилась. Она не видела того, что видела Аня: неуловимо переходящие один в другой цвета — от чистейшего кремового к редкостным золотистым тонам, становящимся все глубже и глубже, пока последний из них не превращался в глубочайший темно-коричневый, словно для того, чтобы сказать, что всем березам, внешне таким девически скромным и холодным, присущи теплые оттенки чувств.

— «В сердцах их первозданный огонь земли», — вполголоса процитировала Аня.

И наконец, выбравшись из небольшой темной лесистой долины, где было полно замшелых деревьев и грибов-поганок, они нашли сад Эстер Грей. Он не так уж сильно изменился, а его воздух был, как и прежде, напоен сладким ароматом прелестных цветов. Здесь по-прежнему в изобилии росли июньские лилии, которые Диана называла нарциссами, и все еще можно было найти двойные шпалеры розовых кустов, а старая каменная ограда белела цветами земляники, голубела фиалками и зеленела молоденькими папоротничками. Стоящие в ряд садовые вишни стали старше, но, как и раньше, буйно цвели, напоминая огромные снежные сугробы.

Аня и Диана съели принесенный с собой ужин в уголке сада, сидя на старых обомшелых камнях за кустами сирени, поднявшей свои лиловые знамена на фоне низко висящего красного солнца. Обе успели проголодаться, и обе отдали должное лакомствам собственного приготовления.

— Как вкусно все на свежем воздухе! — Диана удовлетворенно вздохнула. — Этот твой шоколадный торт, Аня… мне не найти подходящих слов, чтобы выразить свой восторг, но я должна получить от тебя его рецепт. Фреду очень понравится. Он-то может есть что угодно и оставаться худым. А я все время зарекаюсь есть сладкое, потому что толстею с каждым годом и ужасно боюсь стать такой, как моя двоюродная бабушка Сара, которая была до того толстой, что если садилась, то уже не могла встать без посторонней помощи… Но когда я вижу такой торт… да и вчера вечером на свадебном ужине… А что было делать? Они все так обиделись бы, если бы я от чего-нибудь отказалась.

— Вы приятно провели время?

— О да, до известной степени. Но я попала в гости к двоюродной сестре Фреда, Генриетте, а для нее такое удовольствие подробно рассказывать о сделанных ей операциях, о том, что она во время них ощущала, и как скоро ее аппендикс лопнул бы, если бы ей его не удалили. «Мне наложили пятнадцать швов. Ах, Диана, что это была за мучительная боль!» Что ж, пусть я не насладилась застольной беседой, зато ею насладилась Генриетта. Она действительно страдала, так что почему бы ей не сделать себе приятное, расписав свои муки во всех подробностях?.. А Джим говорил такие забавные вещи, хотя не знаю, понравилось ли это Мэри Элис… Только еще один крошечный кусочек… семь бед — один ответ… Подумаешь, всего лишь лепесточек… Так, например, Джим сказал, что вечером накануне свадьбы был ужасно перепуган — даже хотел сесть на поезд, согласованный с пароходным расписанием, с тем чтобы бежать с острова. Он уверял, что все женихи чувствуют себя так перед свадьбой, да только не признаются. Ты не думаешь, Аня, что Гилберт и Фред испытывали подобный страх?

— Я уверена, что этого не было.

— В том же заверил меня Фред, когда я задала ему этот вопрос. По его словам, все, чего он боялся, — это то, что я передумаю в последний момент, как было с Розой Спенсер. Но никогда не знаешь, что мужчина думает на самом деле! Впрочем, нет нужды волноваться из-за этого теперь… Как чудесно мы провели сегодня время! Кажется, что нам удалось вновь пережить так много прежних счастливых минут. Хорошо бы тебе, Аня, не надо было уезжать завтра.

— Не можешь ли ты приехать в гости в Инглсайд этим летом, Диана? Прежде… прежде, чем мне придется на какое-то время отказаться от приема гостей.

— Я очень хотела бы съездить в Инглсайд. Но кажется совершенно невозможным уехать из дома летом. Здесь всегда так много дел.

— Ребекка Дью приезжает к нам погостить, чему я очень рада… Но боюсь, что нас ждет и продолжительный визит тети Мэри Мерайи. Она намекнула на это в разговоре с Гилбертом. Его это радует ничуть не больше, чем меня… но она родня, и поэтому наша дверь всегда открыта для нее.

— Возможно, я приеду к вам зимой. Мне очень хочется снова увидеть Инглсайд. У тебя замечательный дом, Аня… и замечательная семья.

— Инглсайд в самом деле прекрасное место. И я очень люблю его теперь, хотя одно время думала, что он никогда не будет мне нравиться. Я испытывала отвращение к нему в первое время после нашего переезда… испытывала отвращение именно по причине его многочисленных достоинств. Они казались оскорблением, наносимым моему дорогому маленькому Дому Мечты. Помню, как я жалобно, чуть ли не со слезами, говорила Гилберту, когда мы уезжали оттуда: «Мы были так счастливы в этом домике. Мы никогда не будем счастливы ни в каком другом месте». И какое-то время я упивалась этой своей тоской по нему. А потом — потом я почувствовала, что начинаю пускать маленькие корешки любви к Инглсайду. Я пыталась бороться с этим — да, да, пыталась, но в конце концов мне пришлось сдаться и признать, что я полюбила его. И моя любовь к нему растет и растет с каждым годом. Он не слишком стар — старые дома печальны — и не слишком молод — слишком молодые дома грубы и дерзки. Он как раз в том возрасте, когда дома смягчаются и добреют. Я люблю каждую комнату в нем. Каждая имеет какой-нибудь недостаток, но так же и достоинство — нечто такое, что отличает ее от остальных, сообщает ей индивидуальность. И я люблю величественные деревья, окружающие лужайку перед домом. Не знаю, кто посадил их, но каждый раз, поднимаясь на второй этаж, я останавливаюсь на лестничной площадке — помнишь, там такое необычное окно, а возле него широкий диванчик? — и, присев на минутку, чтобы посмотреть на чудесный вид, открывающийся передо мной, говорю: «Боже, благослови человека, посадившего эти деревья, кто бы он ни был». Боюсь, вокруг нашего дома слишком много деревьев, но мы не хотим расстаться ни с одним из них.

