Глава 1

Если честно и откровенно признаться, никогда ещё раньше не гонял шайбу на искусственном льду под открытым небом. И вообще, после переноса своего сознания в май 1960 год в тело шестнадцатилетнего подростка, ни разу не стоял на коньках. Всё как-то ноги не доходили. То школу нужно было как-то закончить, то с группой своей «Синими гитарами» нужно было как-то устроиться под «небом» местного Советского шоу-бизнеса, то на Олимпиаду в Рим съездить со сборной СССР по баскетболу. Так что на хоккейную площадку, которую в Европе почему-то сделали размером 60 на 30 метров, я выкатился сегодня в субботу, 8 октября 1960 года, в первый раз.

А между тем в той жизни, в начале нулевых, я даже успел поиграть в НХЛ. Ну, не в той профессиональной североамериканской, а в нашей любительской ночной хоккейной лиге. Была у нас с друзьями команда, в которой, с такими же как мы пузанчиками, гоняли шайбу по ночам. Имея левый хват клюшки, это когда левая рука держит черенок внизу, я играл обычно правого нападающего, либо левого защитника. Вообще, какая разница, где играть, когда главный принцип был не победа, а участие.

Я осторожно сделал первый шаг на лёд и медленно покатил против часовой стрелки вдоль борта по круглогодичному «Катку «Сокольники». Погода, кстати, стояла замечательная, плюс пять градусов.

— Всегда знал, что ты псих, — ухмыльнулся Юрий Корнеев, мой друг и партнёр по баскетбольной сборной, который свободно скользил спиной вперёд рядом. — Но не до такой же степени! Ты же как корова на льду! Как ты собрался играть против чемпионов страны?

— Погоди, не говори под ногу, — успел пробубнить я, перед тем как растянуться на искусственном ледяном покрытии. — Запомни, Корней, цыплят по осени считают!

— А сейчас итак осень, — хохотнул он.

Юра поднял со льда мою клюшку и ещё раз внимательно посмотрел на загнутый крюк, который я к тому же предварительно ошкурил, убрал напильником все острые углы и обмотал хлопчатобумажной изолентой.

— Ты зачем новенький инвентарь испортил? — Корней покрутил клюшку в руках. — «Смолен», — прочитал он надпись латинскими буквами на черенке, — польская, рублей сто, наверное, отдал?

— Пять, — я поднялся со льда.

— Пять? Не пиз…! — Юра выпучил глаза.

— Купил пять штук, за каждую отдал двести рублей, — я снова медленно поехал вдоль борта. — Ещё за мотоциклетный шлем заплатил сто пятьдесят.

Я постучал себя крагой по макушке, которую защищала карболитовая каска, изготовленная в городе Рига. В таком шлеме снимался Евгений Моргунов в «Кавказской пленнице», после чего в народе подобный головной убор мотоциклистов прозвали «моргуновкой». Правда, мой шлем был обычного серого цвета с чёрной окантовкой по окружности.

— Если боишься головку повредить, то нечего было выделываться, — Корней вернул мне клюшку. — Как ты собираешься обыграть Тарасовский ЦСКА?! — Юра поднял указательный палец вверх. — Через неделю!

— Спокойно, у меня всё продумано, — я неловко выполнил поворот и вновь растянулся на льду.

«Ну, чё пристал, — выругался я про себя. — Ведь в новом теле, которое гораздо сильнее, быстрее и более координированнее, чем было у меня в той прошлой жизни, я первый раз встал на скользкую дорогу. Нельзя же сразу с запорожца пересесть на мерседес!»

— Я даже не знаю, на что с тобой поспорить, — улыбнулся Корнеев. — Но шанс у тебя «сохранить лицо» один, если армейцы сами снимутся с турнира этого, на приз газеты «Советский спорт».

Однако после второго падения я всё более увереннее покатил по хоккейной коробке. Народищу, правда, на ней было видимо-невидимо. И фигуристы, и влюблённые парочки и просто пацаны с клюшками и шайбой.

— Догоняй! — Крикнул я, немного прифигевшему Корнею.

Вдоль закруглённого борта я выполнил разворот, положив корпус на левую сторону, и припустил уже в обратном направлении. По ходу движения я резко развернулся и погнал уже вперёд спиной, сместив центр тяжести ближе к носкам. И наконец, за счёт перебежки заложил небольшую дугу и резко затормозил на внешнем ребре, выбросив из-под лезвия невысокую волну брызг ледяной крошки. Выглядело со стороны это очень эффектно и неожиданно для окружающих.

— Мама! — Взвизгнула, мимо проезжающая девушка.

— Ха-ха-ха! — Засмеялись её подруги.

— Спокойно барышни, вашей жизни ничего не угрожает! — успел выкрикнуть я до того, как в меня на всём ходу въехал здоровенный баскетболист сборной страны. И мы с Корнеем хряпнулись под ноги московских спортсменок и комсомолок.

— Так вот вам зачем мотоциклетный шлем! — Весело заголосили девчонки, кроме той, что больше всех испугалась. — Вы, видать, пока не разобьетесь, не успокоитесь!

— Первый день на коньках, ещё не стоится, как следует, — пробормотал я.

«Хорошо, что на рынке купил полный комплект хоккейной защитной амуниции», — мелькнуло в голове.

— Ты чего так резко тормозишь? — пробурчал вставая и отряхиваясь Корнеев.

— Ой, а я вас знаю! — вскликнула курносенькая со смешным круглым личиком девушка. — Вы баскетболист из «Динамо».

— Поехали, Настя, — дёрнула её за руку самая пугливая и недовольная из всех подруг. — Мы здесь не для этого!

И девушки в потешных толстых шерстяных шароварах покатили дальше по искусственному льду катка под открытым небом в Сокольниках.

— Командирша, — высказался коротко Юра.

— Председатель комсомольской ячейки, — поддакнул я.

«Да, в том моём времени, девчонки бы такое не надели, — хохотнул я уже про себя, — скорее всего стройные ножки обтягивали бы легинсы, а сверху красовалась короткая яркая курточка. Вмиг забудешь, для чего пришёл на каток!»

— Ты не забыл, зачем мы здесь? — толкнул меня в бок Корней.

— Поехали, покажу, как моя клюшка стреляет, — сказал я и покатил к трибунам, где у меня в сумке была припрятана одна самопальная, но очень полезная для всех вратарей вещь.

И тут в радиорубке «Катка «Сокольники» что-то громко чафкнуло, прохрипелось и зазвучала приятная ретро-мелодия, а потом сквозь потрескивания голосом Майи Кристалинской полилась песня:

Ночь была с ливнями,

И трава в росе,

Про меня «счастливая»

Говорили все…

— Чё-то здесь ваше творчество не в почёте, — поддел меня Юра.

