Все права на текст принадлежат автору: Константин Константинович Романенко.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Борьба и победы Иосифа СталинаКонстантин Константинович Романенко

ОТ АВТОРА

После исчезновения с карт политической географии государст­ва Советский Союз в мире и самой России у политиков, общест­венности и обывателей возникла эйфорическая уверенность, что наконец-то наступил век благоденствия. Завораживающее слово «демократия», будоражившее сознание диссидентов, обрело ре­альную историческую перспективу.

Журналисты получили возможность писать все, что придет в голову, кинематографисты — снимать гениальные ленты, а писате­ли — создавать мировые шедевры, не подлежащие официальной цензуре. Получивший право частного предпринимательства, «на­род» мог теперь нежиться в объятиях свободного бизнеса, и исчез­новение «коммунистической угрозы» давало возможность госу­дарствам планеты переплавить баллистические ракеты «на орала».

Однако все оказалось не так просто. Все получилось совершен­но иначе, чем думалось приверженцам нового мышления. Мир по-прежнему сотрясают войны, столицы государств вздрагивают от взрывов террористов, а растерявшиеся политики ведущих стран не видят выхода из ползучего кризиса перепроизводства и расту­щей в связи с этим безработицы.

Но ведь все это уже было. Те же самые проблемы волновали лю­дей, живших и сто лет назад; получается, что за минувшее время че­ловечество ничему не научилось. Более того, с отказом от идеи по­строения коммунистического «светлого будущего» мир потерял всякую осмысленную цель своего существования.

Сегодня, далее в экономически развитых странах, правительст­ва встали перед проблемой: как поддержать рост производства? Как сдержать катастрофический взрыв безработицы? На какие деньги содержать «бесполезных для общества» пенсионеров, фи­нансировать образование и медицинское обеспечение?

Выхода из экономического тупика не видит никто. И перед ду­мающими людьми все отчетливее проступает истина, что в обще­ственном сознании наступил кризис конструктивных мыслей. Кризис идей. Поэтому не случайно ищущий взгляд многих совре­менников все чаще возвращается к опыту прошлого.

Светила кино и эстрады, которым страстно поклоняется сего­дня досужая публика, — это только падающие метеориты. Настоя­щие звезды человеческой вселенной — великие люди, и яркость их, как мерцание галактик, ощущается даже через эпохи, отдаленные глубиной истории.

Карамзин в своей «Истории государства Российского» писал: «Настоящее бывает следствием прошедшего, чтобы судить о пер­вом, надлежит вспомнить последнее». История XX века не может сложиться в целостную картину без внимательной оценки и пони­мания той роли, которую сыграл на этом отрезке развития цивили­зации И.В. Сталин.

Писать о Сталине трудно в первую очередь потому, что в пери­од воцарения агрессивного антисталинизма из общественного об­ращения было изъято множество документов и источников, позво­лявших объективно оценить события и факты, имевшие место в реальной жизни. Объективность выворачивалась наизнанку. Трез­вость суждений заменялась банальной мифологией.

«Критика» Сталина в СССР, начатая с 1956 года «секретным докладом» Хрущева, была идеологически узаконена и регламенти­рована учебником «Истории партии». Все выходившее за рамки этой очернительской кампании партийными функционерами подвергалось жесточайшей цензуре и вымарывалось уже при ре­дактировании публикаций.

Не лучше обстояло положение и во «внешнем» мире. Авторы исследований о Сталине за рубежом, включая Армстронга, Даниэлиса, Дойчера, Карра, Леонхарда, Мейснера, Шапиро, Хиглера, были вынуждены пользоваться источниками сомнительного и от­кровенно тенденциозного, враждебного по отношению к нему ха­рактера. Для большинства книг и публикаций ориентиром стали пристрастные «сочинения» о своем противнике Троцкого. Кстати, это понимали и подчеркивали более добросовестные авторы.

Вся антисталинская мифологическая литература была откро­венно тенденциозна и имела целью умышленное уничижение об­раза Сталина как государственного и политического деятеля, из­вращая человеческие черты этой личности. Деятельность руково­дителя Советского государства представлялась как сплошная цепь ошибок и просчетов, трагедий и преступлений. Фигура Сталина рисовалась в ореоле «жестокости и террора», обильно размазан­ных поверх его портрета очернительными мазками.

В сознание общества внедрялся «одноплановый образ маниа­кального тирана, недалекого и невежественного, мстительного, за­вистливого и патологически подозрительного, постоянно озабо­ченного поисками мнимых врагов и жаждущего всеобщего восхва­ления». Поражают примитивизм, убогость таких авторских оценок, выражающихся в попытках свести все к тривиальным истинам. Это свидетельство неспособности к трезвому анализу.

Впрочем, люди любят принижать вождей до уровня своего по­нимания. Как образно отмечает в книге «Очищение» Виктор Суво­ров: «Нас учили оценивать результаты... политики Сталина на чисто эмоциональном уровне. Нас учили мыслить так, как мыслит пья­ный, которым движет чувство, а не рассудок. Не пора ли посмот­реть на события трезвым взглядом, а не через пьяные слезы?»

Сталин жил в определенную эпоху, в конкретной исторической обстановке и психологической атмосфере сложного времени. Рас­сматривать его жизнедеятельность в отрыве от этих обстоятельств объективной реальности по меньшей мере некорректно.

И все-таки кто он, Иосиф Сталин? Спаситель Отечества и зод­чий Победы над врагом, защитивший мировую цивилизацию от нацистской чумы? Или это жестокий, коварный и властолюбивый великий диктатор?

Карамзин отмечал, что «история не есть похвальное слово и не представляет самых великих мужей совершенными». Это, конеч­но, так, но, работая над этой книгой, автор не мог не вложить в нее свое мироощущение. Впрочем, такая черта присуща всем без ис­ключения литературным работам. От собственной позиции не мо­жет отстраниться ни один исследователь, в какие бы одежды он ни рядился.

Основная особенность многих сочинений в том, что они отра­жают только то, что думают о Сталине сами авторы, создавшие эти произведения под впечатлением мифологических схем и концеп­ций обильной и тенденциозной антисталинской литературы. Это банально.

В отличие от подобной точки зрения автор пытался найти иные критерии. Но чтобы действительно освободить образ Сталина от обывательского упрощенчества, устоявшихся клише и штампов идеологической пропаганды, недостаточно только авторской оцен­ки происходившего. Поэтому концепция этой книги строилась на том, чтобы показать, что писал и говорил сам Сталин по поводу тех или иных событий и процессов. Какова была его собственная пози­ция.

Вместе с тем, исходя из доступных сегодня опубликованных и архивных материалов, автор пытался с максимальной полнотой использовать переписку, высказывания и свидетельства современ­ников вождя. Они тоже своеобразный памятник эпохе, мимо ко­торого не может пройти ни один автор, претендующий на объек­тивность. Известно, что для того, «чтобы преодолеть давление при­митивных схем и устоявшихся клише», каждый самостоятельный исследователь должен возвращаться к благодатной почве первоис­точников.

Поэтому одна из особенностей настоящей работы в том, что в ней много «закавыченного» текста, и автор умышленно использо­вал такой прием. Во-первых, это позволяет читателю рассматри­вать события прошлого, исходя не только из позиции автора, а и из возможности собственного анализа документальной достоверно­сти излагаемого материала.

Во-вторых, автор стремился избежать обвинения в произволь­ной трактовке процессов и обстоятельств описываемого времени, чем характеризуется литература, сочиненная антисталинистами. Не говоря уже об откровенных подлогах и инсинуациях. Кроме то­го, историческая книга не беллетристический роман. Историю нельзя сочинять, и, как бы мы ни восхищались шедеврами Дюма, нелепо было бы по ним судить о деятельности королей Франции.

Устоявшиеся штампы и произвольная трактовка биографиче­ских эпизодов жизнедеятельности Сталина обычно проистекают из того, что они рассматриваются в отрыве от хронологической обусловленности исторического действия.

Ошибки в анализе многих биографических эпизодов жизни Сталина — если это не очевидная тенденциозность авторов — за­кономерны, так как в большинстве публикаций под известные факты искусственно подгоняются надуманные мотивы. Это извра­щает логику его поступков. Приводит к неверному изложению его целей и намерений. Взаимосвязанность хронологии позволяет с

иной точки зрения посмотреть на причины возникновения уже известных ситуаций и логически осмысленно объяснить их.

Сегодня неоспоримо, что Сталин заложил свою «Советскую цивилизацию» как составную часть мировой, и ход развития по­следней не может рассматриваться в отрыве от его личности. Уже сам результат Второй мировой войны с вопиющей очевидностью свидетельствует, что человечество могло пойти по совсем иному пу­ти эволюционного движения. То, что Сталин оказался в нужное время и в нужном месте, позволило цивилизации избежать многих катаклизмов мировой истории.

Германия. Бад Харцбург

Константин РОМАНЕНКО

ГЛАВА 1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ

И се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как, нако­нец, пришла и остановилась перед местом, где был Младенец.

Евангелие от Матфея (2.9.) 

Исследователи биографий выдающихся людей неизменно об­ращают внимание на происхождение и условия, в которых про­шло детство их героев. Этот интерес естественен, но очевидно и то, что аристократичность происхождения, как правило, не свиде­тельствует о потенциальной значимости исторической личности. Наоборот, уже с эпохи Просвещения наибольшую роль в поворо­тах истории человечества начали играть люди, которым по рожде­нию могла быть предписана обычная судьба.

Как осмысленно отмечает А. Манфред, сын часовщика, не полу­чивший систематического образования, вошел в мировую исто­рию под именем Жан-Жака Руссо как автор «Исповеди» и «Обще­ственного договора». Сын ремесленника-ножовщика, назвавший­ся Дени Дидро, стал известнейшим философом и литератором, а российская императрица Екатерина II, прусский король Фридрих II и польская королева в льстивых письмах заискивали перед Франсуа-Мари Аруэ, известным современникам и их потомкам под именем Вольтера. Штурм восставшим народом Бастилии в июле 1789 года, повлекший за собой падение королевской власти во Франции, явил миру имена Робеспьера, Кутона, Сен-Жюста и Марата

И все-таки даже эти выдающиеся личности, будоражившие умы своих современников и потомков, находятся значительно ни­же того уровня, на который поднялся в общественной иерархии Иосиф Сталин. Полнота его власти превышала возможности пра­вителей и самодержцев всех времен и народов, а деяния оказали влияние на всю историю не только XX столетия, но и на последую­щее мировое развитие человечества.

Человек необычайной судьбы, знаменитый государственный деятель, тонкий политик, талантливый полководец и дипломат, он не может быть вычеркнут из летописи мировой цивилизации. Еще при жизни Вождя Советского Союза современники понимали его величие.

Государственный секретарь США Корделл Хелл писал: «Ста­лин — удивительная личность... Он один их тех лидеров, наряду с Рузвельтом и Черчиллем, на плечи которых ложится такая ответст­венность, какой не будет знать ни один человек в ближайшие 500 лет».

Неординарность фигуры Сталина признавалась даже людьми, не имевшими оснований испытывать к нему симпатии. Александр Керенский, бывший глава Временного правительства России нача­ла XX века, убежденно утверждал: «Великий человек! Двое таких было: Петр I и он. Оба сделали Россию державой».

Превосходные эпитеты в оценке Сталина звучали из уст круп­нейших политиков минувшего столетия: «Он обладал глубокой, ли­шенной всякой паники, логической и осмысленной мудростью, был непревзойденным мастером находить пути из самого безвы­ходного положения». Лучшая часть трудов Сталина переживет Сталина, как это случилось с достижениями Кромвеля и Наполео­на, пишет немецкий исследователь.

Уже после смерти вождя, выступая в палате лордов, премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль убежденно подчер­кивал: «Он создал и подчинил себе огромную империю. Это был че­ловек, который своего врага уничтожал руками своих врагов, за­ставлял даже нас, которых открыто называл империалистами, вое­вать против империалистов. Сталин был величайшим, не имеющим равных себе в мире диктатором. Он принял Россию с сохой и оставил ее оснащенной атомным оружием. Нет, что бы мы ни говорили о нем, но таких людей не забывают».

Сталин — один из тех немногих людей, который мог бы о себе с полным основанием заявить: все, что мной делалось, — соверша­лось на благо человечества. Он был действительно велик. Даже в личных дневниках люди писали о нем как о земном Боге. И это ощущение «земного Бога» возникало как не зависящее от воли чув­ство. Черчилль рассказывал в своих мемуарах, что однажды он не хотел вставать и держать руки по швам, как почему-то невольно делали все участники конференций при появлении советского ли­дера, но «Сталин вошел, и вдруг, будто потусторонняя сила подняла меня, я встал».

Все это так. И бросается в глаза, что уже само место рождения этого человека отражает некую символичность, как бы предопре­делившую необычность его судьбы.

Кавказ, этот нерукотворный шедевр природы, с дохристиан­ских времен был притягателен для человека. Античная мифология прославила его как родину золотого руна, с богатой Колхидой, ве­личественными заснеженными горами, словно взмывшими из по­топа, где, говоря словами Софокла, «властвует Титан, огонь принес­ший — бог Прометей».

Здесь процветали и рушились царства, вспыхивали междоусоб­ные войны и конфликты; через эту гигантскую дамбу между Чер­ным и Каспийским морями пролегали торговые пути, связываю­щие Европу с Азией. Неотъемлемый образ грузинского эпоса, от­мечает Ю. Емельянов, сказочные крылатые кони «мерани», как память пребывания хеттов, переселявшихся из Европы в Малую Азию: «Здесь пришельцы очаг положили, что из края далекого хет­тов принесли на мерановых крыльях».

Географические и исторические особенности формировали своеобразный уклад жизни проживавших здесь народов. Они сели­лись не только в плодородных долинах, но и в многочисленных ущельях, лепя, как ласточки, неприхотливые жилища и стороже­вые башни на крутых склонах. Расселение в труднодоступных мес­тах способствовало упрочению различных традиций, нравов и язы­ков осевших здесь людей.

Грузия в этом разноплеменном Вавилоне пережила свои пе­риоды величия и упадка и в начале XIX века, ища защиты от «не­уемных соседей», присоединилась к России. К концу столетия она превратилась в южный форпост, охранявший интересы великой империи, раскинувшейся на шестой части суши.

Но еще до этого события, в центре живописной Картлийской долины, там, где своенравная, бурлящая Кура принимает в свое устье два значительных притока, Лихави и Меджуду, расположился древний город Гори, возникший на пересечении дорог, соединяв­ших Черное море с Каспийским, а через Цхинвальский перевал — Кавказ с европейской Россией.

Грузинские летописи упоминают о Гори с начала XVII века, ко­гда он стал столицей Картли. Историк пишет, что в основе грузин­ского языка лежит картлийский диалект, и название города про­изошло от слова «гори» (в переводе с грузинского — «холм»).

Действительно, город расположился у подножия высокого и утесистого холма, на вершине которого поднялись стены средневе­ковой крепости Горисцихе. Неподалеку от нее горы с укрывшимся в их пустотах пещерным городом, а еще дальше — вершины Глав­ного Кавказского хребта, величаво белеющие шапками нетающего снега Окрркенный с трех сторон реками, Гори открыт только с се­верной стороны, обращенной к обширным долинам с цветущими садами, плодородными нивами и виноградниками.

Гори долгое время оставался стратегическим пунктом. К сте­нам возведенной здесь крепости потянулись купеческие караваны армян — этих предприимчивых «евреев» Закавказья. Грузинская дворянская аристократия и многочисленные ветви правящей ди­настии Багратионов построили в городе и его окрестностях свои усадьбы — лелеемые гнезда феодального благополучия, а брат Александра II великий князь Михаил Николаевич, являвшийся с 1862-го по 1881 год наместником на Кавказе, облюбовал находя­щееся неподалеку селение Боржоми.

Князь «приватизировал» живописное местечко, и вскоре к его целебным водам устремились на летний отдых не только члены его семьи, но и остальные представители многочисленной император­ской фамилии. Кратчайшая дорога от Тифлиса — «столицы» Кав­каза, следуя изгибам своенравной Куры, проходила через Гори.

В этом небольшом и умиротворенном с течением времени, ти­хом грузинском городке Тифлисской губернии, в семье Виссарио­на (Бесо) и Екатерины (Кеке) Джугашвили 18 декабря (6 декабря по старому стилю) 1878 года родился мальчик, который при кре­щении был наречен Иосифом.

Мудрые волхвы не потревожили покой ни российского импе­ратора, ни его наместника на Кавказе известием об этом событии. Не было и других символических знамений. Как писал грузинский поэт Георгий Леонидзе: «Не сидел на кровле ястреб, и орлы не кле­котали, крылья птахи над лачугой мерзлым бисером блистали». По грузинским народным приметам, при рождении ребенка, которо­му суждено стать великим, на крышу дома садится ястреб, и в небе слышен клекот гордых орлов.

Впрочем, пророки не смогли предсказать российскому царю даже того, что, благополучно избежав три покушения народоволь­цев, через год с небольшим он будет убит Гриневицким, и на пре­стол сядет Александр III, а организаторы «казни монарха» — пла­менный Андрей Желябов и целеустремленная Софья Перов­ская — взойдут на эшафот. Но, возможно, знамения были — просто на них никто не обратил внимания.

Маленький Coco (уменьшительное имя от Иосиф) был в семье не первым ребенком, но единственным. Первенец, родившийся у Бесо и Кеке 14 февраля 1875 года, которого окрестили Михаилом, умер, прожив лишь неделю. Второй сын, названный Георгием, уви­девший свет 24 декабря 1876 г., тоже не задержался в этом мире; 19 июня 1877 г. он умер от кори. Поэтому появление третьего сы­на родители восприняли с неутраченной надеждой и почти суевер­ным трепетом.

Крещение мальчика состоялось через одиннадцать дней после рождения. Оно прошло в Успенском соборе. И, когда протоиерей Хахалов с причетником Квиникидзе совершили обряд таинства, счастливые родители, сопровождаемые родными и близкими, тор­жественной процессией проследовали в русский квартал.

Квартал Руссис-убани, где жили Джугашвили, считался рус­ским по той причине, что недалеко располагались солдатские ка­зармы, но дом, в котором снимали комнату родители Coco, при­надлежал осетинам.