— Совсем как Фред. Он проникся таким обожанием к этой большой иве, растущей с южной стороны от нашего дома. Я все твержу, что она портит вид из окон парадной гостиной, но вечно слышу от него" в ответ: «Неужели ты хочешь срубить такую красоту только из-за того, что она загораживает часть пейзажа?» И дерево остается… и оно действительно красиво… Вот почему мы назвали наш дом Фермой Одинокой Ивы. Мне нравится название Инглсайд. От него веет чем-то милым, по-домашнему уютным.

— То же самое говорит Гилберт. Нам было нелегко придумать имя для нашего дома. Мы перепробовали множество названий, но чувствовалось, что все они не подходят ему. Зато как только мы придумали «Инглсайд», сразу стало ясно, что это то, что нужно. Я очень рада, что у нас хороший, просторный дом — такой нам и нужен, ведь семья большая. Дети, хоть еще и малы, тоже очень любят его.

— У тебя такие прелестные дети. — Диана ловко отрезала себе еще один «лепесток» шоколадного торта. — Я думаю, что мои собственные очень милы, но в твоих есть что-то такое… А твои двойняшки! Как я тебе завидую! Я всегда хотела иметь близнецов.

— О, мне никуда не деться от близнецов, они — моя судьба. Но я разочарована тем, что мои не похожи друг на друга — ничуточки. Нэн, впрочем, очень хорошенькая — с ее темными глазами и волосами и прекрасным цветом лица. А Ди — любимица отца, потому что у нее зеленые глаза и рыжие волосы — рыжие и вьющиеся. Сюзан души не чает в Ширли — я долго не могла оправиться после его рождения, так что она одна ухаживала за ним и в конце концов привыкла считать его — я в этом уверена — своим собственным сыночком. Она зовет его «смуглый малыш» и балует совершенно возмутительным образом.

— И он все еще так мал, что ты можешь неслышно заходить к нему, чтобы взглянуть, не скинул ли он во сне одеяло, и укрыть его потеплее, — с завистью сказала Диана. — Моему Джеку уже девять, и он не хочет, чтобы я укладывала его в постель. Говорит, что он совсем большой. А я так любила это делать! Ах, как я хотела бы, чтобы дети не вырастали так быстро!

— Ни один из моих еще не вошел в этот возраст… хотя я замечаю, что с тех пор, как Джем начал ходить в школу, он больше не хочет держать меня за руку, когда мы идем через деревню, — вздохнула Аня. — Но и он, и Уолтер, и Ширли все еще хотят, чтобы я укладывала их в постель. Уолтер иногда превращает это в настоящий ритуал.

— И ты пока еще можешь не беспокоиться о том, кем они захотят стать, когда вырастут. А мой Джек помешан на всем, что связано с военной службой. Хочет стать солдатом. Солдатом! Ты только подумай!

— На твоем месте я не беспокоилась бы. Он забудет об этом желании, когда его увлечет какая-нибудь новая мечта. Война — дело прошлого. Джем надеется стать моряком — как капитан Джим, а Уолтер — в своем роде поэт. Он не похож на остальных. Но все они очень любят деревья и с удовольствием играют в ложбине — так все ее называют. Это небольшая долина, прямо за Инглсайдом, с волшебными тропинками и ручьем. Самое обычное место — просто ложбина для других, но для детей — сказочная страна. У них всех есть свои недостатки, но в целом они не такая уж плохая маленькая компания… и, к счастью, на всех хватает любви. Ах, мне так приятно думать о том, что завтра вечером в это время я буду снова в Инглсайде — буду рассказывать моим детям сказки на ночь и осыпать заслуженными похвалами комнатные папоротнички и кальцеолярии Сюзан. У нее удивительно хорошо растут папоротнички — никто не умеет выращивать их лучше, чем она. Я могу хвалить их с чистой совестью… но кальцеолярии! Они, на мой взгляд, даже и не похожи на цветы. Но я не скажу этого Сюзан — я ни за что на свете не хотела бы ранить ее чувства. Я всегда стараюсь обойти этот вопрос, и Провидение еще ни разу меня не подвело. Сюзан — просто прелесть! Не представляю, что я делала бы без нее. А помнится, я однажды назвала ее «чужой»!.. Да, так весело думать о возвращении домой, но вместе с тем грустно оттого, что я опять покидаю Зеленые Мезонины. Здесь так хорошо… с Мариллой… и с тобой. Наша дружба всегда была одной из чудеснейших радостей жизни, Диана.

— Да, и мы всегда… я хочу сказать… ах, я никогда не умела говорить, как ты, Аня… но мы оставались верны нашей «торжественной клятве», не правда ли?

— Всегда!.. И всегда будем верны!

Анина ладонь легла в ладонь Дианы. Они долго сидели в молчании, слишком сладком, чтобы нарушить его словами. Длинные, неподвижные вечерние тени падали на траву, цветы, зеленые просторы лугов. Солнце спускалось к горизонту… небо, окрашенное в серовато-розоватые тона, стало бледнеть и темнеть… весенние сумерки завладели садом Эстер Грей, по которому никто не бродил вот уже много лет. Малиновки пронзали вечерний воздух свистом, напоминающим звуки флейты. Огромная звезда поднялась над высокими белыми вишнями.

— Первая звезда — всегда чудо, — сказала Аня мечтательно.

— Я могла бы сидеть здесь вечно, — отозвалась Диана. — Мне неприятна мысль о том, что надо уходить.