— Отстаёт пока общество от научно-технического прогресса, — отшутился я, хотя некоторые старые песни о главном и уважал. — Я пока всё это дело покупал у спекулянтов, — я постучал себя рукой по свитеру и хоккейным шортам. — Наткнулся на нашу пластику.

— Ну? — насмешливо глянул на меня Корней.

— Пятьсот рублей просили, вражины, — важно ответил я. — Я им говорю — это моя музыка! Скиньте рублей сто! Ни е…ёт.

Я ждала и верила,

Сердцу вопреки:

Мы с тобой два берега…

— продолжала рассказывать в песне свою интимную историю на весь каток Кристалинская.

— Совсем берега попутали, — пробухтел Юра Корнеев.

На трибунах, где бабушки кормили совсем юных фигуристов холодными пирожками и горячим чаем из термоса, я раскрыл свой баул. Вынул из него ещё один мотоциклетный шлем, жёлтого цвета и сваренную решётку из толстой проволоки. В том моём мире эту маску назвали «кошачий глаз». Именно в ней, на супер серии с канадскими профессионалами, в 1972 году появился Владислав Третьяк. Как назовут «кошачий глаз» в этом 1960, лично меня не волновало, лишь бы вратари были целы. А то я в своё время читал, что в 1962 году травму глаза получит Анатолий Рагулин вратарь «Химика», а позднее ЦСКА. И когда он первым в стране вышёл на лед после травмы в маске, некоторые не умные болельщики ему кричали, что он «трус». Я помню, что ту защитную конструкцию для лица ему сделали из металлического бюста товарища Жданова, революционера и государственного деятеля. Теперь надеюсь, после хоккейного турнира памятник не пострадает, да и глаз останется целым.

— Что за хреновина? — Корней повертел в руках «кошачий глаз».

— Это чтобы не повредить шайбой морду лица, — я показал, как надеть маску. — Чтобы незнакомые девушки на коньках продолжали ахать. Ой, а я вас знаю, вы баскетболист Московского «Динамо»!

— Ерунда, — Юра сунул мне в руки хоккейный лайфхак, — все вратари в мире стоят без масок. А полевые игроки катаются без мотоциклетных шлемов, — Корнеев брякнул рукой по моей «моргуновке».

— Аха, в хоккей играют настоящие мужчины, трус не играет в хоккей! — Хохотнул я, — пошли сейчас увидишь, что ждёт вратарей, когда все будут играть такими клюшками.

Мы прокатились на ту половину поля, где на одни ворота гоняли шайбу пионеры без красных галстуков.

— Я — «Альметов»! Разойдись! — орал один шкодный худой парень, который ловко обыграл защитника и низом катнул шайбу мимо вратаря в сетку. — Вынимай «Пучков»!

— Мужики, — обратился я к пацанам, — дайте нам с «Дядей Стёпой — милиционером», пять минут по воротам побросать.

— Это, Корнеев из «Динамо», — услышал я перешёптывания юных спортсменов. — Аха, Олимпийский чемпион!

— Если хотите, я могу постоять, — пискнул «Пучков» с вратарской клюшкой, выточенной из толстой фанеры.

— Вот стоять здесь, как раз и не стоит, — хохотнул я.

Я откатился примерно на восемнадцать метров от ворот, почти к самой синей линии и вывалил на лёд четыре новенькие черные резиновые шайбы.

— Юра, отведи юных строителей коммунизма в сторону! — Крикнул я. — А то в светлое будущее попадут не все! И сам отойди от греха!

Я немного поёрзал на коньках и так как имел левый хват клюшки, медленно подкатился к первой шайбе с правой стороны, потом пару раз переложил её на крюке с одной стороны на другую. И наконец, кистевым броском как из пращи, зашвырнул хоккейный снаряд в сторону ворот.

— Шух! — Разрезал воздух резиновый диск. — Дзяу! — Брякнула перекладина, от которой шайба влетела в сетку.

Я тут же запустил следом вторую шайбу, она также камнем просвистела по воздуху и, зацепив уже штангу, с громким бряцаньем попала в цель. Третий резиновый диск ушёл чуть выше и врезался в сетку-рабицу, которая крепилась к бортику хоккейной коробки и защищала зрителей на трибунах от таких стрелков, как я. Последней четвёртой шайбой я опять, вскользь зацепив перекладину ворот, забил гол.

— Ни ху, — чуть было не высказался Корней при детях, которые стояли, разинув рты. — Повтори! — Потребовал он и вернул шайбы мне на синюю линию.

— Бросаю в левый верхний от себя угол ворот! — Показал я рукой, куда полетят черные резиновые диски.

Затем на секунду замер и максимально в высоком темпе бросил все четыре шайбы одну за другой.

— Бзау! Бзау! Дзинь! — Три диска влетели, куда следует, а четвёртый вновь «усвистел в космос за первым искусственным спутником Земли».

В принципе, в этом не было ничего удивительного, ведь после того крайне неприятного для меня заседания в спортивном комитете, я уже тренировался несколько дней. «Расстреливал» шайбой ящики из-под стеклотары на заднем дворе своей избушки.

* * *

А всё начиналось вполне невинно. В прошедший понедельник меня пригласил в свой кабинет руководитель Советских физкультурников Николай Николаевич Романов. Естественно сделал он это не по своему желанию, а по просьбе вышестоящих товарищей. А такие просьбы, как в армии обсуждению не подлежат.

— Как ты мне Крутов надоел, — доверительно пожаловался Николай Николаевич, — ещё там на Олимпиаде. Хуже горькой редьки.

— Ещё бы, чтобы быть лучше сладкой морковки, нужно же быть как минимум членом ЦК, а я кто? — я тоже попытался держать доверительный тон. — С горы хрен, который редьки не слаще.

— Давай рассказывай про свою баскетбольную Евролигу, с чем её едят? — грустно посмотрел на меня Романов.

Я развернул перед председателем школьную тетрадку в клеточку, где подробно было написано, какие команды должны принять участие в соревновании и система самого турнира. В первом розыгрыше Евролиги, который представил я, восемнадцать команд были разбиты на две группы. В Северную конференцию попали: команды из Варшавы, Берлина, Праги и Братиславы, плюс наши московские ЦСКА и «Динамо», а так же три прибалтийских клуба, «Калев», ВЭФ и «Жальгирис». Южную конференцию составили: команды из Софии, Бухареста, Будапешта и два баскетбольных клуба из Югославии, белградский «Партизан» и загребская «Цибона». Из наших в эту группу вошли: киевский «Сокол», минский «Буревестник», тбилисское «Динамо» и ленинградский «Спартак». Все команды в своих конференциях должны были сыграть друг с другом по четыре раза и ещё дважды с каждой командой из соседней конференции. Всего за гладкий чемпионат каждый баскетбольный клуб должен был провести восемьдесят две игры.

— Да, Крутов, — хмыкнул Николай Николаевич, — плохо у тебя с географией. Как Ленинград у тебя попал в Южную конференцию?