Дом представлял собой небольшую грубую прямоугольную по­стройку, с тремя узкими окнами и такой же дверью, выходившими на улицу. Над помещением был чердак, сколоченный из грубых до­сок. Дом находился на Красногорской улице, и семья занимала лишь комнату в три окошка Благодаря сохранившимся свидетель­ствам, у нас есть возможность заглянуть за их стекла

Единственная маленькая комната; обеденный стол, накрытый полотняной скатертью с серовато-голубоватой каймой, за кото­рым могли уместиться лишь четверо. Четыре некрашеных дере­вянных табуретки. На столе кувшин для воды из обожженной «желтовато-коричневой» глины и такая же тарелка. Рядом медная, старинная керосиновая лампа В стене встроены неглубокие шка­фы для посуды и одежды, но все имущество семьи можно было сло­жить в небольшой сундук, стоящий рядом с кроватью, застеленной двумя рукодельными крестьянскими покрывалами. В «парадной» части комнаты маленький «буфетец», покрытый желтой клеенкой, с медным начищенным самоваром

В доме есть и еще одно «помещение» — это подвал с обмазан­ными простой глиной стенами и прокопченным сводом Туда ве­дут установленные винтообразно семь ступенек. Здесь, около со­вершенно черного от копоти очага, колыбель. В стене три ниши для хранения сапожных материалов: кожи, дратвы и инструментов, и запасов домашних продуктов. Свет проникает сюда только через маленькие оконца, едва выступавшие над землей. В доме царит библейский аскетизм и аккуратность — единственная гордость до­стойной бедности.

Исследователи жизни И.В. Сталина, особенно западные, не пре­минут упомянуть, что семья его родителей жила в «отчаянной бед­ности», забывая, что в еще более ужасающей нищете пребывала почти вся трудовая Россия. Но можно с уверенностью утверждать, что любой из биографов вождя, переночевав в такой хижине хотя бы раз, с утра стал бы готовить свою «бомбу на царя»... «Мир хижи­нам — война дворцам» — это не просто образный лозунг угнетен­ных.

Фамилия Джугашвили буквально означает «сын Джуги». Отец И.В. Сталина Виссарион (Бесо) Иванович Джугашвили родился в 1850 году в селении Диди Лило. Виссарион объяснял происхожде­ние своей фамилии тем, что его прадед жил в горах Мтиулетии (со­временная Южная Осетия), где был пастухом За старательность в работе и любовь к животным ему дали прозвище Джогисшвили, что означает «сын стада», позднее трансформировавшееся в Джу­гашвили.

Войны, нашествия и распри присущи любому времени. И в XVIII веке в горах Мтиулетии шла упорная борьба между грузина­ми и вторгшимися с севера на их территорию осетинами. Это про­тивостояние закончилось победой осетин, заселивших часть Гру­зии, ставшую позже Южной Осетией, но жажда независимости никогда не оставляла эти края. И хотя грузинские крестьяне поко­рялись своим феодалам, они никогда не гнулись рабски под их вла­стью. Писатель А. Казбеги отмечает, что в гордых горцах неистре­бимо жили «зов свободы, ненависть к несправедливости».

Но то, что в Грузии не было таких непосильных повинностей, которые появились под влиянием царизма, скорее связано не с на­циональными, а с природными особенностями этих мест. Укрыва­ясь от внешних врагов на вершинах гор и в тенистых ущельях, ро­довые племена стойко сопротивлялись не только иноземным вра­гам, но и собственной знати.

Сохраняя значительные вольности, горцы решительно отстаи­вали свои права, и эта борьба не обошла стороной предков Стали­на. Существуют свидетельства, что между 1902—1904 годами они принимали активное участие в крестьянских выступлениях про­тив царских колонизаторов и местных феодалов. Исследователями установлено, что в начале девятнадцатого столетия предки И.В. Сталина проживали в Арагвинском ущелье и принимали уча­стие в крестьянских выступлениях против царизма.

В показаниях священника Иосифа Пурцеладзе из селения Мерети, данных им 8 декабря 1805 года майору Рейху в отношении участников антирусского восстания, возглавляемого князем Элиз-баром Эристави, указывалось, что «к сыну кулар агаси Элизбару ха­живали осетины, жившие по ту и сию сторону; не проходило и но­чи, чтобы одни из них не приходили, а другие не уходили. Элизбаром посылаемые люди были Джугашвили Заза и Таури-хата, но Заза чаще хаживал днем и приводил осетин по ночам».

Видимо, это и был дед Бесо Джугашвили, известный по имени Заза, проживавший в Анауре Душетского района. Его образ дейст­вий и жизнь откровенно напоминают волнующие легенды евро­пейских народов о Робине Гуде или Тиле Уленшпигеле.

Арестованный в числе десяти других повстанцев, он бежал из-под стражи и, спасаясь от преследования, перебрался в Горийский уезд, где стал крепостным князей Эристави. Здесь он снова оказал­ся в эпицентре крестьянских волнений и некоторое время был вы­нужден скрываться в горах, в районе церкви Геристави (вершина горы), где стал пастухом, а позже поселился в Диди Лило, селении близ Тифлиса.

Горные районы Кавказа восхитительно живописны. Величавые склоны гор с древними сторожевыми башнями; глубокие ущелья с водопадами и струящимися в каменистых руслах потоками, где да­же днем висят клочья тумана; благодатные долины, покрытые щед­рой зеленью. Здесь, среди почти первобытного буйства природы, и возник горный аул Гери.

Селение Гери, образовавшееся на берегу большой Лиахвы, в ко­тором жил Заза Джугашвили, находилось в северной части Горийского уезда. Это был горный аул, расположенный неподалеку от бу­дущей столицы Южной Осетии Цхинвали и удаленный от Гори на сорок километров. К 1869 году в нем было около 350 жителей. Все крестьяне Лиахванского ущелья были крепостными князя Мачибели.

Как уже говорилось, крепостная зависимость горцев Грузии но­сила иной, более «демократический» характер, нежели положение крестьян в России, а Заза Джугашвили даже пользовался особым расположением Баадура Мачабели — старейшины княжеского ро­да. Однако князь умер, и после его смерти Заза попросил «нового владетеля» переселить его детей и внуков куда-нибудь по направ­лению к Кахетии.

Правнук князя, бежавший из турецкого плена и принявший христианство, поступил на русскую службу и, став полковником, в 1812 году был назначен правителем селений Лило, Марткоби и Мори. Он благосклонно отнесся к просьбе горцев, поселив их вско­ре в селении Лило. Считается, что переселение рода Джугашвили из Гери произошло между 1812—1819 годами. Историк А. Ост­ровский отмечает, что имя первого Джугашвили, упоминаемого в документах аула Диди Лило, было Иосиф и у него имелось два сы­на — Вано (Иван) и Никола.

К началу семидесятых годов XIX века Диди Лило представляло собой горный аул, состоявший из 81 двора с населением 477 чело­век. Селение являлось административным центром Лилойской во­лости и входило в состав Сартачальского полицейского участка, центром которого стала немецкая колония Мариенфельд. Среди его жителей скоро «выдвинулся» Вано (Иван) Джугашвили, тоже имевший двух сыновей — Георгия и Бесо.

Дед И.В. Сталина занялся земледелием. Потомок свободолюби­вых горцев оказался предприимчивым человеком; он развел обиль­но плодоносящие виноградники и приобрел устойчивые торговые связи с городом. Отправляясь по делам в Тифлис, он часто брал с со­бой сыновей. Мальчики, жадно впитывающие атмосферу большого города, очень любили эти будоражившие их воображение поездки. В путь отправлялись рано утром, когда солнце еще не было паля­щим, а в кустарнике, покрывавшем подступавшие к дороге скло­ны, разноголосо щебетали птицы.

Торговля Вано в Тифлисе складывалась успешно, и опыт отца стал примером для старшего сына. Повзрослевший Георгий сумел открыть харчевню, расположившуюся на проезжей дороге, веду­щей в селение Манглис. Это живописное селение, ставшее местом отдыха грузинской аристократии, привлекало поток посетителей и к хозяину харчевни. Семья Джугашвили уверенно упрочивала свое положение, и следует предположить, что при достаточной ак­тивности дети Вано со временем могли выбиться в ряды «добропо­рядочной» мелкой буржуазии.

Однако провидение, видимо, имело на этот счет свои более да­леко идущие планы. Не дожив до пятидесяти лет, Вано Джугашви­ли неожиданно умирает, а вскоре при нападении на харчевню гра­бители убили его старшего сына Георгия. Все переменилось почти в одночасье. Оставшись без близких и видов на будущее, кроме ре­альных долгов и налогов, Бесо Джугашвили отправился в Цинанда­ли, а оттуда перебрался в Тифлис.

Чем занимался он в этом большом городе, твердо не установле­но; вероятно, Бесо каким-то образом приобщился к сапожному ремеслу. И когда горийский купец Иосиф Барамов (Барамянц) от­крыл в Гори обувную мастерскую, заключив с военным ведомством договор на поставку и ремонт обуви для местного гарнизона, то в числе двадцати пяти приглашенных специалистов-сапожников был и Бесо Джугашвили.

«Виссарион, — вспоминала А. Цихитатрашвили, — приехал в Гори из Тбилиси. Торговец обувью В(ано) Барамов выписал его из города как лучшего мастера». Он поселился в русском квартале в доме выходца из Южной Осетии сапожника Александра Кулумбе-гова. «Лучшему мастеру» еще не исполнилось и двадцати лет.

Отец будущего вождя был молчаливым человеком. Среднего роста, худощавым и смуглым, с небольшой черной бородой и гус­тыми усами, придававшими лицу строгое выражение, с резко очерченными бровями, приподнятыми над открытыми проница­тельными глазами. Он носил короткий карачогельский архалук и длинную карачогельскую черкеску, опоясанную узким кожаным ремнем, а шаровары, по национальному обычаю, заправлял в голе­нища сапог.

Нет ничего удивительного в том, что в глазах маленьких сверст­ников Coco внешний вид Виссариона Джугашвили, носившего усы и бороду, создавал впечатление суровости и строгости натуры. «Ко­гда приходил отец Coco, Бесо, — вспоминал Н. Тлашадзе, сверстник Иосифа, живший по соседству, — мы избегали играть в комнате».

Странно другое. То, что под влиянием детских воспоминаний приятелей мальчика, в инфантильное заблуждение впадают и ис­торики. Словно сговорившись, они пытаются представить отца Сталина «мрачным» человеком.

Верен ли такой вывод? С единственной сохранившейся фото­графии Виссариона Ивановича Джугашвили смотрит уже немоло­дой, в сдвинутой набок фуражке и с лицом, заросшим бородой, мужчина; в его облике нет ни мрачности, ни напряженности пози­рующего перед камерой. Поражают глаза — в них угадывается за­думчивость и легкая грусть углубленного в свои мысли человека; это почти джокондовский взгляд с затаенной улыбкой в уголках рта и тихой печалью.

Исследователи биографии Сталина за рубежом стараются не упоминать, что сапожник Виссарион Джугашвили не только умел читать по-грузински. Он цитировал по памяти целые фрагменты из поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», и это оче­видно свидетельствует о врожденном интеллекте. В Тифлисской гу­бернии лишь 16 процентов населения знали грамоту, а в сельской местности — только 8. Виссарион обладал и способностями к язы­кам; он общался на четырех — армянском, грузинском, русском и тюркском

Но важно даже не это. Помимо природных способностей, Бесо имел не вычитанные, а привитые поколениями предков понятия о чести, гордости и справедливости. В нем текла кровь вольнолюби­вых горцев, славящихся зажигательными танцами, чарующими песнями, воинским мужеством и природным романтизмом Гру­зинский народ, который столетиями вел борьбу за свою независи­мость, гордился родиной и всегда чтил свою историю. Как пишет поэт: «Гордой свободы рыцари здесь вырастали лучшие, крепли они в сражениях, горем отчизны мучаясь...»

Это не поэтическое преувеличение. Эталоном мужества в Гру­зии всегда считалась воинская храбрость — «чтили здесь меч и тигрову силу превыше прочего, деды клялись и правнуки силой ору­жья отчего... Нас враги покорить не сумели, хоть терзали и гнали жестоко, дух свободы в лесах и ущельях, в сердце гор затаился до срока».

Народ бережно хранил в памяти историю и традиции предков. Культурные ценности, сопровождавшие человека от рождения до смерти, романтизировались в устных пересказах, и Бесо Джуга­швили, слышавший чарующие легенды с детства, при всей его ка­жущейся суровости был истинным сыном своего народа и немно­го... романтиком

К иному складу характера принадлежала мать И.В. Сталина. Екатерина (Кеке) Георгиевна Джугашвили родилась в 1856 году в Гамбареули близ города Гори в семье крепостного крестьянина. Фамилия ее отца пишется: Геладзе, но в грузинской интерпрета­ции и как Гелашвили, а имя обозначается — Георгий (Глах, Габри­эль); соответственно варьируется и отчество: Георгиевна (Гаври­ловна, Габриэловна).

Известно, что до вступления в брак Глах Геладзе проживал в се­лении Свенети, где был гончаром, а его жена Мелания Хомезурашвили произошла из селения Плави Горийского уезда После же­нитьбы родители Екатерины (Кеке) перебрались в поисках зара­ботка в Гамбареули, где отец девочки стал садовником Гамбареули утопал в садах, и в теплые весенние вечера воздух города словно пропитывался ароматом цветов.

Еще до рождения дочери здесь же, в предместье Гори, у Геладзе появились два сына — Глах и Сандал. Но семья ненадолго задержа­лась на новом месте. После отмены крепостного права Геладзе в 1864 году переселились в город, обосновавшись в Русском кварта­ле. Казалось, все складывалось к лучшему, но, как и в биографии Бе­со, жизнь круто изменила свое течение. Горе настигло семью тогда, когда его никто не ожидал. Внезапно и неожиданно рано, оставив жену без средств к существованию с тремя малолетними деть­ми, — Глах Геладзе умирает.

Смерть кормильца стала непоправимой трагедией для семьи. Потеряв мужа, мать Кеке была вынуждена искать помощи у своего брата Петра Хомезурашвили, проживавшего тоже в Гори. Но вско­ре умерла и она Осиротевшие дети полностью оказались на попе­чении своего дяди, и то, что Кеке с детства была приучена к труду, явилось не результатом продуманного воспитания, а неизбежно­стью сиротства

Семья бывшего крепостного Петра Хомезурашвили тоже была необычной семьей. Если в середине XIX века в Грузии редкостью был грамотный крестьянин, то уже несомненным исключением являлась грамотная крестьянка И Кеке попала в разряд этого ис­ключения: получив домашнее образование, она научилась читать и писать по-грузински.

Мир Кеке Геладзе был реальным миром, в котором расчет и прагматизм преобладали над романтическими иллюзиями, и в 1872 году, когда Кеке исполнилось шестнадцать лет, ей стали по­дыскивать жениха Однако возможность взять в жены круглую си­роту не вызвала очередь претендентов. Время шло, и к делу присту­пили свахи, которые сосватали ее за Бесо Джугашвили. Жениху бы­ло двадцать четыре, а невесте шел уже восемнадцатый год.

Теплым солнечным днем 17 мая 1874 года в высоких сводах горийского Успенского собора гулко отдавался голос протоиерея Хахалова, совершавшего обряд венчания. Жених был в черной черке­ске, фата невесты спадала мягкой волной на плечи длинного, пере­тянутого в талии платья; торжественны и нарядны были присутствующие. На венчании невесту представляли торговцы Иван Мечитов, Степан Галустов и торговец колониальными това­рами Иван Мамасахилов. Свидетелями со стороны жениха приш­ли горожане Алексей Зазаев и Николай Копинов и купец второй гильдии Иван Барамов.

Что окружало маленького Coco в его детстве? В какой среде проходила жизнь его родителей? Велик ли был круг их общения?

Гори стал уездным городом еще в 1801 году, но торговцы, купе­чество еще до этого составляли привилегированную часть его насе­ления. Горийские купцы традиционно торговали с Персией, Тур­цией и странами Западной Европы. В прошлом один из центров караванного пути, после строительства в 1871 году железной доро­ги город оказался станцией на линии, соединявшей порт Поти с Тифлисом.

Гори возник у подножия горы как крепость, в основание кото­рой, по сохранившемуся преданию, Уплос — внук предка грузин­ского рода Картлоса — сложил кости погибших воинов, защищав­ших свою родину. Прошлое этих мест переполнено исторически­ми событиями и потрясениями.

Поэт пишет «О сколько здесь, под сенью персиков, азийских, римских орд положено!.. Здесь Искандер (Александр Македон­ский) бил дверь скалистую, тряся страну, как ветку тополя, ломал монгол щиты неистово и к небу вел костей Акрополя. Здесь Митридат дружины римские призвал для собственной погибели. Араб рыча здесь ров обрыскивал, меч халифата зноем выбелив».

Это сама история, и Дж. С. Стейнбек не без умысла отмечает, что «Грузия была христианской уже тогда, когда Франция, Герма­ния и Англия были еще языческими», но предания здесь имели восточный оттенок.

Как уже говорилось, город, где прошло детство Сталина, стал столицей Картли еще в VII веке. И Картли, представлявшая собой «один блестящий сад, осыпанный эмалью, сад, где яхонтовы ливни, где цветущей веет далью», не могли не повлиять на эстетические пристрастия и вкусы будущего вождя, что очевидно проявилось в советское время.

Подобно большинству грузинских городов, внешне Гори похо­дил на большую театральную декорацию, в которой переплетения улиц с домами выглядели сценой, а задником служил поросший зе­ленью силуэт горы, вписанный в лазурную синеву неба. Знойное небо над городом, буйные шумные воды Куры и отдаленные горы Главного хребта, осыпанные нетающим снегом. И солнечные лучи, падающие на землю почти отвесно.

От стен построенной на холме старинной крепости улицы сту­пенчатыми эстакадами сбегали вниз, открывая взору разноэтаж­ные крыши и возвышающиеся над ними купола храмов. Верхняя часть города, примыкавшая к подножию крепостной стены, име­новалась крепостным участком — Цихисубани. Новые строения, принадлежавшие зажиточной части горожан, церкви и админист­ративные здания располагались в средней части, Вардиубани — ро­довом участке; окраина города называлась Гаретубани.

Полные радужных планов и честолюбивых надежд, после свадьбы молодожены поселились на Красногорской улице. Квар­тал, в котором они сняли комнату, находился в верхней части Гори. От базара к нему вели петляющие улочки, которые вдруг неожи­данно расступались, открывая маленький одноэтажный кирпич­ный дом с неуклюжим чердаком, напоминавшим своей односкат­ной крышей шалаш.