— Мне тоже… но… ведь мы только поиграли в то, что нам пятнадцать. Мы должны помнить о наших семейных заботах и обязанностях… Как пахнет эта сирень! Тебе никогда не казалось, Диана, что есть что-то не совсем… не совсем скромное… в запахе сирени? Гилберт смеется над этой мыслью — он любит сирень, но мне она всегда напоминает о чем-то тайном, слишком сладком.

— Я всегда считала, что это слишком тяжелый аромат для дома, — сказала Диана. Она взяла в руки блюдо, на котором лежали остатки шоколадного торта, остановила на них полный вожделения взгляд, покачала головой и упаковала блюдо в корзинку с выражением великого благородства и самоотречения на лице.

— Разве не было бы забавно, Диана, если бы сейчас, шагая домой, мы вдруг увидели наши собственные прежние "я", бегущие нам навстречу по Тропинке Влюбленных?

Диана слегка содрогнулась.

— Не-е-ет, я не думаю, что это было бы забавно. Я и не заметила, что уже так стемнело. Хорошо воображать что-нибудь такое при дневном свете, но в сумерки…

Они шли домой тихо, молча, рука об руку — великолепный закат пламенел на старых, знакомых холмах, а в сердцах пылала старая неугасимая любовь.



3

Неделю, полную приятных дней, Аня завершила тем, что утром отнесла цветы на могилу Мэтью, а после обеда села в Кармоди на поезд, идущий в Глен святой Марии. Какое-то время она думала обо всем любимом, что осталось позади, а затем ее мысли, обгоняя ее, помчались ко всему любимому, что ждало ее впереди. И всю дорогу ее сердце пело, ведь она поехала к счастливому Инглсайду — дому, переступая порог которого каждый знал, что это милый и дорогой родной дом; к Инглсайду, вечно полному смеха и серебряных кружек, моментальных снимков и младенцев — драгоценных созданий с маленькими кудряшками и пухлыми коленочками; к Инглсайду, где комнаты готовы оказать ей самый теплый прием, где ее терпеливо ждут стулья и вспоминают о ней ее платья; к Инглсайду, где всегда отмечают все маленькие годовщины и шепотом рассказывают друг другу о маленьких секретах и сюрпризах…

«Какое это чудесное чувство, когда радуешься возвращению домой», — думала Аня, доставая из сумочки письмо от маленького сына — письмо, над которым она весело смеялась накануне вечером, когда с гордостью в душе читала его обитателям Зеленых Мезонинов… первое письмо, написанное ей одним из ее собственных детей. Для семилетнего человека, только год ходившего в школу, это было довольно неплохо написанное маленькое письмо, хотя орфография все же была несколько двусмысленной, а в одном углу красовалась большая чернильная клякса.

"Ди плакала всю ночь из-за того, что Томми Дрю сказал, что распотроншит ее куклу… Сюзан поет нам на ночь корабельные песни, но она не ты, мама… Вчера Сюзан позволила мне помочь ей сажать клумбнику".

«Как могла я быть счастлива целую неделю вдали от них?» — думала, испытывая угрызения совести, владелица Инглсайда.

— Как хорошо, когда кто-нибудь встречает в конце путешествия! — воскликнула она, сойдя с поезда в Глене и тут же оказавшись в объятиях Гилберта. Она никогда не могла быть уверена в том, что Гилберт встретит ее — кто-нибудь всегда умирал или рождался, — но без этого возвращение домой не казалось ей таким, каким оно должно быть… И на нем был такой красивый новый светло-серый костюм! («Как я рада, что надела эту тонкую блузку с оборками к моему коричневому костюму, хотя миссис Линд считала безумием надевать ее в дорогу. Если бы я ее не надела, то не выглядела бы так привлекательно для Гилберта».)

Инглсайд сиял развешанными на большом крыльце разноцветными китайскими фонариками. Аня весело пробежала по дорожке, обсаженной желтыми нарциссами, и крикнула:

— Инглсайд, я здесь!

И вот уже все они были вокруг нее — смеялись, восклицали, шутили, а на заднем плане, как всегда, присутствовала улыбающаяся Сюзан Бейкер. Каждый из детей, даже двухлетний Ширли, держал в руках свой букет, собранный специально для нее.

— Ах, какое приятное возвращение домой! Все в Инглсайде кажется таким веселым и счастливым. Как это замечательно, что вся моя семья очень рада меня видеть!

— — Если ты, мама, когда-нибудь еще уедешь из дома, — сказал Джем с самым серьезным видом, — то я возьму и заболею апенцитом.

— А как ты это сделаешь? — заинтересовался Уолтер.

— Ш-ш-ш! — Джем тихонько подтолкнул брата локтем и шепнул: — Апенцит — это когда где-то болит, я знаю… но я только хочу напугать маму, чтобы она больше не уезжала из дома.

А сколько всего Ане хотелось сделать первым делом — и обнять каждого, и выбежать в сад, чтобы в свете сумерек нарвать анютиных глазок — в Инглсайде их можно найти повсюду, — и поднять маленькую потрепанную куклу, валяющуюся на коврике, и услышать все колоритные и пикантные новости — каждый добавлял что-нибудь свое. Как Нэн надела на нос крышку от тюбика с вазелином, когда доктора не было дома, и Сюзан была в такой тревоге, что чуть с ума не сошла. «Уверяю вас, миссис докторша, дорогая, это был ужасный момент»… Как корова миссис Палмер съела пятьдесят семь тонких гвоздиков и пришлось вызывать ветеринара из Шарлоттауна… Как рассеянная миссис Дуглас пришла в церковь с непокрытой головой… Как папа прополол клумбы и выкопал с газона все одуванчики — «в промежутках между новорожденными, миссис докторша, дорогая; их у него было восемь за время вашего отсутствия»… Как мистер Том Флэгг выкрасил усы — «а прошло всего лишь два года с тех пор, как умерла его жена»… Как Роза Максвелл из Харбор-Хеда отказала Джиму Хадсону из Верхнего Глена, и он прислал ей счет, в котором указал все, что он потратил на нее… Как много народу было на похоронах миссис Уоррен… Как коту Картера Флэгга другой кот в драке откусил кусок прямо «оттуда, откуда растет хвост»… Как Ширли был найден в конюшне, где стоял прямо под одной из лошадей. «Никогда, миссис докторша, дорогая, я уже не буду прежней женщиной после такого испуга»… Как было, увы, слишком много оснований опасаться, что сливовые деревья поразила «черная болезнь»… Как Ди ходила целый день и распевала: «Мама едет сегодня домой, сегодня домой, сегодня домой» на мотив «Весело мы кружимся»… Как один из котят кошки Джона Риза родился с открытыми глазами и поэтому теперь косой… Как Джем по рассеянности сел на липкую бумагу от мух — прежде чем надел брюки… И как Заморыш упал в бочку с дождевой водой.