— Ерунда, — отмахнулся я. — Проведём пару чемпионатов и добавим в турнир одну команду из Афин и одну из Стамбула. И тогда Ленинград переведём в Северную конференцию. А пока питерцы пусть погреются на Адриатическом побережье.

— Кто? — удивился Романов.

— Я хотел сказать петроградцы, то есть ленинградцы, — я вновь ткнул пальцем в тетрадь. — После гладкого чемпионата шестнадцать сильнейших команд начнут игры плей-офф до четырех побед, каждая исключительно в своей конференции. И лишь в финале сыграют чемпионы севера и юга.

Николай Романов ещё полистал мою тетрадку, затем встал и закурил, открыв форточку в кабинете.

— А на хрена всё это нужно? — выпалил он, после минутной паузы. — Мы же чемпионаты Европы выигрываем, и Олимпийские игры тоже. На хрена козе баян?

— Сейчас, — начал я в сотый раз объяснять очевидные вещи, — наши баскетболисты — это нахлебники на шее трудового народа, которые играют чуть больше месяца в году. А после создания Евролиги и строительства инфраструктуры, крытых стадионов на двадцать тысяч мест, спортсмены и сами будут получать достойные деньги и для народного хозяйства их зарабатывать. Потом что как не спорт может по-настоящему объединить людей всех социалистических стран?

— Да подожди ты с агитацией! — Психанул председатель спорткомитета. — А кто поедет на Олимпиаду, на чемпионат Европы и Мира, ведь там могут принимать участие только любители? Ведь наши лучшие спортсмены станут профессионалами!

— Подумаешь, — я махнул рукой, — мы организуем свой чемпионат Европы и Мира, но среди профессионалов. У нас только пятнадцать команд из союзных республик будет, плюс все страны соцлагеря. И ещё пригласим профессионалов из НБА. Статус нашего соревнования будет несоизмеримо выше! Сейчас штаб-квартира ФИБА находится в Женеве. А штаб-квартиру ФИБА среди профессионалов мы учредим в Москве. Сейчас есть уникальная возможность стать номер один в баскетбольном Мире, пока европейцы в своих любительских «тараканах ковыряются». Для этого нужно суетиться прямо сейчас!

Николай Николаевич тяжело вздохнул и ответил:

— С первого ноября начнём первый розыгрыш Евролиги твоей. Уже там, — он показал на потолок, — переговоры ведутся с секретарями социалистических стран. И многим идея нравится. Но если что пойдёт не так, шею намылят мне.

— Так я пошёл? — я встал из-за стола. — Кстати, мыло сейчас хорошее — дефицит!

— Подожди, — Романов пару раз глубоко затянулся и погасил окурок сигареты в пепельнице. — Завтра заседание, на котором буду обсуждать формулу розыгрыша чемпионата СССР по хоккею. Есть мнение в правительстве, что в хоккее тоже нужно сделать свою Евролигу.

Николай Николаевич постучал пальцем по моей тетрадке и добавил:

— К завтрашнему дню распиши всё так же и для хоккея. Послушаем, что скажут тебе ведущие отечественные специалисты.

— Ничего, я тоже могу им кое-что сказать, — пробурчал я.

Глава 2

На «Катке «Сокольники» после того как я показал, что клюшка с загнутым крюком — это совсем не хухры-мухры. Баскетболист «Динамо» и сборной СССР Юрий Корнеев решил сам встать на ворота и проверить на себе, так ли моя клюшка хороша. Он надел на себя жёлтый мотоциклетный шлем и прикрутил к нему за счёт зажимов маску «кошачий глаз». Кстати, за новинку пришлось проставиться мужикам на автобазе, три бутылки коньяка за одну и столько же за вторую. Потому что я решил: «Не дело это подвергать опасности, как своего вратаря, так и голкипера противоборствующей команды. То, что шайба может засветить в голову полевому игроку, я тоже подумал. Но мотоциклетные шлемы покупать на всех не спешил. Итак потратился — будь здоров».

Вратарскую клюшку Корней позаимствовал у паренька по прозвищу «Пучков». Правда в его здоровенных руках она смотрелась как игрушка из «Детского мира».

— Разойдись пацаны! — Прикрикнул он на пионеров.

— Угол держи, дядя Юра! — Подсказал «вратарскую хитрость» Корнееву «Пучков».

Я посмотрел по сторонам, зрителей на нашей половине хоккейной коробки добавилось. К ребятишкам присоединились две влюблённые парочки и уже знакомые комсомолки спортсменки. Я поднял правую руку, давая понять Корнею, что будь готов. Юра тоже знаком мне ответил, всегда готов. И я покатил на ворота, перекатывая клюшкой шайбу с лева на право. В канадском хоккее такое "рандеву с вратарём" называют — хоккейный буллит.

Между прочим, слово буллит пришло в хоккейную терминологию из латышского bullītis, то есть «бычок», якобы вратарь-тореадор встречает на своём пути разъярённого быка. Ведь в канадский хоккей, как тогда называли хоккей с шайбой, первыми нас учили играть именно латыши, которые ещё успели поучаствовать на зимней Олимпиаде 1936 года. Правда на той Олимпиаде латышские стрелки проиграли все три матча с общим счётом 27:3, но правила кроме них никто в СССР до 1946 года не знал.

Итак, я медленно сблизился с Корнеем на воротах, затем резко показал, что пойду обыгрывать вправо, но ушёл влево. Юра на такой простой финт не поддался, сказалась наша баскетбольная закалка. Но всё равно я с двух метров крюком подбросил шайбу так, что она влетела под самую перекладину.

— Ого! — Выдохнули мальчишки.

— Епическая сила! — Высказался Корнеев.

Я резко затормозил, осыпав ледяной крошкой опешивших пионеров.

— Ну вот, а кто-то не хотел маску надевать, — улыбнулся я Корнею.

— Так даже в сборной СССР никто не может! — Пискнул парень по прозвищу «Альметов».

Паренёк на самом деле был прав, с теми клюшками, которыми играли и в Европе и в Северной Америке, подкинуть шайбу кистевым броском было практически не возможно. А вот щелчком направить верхом, примерно на уровне колена, резиновый диск удавалось часто. Но и клюшки от такого удара разваливались быстро. Но поднять шайбу вертикально вверх — это было пока немыслимо.

— Давай ещё, да помедленней! — Потребовал Юра.

Я откатился на синюю линию, зрителей опять прибавилось. Сказался синдром очередей, если народ где-то скопился, значит, продают что-то хорошее. И я вновь покатил на ворота, перекладывая шайбу с одной стороны крюка на другую. А когда до ворот оставалось четыре метра, я резко ушел вправо и подкинул шайбу уже с неудобной руки. Точно так же в притирочку с перекладиной. Корней хоть и уронил своё здоровенное тело на лёд, перекрывая мне весь низ, гол пропустил.