По масштабам Европы город был далеко не мал. К последним десятилетиям XIX века в Гори насчитывалось около восьми тысяч жителей. Половину из них составляли грузины; вторую часть — огрузинившиеся, перешедшие в православие армяне, и лишь чуть больше 350 человек относилось к русскоязычному населению. Особое положение в Гори занимала небольшая римско-католиче­ская община, имевшая связи не только с Россией, но и вне ее пре­делов.

По вечерам город наполнялся благозвучным колокольным зво­ном, возносившим славу многоликому Богу голосами семи армя­но-григорианских храмов, шести православных церквей и одного католического собора.

К моменту рождения Coco его еще молодые родители уже со­ставили круг знакомств и родственных связей, определявших вза­имные интересы и социальное положение семьи. Кроме братьев Кеке — кирпичника Галаха и гончара Сандала, в Гори жил ее

Петр Хомезурашвили, дочь которого Мария стала женой владель­ца харчевни Михаила Мамунова, находившегося в родстве с семья­ми горийских дворян Алохазовых и князей Эристави.

Но, безусловно, не князья определяли духовную и житейскую среду, в которой обитали супруги Джугашвили. Люди практиче­ского мышления, они искали дружбы и поддержки у близких им по характеру обывателей среднего класса. Преимущественно это были купцы, торговцы, владельцы лавок. К этому же слою принад­лежали и лица, находившиеся с Джугашвили в так называемом крестном родстве.

Бесо Джугашвили являлся кумом Давида Гавриловича Шебуева, а жена Кирила Абрамидзе и мать Кеке были крестницами. Кре­стный второго сына Бесо Яков Эгнатошвили «имел винный погреб и торговал белым атенским вином», а крестный отец Coco, Михаил Цихитатришвили, владел бакалейной лавкой напротив духовного училища.

К этому же социальному слою мелких предпринимателей от­носились уже названные свидетели бракосочетания Бесо и Кеке, их соседи и знакомые. Из перечня этих лиц с труднопроизносимы­ми фамилиями нужно выделить Марию Айвазову, с которой Кеке поддерживала отношения; она была женой армянского торговца Аршака Тер-Петросянца и матерью будущего знаменитого боеви­ка Камо.

Даже скудно сохранившиеся свидетельства показывают, что окружение семьи Джугашвили составляла мелкая городская бур­жуазия; представители разных национальностей: армяне, грузины, осетины, немцы, русские. На этой же ступени социальной лестни­цы стремился упрочиться и Бесо Джугашвили. Вскоре после же­нитьбы он оставил работу у Иосифа Барамова и открыл собствен­ную мастерскую.

Начатое им дело складывалось успешно. Мастерская процвета­ет, заказы поступают бесперебойно, и, не успевая с ними справ­ляться в одиночку, Бесо нанимает помощников. К этому времени в его сознании уже сформировался кодекс житейской философии, где романтические народные представления о справедливости по­слушно уживались с тщеславной самонадеянностью удачливого мастера.

«Когда меня определили к Бесо, — вспоминает один из учени­ков Виссариона Джугашвили, Давид Гаситашвили, — среди людей нашего ремесла Бесо жил лучше всех. Масло у него дома было всег­да. Продажу вещей он считал позором». Семья имела достаток и считала себя счастливой. В эти годы Кеке занималась только до­машним хозяйством и воспитанием сына.

Ему было около двух лет, когда он серьезно заболел. Его болезнь вызвала смятение родителей, и от одной мысли о том, что она мо­жет лишиться третьего сына, Кеке не находила себе места. Мать исступленно просит Бога сохранить ее ребенка; она часто ходит молиться за его здоровье в селение Арбо, расположенное близ Гери и Мерети. Мальчик выздоравливает, и Кеке сохраняет убеждение, что Бог услышал ее молитвы.

Бесо работал много и старательно, и появившийся достаток по­зволил семье Джугашвили вскоре сменить жилье. В 1883 году они переселились на Артиллерийскую улицу. К этому времени Coco ис­полнилось уже четыре года, и вскоре сына Бесо и Кеке снова по­стигла тяжелая болезнь.

В. Пикуль отмечает: «Брейгель на картине «Слепые» увековечил ужас Европы... глаза его слепцов выжрала оспа». Россия не избежа­ла этой жуткой беды Средневековья; в период царствования Екате­рины II, переболев оспой, придворные красавицы появлялись на балах в Зимнем дворце покрытые рубцами несчастья. «С детст­ва, — писала императрица Фридриху II, — меня преследовал ужас перед оспой».

Уродовавшая человечество болезнь не щадила ни бедных хи­жин, ни дворцов королей; в семье музыканта при дворе Габсбургов оспа «выжгла глаза мальчику, и все думали, что он ослепнет... Звали этого мальчика — Вольфганг Амадей Моцарт!».

Императрица избавилась от преследовавшего ее ужаса, прибег­нув к вариоляции, которую провел приехавший из Англии Фома Димсдаль; но ни она, ни унаследовавшие ее трон российские мо­нархи не спешили спасать детей своих подданных. Поэтому спустя сто лет со времен правления «просвещенной немки» в маленьком городке Российской империи страшная болезнь истязала очеред­ного мальчика. И все-таки Coco выжил, но лицо и руки у него оста­лись рябыми.

Молилась ли Кеке во время этой тяжелой болезни сына своему Богу? Несомненно. И словно проверкой крепости ее веры, как у библейского Иова, на маленького Coco обрушивается новое несча­стье — он повредил руку. По одним свидетельствам, это произош­ло в шестилетнем возрасте, когда он катался на санках, по дру­гим — он получил травму во время борьбы. Но вследствие ушиба, полученного в детстве, позднее в медицинском заключении вождя была отмечена «атрофия плечевого и локтевого суставов левой ру­ки». Осложнение случится позже, после того, как при побеге из ссылки он попадет в ледяную полынью.

Несчастья, сыпавшиеся, как из «ящика Пандоры», на долю ма­ленького Coco, приводили к неизбежным конфликтам между ро­дителями, но были и другие причины. «Сосо, — вспоминала сосед­ка Джугашвили, — был в детстве живой, шаловливый ребенок. Я помню, он очень любил убивать птичек из рогатки».

«Опасное» свидетельство — оно может вдохновить щелкопе­ров к навешиванию на Сосо ярлыка «немилосердности». Тем более что Кеке не ругала сына за подобные шалости. «До того, как его оп­ределили в училище, — отмечала Коте Чарквиани, — не проходило дня, чтобы на улице кто-либо не побил его, и он не возвратился бы с плачем или сам кого-либо не отколотил».

Хотя трудно осудить горячо любившую сына мать за ее снисхо­ждение к его проделкам и жалость при причиненных ему обидах, но Бесо, со своей стороны, придерживался несколько иных взгля­дов на воспитание. Он считал, что Кеке балует сына и делает из него не приспособленного к жизни человека.

В Грузии всегда существовал своеобразный «культ наследника», мальчик — продолжатель рода, и гордый горец хотел видеть в сы­не-потомке достойного представителя своего народа и, безусловно, не «длиннополого попа».

Нет, Бесо не был атеистом, но он не разделял религиозного рве­ния своей супруги и не видел причин славословить Господа, прино­сящего одни несчастья на долю семьи. Женщина должна быть по­слушна своему мужу, содержать хозяйство, пока он занят делом, и смотреть за ребенком, а не «бегать по молельням». В народной фи­лософии Бесо было мало места Богу.

Возникавшие в семье разногласия касались будущего сына. Се­мен Гогличидзе вспоминал, что Бесо был того мнения, что сын дол­жен унаследовать профессию своего отца, а мать придерживалась совершенно иной позиции. «Ты хочешь, чтобы мой сын стал ми­трополитом? Ты никогда не дождешься этого! Я сапожник, и мой сын тоже должен стать сапожником. Да и все равно будет он са­пожником!» — шумел возмущенный Бесо. Не находя слов для убе­ждений и отвесив подзатыльник сыну, он шел в погребок крестно­го Якова. Ему было чем гордиться — «мастером он был знатным, и сработанные им сапоги славились в Гори».

Пока «консерватор» Бесо излагал друзьям свои взгляды на жизнь, сдобрив их грузинским вином и цитатами из великого Шота Руставели, обиженная Кеке спешила к подругам, чтобы пожало­ваться на своего мужа. «Дядя Бесо, — вспоминала Коте Чарквиани, — с каждым днем сворачивал с пути, начал пить, бывали не­приятности с тетей Кеке. Бедная тетя Кеке! Входила, бывало, к нам и изливала душу с бабушкой. Жаловалась, что дядяБесо не содер­жит семью».

Впрочем, помимо «воспитательных» проблем, у Бесо были и другие причины искать утешения в дарах Бахуса. Дела его пошли хуже. Массовое производство и продажа фабричной обуви отни­мали у него выгодные заказы на пошив, а простой ремонт «штиб­лет» небогатых сограждан не давал хорошего заработка.

В своей работе «Анархизм или социализм?», написанной Иоси­фом Джугашвили в 1906—1907 годах, он явно имел в виду своего отца, когда говорил о новых пролетариях, стремившихся разбога­теть и стать собственниками: «Представьте себе сапожника, кото­рый имел крохотную мастерскую, но не выдержал конкуренции с крупными хозяевами, прикрыл мастерскую и, скажем, нанялся на обувную фабрику в Тифлисе к Адельханову. Он поступил на фабри­ку Адельханова, но не для того, чтобы превратиться в постоянного наемного рабочего, а с целью накопить денег, сколотить капиталец, а затем вновь открыть свою мастерскую... Работает пролетаризиро­ванный сапожник и видит, что скопить деньги — дело очень труд­ное, так как заработка едва хватает даже на существование. Как ви­дите, у этого сапожника положение уже пролетарское, но созна­ние его пока еще не пролетарское, оно насквозь мелкобуржуазное».

Надеждам Виссариона Джугашвили не суждено было сбыться, как не удалось сбыться надеждам миллионов трудящихся, рассчи­тывавших выбиться в состоятельные слои общества, но Бесо честно пытался добиться положения «хозяина своего дела». Поэтому не­справедливо и незаслуженно пренебрежение, проявляемое к нему, как и высокомерное навешивание ярлыка «грубости и жестоко­сти» его характера, что делают, «переписывая» друг у друга такую характеристику Бесо, некоторые авторы.

Наоборот, символично то, что в будущем сын родовитого и, на­до понимать, не «грубого» отца Уинстон Черчилль, родившийся во дворце Бленхейм, потомок древнего, богатого и влиятельного рода английских герцогов Мальборо, по собственному признанию, на совещаниях «большой тройки» при входе в зал сына кавказского сапожника «вставал и невольно» вытягивал «руки по швам»!

Конечно, биографы вождя упрощают характеристику Висса­риона Джугашвили. С одной стороны, это следствие ограниченных сведений о его жизни, с другой — этим «огрублением» его челове­ческого существа они пользуются как логической мотивировкой, чтобы приписать самому И.В. Сталину качества, которые, по их мнению, являются следствием «обстоятельств происхождения».

При этом они ссылаются на впечатления субъективного дет­ского восприятия Виссариона Джугашвили приятелями его сына. Английский историк сэр Алан Буллок утверждает, что «отец Ста­лина был грубым, жестоким человеком, сильно пил, избивал жену и сына и с трудом мог содержать семью».

Но так ли уж «груб и жесток» был Виссарион Джугашвили в своих «непедагогических» методах воспитания? Так ли он много «начал пить», чтобы порицать его за это? Выделялся ли он такими чертами среди своих современников?

В пуританской Англии девятнадцатого века узаконенной ме­рой наказания в школах была порка. У. Черчилля, аристократа и потомка «Мальбрука», недисциплинированного и плохо успеваю­щего ученика в школе, нередко секли розгами. Конечно, и Россия не пренебрегала этой «прогрессивной» системой воспитания.

Впрочем, сошлемся на другой пример. Бесо Джугашвили был лишь на пять лет моложе царствующего императора Александ­ра III, о котором В. Пикуль писал: «Этот — тип! Грубый и нетерпи­мый, зато яркий и выразительный. Не анекдот, что боцмана Бал­тийского флота учились материться у этого императора». Бывший начальник царской охраны генерал Петр Червин перед смертью рассказывал профессору физики П.Н. Лебедеву:

«Мы с Его Величеством дураками не были. Заказывали сапоги с такими голенищами, куда входила плоская фляжка. Почти целая бутылка коньяку! На двоих у нас четыре ноги — выходит четыре бутылки. Царица подле нас — глаз не сводит. Мы сидим будто па­иньки. Трезвые! Отошла она, мы переглянемся — раз, два, три! — вытащили фляги из сапог, пососем и опять сидим Царю ужасно та­кая забава нравилась. Вроде игры. И называлась она у нас так — «голь на выдумку хитра». Хитра ли голь, Петя? — спрашивает меня царь. Ну до чего ж хитра, говорю. Раз, два, три — и сосем! Императ­рица никак не поймет, с чего мы налакались. А Его Величество уже на спинке барахтается, визжит от восторга и лапками болтает. Да, были люди в наше время...»

Человек своей эпохи, император имел и соответствующие взгляды на вопросы воспитания. Он говорил в отношении герман­ского императора Вильгельма II: «Вилли производит впечатление дурно воспитанного. Не мое это дело, но будь он моим сыном, я бы порол его с утра до ночи!» Подобные обещания не расходились с практикой; три его сына: Николай, Георгий и Михаил вкусили пло­ды этой монаршей педагогики: «старшего он порол как Сидорову козу, среднего поднимал за уши и показывал Кронштадт, а млад­шего...»

Впрочем, по свидетельству современников, будущий россий­ский монарх вызывал у окружающих недоуменное впечатление: «Наполовину ребенок, наполовину мужчина, маленького роста, ху­дощавый и незначительный... Говорят, он упрям и проявляет уди­вительное легкомыслие и бесчувственность!» «Повесить щенка на березе или прищемить в дверях беременную кошку было для Ни­ки парою пустяков. «Визжат? Хотят жить? Интересно, как они по­дыхают», — говорил Ники, смеясь».

Правда, уже взойдя на престол, «Николай II был достаточно воспитан, чтобы не выражать свою кровожадность открыто. Зато на охоте проявлял себя настоящим убийцей! Бывали дни, когда царь успевал набить тысячу четыреста штук дичи; в особом приме­чании Николай II записывал в дневнике с садизмом: «Убил еще кошку».

Нельзя не признать, что проказы юного Сосо бледнеют перед «шалостями» цесаревича, как и характер его отца — перед деспо­тичной индивидуальностью самодержца. Но не следует забывать, что и горийский сапожник, и российский император прежде всего были детьми своего времени, в котором потомство воспитывали не только нравоучениями. Кстати, отец Троцкого тоже порол своего сына, но, видимо, мало порол...

Конечно, Сосо был обычным ребенком, живым и жизнерадост­ным, любившим лазать по деревьям и карабкаться по скалам. Он смело бросался в бурные потоки рек у плотов, сплавляемых вниз по течению. Резвый и азартный, любознательный и активный, в дет­ских играх он принимал на себя роль вожака, и товарищи интуи­тивно ощущали и принимали его превосходство. Это были живые ребячьи игры с прятками, погонями и засадами, волнующими дет­ское воображение, которые он придумывал сам. Нарисовав углем усы и прилепив бороду, он изображал хевсура — горца Восточной Грузии или представлял народного героя Миндию.

Его сверстник П. Капанадзе вспоминал: «С виду Иосиф Джуга­швили был худой, но крепкий мальчик. Жизнерадостный, общи­тельный, он всегда окружен был товарищами. Он особенно любил играть со сверстниками в мяч (лапту) и «лахати». Это были излюб­ленные игры учеников. Иосиф умел подбирать лучших игроков, и наша группа всегда выигрывала».

Сосо шел восьмой год, когда была предпринята первая попытка определить его в школу. Бытует мнение, что мать будущего вождя мечтала о духовной карьере сына. Однако дело не только в желани­ях Кеке.

В уездном Гори было шесть учебных заведений: учительская се­минария, женская прогимназия, женская начальная школа, а так­же три училища — городское, духовное православное и духовное армянское. И по существу у Кеке не было выбора. По возрасту, на­циональности и даже полу выбор места учебы для мальчика был ог­раничен. Кроме того, обучение в училищах велось на русском язы­ке, а Сосо, хотя и слышавший русскую речь с детства, не имел дос­таточной подготовки для занятий в школах, где преподавание велось на русском языке.

Осуществлению материнских планов помог случай. В1887 году, когда Сосо было около семи лет, Джугашвили переселились в дом православного священника Христофора Чаркивани, имевшего приход в окрестностях Гори. Двухэтажный дом священника нахо­дился в переулке Павловской улицы, и его многочисленная семья, состоявшая из двух сыновей, дочерей и их бабушки, жила наверху, а одну из сдаваемых внаем комнат на первом этаже заняли Бесо и Кеке с сыном.

Поскольку первая попытка отдать Сосо в школу не удалась, Ке­ке обратилась к детям священника с просьбой обучить ее сына рус­скому языку. Занятия начались успешно, и к лету 1888 года он при­обрел необходимые знания. Священник тоже проявил участие к заинтересовавшему его ребенку и помог устроить его в училище. Знания, продемонстрированные способным мальчиком, были на­столько очевидны, что его приняли сразу во второй подготовитель­ный класс

Пожалуй, в этот период в первый раз проявился исключитель­ный дар И.В. Сталина, сохраненный им до конца жизни, — редкая память. Эта природная черта его ума порой поражала современни­ков. К. Ворошилов, познакомившийся с ним на Стокгольмской конференции в 1906 году, был удивлен тем, что его сосед по комна­те с удивительной легкостью на память «читал большие отрывки из различных литературных произведений».

Максим Горький рассказывал французскому писателю Ромену Роллану, что, «прочитав страницу», Сталин «повторял ее наизусть почти без ошибок». Он без какого-либо напряжения запоминал массу прочитанных, услышанных или изученных сведений, имею­щих для него практическое значение. Сами знания он усваивал глубже, чем окружавшие его люди.

Позже, в довоенный и особенно в военный периоды, феноме­нальная память и способность быстрой ориентации помогали ему руководить огромным военно-промышленным комплексом стра­ны; заниматься дипломатической, культурной и экономической деятельностью государства, принимая своевременные и скорые решения.