— Он чуть не утонул, миссис докторша, дорогая, но, к счастью, доктор услышал его визг и в мгновение ока вытянул его за задние лапы. («Мама, а как это в мгновение ока»?)

— Ну, он, похоже, вполне оправился после этого приключения, — заметила Аня, нежно проводя рукой по черно-белым, бархатным и округлым формам довольного кота с огромными челюстями, мурлыкающего на стуле у камина. Ни на один стул в Инглсайде нельзя было сесть, не убедившись предварительно, что на нем нет кота. Сюзан, не особенно жаловавшая кошек прежде, уверяла, что ей пришлось полюбить их в целях самозащиты. Что же касается Заморыша, так назвал его Гилберт год назад, когда Нэн принесла домой несчастного тощего котенка, подобранного в деревне, где его мучили какие-то мальчишки, и имя осталось, хотя было теперь совсем неподходящим.

— Но… Сюзан! Что случилось с Гогом и Магогом?.. Они не разбиты, нет?

— Нет, нет, миссис докторша, дорогая! — воскликнула Сюзан, сделавшись от стыда красной как свекла, и метнулась в буфетную. Вскоре она вернулась, держа в руках двух фарфоровых собак, неизменно председательствовавших у очага в Инглсайде. — Как это я забыла поставить их на место перед вашим приездом! Видите ли, миссис докторша, дорогая, вы уехали, а на следующий день к нам зашла с визитом миссис Дей из Шарлоттауна… а вы знаете, какая она чопорная и как следит за соблюдением приличий. Уолтер решил, что должен как хозяин развлечь гостью, и для начала показал ей собак. «Это Бог, а это Мой Бог», — сказал он, бедное невинное дитя. Я была в ужасе… хотя думала, умру от смеха при виде лица миссис Дей. Я, конечно, объяснила ей все, как могла, — мне не хотелось, чтобы она решила, будто мы семейство язычников, но я все же подумала, что будет лучше убрать собак в буфет с фарфором, подальше от греха, пока вы не вернетесь.

— Мама, мы не могли бы поужинать пораньше? — жалобно спросил Джем. — У меня сосет под ложечкой. И знаешь, мама, мы сегодня приготовили каждому его любимое блюдо!

— «Мы пахали», как сказала муха, которая во время пахоты сидела на шее у лошади, — усмехнулась Сюзан. — Мы решили, что ваше возвращение нужно отпраздновать, как полагается, миссис докторша, дорогая… Где же Уолтер? На этой неделе его черед звонить в колокольчик к обеду.

Ужин оказался настоящим пиршеством. А каким удовольствием для Ани было уложить каждого из детей в постель! Сюзан позволила ей уложить даже Ширли, поскольку это был особый случай.

— День сегодня не совсем обычный, — заявила она торжественно.

— О, Сюзан, обычных дней не существует! Каждый день имеет в себе что-то такое, чего нет ни в одном другом дне. Вы этого не замечали?

— Ваша правда, миссис докторша, дорогая. Даже в прошлую пятницу, когда дождь лил весь день и было так мрачно и уныло, на моей большой пунцовой герани показались наконец бутоны — и это после того, как она три года не хотела цвести. А вы обратили внимание на кальцеолярии, миссис докторша, дорогая!

— Конечно! В жизни не видела таких кальцеолярий, Сюзан. Как вам это только удается? (Ну вот, и Сюзан довольна, и я не солгала. Я действительно никогда не видела таких кальцеолярий… хвала небесам!)

— Это результат неусыпного внимания и постоянной заботы, миссис докторша, дорогая… Но думаю, что я должна еще кое о чем вам сказать. Мне кажется, что Уолтер о чем-то подозревает. Без сомнения, какие-то дети в Глене что-то такое ему сказали. Так много детей теперь знает гораздо больше, чем им следует знать… На днях он сказал мне очень задумчиво и озабоченно: "Сюзан, а младенцы очень дороги?" Я была ошеломлена, миссис докторша, дорогая, но я не потеряла головы. «Некоторые полагают, что младенцы — роскошь, — сказала я, — но мы в Инглсайде считаем их предметами первой необходимости». А в душе я упрекнула себя за то, что вслух выражала недовольство ужасными ценами в магазинах Глена. Боюсь, этим я обеспокоила бедного ребенка. Но теперь, если он заговорит с вами на эту тему, он не застанет вас врасплох.

— Вы с честью вышли из трудного положения, Сюзан, — сказала Аня очень серьезным тоном. — И я думаю, им всем пора узнать, чего мы ожидаем

Но лучше всего была та минута, когда к ней пришел Гилберт. Она стояла у своего окна, следя за тем, как туман крадется со стороны моря над освещенными луной дюнами и гаванью, вползая в длинную узкую долину, над которой стоял Инглсайд и в которой укрывалась от ветров деревня Глен святой Марии.

— Как это хорошо — прийти домой после долгого и трудного рабочего дня и найти тебя! Счастлива ли ты, Аня из Ань?