— Как видишь, даже нерабочей стороной крюка можно цеплять шайбу не хуже, — я показал крюк клюшки. — Главное грамотно подкрутить резиновый диск. И полетит как родненький.

— Давай ещё, — пробурчал Корнеев.

— Нужно ловушкой шайбу отбивать! — Выкрикнул «Пучков».

— Напиши письмо в «Пионерскую правду», — отмахнулся Юра, — в школу юных вратарей!

На третьем буллите я решил схитрить. До ворот я катил так же как и обычно, перекладывая шайбу слева направо. И когда оставалось три метра, я резко пошёл в левую сторону, махнув клюшкой мимо шайбы. Из-за чего Корнеев тоже двинулся на защиту левого угла ворот, и шайба незаметно проскользнула прямо в сетку. В моём времени так исполнял буллиты Никита Кучеров, так называемый гол без броска. И пока незадачливый вратарь искал резиновый диск своими глазами, народ по бокам дружно захохотал.

— Дядя Юра, — пищал «Альметов», — хоккей вам не баскетбол.

— Что Корней, ещё? — Спросил я партнёра по сборной.

— Хватит, посмеялись, — пробормотал динамовец, — завтра сделаешь мне такую же клюшку, вместе тренироваться начнём. Я может быть, тоже хочу против ЦСКА сыграть.

Мы освободили игровую площадку для хоккеистов пионеров и покатили в подтрибунное помещение, где находились раздевалки.

— Я смотрю, ты новым модным плащом обзавёлся? — Юра взял в руки мою обновку. — Что-то я не припомню, что в Риме ты что-то такое покупал.

— Это из «Мосторга», — улыбнулся я. — Правда, пришлось все распороть и перешить. Главное материал хороший.

— И почему у нас в стране не могут сразу сделать хорошо, без перешивания? — Корнеев вернул мне плащ.

— Потому что план выполнять надо, для перевыполнения на три процента, — хохотнул я.

— Чё сейчас по пиву? — усмехнулся Корней.

— Сейчас у меня репетиция, а потом…, - я задумался.

— А потом? — переспросил баскетболист.

— А потом я не пью, — я стал стягивать хоккейную броню и укладывать в баул щитки, наколенники с налокотниками, коньки, которые лично я бы переделал, нарастив высоту ботинка. Но пока не до того. Ведь не хотел влезать в это «хоккейное болото!» Но вот пришлось.

— Ты хоть расскажи, как влип в такой переплёт? — Юра взял мою клюшку и покрутил её в руках. — Даже с такой штуковиной тебе ЦСКА не одолеть. В лучшем случае ты им кровушки попьёшь, в худшем народ посмешишь.

— На какие только жертвы не пойдешь ради спортивного прогресса, — пробурчал я. — Поехали по дороге расскажу.

— Стой! — Корней ткнул пальцем в расписание работы катка. — Сегодня с восьми вечера до девяти здесь хоккей. Может, тоже сыграем с любителями?

— Подумать мы уже сами — профессионалы, — улыбнулся я.

* * *

В прошедший вторник, как и обещал Николаю Романову, я вновь появился в здании ВЦСПС на Ленинском проспекте, на заседании ведущих хоккейных специалистов страны. Официальное название организации было такое — Федерация хоккея с шайбой и хоккея с мячом. Если коротко — ФХ СССР. Председательствовал на заседании президиума Хомуськов Василий Кириллович, главный редактор журнала «Спортивная жизнь». Мужчина лет сорока интеллигентного вида, но с очень громким командным голосом.

Кроме незнакомых мне чиновников на заседании присутствовали и ведущие хоккейные тренеры. Это и Анатолий Владимирович Тарасов наставник сборной СССР и ЦСКА. Кстати, ещё год назад клуб назывался ЦСК МО, а ещё раньше ЦДСА, а первое название вообще — ЦДКА. Был так же Аркадий Чернышёв — тренер динамовцев Москвы. Тренер Воскресенского «Химика» Николай Эпштейн. Владимир Егоров, наставник «Крыльев Советов» и второй тренер сборной. И, пожалуй, знакомых лиц для меня больше здесь не было.

После пятнадцати минутного галдежа, в котором мужчины в пиджаках, переходя на личности, пытались обсудить новую формулу розыгрыша чемпионата СССР, слово взял председатель всех физкультурников Николай Романов:

— Все мы с вами знаем, что система розыгрыша прошлого чемпионата в классе «А» признана не удачной…

— Особенно «Спартаком», который занял семнадцатое место! — Выкрикнул с места и громко засмеялся Анатолий Тарасов.

— Да, чья бы корова мычала! — «Вспыхнул» по всей видимости, наставник спартаковцев. — Вы с Горьким должны были по регламенту играть две игры на выезде, так? А как первую игру им просрали, так сразу жаловаться побежали товарищу Гречко! И матч перенесли в Москву!

— У меня игроки только из сборной приехали! — Гаркнул, вскочив с места Тарасов.

— Ясное дело, — хохотнул Николай Эпштейн, щёлкнув себе пальцем по горлу, — расслабились!

И народ в кабинете дружно заржал.

— Прекратите товарищи! Прекратите! — потребовал тишины Василий Хомуськов, и постучал чайной ложечкой по графину с водой.

— Поэтому я продолжу, — продолжил Романов. — Есть пожелание партии и правительства следующий чемпионат провести вместе с командами других социалистических стран. В формате хоккейной Евролиги.

— А с кем там играть! — Крикнул с места самый горластый наставник ЦСКА.

— А хотя бы и с чехами! — Поддержал идею Эпштейн. — Мысль хорошая!

— Гавно идея! — крикнул кто-то с места.

И ещё пятнадцать минут хоккейные специалисты «поливали» друг друга сотней самых разных претензий.

— Нужно результат чемпионата прошлого сезона аннулировать! — Настаивал на своём спартаковец. — Да! Из-за нарушения регламента!

— Накося выкуси! — Ревел как раненый медведь, Анатолий Тарасов.

— Вопрос о хоккейной Евролиге почти решён! — Закончил свою речь председатель комитета по культуре и спорту. — Предлагаю послушать молодого человека.

Я «словил на себе» несколько десятков насмешливых взглядов. «Хорошо, — подумал я, — вот она привычная «дружелюбная» обстановка». И спокойно вышел на трибуну.

— Товарищи хоккейные функционеры и тренеры команд мастеров, — начал я. — В это непростое время, когда каждый рубль народного хозяйства на счету, пора и хоккеистам немножко поднапрячься и начать денежки зарабатывать, а не тратить.

— Это кто тратит! — Вскочил Тарасов. — Мы пашем как проклятые на тренировках! Да мы пот проливаем как шахтёры в забое! «Мозгляк»!