«Он получал сведения отовсюду, — вспоминал Л.М. Кагано­вич, — от каждого командующего фронтом, армией, наркома или замнаркома, представителя Ставки, уполномоченного ГКО, дирек­тора крупного комбината или оборонного предприятия. Он опре­делял время, когда и куда направлять силы и резервы...» Это дало возможность сосредоточить «в одном кулаке, в одних руках про­мышленность, сельское хозяйство, железные дороги, снабжение, армию и военную коллегию руководителей».

Великолепная память позволила Сталину выработать собствен­ный стиль организации управления. Заместитель наркома оборо­ны СССР А.В. Хрулев отмечал, что во время работы Ставки и ГКО «никакого бюрократизма не было. На заседаниях не было никаких стенограмм, никаких протоколов, никаких технических работни­ков». На параде 7 ноября 1941 года речь Сталина была плохо запи­сана на пленку, возникла необходимость запись повторить, и он произнес речь наизусть, воспроизведя произнесенное слово в слово.

Первого сентября 1888 года маленький Сосо вошел в училище с такой же решительностью, с какой Д'Артаньян въезжал в про­винциальный Менг. «Я... увидел, что среди учеников стоит незнако­мый мне мальчик, — рассказывал сын священника из селения Ткивани Вано Кецховели, — одетый в длинный, доходящий до колен архалук, в новых сапогах с высокими голенищами. Он был туго подпоясан широким кожаным ремнем. На голове у него была чер­ная суконная фуражка с лакированным козырьком, который бле­стел на солнце».

Впрочем, великолепный Дюма уже описал подобную ситуа­цию: «Представьте себе Дон Кихота (правда, Дон Кихота в восемь лет. — К. Р.)... Дон Кихота без доспехов, без лат, без набедрников... Продолговатое смуглое лицо... взгляд открытый и умный, нос... тон­ко очерченный, челюстные мышцы чрезмерно развитые — неотъ­емлемый признак, по которому можно определить гасконца, даже если на нем нет берета».

Ах, уж эти «проклятые» гасконцы! А маленький Сосо был гру­зинским «гасконцем», хотя и не подозревал об этом; поэтому он «каждую улыбку воспринимал как оскорбление, каждый взгляд — как вызов». Переступая порог класса, он волновался. Его новые то­варищи проучились вместе уже целый год, это был коллектив, не­большой клан детей священников, и он, сын сапожника, опоздав­ший к первому знакомству, мог ожидать любых каверз от этого уже сложившегося сообщества.

Он уже знал, как могут быть жестоки сверстники, насмехав­шиеся над следами его болезни, отметившей лицо; и левой рукой он придерживал полу архалука не потому, что под ней скрывалась рукоять шпаги, — рука плохо слушалась, а его гордость не позволя­ла ему давать повод для насмешек. Однако юные поповичи не были искушены самоуверенностью слуг кардинала Ришелье; они приня­ли новичка с любопытствующим и бесхитростным простодушием.

«Ни одного ученика в архалуке ни в нашем, ни в каком-либо другом училище не было, — продолжает Вано. — Ни сапог с высо­кими голенищами, ни фуражек с блестящими козырьками, ни ши­роких поясов ни у кого из наших сверстников не было. Одежда Со­со, которую он носил в то время, была совершенно непривычна для нас. Учащиеся окружили его и щупали его архалук, пояс, фуражку и сапоги с голенищами».

Очевидцы вспоминали, что во время учебы в училище Иосиф Джугашвили был одним из самых опрятных учащихся. Несмотря на ограниченный заработок, мать не скупилась на его одежду, и он «выглядел всегда чистеньким и аккуратным». Летом он носил бе­лую парусиновую рубаху и такие же брюки. В зимние дни ходил «в хороших сапогах и в пальто из серого кастора или в полушалевой одежде», на голове — картлийская круглая шапка или фуражка.

Впрочем, Сосо был даже немного щеголь: «Синее пальто, сапо­ги, войлочная шляпа и серые вязаные рукавицы. Шея обмотана красным шарфом». И, пожалуй, не случайно позже, в документах царской охранки, за ним закрепилась негласная кличка — «интел­лигент». Шарф был своеобразной детской гордостью... Он ходил в школу, перевесив через правое плечо сумку из красного ситца, в ко­торой лежали книги и ломоть хлеба.

Позже, умудренный опытом жизни, Сталин не утерял вкуса в оценках рациональности «моды». Во время войны в Красной Ар­мии вводили погоны и новую форму; Буденный возражал против гимнастерок, кое-кто не соглашался с погонами. На некоторое время кабинет Сталина превратился в выставочный зал — мунди­ры, эполеты, аксельбанты, ленты через плечо. «А какая была форма в царской армии?» — спросил Сталин; принесли китель с капитан­скими погонами. «Сколько лет существовала эта форма?» — поин­тересовался он. Ему пояснили, что несколько десятилетий; измени­лось только количество пуговиц на кителе — было шесть, стало пять. «Что ж мы будем изобретать, если столько лет думали и лишь одну пуговицу сократили! Давайте введем эту форму, а там видно будет»,    заключил нарком обороны.

Учеба не принесла мальчику разочарования. В 1889 году, ус­пешно закончив подготовительный класс, он был принят в духов­ное училище. Из пятнадцати педагогов Горийского училища мож­но выделить Сапара Мгалоблишвили, ставшего позднее писателем, и Георгия Садзагешвили. Последний, будучи активным сторонни­ком автокефалии грузинской церкви, в 1917 году был избран пер­вым католикосом — патриархом Грузии под именем Кирон II.

Однако первым учителем Сосо стал преподаватель старшего подготовительного класса Захарий Алексеевич Давиташвили. Он происходил из дворян Горийского уезда и был племянником писа­теля Шио Давиташвили, просидевшего за причастность к народо­вольческому кружку полтора года в Метехском замке. Много лет позднее, в сентябре 1927 года, Екатерина Джугашвили писала За-харию Алексеевичу «Я хорошо помню, что Вы выделяли моего сы­на Сосо, и он не раз говорил, что Вы помогли ему полюбить учение и именно благодаря Вам он хорошо знает русский язык. Вы учили детей с любовью относиться к простым людям и думать о тех, кто находился в беде».

Все это так, но немец Густав Хильгер в своей книге «Сталин» ро­няет замечание, что «детство Сталина прошло в условиях матери­альной и духовной нищеты». Но это выношенное в кабинете заключение не согласуется с фактическими сведениями. Грузия — страна богатейшей, своеобразной и яркой культуры, и во времена детства Сосо, когда не было кино и телевидения, над народными умами властвовал дух фольклора.

Герои легенд, знакомые мальчику из рассказов старших, нахо­дились рядом с ним, на родной земле, — еще в раннем детстве он слушал сказки матери и бабушки. Сосо был внимательным и благо­дарным слушателем. Он впитывал легенды о том, что здесь, близ Го­ри, в ущелье Амиран, подобно греческому Прометею, был прико­ван богами к скалам за то, что отдал огонь людям; а в стенах Сурам-ской крепости был живым замурован юный Зураб, «пожертвовав­ший собой, чтобы крепость была достроена»; а на дне Базалетского озера «спит в золотой колыбели младенец», и когда он проснется, Грузия обретет счастливую жизнь.

И все-таки, какие мысли зрели в сознании сына горийского са­пожника в первые годы учебы? Какие черты характера формиро­вал в нем окружавший его мир?

Не следует искать в психологии Сосо этого периода приписы­ваемые ему биографами хитрость, черствость или ненависть и... да­же враждебность царизму. Программа обучения незначительно отличалась от других школ первой ступени. Кроме «специальных» дисциплин — Ветхого и Нового Заветов, православного катехизиса, дети учились русскому, греческому и грузинскому языкам, ариф­метике, географии, истории.

Мальчику, совсем недавно обучившемуся русскому языку, еще не с чем было сравнивать свое мироощущение, и он жадно впиты­вает новые знания, демонстрируя образцы прилежания, старатель­ности и незаурядности своих способностей. Его соученики свиде­тельствовали, что, обычно живой и подвижный, в учебе Сосо был «тверд и энергичен, он всегда готовил уроки, всегда ждал, когда его вызовут. Он был всегда исключительно хорошо подготовлен и до­тошным образом выполнял домашние задания. Он считался луч­шим учеником не только в своем классе, но и во всей школе. Во вре­мя занятий в классе он напряженно следил, чтобы не упустить ни одного слова, ни одной мысли. Он сосредотачивал все свое внима­ние на уроке».

Иначе быть не могло. В его примерном поведении и отличной учебе не было подловатой хитрости, присущей ограниченным, но тщеславным и приспосабливающимся натурам; он никогда не ста­рался расположить к себе преподавателей заискиванием и угодничанием. Более того, мальчик был с характером и уже складываю­щимися понятиями о честности и справедливости.

Известен эпизод, когда, вызвав Иосифа к доске, учитель Илуридзе спросил: «Сколько верст от Петербурга до Петергофа?» И хотя ученик ответил правильно, преподаватель не согласился с ним. Сосо настаивал на своем и не уступал. Его неуступчивость воз­мутила Илуридзе. Он стал угрожать и требовать извинений, но, снова повторив сказанное, Иосиф заявил, что он прав. То, что Сосо поддержало несколько учеников, еще более разозлило преподава­теля: «Он стал кричать и ругаться. Иосиф стоял неподвижно, глаза его так и расширились от гнева... он не уступил».

Пожалуй, для будущего агитатора и политика это был один из первых уроков полемики. В его поведении есть что-то от отчаян­ной смелости Галилея, утверждавшего, что «и все-таки она вертит­ся!», но уже проявляется и гордое рыцарское — «Иду на вы...».

Конечно, родители Сосо не могли дать ему до школы гувернант­ку и учителя иностранного языка, но они воспитали у него любовь к книге. На стене комнаты горийского сапожника висел портрет Шота Руставели, работающего над рукописью. По свидетельству друга детства Сосо П. Капанадзе, мальчик сам нарисовал портрет Руставели, а затем портреты других грузинских писателей.

Но решающим в формировании интеллекта мальчика стало то, что у него появилась страсть к чтению. Он брал книги в частной библиотеке и «вероятно, первой художественной книгой, взятой им там, являлась повесть Даниэля Чонкадзе «Сумская крепость». Написанная в духе американского романа «Хижина дяди Тома», она бичевала крепостничество и была пронизана сочувствием к страданиям грузинских крестьян».

Содержание многих книг, попавших в руки Сосо, переклика­лось с рассказами отца о своих предках и деде Заза Джугашвили, восставших на князя Цинцишвили и против русских властей. Эта семейная сага, сливаясь с образами героев грузинских писателей И. Чавчавадзе, А. Церетели, Р. Эристави, выкристаллизовывала в его детском сознании мораль благородства борца за народ — сострада­ние обиженным.

Однако нерастраченная детская доверчивость, наивная искрен­няя вера во всесилие знаний как источник будущего преуспевания и первые прочитанные книги дали ему лишь примитивные поня­тия о социальной справедливости и собственном предназначении в будущем. И первоначальные устремления Сосо отличались неве­роятной скромностью. Он мечтал лишь о том, что, выучившись, станет писарем и будет помогать обиженным людям в составле­нии прошений и жалоб. Ему казалось, что несправедливость суще­ствует потому, что о ней не знают чиновники, начальники и власть.

Несколько позже он решил, что станет не писарем, а волост­ным старшиной и наведет порядок в своей волости. Видимо, рост­ки понятий об общественной справедливости заронил в его созна­нии отец. «Еще в раннем детстве, — вспоминал Г. Елисабешвили, — маленький Сосо наслушался от отца много рассказов о похожде­ниях народного героя Арсена Одзелашвили. Арсен воевал против богатых, притеснявших бедных тружеников, нападал на поместья князей, грабил их и все добытое добро раздавал крестьянам, себе ничего не оставлял. Стать защитником угнетенных — было мечтой Сосо еще в детстве».

К тому времени, когда Сосо пошел в первый класс, его родите­ли, сменив в очередной раз жилье, поселились против собора, ря­дом с магазином Абуева. Виссарион Джугашвили работал выше со­бора на углу возле лестницы, ведущей в закрытый рынок.

6 января 1890 года на Иордань, в день празднования Креще­ния, множество людей пришло к мосту через Куру, на главной ули­це были выстроены войска; а после церемонии духовенство стало возвращаться к своим церквам. Горожане фланировали по городу, стекаясь к храмам, где сосредоточивались центры празднования. Было пасмурно, но тепло. От ощущения разнообразия в текучке повседневного быта народ пребывал в приподнятом настроении, и мальчишки, возбужденные общей атмосферой, сновали в толпе, жадно впитывая свежие впечатления. Сосо находился почти в центре торжества, он принимал участие в выступлении церковно­го хора.

Слушатели собрались большой толпой в узкой улочке возле Оконской церкви, и никто не заметил, как сверху улицы стал спус­каться бешено мчавшийся фаэтон с пассажиром. Он врезался в толпу, как раз в том месте, где стоял хор певчих. Удар дышлом сшиб Сосо, и колеса фаэтона переехали по ногам мальчика. Место происшествия окрркила толпа. Подоспевшие полицейские задер­жали бесшабашного кучера, а потерявшего сознание ребенка лю­ди доставили домой.

Повреждение ноги мальчика было настолько серьезным, что его пришлось везти в тифлисскую лечебницу. В больнице он про­был долго, и его учеба прервалась. Хотя виновника происшествия наказали — кучер был оштрафован и приговорен к месячному за­ключению, — несчастье с сыном стало последней каплей, перепол­нившей чашу терпения Бесо. Весь скопившийся гнев, недовольство жизнью, горечь семейных конфликтов он выплеснул на жену. В нем были и обида за неудавшуюся попытку разбогатеть, и не­удовлетворенность отупляющей, с утра до ночи работой, не прино­сящей достаточного заработка, и беспокойство за судьбу сына, но более всего его раздражало богомольство жены.

— Женщина помешалась на Боге и сбила с толку сына. Мужчи­на должен обучиться делу и честным трудом зарабатывать свой хлеб, а не учиться на попа, чтобы потом тянуть с бедняков послед­ние медяки, — решил Бесо. — Не таскайся он с этими длиннорясы-ми — не было бы и несчастья! Куда твой Бог смотрел?

— Не греши, Бесо, не гневи Бога. Он знает, что творит, — не да­вала в обиду Всевышнего Кеке, — за грехи несчастья наши.

Бесо увез сына в Тифлис, в лечебницу; и мать отправилась за ни­ми. Решив больше не возвращаться в Гори, Бесо устроился на фаб­рику Адельханова, а после выздоровления мальчика он привел на предприятие и его. Сосо «помогал рабочим, мотал нитки и прислу­живал старшим». Семен Гогличидзе отмечал, что «некоторые из преподавателей знали о судьбе Сосо и советовали оставить его в Тифлисе. Служители экзарха Грузии (высшее лицо духовенства в те годы) предлагали то же самое, обещали, что Сосо будет зачислен в хор экзарха, но она и слышать об этом не хотела».

Кеке проявила настойчивость. Ее не устраивала перспектива, при которой сын будет тянуть рабскую лямку без каких-либо на­дежд на достойное будущее. Она забрала сына и к началу учебного года вернулась в Гори. В сентябре 1890 года Сосо вновь сел за парту. Среди новых одноклассников он познакомится с Дормидонтом Гогхия. Дядя Дормидонта Виссарион служил в уездном управле­нии и жил в доме свояка Андро Кипшидзе. После возвращения из Тифлиса Джугашвили поселились рядом с этим домом; Сосо и Дормидонт сблизились и стали дружить.

Крещенское несчастье не прошло без следа. Мальчик не мог на­равне со сверстниками участвовать в беззаботных играх; он начи­нает замыкаться в себе, у него появляются особая походка бочком и новое прозвище Геза (Кривоходящий). В это время он уже острее вос­принимает разницу между своими родителями и отцами однокласс­ников, кроме того, он чувствует себя уже серьезнее этих детей про­винциальных священников, не разделяя их «бездумные забавы».

Он с прежним рвением занимается учебой и с еще большим ув­лечением погружается в чтение. «Я заметил, что он очень наблюда­телен, вечно носится с книгами, никогда с ними не разлучается... — пишет сын полкового священника Петр Адамишвили. — Сосо не мог быть мне товарищем, ибо на переменах никакого участия не принимал в шалостях и играх. Отдых он проводил за чтением книг. Кушал хлеб или яблоки. Он не говорил с нами. А если заговаривали с ним, отвечал кратко, лаконично: «да», «нет», «не знаю». Более это­го от него нельзя было добиться»; «Сосо вообще не любил выходить во двор»; «не было случая, чтобы он пропустил урок или опоздал».

Но не только болезнь изменила его поведение. В его мироощу­щении наступил переходный возраст; характер подростка стал приобретать уже устойчивые черты, и одной из особенностей это­го становления было то, что он во всем «стремился быть первым».

Педагоги быстро обратили внимание на добросовестность и старание, сообразительность и целеустремленность мальчика. Они оказывают ему доверие. Учитель русского языка Владимир Анд­реевич Лавров «назначил его своим заместителем» и поручил ему выдавать ученикам книги, а преподаватели духовных дисциплин, оценив интеллектуальные и организаторские способности Сосо, привлекли его к обучению одноклассников чтению псалмов. Уче­ников допускали к проведению церковной службы только после тренировки с ним. Он приобрел неофициальный статус главного клирика, а на торжественных молебнах неизменно являлся глав­ным певчим и чтецом. Он относился к своим поручениям весьма ответственно.

Для поощрительного доверия учителей к воспитаннику суще­ствовали и иные предпосылки. Преподаватель училища Г.И. Елисабедашвили вспоминал о незаурядных музыкальных способностях юного Сосо: «У этого одаренного мальчика был приятный высокий голос — дискант. За два года он так хорошо усвоил ноты, что сво­бодно пел по ним. Вскоре он стал помогать дирижеру и руководить хором... Мы исполняли вещи таких композиторов, как Бортнянский, Турчанинов, Чайковский... Сосо хорошо пел в хоре учеников духовного училища. Обычно он исполнял дуэты и соло, часто заме­няя регента хора».