— Очень! — Аня наклонилась, чтобы понюхать усыпанные цветами ветки яблони, которые Джем поставил в вазу на ее туалетном столике. Она чувствовала себя окруженной любовью и заботой. — Гилберт, дорогой, приятно опять на неделю стать Аней из Зеленых Мезонинов, но в сто раз приятнее вернуться домой и быть Аней из Инглсайда.



4

— Безусловно нет, — сказал доктор Блайт. По тону, каким были произнесены эти слова, Джем понял все. Не стоило даже надеяться, что папа передумает или что мама попытается его переубедить. Было очевидно, что по данному вопросу папа и мама едины во мнении. Светло-карие глаза Джема потемнели от гнева и разочарования. Он свирепо уставился на своих жестоких родителей — тем более свирепо, что они были так раздражающе равнодушны к его свирепым взглядам и продолжали ужинать, как будто ничего ужасного не произошло и все было в полном порядке. Конечно, тетя Мэри Мерайя заметила его свирепые взгляды — ничто никогда не ускользало от ее мрачных бледно-голубых глаз, — но ее эти взгляды, кажется, лишь позабавили.

Весь день после обеда Джем играл с Берти Шекспиром Дрю — Уолтер ушел в старый Дом Мечты играть с Кеннетом и Персис Форд, — и Берти Шекспир сказал Джему, что все мальчишки из Глена пойдут вечером ко входу в гавань, в дом капитана Билла Тейлора — смотреть, как капитан вытатуирует змею на руке Джо Дрю. Он, Берти Шекспир, тоже пойдет, ведь Джо — его двоюродный брат, и не хочет ли Джем пойти вместе со всеми? Будет здорово интересно! Джем сразу же загорелся желанием присоединиться к Берти Шекспиру, а теперь ему заявляют, что об этом не может быть и речи.

— Хотя бы по той причине, — сказал папа, — что до входа в гавань слишком далеко. Эти мальчики наверняка вернутся домой очень поздно, а ты должен ложиться в восемь, сынок.

— Меня без всяких разговоров отправляли спать в семь каждый день, когда я была маленькой, — вставила тетя Мэри Мерайя.

— Ты должен подрасти, Джем, прежде чем сможешь уходить из дома так далеко по вечерам, — сказала мама.

— Ты сама сказала на прошлой неделе, что я уже большой! — возмущенно вскричал Джем. — Что я, по-твоему, младенец? Берти идет со всеми, а он мой ровесник.

— Столько случаев кори вокруг, — заметила тетя Мэри Мерайя мрачно. — Если бы ты пошел с этими детьми, Джеймс, ты мог бы заразиться корью.

Джем терпеть не мог, когда его называли «Джеймс». А она это делала постоянно.

— Я хочу заразиться корью, — заявил он раздраженно. Но затем, поймав взгляд папы, притих. Папа никому не позволял дерзить тете Мэри Мерайе. Джем ненавидел тетю Мэри Мерайю. Тетя Диана и тетя Марилла были восхитительные тети, но такая тетя, как тетя Мэри Мерайя, была чем-то совсем новым для Джема.

— Хорошо, — сказал он с вызовом, глядя на маму, чтобы ни у кого не было оснований предполагать, что он обращается к тете Мэри Мерайе, — если вы не хотите любить меня, никто вас не заставляет. Но как вам это понравится, если я уеду от вас и буду охотиться на тигров в Африке?

— В Африке нет тигров, дорогой, — сказала мама мягко.

— Ну тогда на львов! — закричал Джем. Они собираются вечно ставить ему на вид его ошибки, да? Они решили смеяться над ним, да? Ну, он им "покажет! — Что, скажешь, в Африке нет львов? В Африке миллионы львов. Африка кишит львами!

Мама и папа опять только улыбнулись, к чему тетя Мэри Мерайя отнеслась весьма неодобрительно. На детскую дерзость и раздражительность никогда не следует смотреть сквозь пальцы.

— Скушай-ка лучше что-нибудь сладенькое, — сказала Сюзан, раздираемая с одной стороны сочувствием к Джиму, а с другой — убеждением, что доктор и миссис докторша совершенно правы, не позволяя ему идти с шайкой деревенских мальчишек к старому капитану Биллу Тейлору, этому пьянице, имеющему самую дурную репутацию. — Вот твой имбирный пряник со взбитыми сливками, Джем, дорогой.

Имбирный пряник со взбитыми сливками был любимым лакомством Джема. Но в этот вечер пряник не обладал волшебной силой, способной успокоить мятежную душу.

— Не хочу! — сказал он, надувшись, а затем встал и вышел из-за стола. У двери он обернулся, чтобы бросить им последний вызов. — Все равно не лягу спать раньше девяти. А как вырасту, так не буду ложиться спать никогда — нив жисть ! Буду гулять всю ночь… каждую ночь… и растатуируюсь весь — с ног до головы. И буду таким плохим — хуже некуда. Вот увидите!

— «Никогда в жизни» звучит гораздо лучше, чем «ни в жисть», дорогой, — заметила мама.

Неужели ничем их не пронять?

— Я полагаю, никого не интересует мое мнение, Ануся, но если бы я так разговаривала в детстве с моими родителями, мне всыпали бы по первое число, — сказала тетя Мэри Мерайя. — Очень жаль, что березовой розгой так пренебрегают теперь в некоторых домах.

— Маленький Джем не виноват, — резко отозвалась Сюзан, видя, что доктор и миссис докторша намерены промолчать. Но если Мэри Мерайе Блайт и такое должно сойти безнаказанно, то она, Сюзан, желала бы знать причину. — Это все Берти Шекспир Дрю подстрекал его — расписывал, до чего будет интересно посмотреть, как сделают татуировку Джо Дрю. Берти Шекспир вертелся тут все время после обеда и стянул из кухни лучшую алюминиевую кастрюлю. Сказал, что они играют в солдат и ему нужен шлем. Потом они делали лодочки из кровельной дранки и промокли насквозь, пуская их в ручье. А потом они целый час прыгали по саду, производя самые невероятные звуки, — изображали лягушек. Лягушек! Неудивительно, что маленький Джем утомлен и сам не свой. Это наиблаговоспитаннейший ребенок, какой только жил когда-либо на свете, когда он не доведен до полного изнеможения, — в этом можете не сомневаться!