— И сколько пахота на тренировках добавляет денег в государственную казну? — Спокойно ответил я, пропустив мимо ушей «мозгляка». — Между прочим, женщины, которые хотят себе красивую фигуру, тоже немало пота проливают. Но за свои деньги, а не за государственные. И циркачи вкалывают, и музыканты, и танцоры. А вы хорошо устроились, хоккеисты!

— Пошёл ты на хер! — Кто-то послал меня из-за спин.

И вновь началась массовая ругань. Но через десять минут напор спорщиков стал стихать и я продолжил:

— Если кому-то не нравится играть в профессиональной Евролиге, во-первых будут организованы региональные полулюбительские лиги, а так же студенческая лига. Во-вторых, никто никого не держит. Если партия приказала коммерческому спорту быть! — Я долбанул кулаком по трибуне. — Значит нехер галдеть! Впредь никаких перетягиваний лучших хоккеистов в свои команды не будет. Все переходы должны быть согласованы с дирекцией лиги. Все контракты с хоккеистами так же согласовываются с единым руководством. Лучшие спортсмены или звёзды, на которых пойдёт на стадион народ, будут зарабатывать больше остальных. Все команды должны попадать под единый потолок зарплат, что уравняет силу соперников.

— А не попахивает ли это преклонением перед западным образом жизни! — Вскочил с места какой-то функционер. — Это, между прочим, подсудное дело!

— Это кто тут смелый против линии нашей Родной Ленинской партии? — Гаркнул я. — Люди до сих пор в подвалах с крысами живут! Собрались тут куркули, понимаешь! Небось, квартируетесь в генеральских домах? Отовариваетесь в отдельных столах заказа?

Я посмотрел на притихших функционеров, которым партбилет был ой как дорог. Николай Романов удовлетворённо кивнул головой.

— Сейчас по существу, — я раскрыл школьную тетрадку. — Все команды буду поделены на четыре дивизиона. Западный дивизион составят команды из Берлина, Варшавы, Риги, Таллина, Минска и Киева. Южный дивизион: команды из Бухареста, Будапешта, Праги, Братиславы, Белграда и Софии. Восточный дивизион: Горький, Казань, Уфа, Свердловск, Пермь, Челябинск. И наконец, Центральный дивизион: ЦСКА, «Динамо» Москва, «Спартак» Москва, «Крылья Советов» Москва, «Химик» Воскресенск, СКА Ленинград. Внутри дивизиона, допустим ЦСКА и «Динамо» сыграют друг с другом девять раз, плюс ещё одна игра с кем-то по жеребьёвке. С командами из других дивизионов каждый проведет две встречи: одну дома, другую на выезде. Всё это сделано, чтобы сократить расходы на транспорт и проживание. После гладкого чемпионата, который составит 82 игры, будет серия игр плей-офф среди шестнадцати лучших команд до четырёх побед…

Дальше мне договорить не дали. Сначала на меня налетели руководители двух Ленинградских команд «Кировца» и ЛИИЖТ, затем тренер с начальником команды московского «Локомотива», которые в Евролигу не попадали. Последним, схватив меня за грудки и вытащив из-за трибуны, был Анатолий Тарасов:

— Восемьдесят две игры! — Ревел он как медведь. — А когда тренироваться?! Ты, «мозгляк», вообще соображаешь?! А когда готовится к Олимпийским играм и чемпионатам Мира?!

Пришлось сильно сжать хоккейному мэтру запястья рук, чтобы он немного остыл и отцепился.

— На Олимпиаду поедут играть любители! — Заорал я. — А чемпионат Мира среди профессионалов мы организуем свой и пригласим на него сборные профессионалов из Канады и США! А когда в международном Олимпийском комитете появятся умные люди, они сами к нам придут на поклон и попросят, чтобы мы отпустили своих хоккейных профи играть у них. Заставим их платить. Так что международный хоккей ещё и выиграет.

— Знаете, а мне идея нравится, — поддержал меня интеллигентный наставник Московского «Динамо» Аркадий Чернышёв.

— Толково придумано! — Ухмыльнулся тренер «Химика» Николай Эпштейн. — В том смысле, что касается воровства хоккеистов.

После чего хитро посмотрел на Анталия Тарасова, который плотно сжав губы от злости, со всей силы вновь меня схватил за грудки и загудел:

— А что ты сделал для хоккея!!! Что ты сделал для хоккея!!

— Ну хватит, Анатолий Владимирович, — вмешался Николай Романов. — Правительство идею одобряет.

— Одобряет, — грустно промычал Тарасов. — А кто он такой? — Ткнул пальцем в меня наставник московских армейцев.

И тут меня переклинило. Держался, держался и психанул.

— Хорош тыкать! — Гаркнул я в лицо Тарасову. — Кто прошлую Олимпиаду в Скво-Вэлли просрал? Я, между прочим, свою Олимпиаду в Риме выиграл! Для хоккея я, значит, ничего не сделал? Хорошо! В середине октября будет турнир на приз «Советского спорта», там встретимся!

И чтобы больше ни на кого не наорать, и не наговорить глупостей, я отдал тетрадку с подробной информацией по хоккейной Евролиге в руки председателя спортивного комитета и вышел проч.

Глава 3

После первой моей тренировки на льду «Катка «Сокольники» на репетицию я приехал заметно повеселев. Небольшой камень с моей души всё же упал. Как стоять на коньках я вспомнил, как держать клюшку — тоже. Осталось только провести одну игру с ЦСКА и про хоккей можно будет смело забыть навсегда. Достаточно того, что я буду смотреть, как гоняют шайбу «настоящие мужчины» с трибуны на стадионе, обнимая при этом свою Наташу. Кстати о Наташе, уже четвёртый день не разговариваем. Мало уделяю внимания. То с клюшками бегаю, то с масками, то с касками, то на заседаниях заседаю. Но сегодня для всей музыкальной команды у меня есть очень хорошие новости. Так глядишь, и «растает лёд».

Санька Земакович, Зёма, который до сих пор не научился держать ритм, играя за ударниками сидя, отстучал палочками четыре раза и мы грянули «Там, где клён шумит». В общем, махнули мы на него рукой, для дискотек и концертов барабанщик, который играет стоя, даже эффектней смотрится. А для записи в студии можно найти кого-то и более профессионального.

Там, где клён шумит над речной волной,

Говорили мы о любви с тобой…

Голос после гастролей у Толика Маркова, у нашего Маэстро, восстановился сам. Правда, отношения с Лизой Новиковой, которая сейчас играла за синтезатором, то потухнут, то погаснут, то есть наоборот, то вспыхнут, то воспламенятся. И хоть сейчас в шестидесятые годы дети быстрее взрослеют, всё равно он — слишком молодой для неё.