Кстати, уже само то, что учащиеся получили возможность учить и исполнять произведения музыкальной классики, стало заслугой именно юного Сосо. Несмотря на царившую в училище строгую атмосферу, прививавшую будущим священникам «богобоязнь и смирение», мальчик оставался смелым и свободолюбивым. В отличие от своих одноклассников он не трепетал перед школьным на­чальством Он часто обращался к инспектору или надзирателям с просьбами о прощении провинившихся учеников, рассуждая об иных, чем наказание, средствах их исправления.

Его не по-детски здравые доводы убеждали старших, поскольку они основывались на здравой логике, а проявленные им пытли­вость, стремление мыслить нестандартно даже стали импульсом для своеобразной школьной реформы. Преподаватель духовного пения С.П. Гогличидзе рассказывал, что однажды мальчик обратил­ся к нему с вопросом: почему в училище не поют светские песни? Вопрос поставил преподавателя в тупик, а объяснение, что учащие­ся духовного училища «должны хорошо знать церковное пение», не удовлетворило подростка.

«Я думаю, — возразил Сосо, — что мы ничего не потеряем, если хоть иногда будем исполнять народные песни. Попросим, может быть, разрешат...» Сосо не отбросил забывчиво свою мысль, и когда в училище появился для проверки инспектор из семинарии, он на­помнил о ней преподавателю. Разговор с инспектором состоялся в присутствии маленького «реформатора», и уже вскоре админист­рация получила от эрзарха разрешение не только на исполнение светских песен, но и на выделение часов для занятий учеников гим­настикой.

Однако певческий талант не служил для мальчика из Гори ос­новным способом самовыражения. Его пытливый ум будет искать иного применения своих способностей. Но, впитав корневую куль­туру своего народа, в том числе и музыкальную, он обрел огромный эстетический и духовный потенциал, позволивший ему выйти как за черту провинциального города, так и за пределы своей страны.

Музыкальная одаренность стала составной частью его внутрен­ней эстетической гармонии. Сталин любил музыку, ценил западно­европейских композиторов, в частности, Верди, но особенно лю­бил слушать русские оперы. Серго Берия, знавший его симпатии, однажды в запале даже заявил матери: «Я не Сталин, чтобы по пятьдесят раз слушать «Ивана Сусанина».

Конечно, такое негативное восприятие пристрастий вождя по­верхностно и субъективно, но, может быть, потому отец Серго и не смог впоследствии оказаться на месте Сталина, что тоже не пони­мал трагедийного смысла русских опер...

Любовь Сталина к искусству не была показной демонстрацией эстетизма; он «часто в Большой театр ходил, — вспоминал В.М. Мо­лотов, — на середину оперы, на кусок оперы. Хорошо относился к Глинке, Римскому-Корсакову, Мусоргскому — к русским преиму­щественно композиторам».

Кого из российских правителей всех времен можно «упрек­нуть» в таких интеллектуальных «слабостях»? Молотов вспоминал и о том, что у Сталина было много пластинок, которые он любил прослушивать: «грузинские песни... русские народные песни очень любил... Ему нравились песни хора Пятницкого».

«Театральные вкусы Сталина, — отмечает Чарльз П. Сноу, — были еще основательней... Когда еще до Первой войны он побывал на спектакле в Московском Художественном театре, впечатление оказалось настолько сильным, что он пожелал, чтобы то же самое представление в точно такой же постановке шло «вечно». И руко­водителям театров в Москве «не приходило в голову слегка посето­вать на засилье консерватизма во МХАТе».

Однако отец не терял надежды оторвать Сосо от «духовной карьеры». Он несколько раз возвращался в Гори, пытался прими­риться с семьей и, не сломив строптивости супруги, прибегает к «экономическим санкциям»: он отказывается платить за обучение сына. В результате в 1891 году «за невзнос денег (на) право обуче­ния» его исключают из училища — Кеке не имела необходимых средств (25 рублей в год). Это было крушением не только материн­ских надежд, это было несчастье. Но нашлись доброжелатели спо­собною мальчика, и ему назначают стипендию (3 рубля 30 коп. в месяц). Его восстановили в училище и перевели во второй класс

В мировоззренческой борьбе по влиянию на сына свободолю­бивый горец терпит поражение. Затянувшийся семейный кон­фликт в 1882 году завершается разрывом отношений между Бесо и Кеке. Сосо был еще во втором классе, когда его отец окончательно перебрался в Тифлис. Перед отъездом он еще раз просил сына ос­тавить учебу и уехать вместе с ним, но Сосо выбрал сторону матери. «Мой отец, — пишет Иосиф Джугашвили в заявлении (от 25 августа 1895 г.) на имя ректора Тифлисской духовной семина­рии, — уже три года не оказывает мне отцовского попечения в на­казание того, что я не по его желанию продолжил образование».

Уже значительно позже Екатерина Джугашвили осознает, что ее победа тоже оказалась Пирровой и, как бы продолжая свой спор с мужем, она упрекнет сына в том, что он все же не стал свя­щенником Слова матери умилили И. Сталина.

Оставшись без поддержки мужа, Кеке берется за любую поден­ную работу. Однако случайные заработки не могли удовлетворить насущные потребности семьи; к тому же эту не избалованную жизнью и имевшую твердый характер грузинку не устраивало по­ложение нуждающейся просительницы, прислуживающей в семь­ях обеспеченных людей. Это претило ее чувству собственного дос­тоинства, и она нашла приемлемый выход. Кеке решила овладеть искусством портнихи. Она проявила настойчивость и деловую предприимчивость. Знакомые рекомендовали ее сестрам Петро­вым, славившимся в городе мастерством кройки и шитья. Научив­шись швейному делу, она стала брать самостоятельные заказы. «Кеке, — вспоминала Наталья Азиани, — себя и сына содержала шитьем, много раз она работала в нашей семье».

Поселившись на Соборной улице, Джугашвили прекратили бесконечные переезды с квартиры на квартиру. И все-таки невзго­ды, отпущенные на долю Сосо, еще не завершились, он тяжело за­болел воспалением легких, и родители снова «чуть не потеряли его». Оправившись от болезни, мальчик вернулся в училище, где ему повысили стипендию с трех рублей тридцати копеек до семи рублей и как примерному ученику стали раз в год выдавать одежду.

То, что детство вождя прошло в атмосфере борьбы его родите­лей за выживание, в столкновении житейских, по существу миро­воззренческих, противоречий, безусловно, наложило отпечаток на его сознание. Однако утверждения биографов о формировании в его характере жестокости — шаблонны и бездоказательны.

«Кто смеется, как ребенок, тот любит детей... — сказал француз­ский писатель Анри Барбюс. — Сталин усыновил Артема Сергеева, отец которого стал жертвой несчастного случая в 1921 году». Ар­тем Сергеев (отец) был «российским Че Геварой», или, наоборот, Че Гевара стал «кубинским Артемом». Шахтер, грузчик, политза­ключенный, революционер, он объездил чуть не полмира, подни­мая рабочих других стран на борьбу за свои права. Его называли Большой Том, и австралийские коммунисты считали его создате­лем своей партии. Уезжая на подавление кронштадтского мятежа, он попросил Сталина: «Если со мной что случится, присмотри за моими...»; но погиб он позже, при крушении аэровагона в июле 1921 года. Сталин не забыл семью погибшего товарища, и сын Ар­тема рос вместе с его сыном Василием.

Наблюдавший Сталина близко, в непарадной обстановке, Ар­тем Федорович пишет «Он шел от земли, не витая в облаках. Сын сапожника, он знал, как ходить по земле, на каких подошвах... Он не был всесилен, как многие думают, — во всяком случае сам он се­бя таковым не считал. По сути, он был мягкий и добрый человек... Я был у Василия Сталина на даче в Горках-4. По-моему, это 1949 год. Только началось освоение бомбардировщика Ил-28, и про­изошла катастрофа. Экипаж погиб. Василий позвонил отцу. Сталин ответил: «То, что произошла катастрофа, вы не забудете, но не забу­дем, что там был экипаж, а у экипажа остались семьи. Вот это не за­будьте!»

В последний год учебы Сосо в училище в России произошло важное событие — на 50-м году жизни скончался Александр III. «Его не задушили, не взорвали, не отравили — он умер сам (уни­кальный случай в династии Романовых!). Телеграфы уже отстуки­вали по редакциям мира сногсшибательное сообщение: «Это был первый русский император, который умер естественной смер­тью — от алкоголизма...»

Нужно было присягать Николаю Второму, но Мария Федоров­на, вдовствующая царица, неожиданно заявила: «Мой сын не спо­собен править Россией! Он слаб! И умом, и духом Еще вчера, когда умирал его отец, он залез на крышу и кидался шишками в прохо­жих на улице... И это царь? Нет, это не царь! Мы все погибнем с та­ким императором... Вы хотите иметь на престоле тряпичную кук­лу?»... «Я не стану присягать тебе. Не стану», — заявила она сыну.

В царской семье разразился конфликт. Мать упорствовала, но «ей пришлось умолкнуть перед батальоном лейб-гвардии полка Преображенского», вошедшего под сень храма, «где грызлись «по­мазанники божьи». Батальон первым присягнул Николаю, а сле­дом пошли целовать иконы остальные, «но даже в кольце штыков Мария Федоровна не присягнула сыну!». Она переживет три рус­ские революции, гибель династии, утрату «детей и внуков и умрет на родине, в тихом Копенгагене, не уступив...».

Александр III умер в Ливадии. «Перед смертью он вызвал сына. «Ники, — сказал он ему, — ты сам знаешь, что неспособен управ­лять страной. Обереги же Россию от врагов и революций хотя бы до того времени, когда Мишке исполнится двадцать один год. Клятвенно обещай уступить престол брату... сдай корону Мишке». После кончины царь «быстро разлагался, а лицо от бальзамирова­ния приобрело звероподобный вид».

Гроб поставили на шканцах броненосца «Память «Меркурия», и черноморская эскадра, густо дымя корабельными трубами, от­плыла в Севастополь; оттуда траурный экспресс проследовал через многострадальную страну, «живущую надеждами на будущее». Императора «похоронили в Петропавловской крепости, где мерт­вые цари издревле привыкли разделять общество с живыми врага­ми царизма, — уродливейший парадокс самодержавной власти!».

Конечно, скандалы в царской фамилии никоим образом не мог­ли повлиять на судьбу мальчика из Гори. В мае Сосо успешно окон­чил училище и был рекомендован к поступлению в духовную семи­нарию. В списке учеников Горийского духовного училища, окон­чивших выпускной класс «по первому разряду», опубликованном 15 июля 1894 года в «Духовном вестнике Грузинского экзархата», фамилия Иосифа Джугашвили стояла первой. Помимо аттестата с круглыми пятерками, ему выдали похвальный лист. И, поскольку его отец не принадлежал к духовному званию, то это являлось из ряда вон выходящим событием.

ГЛАВА 2. В ТИШИ ЦЕРКОВНОГО ЛИЦЕЯ

Меня сделало марксистом мое со­циальное положение... но прежде все­го жесткая нетерпимость и иезуит­ская дисциплина, так беспощадно да­вившая меня в семинарии.

Из интервью Сталина Э. Людвигу 

Знойным августовским днем 1894 года, когда суета на улицах замерла и даже нахальные воробьи укрылись в тени, к перрону тифлисского вокзала подошел поезд. Черный от копоти паровозик, словно отдуваясь, шумно выбросил струю пара, и из вагонов потя­нулись вереницы пассажиров. В оживленной толпе, обремененной мешками и баулами, никто не обратил внимания на уже немоло­дую рыжеватую женщину в длинном платье и национальном го­ловном уборе. Она была худощава, с выступавшими скулами, вздернутыми бровями и решительным взглядом. Женщину сопро­вождал стройный подросток в белой парусиновой рубахе, подпоя­санной ремнем, и таких же брюках. На привокзальной площади приехавшие столковались с кучером фаэтона, и разморенная жа­рой лошадь мелкой трусцой засеменила по тряской булыжной мостовой. Приезжие были мать и сын Джугашвили.

Тифлис конца девятнадцатого века был не только губернским центром, но и столицей Кавказа. Здесь размещалась резиденция главноначальствующего гражданской части и одновременно ко­мандующего войсками Кавказского военного округа князя Голи­цына. Здесь перекрещивались торговые пути и предприниматель­ские интересы, переплеталась ветви чиновничьей, военной и поли­цейской властей; сюда затягивал из деревень безземельных крестьян начавший крепнуть промышленный капитал.

Но, хотя город и олицетворял грузинскую территорию импе­рии, из 160 тысяч его жителей больше половины составляли рус­ские и армяне; грузины представляли лишь 26 процентов населе­ния. Немцы, татары и евреи образовали незначительные общины, в отдельности не превышавшие по численности трехпроцентный барьер. Национальный состав горожан определял своеобразные нормы, каноны и традиции сословного деления. Если русские фор­мировали значительную часть слоев чиновничества и армии, то ар­мяне представляли промышленный капитал, торговлю и ремес­ленничество.

Впрочем, сама промышленность Тифлиса находилась в эту пору еще в зачаточном состоянии. На 110 промышленных предприяти­ях города количество рабочих не превышало 2600 человек, боль­шая часть которых была занята в железнодорожных мастерских. В числе других производств значились предприятия легкой про­мышленности: бумагопрядильные, обувные и табачные фабрики, коньячный и пивоваренный заводы. Правда, в городе работали так­же машиностроительный и чугунолитейный заводы, но все же Тифлис был не столько промышленным, сколько торговым цент­ром Кавказа.

Финансовой правительницей Тифлиса, олицетворявшей суще­ство частных интересов, являлась торговля. В городе имелись три тысячи торговых заведений, 80 купцов первой гильдии, 600 — вто­рой и 6000 лиц с торговыми свидетельствами. Сюда, на окраину России, уже предприимчиво протянул свои щупальца иностран­ный рынок. И на центральных улицах города ярко пестрели вывес­ки фирм: братьев «Гольдюст», «Карла Стукена», «Сименса и Гальске», американского страхового общества «Эквитебл» и компании швейных машинок «Зингер», а на Сионской улице можно было приобрести билет для пароходной поездки из Батуми в Европу.

Хотя поступающим в семинарию необходимо было быть в Тиф­лисе только 15 августа, Сосо Джугашвили и Вано Хаханошвили приехали из Гори на несколько дней раньше. В городе мать и сын Джугашвили остановились во Введенском переулке на квартире брата Кеке Сандала. Владелец дома, в котором Сандал Геладзе сни­мал жилье, Георгий Чагунава занимал в семинарии должность эко­нома, и Кеке обратилась к его жене с просьбой о содействии по устройству дел сына.

Екатерина Джугашвили настойчиво и целеустремленно стре­милась обеспечить будущее своего единственного ребенка, но его судьба могла направиться по совершенно иному пути. Еще накану­не окончания Иосифом училища преподаватель духовного пения Гоглачидзе получил место в Тифлисском учительском институте. Он предложил матери мальчика забрать ее сына с собой и устроить его в институт на казенный счет. Но она отказалась...

Чем руководствовалась Кеке, не имевшая средств для оплаты обучения сына? Не ошибалась ли мать, строившая свои планы? На что рассчитывала она, отклоняя такое заманчивое предложение?

Нет, Кеке не ошибалась. Она понимала, что делает. Существуют свидетельства, что об одаренном мальчике из Гори знали препода­ватели в духовной семинарии, и они проявили к нему участие. Так, в частности, за нею хлопотал историк-археолог Федор Жордания, преподававший в семинарии церковные грузинские предметы.

Но прежде всего мать рассчитывала на самого сына. Она горди­лась им и верила в его способности; хотя в принципе Кеке опять не из чего было выбирать. Кроме духовной семинарии, в городе име­лись Александровский учительский институт, четыре гимназии и реальное училище; и грузинка, женщина из народа, была убеждена, что путь духовного пастыря будет лучше отвечать предназначению Сосо, чем место школьного учителя.

Тифлисская духовная семинария находилась в центре города. Она размещалась на углу Лорис-Меликовского проспекта и Пуш­кинской улицы, недалеко от Эриванской площади. 22 августа 1894 года Иосиф Джугашвили подал заявление на имя ректора отца Се­рафима с просьбой о допуске к проверочному испытанию. Ему предстояло сдать экзамены по восьми предметам. Он справился с этим успешно. 2 сентября он получил решение, что зачислен к обу­чению на общих основаниях.

Последнее обстоятельство таило в себе скрытую угрозу. Родите­ли Сосо не принадлежали к духовному сословию. И формулировка «на общих основаниях» означала, что ему следовало не только пла­тить 40 рублей за право обучения, но и еще 100 руб. в год за содер­жание в общежитии. А такими «лишними» деньгами мать Сосо не располагала.

Поэтому ее сын мог быть отчислен, даже не приступив к заня­тиям. Но, видимо, Екатерина Джугашвили была готова к такому обороту событий. Уже в день получения решения о приеме Иосиф подал прошение о зачислении, хотя бы «на полуказенное содержа­ние».

Прошение было рассмотрено на собрании педагогического со­става. В поддержку сына Кеке высказались знавшие его преподава­тели, и он был принят в качестве «полупансионера». Пересмотр ре­шения обеспечивал бесплатное проживание в общежитии и поль­зование столовой, но он не освобождал от платы за обучение (40 руб.) и необходимости приобретения за свой счет одежды.

И все-таки теперь Сосо мог вступить в новую жизнь. «Осе­нью... — вспоминал Доментий Гогохия, — мы приехали в Тифлис, впервые в нашей жизни очутились в большом городе, нас ввели в четырехэтажный дом, в огромные комнаты общежития, в кото­рых размещалось по 20—30 человек...» Кроме юного Сосо и его горийских одноклассников, в семинарии обучалось еще около шес­тисот воспитанников. Но, как обычно бывает, действительность оказалась далеко не такой радужной, какой представляли ее себе мальчики из провинциальных городов и селений. И это вызывало разочарование.

Действительно, жизнь в духовной семинарии протекала одно­образно и даже монотонно. Воспитанники вставали в семь часов утра. Сразу после подъема их заставляли молиться. Затем они пили чай, а после учебного звонка расходились по классам. Занятия, на­чинавшиеся тоже с молитвы «Царю небесный», которую заученно читал дежурный, продолжались до двух часов дня. Обед начинался в три часа, а после переклички, проводимой в пять часов, учащимся запрещалось выходить на улицу. Потом их снова выводили на ве­чернюю молитву. В восемь часов вечера пили чай, и семинаристы вновь расходились по классам готовить уроки. Спать укладывались в десять вечера.