К досаде Сюзан, тетя Мэри Мерайя ничего не ответила. Она никогда не говорила с Сюзан Бейкер за едой, тем самым выражая свое возмущение по тому поводу, что Сюзан вообще позволяют садиться за стол с семьей.

Аня и Сюзан подробно обсудили этот вопрос еще до приезда тети Мэри Мерайи. Сюзан, которая «знала свое место», никогда не садилась за стол вместе со всеми, когда в Инглсайде были гости.

— Но тетя Мэри Мерайя не гостья, — сказала Аня. — Она член семьи — так же, как и вы, Сюзан.

В конце концов Сюзан уступила — не без тайного удовлетворения; ей хотелось, чтобы Мэри Мерайя Блайт видела, что она, Сюзан, не просто прислуга. Сюзан никогда прежде не встречала тетю Мэри Мерайю, но племянница Сюзан, дочь ее сестры Матильды, одно время работала в Шарлоттауне у мисс Блайт и рассказывала Сюзан все о своей хозяйке.

— Я не собираюсь притворяться, Сюзан, будто очень рада предстоящему визиту тети Мэри Мерайи, особенно сейчас, — сказала Аня со всей откровенностью. — Но она написала Гилберту — спросила, можно ли ей приехать на несколько недель. А вы знаете, как доктор относится к таким вещам…

— Он имеет на это полное право, — твердо заявила Сюзан. — Что же еще делать человеку, как не стоять горой за родню? Но что касается «нескольких недель»… Знаете, миссис докторша, дорогая, я, конечно, не хотела бы видеть все в мрачном свете… но золовка моей сестры Матильды тоже приехала к ней на несколько недель, а прожила двадцать лет.

— Я думаю, нам нет нужды опасаться чего-либо в этом роде, Сюзан, — улыбнулась Аня. — У тети Мэри Мерайи есть отличный собственный дом в Шарлоттауне. Но он кажется ей теперь слишком большим, и ей в нем очень одиноко. Ее мать умерла два года назад — ей было восемьдесят пять, и тетя Мэри Мерайя заботливо ухаживала за ней, а теперь очень тяжело переносит утрату. Давайте постараемся сделать ее пребывание здесь как можно приятнее для нее, Сюзан.

— Я сделаю все, что от меня зависит, миссис докторша, дорогая. Разумеется, нам придется добавить доску к столу, но, в конечном счете, всегда лучше удлинять стол, чем укорачивать его.

— Мы не должны ставить цветы на стол, Сюзан, поскольку, как я поняла, они могут вызвать у нее приступ астмы. А от перца она чихает и у нее слезятся глаза, так что нам лучше от него отказаться. Кроме того, она подвержена частым головным болям, поэтому мы должны постараться не шуметь.

— Господи помилуй! Я никогда не замечала, чтобы вы с доктором особенно шумели. А если мне захочется взвыть, так я могу пойти в кленовую рощу. Но если нашим бедным детям придется держаться тише воды ниже травы все время из-за головных болей Мэри Мерайи Блайт… то извините меня, но я считаю, что это уж слишком, миссис докторша, дорогая.

— Это всего на несколько недель, Сюзан.

— Будем надеяться, что так. Ну да что там, миссис докторша, дорогая, на этом свете нам приходится мириться с ложкой дегтя в каждой бочке меда, — таково было последнее слово Сюзан.

И тетя Мэри Мерайя приехала — строго спросив по приезде, давно ли они чистили дымоходы. Она, судя по всему, смертельно боялась пожаров.

— И я всегда говорила, что трубы в этом доме недостаточно высокие. Надеюсь, моя постель была хорошо проветрена, Ануся. Нет ничего хуже сырого постельного белья.

Она завладела комнатой для гостей… а затем исподволь и всеми остальными комнатами в доме, кроме комнаты Сюзан. Ее приезд ни у кого не вызвал бурных восторгов. Джем, едва взглянув на нее, пробрался на кухню и шепотом спросил: «Сюзан, а можно нам смеяться, пока она здесь?» Уолтера постигла бесславная участь: его пришлось срочно выпроводить из комнаты, так как при виде новой тети его глаза наполнились слезами. Нэн и Ди не ждали, когда их выпроводят, но убежали по собственной воле. Даже Заморыш, как уверяла Сюзан, ушел на задний двор, где его стошнило. И только Ширли не сдал своих позиций, бесстрашно глядя на гостью круглыми карими глазами из безопасного укрытия, обеспеченного ему коленями и объятиями Сюзан. Тетя Мэри Мерайя решила, что инглсайдские дети очень плохо воспитаны. Но чего же еще ожидать, если у них мать, которая «пишет для газет», отец, который думает, что они совершенства, только потому, что они его дети, и служанка, которая не знает, как вести себя соответственно своему положению? Но она, Мэри Мерайя Блайт, сделает все, что в ее силах, для внуков бедного кузена Джона, пока она находится в этом доме.

— Твоя молитва перед едой слишком короткая, Гилберт, — заметила она с неодобрением в голосе, в первый раз сев за стол в Инглсайде. — Хочешь, я буду читать молитву вместо тебя, пока я здесь? Твоей семье будет подан значительно лучший пример.

К превеликому ужасу Сюзан, Гилберт согласился, и вечером молитву произнесла тетя Мэри Мерайя.