Не вернётся вновь, не вернётся вновь,

Не вернётся вновь это лето к нам…

Вадька Бураков, Бура, как всегда сосредоточенно тягал толстые струны бас-гитары. Втравил я его в это музыкальное дело, а получится ли из Вадьки настоящий музыкант, «бабушка надвое сказала». С нашей общей одноклассницей Тоней, которая сейчас модельером работала на фабрике «Красный текстильщик», тоже "поцапался". Уже три дня как он переехал ко мне в избушку на окраину Измайлова, а Наташа перебралась к Тоне в комнату в Большом Каретном переулке пятнадцать.

Ни к чему теперь за тобой ходить,

Ни к чему теперь мне цветы дарить…

Наташа Маркова, пела вторым голосом и усиленно не смотрела в мою сторону. Как будто я виноват, что у меня характер такой неспокойный. Между прочим, был бы спокойный, то меня здесь в другом отражении в 1960 году и не было бы.

Поросло травой, поросло травой,

Поросло травой место наших встреч.

Санька закончил песню простенькой сбивкой на ударнике, от которой Толик неприятно поморщился.

— Я в буфет за чаем, — пробурчала недовольная Лиза.

— Я с тобой, — сказала Наташа.

Девчонки порылись в сумочках и молча покинули нашу мужскую компанию.

— Я так и не понял, почему дискотеку сегодня отменили? — обиженно посмотрел на меня Маэстро. — У нас ведь в ДК два зала?

— Потому что, — начал я в пятый раз, — сегодня вечером на спектакль приедет посмотреть сама Екатерина Фурцева, министр культуры СССР! Театральные критики разные. Известные актёры из московских театров. А теперь представь на дискотеке какая-нибудь потасовка.

— У нас уже давно не дерутся, — пробурчал Бураков.

— А по закону подлости, сегодня и расквасят кому-нибудь нос, — вмешался в разговор Земакович. — И это, зеркало в туалете грохнут.

— Завтра, в воскресенье, всё устаканится, — успокоил я Толика. — Спектакль пойдёт днём, а дискотека вечером.

— А мордобой? — хохотнул Санька.

— По расписанию, — пробормотал я.

Тут девчонки принесли кружки с чаем и ещё какие-то плюшки в репетиционную комнату.

— Товарищи, дорогие, — начал я, когда все оказались в сборе. — У меня для всех несколько хороших новостей.

— Гастроли! — Оживился Толик.

— И не только, — я встал и отставил гитару в сторону. — Во-первых, примерно, дней через десять по дипломатическим каналам нам прибудут настоящие инструменты. Гитары фирмы «Gibson Les Paul» и электропианино «Wurlitzer EP-110».

— А барабаны? — брякнул палочками по рабочему барабану Зёма.

— Этот вопрос не существенный, — махнул я рукой. — Во-вторых, мы должны записать два диска по восемь песен каждый в конце октября. В-третьих, в первых числах ноября гастроли: Таллин, Рига и Вильнюс. Если всё пройдет хорошо, то дальше поедем в Варшаву, Прагу и Берлин.

— А-а-а!!! — Заорали дружно все ребята и девчонки.

— Это же я теперь жениться смогу! — Заверещал громче всех Санька Земакович. — В среду переезжаю в новую собственную комнату, потом записи, гастроли! Кого хоть благодарить за такое счастье?

Ребята разом замолкли и посмотрели на меня.

— К сожалению всего рассказать не могу, — вздохнул я. — Но есть такие люди, — я показал пальцем в направлении Большой Медведицы. — Давайте лучше репетировать.

— Песни новые нужны, — «завёл старую пластинку» Маэстро.

— Хватит гулять, пора на работу, — пробурчал себе под нос Зёма.

* * *

В прошедший вторник, после заседания Федерации хоккея, где меня чуть-чуть не порвали на части, в коридоре здания ВЦСПС ко мне подошёл знакомый на лицо гражданин.

— Здравствуйте, меня зовут Тимур Олегович, — представился он. — Мы с вами встречались в Одессе, когда я вас провожал, ну сами знаете на встречу с кем.

— А я думал, что вы просто водитель сами знаете кого, — я пожал руку товарищу. — А вы, оказывается, по профсоюзной линии работаете.

— А вы, я вижу человек с юмором, — улыбнулся Тимур Олегович. — Давайте я вас подвезу.

— У мня Opel Blitz служебный у входа, — я тоже улыбнулся. — Хотите поговорить без свидетелей? О чём? Сразу предупреждаю, я не виноват.

— Не беспокойтесь, я по поручению, сами знаете кого, — пробурчал в кулак мужчина.

Мы проследовали в его, скорее всего, тоже служебный автомобиль. Потому что ЗИЛ-111 лимузин представительского класса, вряд ли мог себе позволить простой столичный житель. Тимур Олегович завёл двигатель и на мой немой вопрос — куда, ответил, что сделаем кружок по центру Москвы.

— Анастаса Ивановича заинтересовали некоторые ваши идеи по поводу продажи пластинок за рубеж, — начал беседу товарищ. — Что вам нужно, чтобы дело сдвинулось с мёртвой точки? И что ещё можете посоветовать, чем ещё наполнить бюджет страны?

— А как дело обстоит с книгой «Звёздные войны»? — поинтересовался я.

— Печатается, переводится на другие языки, всё делается, — улыбнулся водитель представительского авто. — С Евролигой вы сами видите процес пошёл. Съёмки кино «Челюсти» решили перенести на следующий год. Пусть сначала сценарий напишут ваши киношники. Да и снимать на Черном море дешевле.

— Что же ещё? — задумался я. — Давайте так поступим. Завтра в среду встретимся в ДК Строителей, перед репетицией. Я всё продумаю и подробно расскажу. А сейчас голова после заседания Федерации хоккея трещит.

— Что ж, давайте завтра, — согласно кивнул Тимур Олегович.

На следующий день во Дворце культуры мы встретились с этим товарищем вновь. Я попросил тётю Зину, чтобы она закрыла на полчаса буфет на «учёт».

— Зинаида Петровна дело государственной важности, — заявил я.

— Да хоть вселенской, — «вспыхнула» буфетчица. — У меня план по сокам и водам ещё не выполнен!

— Плохо пьют, — кивнул я. — А по мороженному?

— Отцепись «холера»! — Не отступала тётя Зина. — Сказала, что не закрою! Значит, не закрою!

— А так? — Тимур Олегович показал красные корочки.

— А у меня с бухгалтерией всё хорошо, — уже более миролюбиво сказала буфетчица. — Так уж и быть. Только на двадцать минут.

Я взял пару стаканов с водой и соком, чтобы окончательно успокоить Зинаиду Петровну, и уселся за столик. Товарищ же, который представлял Анастаса Микояна, местное меню проигнорировал. И когда тётя Зина закрыла буфетную избушку на клюшку, я выставил на стол, слепленный из пластилина кроссовок.