Приведя такое описание, напоминающее картину быта в сте­нах монастыря, Доментий делает заключение: «Мы чувствовали се­бя, как в каменном мешке». Обратим внимание, что бывший семи­нарист дал почти классическое описание не только бытия духовно­го, но и уклада казарменной жизни любого военного учебного заведения. Даже спустя столетие будущие офицеры подчиняются точно такому же целенаправленному режиму службы. В отличие от студенческой вольницы церковь и армия не могут позволить се­бе иные правила подготовки своих кадров.

Что чувствовал, о чем думал, о чем мечтал в этой обители песто­вания христианского послушания юный Сосо? Какая «звезда пле­нительного счастья» светила ему в окно «церковного лицея»? К че­му стремился его пытливый ум?

Увы, грандиозные замыслы и дерзновенные мечты еще не сму­щали сознание сына кавказского горца, выговаривающего русские слова с сильным акцентом. В его сознании перемешались религи­озные настроения матери, полуромантическая и полупрактиче­ская философия отца и незначительный опыт собственных миро­ощущений. Он чувствует себя, как на кромке льда, за которой мо­жет оказаться опасность, поэтому одиночество, робость провин­циала и ощущение собственной бедности заставляют его сторо­ниться товарищей. Он изменился, но не отказался от своего состра­дания к обижаемым людям и от желания помочь им — он просто не выставляет эти мысли напоказ. Но неприятие всякой неспра­ведливости уже укоренилось в ею сознании.

Худощавый, с узким лицом и темными живыми глазами под­росток «был непохож на других». «В этот период, — вспоминал В. Кецховели, — характер товарища Сталина совершенно изме­нился: прошла любовь к играм и забавам детства. Он стал задумчи­вым и, казалось, замкнутым». Более старший семинарист Сеид Девдориани, учившийся уже в третьем классе, еще более наблюда­телен: «Тихий, предупредительный, стыдливый, застенчивый — та­ким я помню Сосо с первых дней семинарии до знакомства».

Казалось бы, странно, что на основании подобных оценок А. Буллок делает неожиданный вывод: «Сталин научился прятать чувства с мастерством опытного лицемера (курсивы мои. — К.Р.), и это свойство стало его второй натурой. В глубине души он вына­шивал ненависть к власть имущим, но не вообще, а лишь посколь­ку был затронут лично он».

Конечно, английский историк выдумал этот вывод. Но, чтобы выглядеть убедительным, он приводит цитату из воспоминаний дочери Сталина — Светланы Аллилуевой, написанных ею уже в по­жилом возрасте. Она утверждала, будто бы «в результате учебы в семинарии он пришел к выводу, что все люди нетерпимы, грубы, обманывают других, чтобы подчинить их своей воле; что все люди интриганы и, как правило, обладают множеством пороков и весь­ма малым количеством добродетелей».

Вызывает изумление: неужели исследователь, цитирующий «воспоминания», не понимает, что эта обличающая всех людей гневная филиппика не имеет даже косвенною отношения к миро­воззрению Сталина вообще и ужтем более к его юношеской фило­софии? Неужели Буллок не может осознать, что этот озлобленный упрек в отношении «человечества» не более чем старческий вывод самой Светланы Иосифовны? К которому она пришла на склоне жизни, под влиянием собственных неудач и разочарований. В ней явно говорит возмущение, вызванное пропагандой хрущевского периода, нагло очернявшей ее отца после его смерти. И, пожалуй, англичанин может это понять. Может, но не хочет...

Впрочем, подобные глупости писали и другие сочинители. И лишь после многих десятилетий бездумной пропаганды истори­ки с удивлением стали соображать, что юный Сосо, безусловно, был романтической натурой. Именно эта романтика, замешенная на обостренных чувствах человеческого достоинства и восприятия справедливости, заставила его сделать первые шаги к осознанию социальных проблем. Конечно, все революционеры, вне зависимо­сти от того, осознают они это или нет, являются романтиками, го­товыми жертвовать собой ради человеческого блага, но быть вож­дями, вести за собой, не проявляя страха, массы могут только очень сильные натуры.

Переезд в Тифлис для Иосифа Джугашвили был равнозначен выходу в большой мир. Тифлис считается одним из древнейших го­родов на свете, а на исходе IV столетия он стал столицей Грузии. Поступление в семинарию было многообещающим событием. Он вошел в семинарию, как в храм, и хотя у него уже были серьезные сомнения в религии, но он еще не имел ясных представлений о предопределенности своего будущего.

Теперь, оказавшись вдали от привычных, почти патриархаль­ных мест, в которых прошло его детство, он не мог не почувство­вать свое одиночество. Но его ностальгия трансформировалась не в растерянность, она переросла в ощущения еще более глубокой свя­зи с родиной и заставила серьезнее задуматься о судьбе своего на­рода. Пребывание в мире, замкнутом семинарскими стенами, не могло пройти для него бесследно.

Фасад трехэтажного здания духовной семинарии, на балконе которой висели на железной штанге колокола, выходил к Пушкин­скому скверу, и казалось, что уже это как бы призывало к выбору между послушанием и вольнодумством Несмотря на церковные законы и строгость порядков, тифлисская православная семина­рия являлась в это время «рассадником всякого рода освободитель­ных идей среди молодежи, как народническо-националистических, так и марксистско-интернационалистических».

Конечно, церковь стремилась создать в стенах семинарии осо­бый мир. Сразу за главным входом, на первом этаже вестибюля, с левой стороны, размещались кабинеты инспектора и надзирате­лей, а справа — канцелярия. Прямо от входа находилась «больни­ца». В середине второго этажа располагалась домовая церковь, по обеим сторонам которой размещались классы с окнами, выходив­шими на улицу, учительская и квартира ректора. Из последней ве­ла секретная дверь, через которую ректор наблюдал за поведением учеников в церкви. Спальные комнаты и библиотека размещались на третьем этаже, а гардеробная, столовая и кухня — в подвале зда­ния.

Снаружи, со стороны, противоположной скверу, к зданию при­мыкал большой двор, с растущими в нем акациями и скамейками около них. У стены были сложены большие поленницы, а в глубине двора находилась начальная школа, в которой семинаристы 5-го и 6-го классов давали «приходящим детям» пробные уроки. И все-таки, несмотря на строго регламентированную жизнь, семинария не была «каменным мешком», а местные учащиеся и дети обеспе­ченных родителей вообще жили за ее стенами.

У сына Екатерины Джугашвили такой возможности не было. Видимо, к этому периоду Иосиф серьезно пересмотрел свое отно­шение к религии. Он не мог не обратить внимание на вероломство и предательство, пронизывающие библейскую историю. Нет, он не перечеркивает христианские заповеди и глубинный смысл церков­ного учения. Церковь учила, что даже народы с различными языка­ми, принявшие православие, «объединились в братстве».

Не мог он не впитать и «слова Христа о Его благоговении по от­ношению к бедным людям и осуждении Им тех, кто отягощен земным богатством, чтобы думать о царстве небесном». Христиан­ский идеал мира, в котором нет неравенства и «все люди братья», полностью импонировал устремлениям его взрослеющей души и отвечал уже обозначившимся взглядам и убеждениям. Позже для их осуществления он стал искать свой путь, отличный от церков­ной философии.

Но первоначально к своеобразному «еретизму» подростка под­толкнули не расхождения с церковными догмами, а семинарские порядки. В силу строгости правил и постоянного надзора атмосфе­ра закрытого учебного заведения была суровой, если не сказать жестокой. Между тем эта угнетавшая ум, строго регламентирован­ная атмосфера и ограничения информации имели свою положи­тельную сторону — запреты, подобно библейскому «яблоку», раз­жигали интерес юношей к знаниям.

Любая книга, попадавшая в число «вредных», любая политиче­ская «крамольная» информация становились предметом острей­шего разбора и споров. Обсуждений, из которых семинаристы из­влекали больше «полезного остатка», чем студенты «вольных» уни­верситетов. Строгая дисциплина оказалась даже полезной для учащихся. Она не позволяла «отвлекаться» от занятий; и само обу­чение становилось не обузой, а удовольствием, потребностью, скрашивающей серость и однообразность жизни.

Но в тенденциозной литературе, примитивно-упрощенно оце­нивающей семинарское образование вождя, легкомысленно опус­каются ценности самой церковной методологии, имеющей более чем тысячелетний опыт и практику. Конечно, любая школа может дать лишь то, что она хочет дать. И уже само будущее возвышение Сталина свидетельствует, что пребывание в семинарии заложило в систему его мышления огромный капитал

Впрочем, иначе и не могло быть. Изучая теологию, библейскую и общую историю — по существу подразделы человеческой фило­софии, воспитанники развивали умение анализировать и разби­рать сложные тексты, постигая их скрытый смысл, учились логиче­ски рассуждать и делать обобщения. Они учились мыслить.

В первые годы обучения Иосифа видели добросовестно испол­нявшим свои учебные и церковные обязанности, и его познания расширялись, оборачиваясь лестными оценками, позволяя быть в числе первых. Но молодой семинарист переживает неизбежную болезнь, присущую в этом возрасте каждой незаурядной романти­ческой и творческой натуре, — он начинает писать стихи! Правда, он не афишировал своего увлечения.

И это талантливые стихи. Он следовал лучшим образцам своего века, еще не растратившего свежести поэтического наследия Пуш­кина и Лермонтова. Памятник Александру Сергеевичу стоял перед зданием семинарии, но поэзией Иосиф увлекся еще в Гори, он «пи­сал экспромтом и товарищам часто отвечал стихами».

Волновавшие его темы вечны как мир, и позиция автора пре­дельно обнажена. В ней и юношеский восторг перед красотой при­роды, поклонение родине и осмысление предназначения человека. В сохранившихся немногочисленных стихах молодого Иосифа Джугашвили нет революционных призывов, но само их настрое­ние — вольнодумно, как стремление к «надежде», выражающей осуществление идеалов, скрытых в душе автора.

В одном из сохранившихся стихотворений — «Луне» он ассо­циирует небесный объект с живым существом, способным «с улыбкой нежною» склониться «к земле, раскинувшейся сонно», и оптимистично утверждает, что «...кто был однажды повергнут в прах и угнетен, еще сравнится с Мтацминдой, своей надеждой ок­рылен». О затаенной в душе «надежде» он говорит в другом стихо­творении, вопрошая: «...я радуюсь душой и сердце бьется с силой. Ужель надежда эта исполнима, что мне в тот миг прекрасная яви­лась?»

В другом он отдает дань лирической патетике, провозглашая: «Цвети, о Грузия моя! Пусть мир царит в родном краю!» А в строч­ках, посвященных Рафаэлу Эристави, приоткрывает созвучие мыс­лям грузинского писателя: «Когда крестьянской горькой долей, пе­вец, ты тронут был до слез, с тех пор немало жгучей боли тебе уви­деть довелось». Это стихотворение — наглядный пример элемен­тов его словесной формы, включавшей использование характерно­го повторения стихотворного ряда: «Когда ты ликовал, взволнован величием своей страны...», «когда отчизной вдохновенный, завет­ных струн касался ты...».

Уважение к труду крестьянина, впитанное им с детства, ярко выражено в строках о старце, который «проходил по полю шква­лом — сноп валился за снопом». И автор не скрывает своего сожа­ления перед неизбежностью человеческого увядания: «Постарел наш друг Ниника, сломлен злою сединой — плечи мощные поник­ли, стал беспомощным герой. Вот беда!..»

Выбираемые им образы безусловно навеяны гениями мировой и отечественной поэзии, но он не эпигонствует, он выбирает темы, связанные с собственным внутренним миром и ощущениями, можно сказать, «современные» уровню его отношения к окру­жающему миру. И в основном его стихи носят романтический ха­рактер; в них воспевается природа родного края — лунная ночь, цветущий сад, заледеневшие горы. В его ассоциациях луна поет «колыбельную Казбеку, чьи льды к тебе стремятся ввысь».

Его образы сравнимы с образами и настроениями юношеских пушкинских стихов, присущими романтической поэтике, но у не­го нет стихов о любви в ее прямом, нарицательном смысле. Такие чувства еще не задели струны его сердца. Он обращается к ночному светилу неоднократно и, очевидно, не случайно — это единствен­ный завораживающий объект, доступный для наблюдения из окна спальни воспитанников семинарии.

Упомянутый прием речитативного повтора он использует и в другом стихотворении: «Когда луна своим сияньем вдруг озаряет мир земной и свет ее над дальней гранью играет бледной синевой, когда над рощею в лазури рокочут трели соловья...» Он любит и тонко чувствует природу, в которой вырос и от которой оказался оторван. Она радует и очаровывает его: «Когда, утихнув на мгнове­нье, вновь зазвенят в горах ключи и ветра нежным дуновеньем раз­бужен темный лес в ночи».

Но одно из его стихотворений поражает почти мистическим пророчеством. Оно о народном певце, пытавшемся достучаться до сердец людей, чтобы передать им «пламень» своей души. Открыть «великую правду» и «мечту», живущую в ней: «Он бродил от дома к дому, словно демон отрешенный, и в задумчивом напеве правду ве­щую берег». Но люди, погрязшие в темноте, не поняли певца — вместо благодарности они протянули ему чашу с ядом и сказали: «Пей, проклятый, неразбавленную участь, не хотим небесной правды, легче нам земная ложь».

В этих не по возрасту осмысленных и поражающих своим про­рочеством строках та же тема, которую значительно позже Мак­сим Горький выразил в своей знаменитой «балладе» о сердце Данко. И философское созвучие двух авторов не в том, что это сердце осветило путь людям, а в поступке «осторожного человека», рас­топтавшего его.

Когда по завершении первого класса Иосиф Джугашвили при­шел в редакцию журнала «Иверия» («Грузия») и предложил не­сколько своих произведений, то его принял сам редактор Илья Чавчавадзе. Он направил их автора к секретарю редакции Григо­рию Кипшидзе, который отобрал для публикации пять стихотво­рений. Уже 14 июля на первой странице газеты появилось стихо­творение «Утро».

Но безусловным признанием таланта молодого семинариста стало то, что впоследствии грузинский педагог Я. Гогебашвили включил это его стихотворение в свой учебник для начальной шко­лы «Деда Эна» («Родное слово»). Другие стихи Иосифа Джугашви­ли: «Когда луна своим сияньем...», «Луне», «Рафаилу Эристави», «Ходил он от дома к дому...» появились в свет в следующих номерах журнала «Иверия» за 1895 год. Позднее еще одно стихотворение было опубликовано на страницах газеты «Квали» («Борозда»). Ко­нечно, эти стихи можно было бы рассматривать лишь как случай­ный удачный юношеский дебют, но то, что они предельно профес­сиональны, очевидно.

И подтверждением того стала их неожиданная судьба. Два сти­хотворения молодого семинариста — наряду с произведениями грузинских классиков: Ш. Руставели, А. Церетели, А. Казбеги, И. Чавчавадзе, Г. Орбелиани, Н. Бараташвили — М. Келенджеридзе включил в свою книгу «Теория словесности с разбором примерных литературных образцов».

Особое признание получило стихотворение «Рафаилу Эриста­ви». Вместе с речами, стихами и поздравлениями таких грузинских классиков, как И. Чавчавадзе, А. Церетели и другие, оно было поме­щено в юбилейном сборнике, посвященном выдающемуся поэту. В 1907 году это стихотворение было включено и в книгу «Грузин­ская хрестоматия...». Никто из читавших этот сборник даже не мог подозревать, что один из авторов «лучших образцов словесности» в это время разыскивался царскими властями как политический «преступник». Это был поразительный успех, но о нем сам автор тогда еще не знал.

Кроме стихотворения «Утро», опубликованного под сокращен­ной фамилией И. Дж-швили, остальные свои поэтические произ­ведения он подписал псевдонимом «Сосело». Это не было автор­ской прихотью, если юный Александр Пушкин «безмятежно про­цветал» в садах лицея, встречая восторг товарищей и одобрение наставников, то семинарист Иосиф Джугашвили вынужден был скрывать свое авторство. Учащимся духовного учебного заведения категорически запрещалось печататься в «светских» изданиях, и уж тем более с произведениями лирического, не религиозного со­держания.

Из написанных Иосифом Джугашвили стихов сохранились лишь немногие — как оборванные на полуслове ноты недопетой мелодии его эстетического мироощущения, — но его привычка «искать красоту» будет впоследствии прорываться иногда и в не­ожиданных формах. В политической прокламации в апреле 1912 года по случаю Первого мая он скажет о празднике рабочих как символе, совпадающем с моментом, «когда природа просыпается от зимней спячки, леса и горы покрываются зеленью, поля и луга украшаются цветами, солнце начинает теплее согревать, в воздухе чувствуется радость обновления, а природа предается пляске и ли­кованию».

Ранняя проба «поэтического пера» осталась прегрешением юности. С возрастом сам Сталин рассматривал свое творчество лишь как юношеское увлечение, и когда услужливые чиновники предложили издать к 60-летнему юбилею его стихотворения, он с присущим ему лаконизмом пошутил: «В Грузии и так много клас­сиков. Пусть на одного будет поменьше...»

Импульсом формирования демократических настроений в России стало выступление декабристов. На Кавказе роль такого «бикфордова шнура» первоначально сыграли первые поколения грузинских студентов. В Грузии межнациональная и феодальная борьба шла на протяжении столетий, но в начале XIX века она об­рела направленно-национальную тенденцию. Уже в 1804 году ан­тирусское восстание, участником которого были предки И.В. Ста­лина, охватило Горийский уезд. Позже, в 1832 году властями был раскрыт заговор, возглавляемый грузинской аристократией.

Царские чиновники не без оснований опасались открывать на Кавказе университет, который мог бы стать рассадником ради­кально-националистических взглядов. Вместо университета была основана семинария, но монастырские порядки даже способство­вали вызреванию бунтарских настроений именно в среде ее воспи­танников. Здесь в 1886 году исключенный за антирусские взгляды студент застрелил ректора, а первые выпускники семинарии, полу­чив революционное крещение в Петербурге и Варшаве, вернув­шись на родину, стали популяризаторами новых идей.

Уже в 80-х годах в Тифлисе существовали «два-три народниче­ских кружка». Пропаганда новых идей расширялась. Не все эти на­чинания имели успех, но они побуждали к политической активно­сти представителей грузинской интеллигенции и студенческой мо­лодежи. Вольнодумные устремления находили все больше привер­женцев.