— Скорее целая церковная служба, чем молитва, — фыркнула Сюзан, когда после ужина занялась в кухне мытьем посуды. Сюзан втайне была вполне согласна с той характеристикой, которую ее племянница дала Мэри Мерайе Блайт. «У нее, тетя Сюзан, такой вид, будто она всегда чувствует зловоние. Не просто неприятный запах, а именно зловоние». Глэдис, по мнению Сюзан, неплохо умела подметить главное и выразить свою мысль словами. Впрочем, любой, кто был менее предубежден, чем Сюзан, с готовностью признал бы, что мисс Мэри Мерайя Блайт выглядела совсем неплохо для своих пятидесяти пяти лет. У нее были, как она выражалась, «аристократические черты» в обрамлении глянцевитых, завитых и уложенных седых локонов, которые, казалось, бросали вызов маленькому твердому узлу седых волос на затылке Сюзан. Одевалась она со вкусом, носила длинные серьги из черного янтаря и модный кружевной воротничок, закрывающий ее худую шею.

«По меньшей мере, нам не придется стыдиться ее внешности», — думала Сюзан, вытирая тарелки. Но о том, что подумала бы тетя Мэри Мерайя, если бы узнала, какими соображениями утешает себя Сюзан, остается только догадываться.


5

Аня срезала цветы — букет июньских лилий предназначался для ее комнаты, а пионы Сюзан — для письменного стола Гилберта в библиотеке… молочно-белые пионы с кроваво-красными крапинками в центре, словно от легкого прикосновения божества. Воздух медленно оживал после необычно жаркого июньского дня, и едва ли можно было сказать, серебряная гавань в этот вечер или золотая.

— Сегодня чудесный закат, Сюзан, — сказала она, проходя мимо кухонного окна и заглядывая в него.

— Я не могу любоваться закатом, пока у меня не вымыта посуда, миссис докторша, дорогая, — возразила Сюзан.

— К тому времени, когда вы ее вымоете, закат погаснет. Посмотрите на то громадное белое облако с ярко-розовой верхушкой, возвышающееся словно башня над ложбиной. Разве вам не хотелось, бы полететь и опуститься на него?

Сюзан мысленно представила себя летящей над долиной, с тряпкой для мытья посуды в руке, прямиком к этому облаку. Зрелище не показалось ей особенно привлекательным. Но необходимо было принимать во внимание теперешнее положение миссис докторши.

— На наши розы напали какие-то новые свирепые жуки. Непременно опрыскаю завтра все кусты жидкостью от насекомых. Жаль, что я не могу сделать это сегодня. Я люблю работать в саду в такие вечера, как нынешний. Все вокруг сегодня растет и радуется… Надеюсь, на небесах тоже будут сады, Сюзан… то есть такие сады, в которых мы сможем работать, помогая всему, что есть в них, расти и радоваться.

— Но только жуков там не будет, — поспешила уточнить Сюзан.

— Не-е-ет, я полагаю, не будет. Но совершенный, идеальный сад не может доставить настоящего удовольствия — я уверена в этом, Сюзан. Нужно работать в саду самой, а иначе теряется всякий смысл его существования. Я хочу пропалывать, и копать, и удобрять, и пересаживать, и подрезать… И я хочу, чтобы на небесах были те цветы, которые я люблю. Я предпочла бы иметь там мои собственные скромные анютины глазки, чем роскошный златоцветник.

— А почему вы не можете поработать сегодня в саду, как вам того хочется? — перебила ее Сюзан, считавшая, что миссис докторша, право же, чуточку заговаривается.

— Доктор хочет, чтобы я поехала с ним. Он собирается навестить бедную старую миссис Пакстон. Она умирает… он не может ничем помочь ей… он сделал все, что в его силах… Но ей хочется, чтобы он все же заглядывал к ним время от времени…

— Конечно, все мы знаем, что никто не может ни умереть, ни родиться без того, чтобы рядом не было доктора Блайта… а вечер сегодня очень хорош для прогулки в бричке. Пожалуй, я и сама пройдусь — схожу в деревню и закажу все, что нужно, чтобы пополнить запасы в нашей кладовой. Только сначала уложу в постель двойняшек и Ширли и удобрю миссис Эрон Уэрд — она что-то плохо цветет в этом году. Мисс Блайт только что ушла наверх, вздыхая на каждом шагу, — сказала, что чувствует приближение очередного приступа головной боли. Так что, по меньшей мере, в этот вечер нам обеспечено немного покоя и тишины.

— И проследите, чтобы Джем лег вовремя, хорошо, Сюзан? — попросила Аня, уходя в свете заката, который был словно расплескавшаяся чаша аромата. — Он явно устал гораздо больше, чем ему кажется. А он так не любит ложиться спать. Уолтер не вернется домой сегодня; Лесли попросила позволить ему остаться у них на ночь.

Джем сидел на боковом крыльце, закинув одну босую ногу на колено другой и глядя сердито и угрюмо на мир вообще и на огромную луну за шпилем церкви Глена в частности. Джему не нравилось, когда луна становилась такой большой.

— Смотри, как бы такое выражение не застыло на твоем лице навсегда, — сказала тетя Мэри Мерайя, проходя мимо него в дом.

Джем бросил ей вслед еще более злобный взгляд. Ну и пусть застынет — ему все равно. Он даже хочет, чтобы оно застыло.

— Уходи! Что ты вечно ходишь за мной по пятам! — раздраженно бросил он Нэн, тихонько пробравшейся к нему на крыльцо, когда папа и мама уехали.