— Так как у нас очень хорошо продаются джипсы, — начал объяснять я, — то неплохо было бы начать выпускать кроссовки. Толстая подошва из резины, — я показал пальцем на пластилиновую модель. — Верх либо из кожи, либо из кожзаменителя, либо из ткани. Цвета обязательно яркие. Вариант зимний можно сделать с мехом внутри. Демисезонный просто с наполнителем. Летний сами догадаетесь как. Ещё можно сделать кроссовки с высоким голенищем. Бабки потекут в бюджет рекой. Не хуже джипсов. Там на западе кроссовки тоже делают, но они пока от кедов мало чем отличаются. Плюс все на плоской подошве, в которой много ходить нельзя. Мы же сделаем подошву под ботинок.

— А как же пятилетний план? — спросил меня Тимур Олегович, всё внимательно конспектируя в записную книжку. — Это же нужно будет какое-то время осваивать производство новой модели?

— Кстати по поводу плана, — я глотнул какого-то кислого напитка, не удивительно, что план по сокам в буфете не выполняется. — Намекните Анастасу Ивановичу, что не для всех отраслей экономики пятилетний план годится. Например, если калоши никто не покупает, зачем их делать ещё четыре года? Для легкой промышленности годовой план — оптимальный срок. Ведь новый год — новая мода.

— Что ещё? — мужчина оторвался от записной книжки.

— Пуховики на синтепоне, — я выставил на стол модель из пластилина номер два. — Болонь с внешней стороны, и больно с внутренней стороны. Посередине синтепон. Получатся яркие, красивые и легкие куртки.

— Болонь? — задумался Тимур Олегович. — Это же надо производство в Италии покупать?

— Покупайте, не пожалеете! — Я встал, так как меня распирало от энтузиазма. — Если всё это закрутить, то словосочетание «маде ин СССР» станет мировым брендом качества.

— А пластинки? — товарищ посмотрел вопросительно на меня.

— Это матрица нашей первой пластинки, — я сел обратно и выложил на стол последний козырь. — Давайте посчитаем. Себестоимость одной пластинки рублей тридцать. Продавать можно в магазинах за рублей сто — сто тридцать. Если мы проедем с концертами по Европе, по странам соцлагеря. Пять миллионов пластинок продать можно легко. Доход государственной казне пятьсот миллионов рублей.

Тимур Олегович потянулся к матрице, которая бесхозно лежала на столе. Но я его опередил и спрятал матрицу обратно в сумку. Мужчина озадаченно посмотрел на меня.

— Записывайте, — кивнул я на записную книжку. — Нам нужны настоящие качественные инструменты. Три гитары фирмы Gibson Les Paul и электрическое пианино Wurlitzer EP-110. Дальше, запись ещё двух пластинок и процент продаж с них. Гастроли, это само собой. Потом мы не обеспечены жильём. Были планы построить свой дом, но сначала больница, затем Олимпиада, потом гастроли. Некогда строиться зима уже на носу.

— С жилищным фондом сейчас плохо, — пробубнил Тимур Олегович, записывая мои законные требования в книжку.

— Думайте, я вас не тороплю, — улыбнулся я, похлопав по сумке с матрицей.

* * *

— О чём задумался? — Меня пихнул в бок Толик Маэстро, когда мы доиграли «Рыбку золотую».

— В среду, через четыре дня заезжаем в новое жильё, — ответил я. — Как расселяться будем? Нам на всех дали в новостройке на Щёлковском шоссе на одной лестничной площадке одну квартиру однокомнатную, одну — двушку и одну — трёшку. Третий этаж — дефицитный.

— Я готов взять однушку! — Первым высказался Санька Земакович.

— Может тебе сразу трёшку? — Посмотрел исподлобья на него Вадька.

— Давайте потом жребий бросим! — Психанул Толик. — А сейчас время репетировать!

Глава 4

После репетиции я заскочил в закулисье нашего, попортившего мне много нервов, театра. Достаточно сказать, что я на премьере «Иронии судьбы, или С лёгким паром!» грохнулся в обморок. Из-за нервного перенапряжения, ну и ещё из-за кое-чего, про что пока думать совсем не хотелось.

— Ничего, ничего не забыли? — Суетился перед выходом актёров на сцену режиссёр Семён Викторович Болеславский. — Не волнуемся, не волнуемся. Кольца снять с пальцев быстро! У нас по сценарию все холостые! А Богдан Богданович, привет.

— Здорово, Семён, — я пожал хлипкую руку режиссёра, который моё отчество до сих пор не запомнил. — Я смотрю в зале актёры из «Современника» пришли. Вон сидит Ефремов, вон Евстигнеев, молоденький ещё.

— Да, мы с этим спектаклем скоро ого-ого как пошумим! — Глянул на меня Болеславский ошалелыми глазами.

— Главное не загреметь под фанфары, — усмехнулся я.

— Где мои усы? — Выскочил из гримёрки исполнитель роли Ипполита, Владимир Трещалов.

— Кто украл у Трещалова усы?! — Заголосил режиссёр, и бросился в гримёрку актёров второго плана.

Владимир Леонидович пожал мою руку:

— Привет, посмотреть пришёл?

— Не, сейчас только убедюсь, что всё нормально и на хоккей поеду, — я снова глянул в маленькую дырочку в занавесе. Наша директриса присела рядом с Екатериной Фурцевой и что-то льстиво улыбаясь, шептала ей на ухо.

«Наверное, сыплет комплиментами», — подумал я.

— Кто с кем играет? — Заинтересовался актёр.

— Так, — махнул я рукой, — дворовой хоккей.

На разговор из гримёрки показался и Владимир Высоцкий:

— Здорово, Богдаша, — мы пожали друг другу руки. — Где девки? — Спросил он у Трещалова.

— Где девки, где девки? Где мои усы? — Ответил вопросом Владимир Леонидович.

— Бардак, — согласился с ним Высоцкий.

Тут поднялись актрисы Нина Шацкая, которая играла Надю и Наталья Резанцева, исполнительница роли Гали. Мою бывшую учительницу литературы, которая чуть не запорола премьеру, из труппы само собой уволили.

— Привет, Богданчик! — Девушки чмокнули меня в щеку.

— Фу, накурились, — сморщился Владимир Семёнович.

— Ты только второй день не пьешь, не куришь, а уже такой зануда, — картинно обиделась Шацкая.

— Мне, между прочим, по сценарию целоваться с вами обоими, — прохрипел бард.

— И мне тоже с кем-то из вас, — поддержал коллегу Трещалов.

— С кем? — Удивились хором девушки.

— На сцене разберусь, — отмахнулся он.

«Ну, всё путём, — подумал я, — актёры в комплекте. Все трезвы, красивы и подтянуты».

— Кстати, — остановил меня на выходе Высоцкий. — Слух прошёл о съёмках какого-то блокбастера «Челюсти». Берег Чёрного моря, пальмы, девочки, белый пароход и страшная акула-людоед.