Весной 1893 года появилось бюро организации, получившей позднее название «Месаме даси», что означает «третья группа». Правда, деятельность «Месаме даси», решившей взять под кон­троль существовавшие в Тбилиси ученические кружки самообра­зования и придать им политическую направленность, оказалась малоэффективной. И после провала попытки организовать достав­ку из Варшавы нелегальной литературы организация «Месаме да­си» самораспустилась.

Пожалуй, наиболее заметным моментом действия этого союза стало то, что связанный с ним кружок в декабре 1893 года сыграл основную роль в организации забастовки учащихся Тифлисской духовной семинарии. Воспитанники, недовольные порядками в ее стенах, предъявили администрации свои требования, но админи­страция, отказавшись их рассматривать, закрыла семинарию. 87 наиболее активных участников забастовки были отчислены. Среди них оказались Ладо Кецховели и Алексей Гогохия, старший брат одноклассника Сосо — Дормидонта.

Несомненно, что Иосиф Джугашвили знал об этих событиях и общение с братьями Кецховели не могло не наложить отпечатка на формирование его мировоззрения, но, хотя эта информация и воспринималась им как «пища для ума», она еще не стала его соб­ственными убеждениями.

XIX век завершался. Наступали времена железных дорог и па­роходов, электричества и телефона, автомобилей и кинематографа. Бурное развитие капитализма обусловило появление в обществе нового класса — пролетариата, но его структура была неоднородна.

Развитие капитализма изменило формы общественного труда, основанного на возникновении индустриального производства, но оно и усилило закабаление людей. Рабочий день наемных рабочих в России в 1900 году составлял 11,2 часа в среднем, а со сверхурочны­ми работами — 14—15 часов. При этом заработная плата была в 2—3 раза ниже, чем в странах Европы.

В книге «Положение рабочего класса в России» К. Пажитнов приводит свидетельства: «Выше 16 и до 18 часов (а иногда, хотя в это трудно поверить, и выше) работа продолжается постоянно на рогожных фабриках и периодически на ситцевых... А нередко дос­тигает одинаковой высоты рабочее время при сдельной работе на некоторых фарфоровых фабриках».

Любая провинность наказывалась штрафом. На мануфактуре Алафузова в Казани — штраф от 2 до 5 рублей, если «рабочий про­шелся крадучись по двору» (выход за ворота фабрики в рабочее время был вообще запрещен), 15 копеек — за нехождение в цер­ковь (в единственный в месяц выходной, когда можно поспать!).

Штрафовали «за то, что соберутся вместе несколько человек, за то, что недостаточно деликатно рабочий поздоровался, и пр.» На Ни­кольской мануфактуре Саввы Морозова штрафы составляли 40% выдаваемой зарплаты.

В докладе фабричного инспектора, проверявшего сахарный за­вод, отмечается: «Работа на заводе продолжается 12 часов в день, праздников не имеют и работают 30 дней в месяц. Почти на всем заводе температура воздуха страшно высокая. Работают голышом, только покрывают голову бумажным колпаком да вокруг пояса носят короткий фартук. В некоторых отделениях, например в ка­мерах, куда приходится вкатывать тележки, наполненные сахаром, температура доходит до 70 градусов. Этот ад до того изменяет ор­ганизм, что в казармах, где рабочим приходится жить, они не вы­носят температуры ниже 30 градусов».

Это был ад на земле, в котором пребывали и дети. Невыносимы были и жилищные условия рабочих. Другой фабричный инспектор сообщал: «При всяком заводе имеются рабочие избы, состоящие из помещения для кухни и чердака. Этот последний служит поме­щением для рабочих. По обеим сторонам его идут нары, или про­сто на полу положены доски, заменяющие нары, покрытые гряз­ными рогожками с кое-какой одежонкой в головах. Полы покры­ты слоем грязи на несколько дюймов... Живя в такой грязи, рабочие распложают такое громадное количество блох, клопов и вшей, что, несмотря на большую усталость, иногда после 15—17 часов работы не могут долго заснуть... Ни на одном кирпичном заводе нет помой­ной ямы, помои выливаются около рабочих жилищ, тут же свали­ваются всевозможные нечистоты, тут же рабочие умываются...»

Известный поп Гапон приводил такой факт, многие из питер­ских рабочих «ютятся (по) несколько семей в одной комнате», а часто «по десять и даже больше человек живут и спят по трое и больше в одной кровати». Правда, пишет фабричный инспектор, «иногда фабриканты идут навстречу» естественному стремлению человека и для семейных пар в казармах «на помосте нар делают перегородки, так что на нарах образуется ряд в полном смысле стойл на каждую пару».

Не лучше было и положение крестьянства. Избавившееся в 1861 году от крепостного права, оно продолжало выплачивать по­мещикам деньги за свое освобождение. По подсчетам, эта выплата должна была продолжиться до 1956 года XX столетия! Тяжелое по­ложение крестьянства усугублялось регулярно возникавшим мас­совым голодом и смертью крестьян в разных регионах страны. Воз­можности для прекращения этого голода не предвиделось, по­скольку он был связан с регулярными и, периодически повторя­ющимися через 5—7 лет, засухами и недородами, составлявшими особенность климатических условий России. Один из таких страш­ных массовых голодов случился в 1891—1892 годах.

Невыносимое положение эксплуатируемых не могло не застав­лять их искать выход из кабалы в революции. Основоположники марксизма указывали, что в ходе пролетарской революции сложат­ся новые формы организации общества без антагонистических классов и государства. Революция была призвана уничтожить об­щественное состояние, когда незначительная часть населения жи­ла за счет эксплуатации другой, большей части, присваивая резуль­таты ее труда.

Социалистическая теория выражала идеал людей о создании общества равенства со справедливым распределением продуктов общественного производства: «от каждого по способностям — ка­ждому по труду». Эти идеалы всеобщего, справедливого равенства нашли широкий отклик в сознании прогрессивных слоев общест­ва, особенно молодежи.

Эти идеи проникали и за прочные стены Тифлисской семина­рии. Позже, в 1906 году, Иосиф Джугашвили напишет: «Будущее общество — общество социалистическое. Это означает прежде всего то, что там не будет никаких классов: ни капиталистов, ни пролетариев, — не будет, стало быть, и эксплуатации. Там будут только коллективно работающие труженики... Вместе с наемным трудом будет уничтожена всякая частная собственность на орудия и средства производства, там не будет ни бедняков пролетариев, ни богачей капиталистов, — там будут только труженики, коллектив­но владеющие всей землей и ее недрами, всеми лесами, всеми фаб­риками и заводами, всеми железными дорогами и т.д. Главная цель будущего производства — непосредственное удовлетворение по­требностей общества, а не производство товаров для продажи ра­ди увеличения прибыли капиталистов. Здесь не будет места для... борьбы за прибыли. ...Здесь не будет места ни распыленности про­изводства, ни конкуренции, ни кризисам, ни безработице».

Сочинение стихов стало для Иосифа лишь способом внутрен­него самовыражения, но он еще не обрел себя. Еще не нашел сво­его предназначения. И первые два года обучения он дисциплини­рованно и целеустремленно отдается учебе. Его успехи отмечаются отличными оценками, с которыми он завершает переходные кур­сы и экзаменационные испытания.

Программа обучения духовного православного учебного заве­дения имела гуманитарный уклон. Помимо Священного Писания, церковной и библейской истории, богословия, литургики, в нее входили: русская словесность, грузинский, греческий и древние языки, а также математика, физика, гражданская история, логика, психология, дидактика. В числе изучаемых предметов была и «го­милетика», церковно-богословская наука о правилах красноречия в проповедничестве, по существу прививавшая навыки ораторско­го искусства.

Первые годы обучения Иосиф демонстрирует похвальное при­лежание, и, казалось бы, неожиданно, с третьего курса наблюдает­ся резкое снижение его успеваемости и отметок по поведению, а за знание Священного Писания в ведомости появляется даже двойка.

Что превратило отличника, примерного ученика в отстающего? Следствием каких пороков становится пренебрежение изучением наук о Боге? Почему он теряет интерес к учению?

Лето 1896 года взбудоражило умы даже монархически настро­енной части населения России. Причиной этого стали события, происшедшие в Москве во время коронации Николая II. В связи с предстоящим торжеством 18 мая на Ходынском поле было объяв­лено народное гуляние «с дармовым угощением». На месте увесе­ления было сооружено множество буфетов, бараков «для раздачи узелков с подарками», разлива пива и водки. Начало празднования было назначено на 10 часов утра, но «голь и нищета» двинулись к Ходы некому полю еще с вечера 17 мая. С наступлением ночи ожи­давшие стали жечь костры и собираться большими группами на огромной территории, покрытой ямами и оврагами.

Толпа росла, и к полуночи на громадной территории «собра­лось более полумиллиона человек», спрессовывающихся в плотную массу. Из нее стали раздаваться первые жалобы на тесноту, и «жа­лобы эти иногда переходили в рев, указывая на то, что в толпе гиб­нут люди...».

Газеты писали, что пришедший рассвет явил страшную карти­ну: «над людскою массою густым туманом нависал пар, мешавший на близком расстоянии различать отдельные лица; даже в первых рядах люди обливались потом, имея измученный вид; иные стояли с широко раскрытыми, налитыми кровью глазами, у других лица были искажены, как у мертвецов; немолчно неслись предсмертные вопли, атмосфера была настолько насыщена испарениями, что лю­ди задыхались от недостатка воздуха и зловония».

Изредка в массе удавалось поднять над головами потерявших сознание женщин, и «они перекатывались по головам до линии бу­фетов, где их принимали солдаты». Умершие оставались в сжатой толпе, «народ с ужасом старался отодвинуться от покойников, но это только усиливало давку». Нарушив программу, организаторы праздника решили раздать царские подарки не в одиннадцать, а в 6 часов утра. И тогда под крик «ура, дают!» толпа смяла барьеры и устремилась к местам раздачи «гостинцев», при этом «мертвецы двинулись вместе с живыми...».

Получив вожделенный узелок с куском колбасы, обычной сай­кой, горстью пряников и кружку с гербом, люди выбирались из толпы «оборванные, мокрые, с дикими глазами; многие тут же со стоном падали, другие ложились на землю, клали под голову цар­ские гостинцы и умирали... После того как схлынула толпа, на поле, кроме трупов, оказалось множество шапок, шляп, зонтиков, тро­стей, башмаков...»

Случившееся потрясло всех. Однако коронацию Николая II не отменили. «Ходынкой началось — Ходынкой и кончится!» — этой фразе суждено будет стать исторической. Царь короновался на крови. Пышная коронация, окровавленная ходынской трагедией, не прибавила новому императору популярности в народе.

Вернувшиеся с летних каникул воспитанники семинарии воз­бужденно обсуждали в своем кругу еще не устаревшие вести из столицы. К этому времени в сознании Сосо уже сложилось собст­венное и далеко не верноподданническое отношение к власти ца­ризма. Вместе с тем еще в детстве, сначала полуосознанно, затем более осмысленно у него подспудно формировалось убеждение, что высшей целью, достойной устремлений честного человека, яв­ляется служение униженным и обиженным властями людям, вос­становление попранной справедливости.

Исследователи почти традиционно отмечают, что в детстве не­изгладимое впечатление на Иосифа произвела романтическая книга Александра Казбеги о «защитнике бедноты и народном мстителе Кобе». Она перекликалась с легендой о Робине Гуде и произведениями об индейцах Фенимора Купера, На страницах ро­мантической повести рисовалась борьба любви и героизма с под­лостью и предательством, в которой один из героев произведения, даже выданный односельчанами врагам, остался несломленным.

Герой А. Казбеги был решителен и жесток с врагами, отчаянно смел и благороден. И, став профессиональным революционером, Иосиф почти двадцать лет будет носить нелегальную кличку Коба, что означает «Неукротимый». Конечно, не следует преувеличивать роль литературного героя в жизни будущего революционера, но образ народного мстителя стал для юноши неким символом несги­баемого правдоборства, героического, доведенного до самопо­жертвования, правдолюбия.

Несомненно, что у каждого человека есть какая-то главная струна, определяющая звучание души и смысл собственного суще­ствования. Иосиф нашел его в том, о чем Николай Островский позднее напишет: жить так, чтобы «вся жизнь, все силы были отда­ны самому дорогому в мире — борьбе за освобождение человечества».

Нельзя умалять ту роль, которую в жизни Сталина сыграла ли­тература. Именно она сделала его убежденным революционером. Она стала и одним из всепоглощающих его увлечений, пронесен­ным через всю жизнь; можно сказать, что чтение стало для него «неизменной страстью». Еще в Гори, когда его товарищи играли, он проводил отдых за чтением книг. И жизнь в семинарии не только укрепила его страсть, она определила и новые приоритеты. Соуче­ник Иосифа рассказывал: «Тайно на занятиях, на молитве и во вре­мя богослужения мы читали свои книги. Библия лежала открытой на столе, а на коленях мы держали Дарвина, Маркса, Плеханова...»

Находясь позже в ссылках, Сталин постоянно жалуется в пись­мах на недостаток нужной литературы. В одном из писем он пи­шет «...и чем тут заняться при полном отсутствии или почти пол­ном отсутствии серьезных книг?» Он просит выслать книги. На­правленный для отбывания наказания в село Мироедиха, по прибытии он первым делом «конфисковал в свою пользу» остав­шуюся бесхозной библиотечку утонувшего ссыльного Дубровинского, чем даже «вызвал недовольство других ссыльных».

Со временем он изобрел свою, почти неповторимую, систему быстрого чтения, при которой его внимание фиксировало прочи­танный текст не строчками или абзацами, а целой страницей — по диагонали. Дар точной памяти и быстрота ориентации позволяли ему усваивать значительно больше знаний, чем другим людям. Его постоянно бодрствовавшему уму неизменно требовалась инфор­мация.

Биографы оправданно отмечают важное влияние на формиро­вание его мировоззрения «чтения большого количества запрещен­ной литературы»: «Он куда глубже, — подчеркивает Чарльз Сноу, — чем любой западник, постиг роль писателей в XIX веке как неофициальной оппозиции». Впрочем, к разряду «запрещенной» в семинарии относилась вся литература, не входившая в программу богослужебной и несущая антирелигиозный заряд.

Для знакомства с ней семинаристы даже организовали кружок. Вступить в него Иосифу предложил учившийся на класс старше Сеид Девдориани. Это произошло, когда Сосо в числе некоторых учеников, ввиду слабого здоровья, перевели из общежития на от­дельную квартиру. Он согласился на предложение не раздумывая. Теперь сочинение стихов прекратилось. Кружок был нелегальный, и первоначально в нем состояло десять человек.

Чем же занимались молодые «нелегалы»? Какие заповеди нару­шали они? Что преследовалось церберами семинарии?

На скамье церковной обители оказывалось под запретом то, что в жизни являлось образцом новейшей литературы и отраслей науки. «В первом и втором классах, — рассказывал Симон Натрошвили, — мы читали главным образом художественную литерату­ру и книги по естествознанию — геологии, биологии, физиологии, физике, химии и т.д. В третьем и четвертом классах (в 1896— 1898 гг.), кроме естествознания, главное внимание обращали на изучение истории культуры и политэкономии».

И все-таки это было тайное общество. Для своих секретных встреч семинаристы сняли комнату на Мамадавидской площади. На свои тайные занятия они собирались после обеда или в воскрес­ные дни. Книги для чтения брали в обществе распространения гра­мотности, называемом «Дешевой библиотекой», или у «книжни­ка». На чтении книг тифлисского букиниста Захара Чичинадзе вы­росло целое поколение грузинских социал-демократов. Но то, что первые понятия о пафосе народного восстания они черпали из ху­дожественных произведений о Великой французской революции, было естественно для своего времени.

Круг чтения семинаристов был весьма широк. И существует множество свидетельств, указывающих на обстоятельность и раз­нообразие аспектов этого чтения. Г. Глурджидзе вспоминал: «Ио­сиф увлекся чтением «посторонних» книг. Вокруг него собирались товарищи. Чтобы лучше разбираться в интересовавших нас вопро­сах, мы читали «Историю культуры» Липперта, «Войну и мир», «Хозяин и работник», «Крейцерову сонату», «Воскресение» Льва Толстого, а также Писарева, Достоевского, Шекспира, Шиллера и др. Книга была неразлучным другом Иосифа, и он с ней не расста­вался даже во время еды».

По сведениям Конквеста, он «ознакомился с Фейербахом, Бок-лем, Спинозой, жизнеописаниями Коперника и Галилея, «Хими­ей» Менделеева». В это время он прочел книги «Происхождение человека» Дарвина и «Древность человека» Чарльза Лайеля. Вели­колепная память Иосифа позволяла надолго фиксировать прочи­танное, и А.С. Аллилуева рассказывала, что, когда в 1917 году Ста­лин жил в Петрограде в квартире ее отца, он часто декламировал стихи Пушкина, Поэзия Пушкина почиталась в семинарии, отме­чает Е. Громов: «В преподавании подчеркивались патриотические державно-государственнические тенденции в его творчестве. Вни­мание концентрировалось на таких пушкинских произведениях, как «Клеветникам России», «Бородинская годовщина».

Конечно, Иосифа не обошло и увлечение шедеврами общепри­знанной мировой классики. Авиаконструктор А.С. Яковлев указы­вал, что в беседе с ним И.В. Сталин с удовольствием вспоминал при­ключенческие книги Жюля Верна, Майн Рида, Густава Эмара и других писателей Западной Европы XIX века, которыми зачитывал­ся в детстве, в семинарии. Очевидцы свидетельствовали: в семина­рии он читал произведения Шиллера, Теккерея, Эркмана-Шат-риада, Альфонса Доде. «Судя по моим некоторым наблюдениям, — свидетельствовал Громыко, — Сталин был знаком с книгами Шек­спира, Гейне, Бальзака, Гюго, Ги де Мопассана — и последнего очень хвалил, — а также с произведениями многих других западно­европейских писателей».

Подчеркивая любовь Сталина к литературе, Ч.П. Сноу делает вывод, что у него «были глубокие познания в русской литературе и русской литературной истории... Подозреваю, он чувствовал, как никто на Западе чувствовать не способен, волшебную силу художе­ственной литературы... он был куда более образован в литератур­ном смысле, чем любой из современных ему государственных дея­телей. В сравнении с ним Ллойд Джордж и Черчилль — на диво плохо начитанные люди. Как, впрочем, и Рузвельт. ..Личные вкусы Сталина были основательны и серьезны, хотя на то, к чему он стре­мился в политических целях, его личные вкусы не влияли».