— Злюка! — сказала Нэн, но, прежде чем убежать, положила на порог рядом с ним красный леденец в виде льва, который принесла ему. Джем не пожелал обратить внимание на леденец. Он, как никогда, чувствовал, что с ним обращаются жестоко. Все несправедливы к нему. Все обижают его. Разве та же самая Нэн не сказала не далее как сегодня утром: «Мы все родились в Инглсайде, а ты нет»? Ди съела после завтрака его шоколадного зайчика. хотя знала, что это его зайчик. Даже Уолтер покинул его — ушел копать колодцы в песке с Кеном и Персис Форд! Подумаешь, забава! А ему так хотелось пойти с Берти и посмотреть как делают татуировку. Джем был уверен, что еще никогда в жизни ничего не хотел так сильно. Он надеялся, что сможет рассмотреть чудесный, с полным парусным вооружением макет корабля, который, по словам Берти, всегда стоял на каминной полке в доме капитана Билла… Это просто подлость, вот что это такое.

Сюзан вынесла ему большой кусок торта, покрытого глазурью из кленового сахара с орехами, но Джем с каменным выражением лица проронил лишь: «Нет, спасибо». Почему она не оставила ему имбирного пряника со взбитыми сливками? Наверное, остальные все съели. Обжоры! Он все глубже погружался в пучину уныния. Мальчишки сейчас уже на пути к дому капитана Билла. Сама эта мысль казалась ему невыносимой. Он должен сделать что-нибудь, чтобы расквитаться со своей семьей. Что, если он разрежет набитого опилками жирафа Ди на ковре в гостиной? Старая Сюзан с ума сойдет, как это увидит… Эта Сюзан с ее орехами — знает же, что он терпеть не может глазурь с орехами! Что, если он пойдет и подрисует усы херувиму на картинке в календаре, который висит у нее в комнате? Он ненавидел этого пухлого, розового, улыбающегося херувима, поскольку тот был как две капли воды похож на Сиси Флэгг, растрезвонившую на всю школу, будто Джем Блайт ухаживает за ней. За ней! За Сиси Флэгг! Но Сюзан считала, что херувим очарователен.

Что, если он оторвет волосы кукле Нэн? Что, если он отобьет нос Гогу или Магогу… или обоим? Может быть, тогда мама поймет, что он уже не маленький. Вот подождите — придет весна! Он столько лет — с тех пор, как ему исполнилось четыре — приносил ей в мае перелески, но следующей весной не принесет. И не ждите! Даже не подумает!

Что, если он объестся теми маленькими зелеными яблочками, которые появились на ранней яблоне? Объестся и расхворается? Может быть, это их испугает? Что, если он никогда больше не будет мыть за ушами? Что, если он станет корчить рожи всем в церкви в следующее воскресенье? Что, если он посадит гусеницу на тетю Мэри Мерайю — большую, полосатую, мохнатую гусеницу? Что, если он убежит на пристань, спрячется на корабле капитана Джона Риза и утром уплывет в Южную Америку? Тогда-то они огорчатся? Что, если он никогда больше не вернется? Что, если он будет охотиться на ягуаров в Бразилии? Тогда-то они огорчатся? Нет, он знает точно, они не огорчатся. Никто не любит его. В кармане его брюк дырка. Никто ее не зашил. Ну и ладно, ему наплевать. Он просто покажет эту дырку всем в Глене, и пусть люди знают, какой он несчастный и заброшенный. Волна обид все нарастала и совсем захлестнула его.

Тик-так… тик-так… тик-так… размеренно тикали в передней старые напольные часы, которые привезли в Инглсайд после смерти дедушки Блайта — спокойные, никуда не спешащие старые часы, сделанные еще в те дни, когда существовала такая вещь, как время. Прежде они нравились Джему — сегодня он их ненавидел. Они, казалось, насмехались над ним. «Ха-ха, скоро спать. Другим можно идти к капитану Биллу, но ты пойдешь в постель. Ха-ха… ха-ха… ха-ха!»

Почему он должен ложиться спать каждый вечер? Да, почему?

Сюзан, снова вышедшая на крыльцо, с нежностью взглянула на фигурку маленького бунтаря.

— Можешь не ложиться спать, пока я не вернусь из Глена, Джем, дорогой, — сказала она, желая ублажить его.

— Я совсем не лягу спать сегодня! — яростно выкрикнул Джем. — Я убегу, вот что я сделаю, старая Сюзан Бейкер! Я пойду и прыгну в пруд, старая Сюзан Бейкер!

Сюзан была далеко не в восторге от того, что кто-то — пусть даже это маленький Джем — называет ее старой. Она зашагала к воротам в мрачном молчании. Его в самом деле следовало бы малость проучить — это пошло бы ему на пользу! Заморыш, вышедший из дома следом за ней и томимый жаждой дружеского общения, сел, обернувшись черным хвостом, перед Джемом, но его старания оказались напрасными — ответом ему был свирепый взгляд.

— Убирайся! Расселся тут и таращится, как тетя Мэри Мерайя! Пошел отсюда! Ах, ты не — хочешь! Не хочешь, да? Ну так вот тебе!

Джем швырнул в Заморыша игрушечной жестяной тачкой, весьма кстати оказавшейся под рукой, и тот с жалобным воем бросился искать убежища в кустах шиповника. Вы только посмотрите! Даже кот в этой семье ненавидит его! Какой смысл продолжать жить?

Он поднял леденцового льва. Нэн съела хвост и большую часть зада, но это все еще был лев. Можно, пожалуй, пососать. Возможно, это последний лев, какого он ест в этой жизни. К тому времени, когда Джем дососал льва и облизал пальцы, решение относительно дальнейших действий было принято им окончательно. Он сделал единственное, что может сделать человек, когда ему ничего не разрешают делать.



6

— Почему это наш дом так освещен? — воскликнула Аня, когда в одиннадцать они с Гилбертом подъехали к воротам. — Должно быть, у нас гости.

Аня поспешила в дом, но никаких гостей видно не было. Да и никого другого тоже. Свет горел в кухне… в гостиной… в библиотеке… в столовой… в комнате Сюзан и в передней второго этажа… но нигде ни признака чьего-либо присутствия. ...


Все права на текст принадлежат автору: Люси Мод Монтгомери.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.

Аня из ИнглсайдаЛюси Мод Монтгомери