Владимир выразительно посмотрел на жену Гены Шпаликова Наталью Рязанцеву. А потом вся актерская братия выразительно посмотрела на меня.

— Кто сниматься в главных ролях будет? — Спросил Трещалов, который тут же забыл про усы.

— Сценарий пишут Кончаловский и Шпаликов, — замялся я. — В главных ролях пока не ясно кто. Я-то тут вообще причём?

— Ты давай не юли! — Насел на меня Высоцкий. — Знаем, откуда ветер дует.

— На сцену, на сцену! — Спас меня из неловкого положения режиссёр театра-студии Болеславский. — Давайте ни пуха, ни пера!

— К чёрту, — вразнобой пробормотали актёры.

— Разговор ещё не окончен! — Угрожающе посмотрел на меня Володя Трещалов.

— Да ладно пугать, — не выдержал я. — В среду приходите на новоселье, придумаем что-нибудь с вашим кино. А то «Челюсти» ещё не скоро снимать начнут.

* * *

На хоккей со мной в качестве группы поддержки поехали Вадька и Санька. Толик сказал, что его эта игра не волнует, вообще-то он выразился более ёмко, но суть от этого не изменилась. Наташа мое предложение, сходить на каток, проигнорировала, а Лиза сказала, что занята, волосы сегодня моет. В общем, чем-то важным. Поэтому на «Катке «Сокольники» под светом десятка фонарей, которые висели в метрах девяти надо льдом, болеть за меня и за Юру Корнеева было почти некому.

— Когда успел крюк загнуть? — Спросил меня Корней, — разглядывая польскую клюшку марки «Смолен».

— Сразу как купил, все и загнул. Только не у всех подрезал черенки, — я показал на длину клюшки. — А тебе не подрезанная по росту будет самое то. Мужики, ну чего, — обратился я к молодым людям, которые всё ещё делились на две группы, — где наша команда?

— Вон с этими играйте, — показал рукой крупный и широкий в плечах парень на детишек лет по четырнадцать или пятнадцать.

«Нормально так поделились, в одной команде мужики и пацаны лет по двадцать пять и старше, а в другой дети до шестнадцати», — усмехнулся я.

— Вы же баскетболисты, спортсмены, — сказал мужик лет тридцати. — Так что без обид.

— Потянет, — пробурчал я. — Только маску с каской на вратаря наденьте. У меня с собой две.

— Трус не играет в хоккей! — Ответил крепкий широкоплечий парень. — Своим напяливайте ваши железяки и погнали.

Мы откатились на правую половину поля, если смотреть с главной трибуны. Самого мелкого посадили на замену, так как в команде оказалось семь человек. Того кто покрупней из молодых, поставили на ворота, надев на него каску и маску «кошачий глаз». Кстати мотоциклетные каски и я, и Юра тоже надели. Он — жёлтую, я — серую. Ведь повреждения мягких тканей головного мозга в наши планы на сегодня не входило.

— Парни играем так, — сделал я последние наставления, — я буду центр нападения. Юра левый защитник. Ты, — сказал я пареньку покрупнее, — правый защитник. Если шайбой овладеешь, скидывай на Юру. Вы парни играете по краям. В зону атаки, ничего не выдумывайте, вбрасывайте шайбу через бот. В общем, по ходу разберёмся.

— Ну что, — шепнул я Корнею, — вдарим рок в этой дыре!

Судя по глазам, с этой фразой Корнеев был не знаком. Я выехал в центральный круг вбрасывания. Судить встречу вызвался какой-то бородатый дедок в валенках. Как он собирался поспевать без коньков, за всей быстро изменяющейся обстановкой на хоккейной площадке, было загадкой. Зато у деда был свисток и секундомер. Он хитро посмотрел на игроков противоборствующих команд.

— Играем корректно! Грубость на площадке не потерплю! — сказал он молодцеватым голосом.

— Не волнуйся отец, бить будем больно, но аккуратно, — прохрипел широкоплечий парень.

— Ну, Константин, смотри у меня сегодня, — дед дунул в свисток и бросил черный резиновый диск на центральную точку.

За счёт более высокой скорости реакции я легко выиграл шайбу и откинул её на Корнеева. Юра отъехал спиной ближе к нашей синей линии, чтобы было проще отдать зрячую нацеленную передачу. Подростки из нашей команды, как и договорились, разъехались к противоположным бортам. А мой противник Константин в центральном круге, наверное, из «лучших побуждений» решил треснуть меня клюшкой по ноге. Не знаю, как я это понял, но отскочил вовремя. И незадачливый грубиян, промахнувшись, растянулся на льду. Корней отдал пас по своему левому флангу. Я бросился вперёд в ожидании передачи своего партнёра в центр, но наш паренёк автоматически не подумав пробросил шайбу по борту в зону атаки. Причём сделал он это слишком слабо, так что я до неё не добрался.

«Ничего, первые минуты, суета, неразбериха, сейчас разыграемся», — подумал я.

— Отошли в защиту! — Скомандовал Корнеев.

Кстати, в чём сложность игры центрального нападающего? Кроме того что он должен «воевать» на пятачке, получая от защитников тычки и удары, первым бежит в защиту. Что я и сделал.

— Костя держи! — Крикнул мужик из той команды, скидывая шайбу под бросок на синюю линию грубияну.

В этот момент я успел подкрасться из-за спины, подбить клюшку этого Костика и выкрасть черный резиновый диск. Путь на ворота мне преградил лишь один единственный защитник.

— Валерка, долбани его как следует! — Заблажил за моей спиной Костя.

«Чтоб меня долбануть, нужно сначала догнать», — усмехнулся я про себя и понёсся сначала вправо, затем заложил резкий вираж и ушёл влево. Защитник замешкался, но этих мгновений мне хватило, чтобы вывалится один на один с вратарём. Я ничего не стал выдумывать, убрал шайбу под удобную левую руку и пульнул точно под перекладину с трёх метров. Резиновый диск, которым запросто можно нанести серьёзнейшую травму, пролетел в десяти сантиметрах от лица голкипера и забился в сетке.

— Живой? — спросил я вратаря.

— Кажись, целый, — пробормотал он, ощупывая лицо.

— Ещё раз спрашиваю, маска с каской нужны? — обратился я к соперникам, которые подъехали и стали рассматривать крюк моей клюшки.

— Я без маски стоять не буду, — первым высказался сам вратарь. — Если ты, Костян, самый резковый, иди на ворота.

— Ладно, давай свои железки, — пробубнил мне широкоплечий Константин.

* * *

На трибунах не смотря на не холодный московский октябрь, люди старались либо «болеть» стоя, либо сидя, но накинув на себя что-нибудь тёплое.

— Надо было пальто взять, — поёжился в плаще Санька Земакович. ...