Стивенсон утверждал, что основная цель искусства — помочь человеку забыться, отвлечься от действительности, уйдя в мир во­ображения, причудливых судеб и захватывающих приключений, но Иосифа литература не сделала праздным эстетом, хотя он и пронес интерес к ней через всю жизнь.

Говоря о Сталине как великом государственнике, Сноу пишет: «До сих пор выглядит несколько фантастичным, что — в дополне­ние к своим заботам и постам — Сталин возложил на себя обязан­ности верховного литературного критика Но он на самом деле чи­тал рукописи большинства известных писателей еще до их публи­кации, частью по соображениям политическим, но, очевидно, и из чистого интереса тоже. Удивительно, где он время находил?»

Пожалуй, весь секрет в том, что он никогда не проводил время праздно; а в юности ради чтения даже отказывал себе в сне, прово­дя за книгой бессонные ночи. Когда надзиравшие за воспитанника­ми монахи, потушив в семинарии лампы, удалялись, Иосиф доста­вал свечку и читал при ее слабом свете. Порой приятели отбирали у ненасытного чтеца книгу и тушили свечу.

Не имея возможности покупать много книг, он прибегнул к простодушной уловке, занимаясь чтением прямо в букинистиче­ских магазинах. Он подолгу простаивал у прилавка погруженным в чтение якобы «рассматриваемой» книги». Когда эта уловка была обнаружена и продавцы стали торопить его с выбором, он стал брать книги напрокат, платя по 10 копеек за сутки.

Но и эту меру он довел почти до невозможного совершенства Он уговорил товарищей переписывать книги. «Переписывали сра­зу два человека — каждый по странице, сидя по обе стороны рас­крытой на столе книги». Довольно толстый том, ценой в 3 рубля, переписывали за три-четыре дня. И книга обходилась в 30—40 ко­пеек для троих. Рукописи переплетались, и со временем у Иосифа собралась библиотечка Когда хозяину одного из книжных магази­нов понравился нарисованный подростком портрет Шота Руста­вели и букинист попросил продать его, Иосиф продавать отказал­ся. Он отдал рисунок «просто так»; в качестве ответного дара он по­лучил две книги.

Для Сосо не возникало сомнений — вступать или не вступать в «запретное общество». Присоединение к узкому кругу «еретиков» давало общение с единомышленниками. Впрочем, уже сама форма тайной солидарности «посвященных» не только несла в себе ро­мантический оттенок тайны, но и являлась реальным выражением протеста против порядков, унижающих человеческие права Поз­же Сталин отмечал: «Меня сделало марксистом мое социальное положение... но прежде всего жестокая нетерпимость и иезуит­ская дисциплина, так беспощадно давившая на меня в семина­рии».

В общении со сверстниками, разделявшими обуревающие его сомнения в правильности устройства этого мира сословного деле­ния, основанного на иерархических порядках и жестких правилах регламентации материальной и духовной жизни, — он утверждал­ся в необходимости революционного преобразования общества. Мир был несовершенен — на этом сходились все. И принадлежав­шие «к беспокойному племени неудовлетворенных», они подвер­гали все сомнению, осуждали и критиковали социальные отноше­ния, законы, право, мораль.

И как следствие логических заключений из этой критики воз­никал естественный вопрос: как сделать, чтобы этот мир был луч­ше? Чтобы он соответствовал такому строю, который принесет лю­дям счастье?

Ответы на эти вопросы они искали в книгах. «Во дворе семина­рии, — вспоминал С. Натрошвили, — было сложено несколько са­женей дров. Между стеной... со стороны улицы и дровами оставле­но было довольно широкое укрытое место, угол. В этом углу часто сидели Сосо, Миша Давиташвили, Арчил Долидзе и другие и спо­рили по интересовавшим их вопросам. Часто сидел здесь один Со­со и читал книгу».

С жадностью впитывавший мысли просвещенных авторов и постоянно погруженный в свои размышления, юный семинарист пытался найти решения тех вопросов, которые веками задавало се­бе человечество. Они давно и навязчиво преследовали его. С ранних детских впечатлений и робких оценок окружавшего мира, они множились и от привитых религиозных и семейных постулатов о добре и зле, трансформировались в систему взглядов и убеждений в необходимости борьбы за справедливое устройство общества.

Первой запрещенной книгой, изъятой у Иосифа Джугашвили, стал роман Виктора Гюго «93-й год», а 30 ноября 1896 года помощ­ник инспектора Мураховский сделал запись в кондуитском журна­ле, что конфисковал у воспитанника сочинение этого же француз­ского романиста «Труженики моря». Инспектор семинарии иеро­монах Гермоген вынес резолюцию: «Наказать продолжительным карцером, мною был предупрежден по поводу посторонней книги».

Разумеется, мир тесен. Кандидат богословия иеромонах Гермо­ген (в миру Георгий Ефимович Долганов) в 1898 году станет ректо­ром Тифлисской семинарии; позднее его назначат епископом Са­марской, а затем Саратовской епархий. В 1911—1912 годах он бу­дет членом Священного синода и получит скандальную извест­ность своими черносотенскими выступлениями, а также борьбой, совместно с иеромонахом Илидором (в миру Сергеем Труфановым), против Григория Распутина. Это вызовет недовольство царя, его лишат саратовской епархии и «отправят на покой» в захудалый Жировецкий монастырь. Однако Гермоген останется до конца ве­рен царскому режиму. И в 1918 году примет участие в попытке спасти арестованного Николая II, а пока... Пока он надзирает за чистотой помыслов Иосифа Джугашвили — будущего вождя.

Мураховский тоже продолжал бороться за непорочность души юного воспитанника. 3 марта 1897 года он доносил: «В 11 часов ве­чера мною отобрана у Джугашвили Иосифа... книга «Литературное развитие народных рас» Летурно, взятая им из «Дешевой библио­теки». В книге оказался и абонементный лист. Читал названную книгу Джугашвили на церковной лестнице. В чтении книг из «Де­шевой библиотеки» названный ученик замечен уже в третий раз». Новое наказание любознательного юноши — «продолжительный карцер и строгое предупреждение» назначается уже по распоря­жению ректора.

Что крамольного находили наставники Сосо в изъятой книге? Какие недопустимые идеи впитывает нарушитель семинарских правил даже «на церковной лестнице», когда его товарищи безза­ботно спят?

Комментируя этот эпизод из жизни молодого Иосифа Джуга­швили, Роберт Конквест отмечал: «доктор Шарль Жан Мари Ле­турно (1831—1902) был автором целой серии книг, посвященных «эволюции» собственности, брака, политики, религии и так далее... В целом эти книги представляют собой обширные и невероятно скучные энциклопедии разнообразных знаний, составленные то­гдашним французским радикалом... «Литературное развитие раз­личных рас человечества» представляет собой произведение на 574 страницах. То, что Сталин взялся читать эту книгу, свидетельствует как о его тяге к самообразованию, так и о скуке (курсив мой. — К. Р.) семинарской жизни».

Эта цитата — яркий пример того, каким образом извращается представление о психологии личности Сталина западноевропей­скими «исследователями», подловато сдабривающими «ложками дегтя» свои сочинения.

Представим себе еще прохладную мартовскую темную ночь

1897 года, когда утомленные дневными молитвами сверстники Сосо уже целый час предаются блаженному сну, забравшись в теп­лые постели, и даже дежурный надзиратель Мураховский шляется по опустевшим коридорам семинарии, возможно, лишь потому, что вынужден сходить в туалет. И лишь юный провинциал из Гори, забравшись на лестницу якобы от скуки (?), читает при тусклом свете одинокой едва мерцающей лампочки скучнейшую книгу «свихнувшегося» на энциклопедических сведениях француза.

С таким же успехом можно утверждать, что герой Достоевско­го, ценимого на Западе за раскрытие тайн русской души, убивает старуху процентщицу тоже просто от скуки. Это нахальное извра­щение сути и существа поступков Сталина, и оно пронизывает всю мифологическую антисталинскую литературу.

Чего больше в оговоре Конквеста — да и в других подобных перлах недоброжелателей вождя — подлости, наглости или откро­венного идиотизма?

23 июня 1927 года И.В. Сталин в ответе С. Покровскому писал: «Начав переписку с Вами, я думал, что имею дело с человеком, до­бивающимся истины. Теперь, после Вашего второго письма, я ви­жу, что веду переписку с самовлюбленным нахалом, ставящим «интересы» своей персоны выше интересов истины. Не удивляй­тесь поэтому, если в этом коротком (и последнем) ответе я буду прямо называть вещи своими именами».

Рассмотрев далее точку зрения Покровского, где Сталин отме­тил, что «упрямство и самонадеянность» его адресата «завели его в дебри», он указал ему на непонимание предмета, о котором тот рассуждал. «Не ясно ли из этого, — резюмировал он, — что Вы ни черта — ровно ни черта — не поняли в вопросе перерастания бур­жуазной революции в пролетарскую?» Письмо завершалось кон­статацией: «Вывод: надо обладать нахальством невежды и самодо­вольством эквилибриста, чтобы так бесцеремонно переворачивать вещи вверх ногами, как делаете это Вы, уважаемый Покровский. Я думаю, что пришло время прекратить переписку с Вами».

Обратим эту отповедь вождя всем его «заблуждающимся» не­доброжелателям. Нет, не «скука» вынуждала юного семинариста преступать навязанные нормы и порядки. Он ищет истину. Он уже утвердился в правильности своих негативных взглядов на состоя­ние общества. Убеждения в порочности произвола царских чинов­ников и всей государственной системы, навеянные книгами и соб­ственными мыслями о страданиях народа, бедственным положением матери, перерастали в его сознании в потребность действия. В уяснение возможности применения своих сил. Он ищет ответы на извечные вопросы: «С чего начать?» и «Что делать?».

Конечно, пытливый и ищущий юноша не мог избежать и «мод­ного» влияния вдохновителя молодежи Тургенева. В архивах со­хранилось свидетельство, что после прочтения книги «Отцы и де­ти» он «поставил вопрос: насколько можно верить авторитету из­вестных лиц, должны ли мы без критики принимать взгляды того или иного ученого». Эти вопросы вызвали большие споры.

«Подвергай все сомнению» — эта истина уже крепко запала в его ум. Сначала занятия в нелегальном кружке были бессистемны­ми. Юношей воодушевляла сама запретность совершаемых дейст­вий, противоречащих установленным административным прави­лам, носившая романтический ореол и волнующая таинственно­стью встреч единомышленников. Но с увеличением состава участников «тайного общества» возникла необходимость в разра­ботке программы.

Сосо Девдориани — руководитель кружка и старший по воз­расту — был сторонником сохранения «общеобразовательной те­матики». Иосиф Джугашвили стал настаивать на «выделении об­щественно-политических вопросов». Его быстро ориентирующийся в конкретных ситуациях ум подсказывал, что подготовка должна быть направлена не на простое приобретение знаний, а иметь це­лью использование их для практической борьбы в будущем. Для выяснения и преодоления разногласий оппоненты решили обра­титься к мнению выпускников семинарии Сильвестру Джибладзе и Филлипу Махарадзе.

Помимо организаций, возникших в среде студентов и демокра­тически настроенной интеллигенции, в начале 90-х годов в Грузии стала складываться пропаганда, обращенная к рабочему классу. Лица, к которым семинаристы обратились за советом, были про­пагандистами, приглашавшимися в кружки рабочих. Оба сказали: «Слишком академично». Противоречия, возникшие по поводу программы среди членов группы в семинарии, не были антагони­стическими и не привели к взаимному охлаждению.

В рождественские каникулы 1896 года Сеид Девдориани гос­тил у Джугашвили в Гори, а пасхальные — Сосо провел в деревне у товарища. Летом 1897 года он жил в семье Михи Давиташвили. Однако его возвращение после летних каникул в Тифлис не стало возвратом к обычной однообразной жизни. Действительно, в се­минарии мало что изменилось. Казалось, что все остается по-старо­му — тот же привычный круг общения, тот же монастырский мо­нотонный распорядок дня, те же стены. Изменился он сам.

И хотя книги по-прежнему остаются главным источником, из которого он черпает новые знания, сама учеба уже не увлекает ею. Первоначально он обращался прежде всего к книгам грузинских писателей Руставели, Бараташвили, Чавчавадзе, Казбеги, Церетели, отвечавшим его национальной природе и романтическим склон­ностям. Но затем он открыл для себя Гёте, Шиллера, Аристотеля, Шекспира, Гейне, Тургенева с их общечеловеческой философией, и новых властителей умов молодежи: Чернышевского, Писарева, Туган-Барановского, Белинского, Добролюбова, Салтыкова-Щедри­на, Адама Смита, Струве, Плеханова.

В новом учебном году он начал посещать книжный магазин Иосифа Имедашвили и скоро стал своим человеком в его доме, приобретя знакомых среди его друзей и родственников. Он близко сошелся с новым учащимся Васо Бердзиношвили, но более сущест­венную роль в судьбе Иосифа сыграло возвращение в Тифлис Ладо Кецховели. Ладо был братом Вано Кецховели, одноклассника Сосо по Горийскому училищу.

После исключения за участие в забастовке студентов 1893 года из Тифлисской семинарии Ладо Кецховели поступил в Киевскую духовную семинарию. В Киеве на его квартире была обнарркена нелегальная литература, и он был привлечен к «выяснению поли­тической благонадежности». От угрожавшего наказания его спасла амнистия по случаю коронации Николая II. Возвратившись в Тиф­лис осенью 1897 года, он стал корректором газеты «Цнобис Пурцели», а затем перешел в типографию Хеладзе.

Возобновив свои старые связи, он вошел в кружок, собирав­шийся на квартире Михи Давиташвили, который жил на берегу Куры около мельницы Данилова. В этот кружок входили также С. Джугели, Р. Каладзе, И. Хаситашвили, С. Джибладзе и др. Ладо ус­тановил связь и с семинарской группой, в которую входил Джуга­швили, взяв на себя роль наставника. Приобщение Иосифа к этому кругу лиц стало новой ступенью в радикализации его политиче­ских взглядов и началом знакомства с марксизмом. Позже на во­прос: «С какого времени вы принимали участие в революционном движении?» — Сталин ответил: «С 1897 г.»

Иосиф часто наведывался к Кецховели за книгами; они с увлече­нием обменивались мнениями, и Ладо, уже имевший практиче­ский опыт нелегальной деятельности, вызывал у него искреннее уважение. Чтобы избежать пристального надзора наставников, члены ученического кружка теперь встречались вне стен семина­рии. Осенью собирались на Немецком кладбище или около Арсе­нала, к зиме сняли комнату на горе Давида, а потом на Авлабаре.

Несомненно, что Л. Кецховели стал для Иосифа Джугашвили примером самопожертвования и деловой активности революцио­нера. Но жизнь Ладо — яркое свидетельство того, как по-разному складывались судьбы молодежи, вступавшей в борьбу с самодер­жавием. Позже он организовал одну из первых подпольных марк­систских типографий в Закавказье. Типография находилась в Баку и располагалась в доме мусульманина с почти сказочным именем Али-Баба

Типография издавала массовыми тиражами нелегальную лите­ратуру, в том числе и ленинскую «Искру». Лишь через пять лет по­сле начала существования она была обнарркена полицией. В 1902 году Л. Кецховели арестовали и заключили в тюрьму, где и оборва­лась его жизнь. Он был застрелен охранником за то, что во время протеста заключенных кричал из окна камеры: «Долой самодер­жавие! Да здравствует свобода! Да здравствует социализм!»

Есть все основания предположить, что именно дружба с Л. Кец­ховели послужила предпосылкой для резкого поворота судьбы мо­лодого семинариста. Впрочем, к восемнадцати годам у Иосифа Джугашвили уже сложилась вполне определенная система взгля­дов и убеждений. К этому времени он уже стал обретать качества сильного полемика, острого в спорах и дискуссиях, умеющего от­стаивать свою правоту четкой аргументацией, что не могло не раз­дражать его оппонентов.

Пожалуй, главным стало то, что в его сознании прочно утверди­лось мнение: общество, основанное на нищете и страданиях боль­шинства и богатстве немногих, — несправедливо, и оно «противо­речит человеческой натуре». Выход из этой несправедливости об­щественного устройства, в котором грубо нарушены естественные стремления человека к свободе и социальному равенству, — борь­ба. Однако в силу сложившихся объективных условий революци­онная борьба в стране в этот период еще не распространялась дальше устной пропаганды.

В начале 1898 года Сильвестр Джибладзе привел Иосифа на квартиру Вано Стуруа в доме 194 по Елизаветинской улице. Здесь, в Нахаловке, как называлась тогда часть Тифлиса, заселенная рабо­чими Главных мастерских Закавказской железной дороги, в доме Айсора Айвазова собрались Закро Чодришвили, Георгий Чхеидзе, Нинуа, Арчел Окуашвили и еще несколько человек, позднее став­ших активными участниками социал-демократического движе­ния в Грузии.

Но первыми слушателями начинающего пропагандиста стали не грузинские, а русские рабочие. В кружок, организованный для нового пропагандиста, вошли Василий Баженов, Алексей Закомолдин, Леон Золотарев, Яков Кочетков, Петр Монтин, Н. Выборгин и другие молодые рабочие железнодорожного депо.

Конечно, в это время сам пропагандист еще не мог обладать в полной мере знаниями мятежной теории, сокрушившей, спустя двадцать лет, устои российского самодержавия. Установлено, что среди политических произведений, с которых началось изучение марксизма Иосифом Джугашвили, были «Критика некоторых по­ложений политэкономии» Карла Маркса и работа Н. Зибера «Да­вид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-политических иссле­дованиях». Как вспоминал С. Натрошвили: «В 1898 г. мы прочита­ли на русском языке и изучили книгу Каутского «Экономическое учение Карла Маркса», а в марте ознакомились с «Капиталом».

Это не так много, но дело не в пренебрежении будущим вож­дем новой экономической теорией. Полных переводов книг зару­бежных авторов в России еще не было, и именно поэтому у Иосифа Джугашвили возникло желание изучить немецкий язык, чтобы по­знакомиться с произведениями К Маркса и Ф. Энгельса в оригинале. ...


Все права на текст принадлежат автору: Константин Константинович Романенко.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.

Борьба и победы Иосифа СталинаКонстантин Константинович Романенко