Все права на текст принадлежат автору: Вэл Макдермид.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.
Последний соблазнВэл Макдермид

Вэл Макдермид Последний соблазн

Кэмерону Джозефу Макдермиду Бэйлли:

подарок по общим меркам весьма скромный,

но по моим возможностям — наилучший


Соблазн последний — нет страшней измен:

Поступок хоть и добр, но из гнилых пелен.

Т. С. Элиот. «Убийство в соборе»

Только беря на себя ответственность за психологический диагноз государственных устремлений, психология становится по-настоящему важной.

Макс Симонайт, военный психолог Вермахта.
1938 год

История болезни

Имя: Вальтер Нойманн

Сеанс № 1

Медицинское заключение: Очевидно, что пациент некоторое время страдает самонадеянным ощущением непогрешимости. Наблюдается вызывающая беспокойство заносчивость, а также непомерное самолюбование, исключающее любую возможность того, что пациент может стать объектом серьезной критики.

Когда его слова подвергают сомнению, он обижается и с большим трудом прячет раздражение. У него отсутствует потребность защищать себя, так как он считает свою правоту само собой разумеющейся, несмотря на все доказательства обратного. Его способность к самоанализу весьма ограниченна. Типичная реакция на вопрос — встречный вопрос. Пациент с очевидной неохотой задумывается о своем поведении и о последствиях своих поступков.

Ему чужды здравый смысл и понятие ответственности. Он легко впадает в состояние аффекта, скорее всего пользуясь им как привычной маской.

Лечение: Шоковая терапия.

1

Голубым Дунай не бывает никогда. А вот сине-серым, грязно-коричневым, бурым, ржавым, цвета хаки с потными разводами и других бесчисленных промежуточных оттенков он быть может; из-за чего мгновенно отрезвляет любого стоящего на берегу мечтательного романтика. Иногда он маслянисто поблескивает под лучами солнца там, где собираются суда, покрывающие его поверхность нефтяной пленкой, и в это время на память приходят переливчатые шейки голубей. Зато темной беззвездной ночью он черен, как сам Стикс. Правда, в Центральной Европе перед началом нового тысячелетия одним пенни не отделаешься, если хочешь, чтобы перевозчик доставил тебя на другой берег.

И с берега, и с воды то, что открывалось взгляду, было похоже на заброшенную портовую мастерскую. В щели между досками высоких ворот если что и можно было рассмотреть, так лишь гниющие останки барж да проржавевшие механизмы, прошлое назначение которых оставалось тайной. Если кто-нибудь особенно любопытный тормозил на пустынной дороге и заглядывал во двор, то и ему приходилось констатировать, что он видит еще одно промышленное кладбище коммунистической эпохи.

Однако никому в голову не приходило особенно любопытствовать. Разве что кто-то, возможно, задавался вопросом: зачем даже в самые алогичные тоталитарные времена открывать на этом месте предприятие? Какую сторону ни возьми, до ближайшего, относительно значительного человеческого жилья не меньше двенадцати миль. На немногих здешних фермах, чтобы сделать их рентабельными, надо вкалывать и вкалывать, так что свободных рук нет и в помине. Когда открыли мастерскую, рабочих возили на автобусах за пятнадцать миль. Единственным ее преимуществом было такое расположение, что с реки, как ни смотри, ничего не увидишь за длинной песчаной косой, колючим кустарником и немногими деревьями, клонившимися по воле ветра.

Правда, это как раз и было определяющим преимуществом для тех, кто со старых нелучших времен тайно пользовался разрушающимся объектом промышленной архитектуры. На самом деле тут все было не таким, каким казалось. Ни о какой разрухе даже речи не шло, так как здесь располагался действующий промежуточный пункт для путешественников определенного свойства. Стоило присмотреться повнимательнее, и в глаза бросались некоторые несоответствия. Например, ограда по периметру состояла из готовых цементных блоков повышенной прочности. И она была на удивление в хорошем состоянии.

Укрепленная наверху, свернутая кольцами проволока обновилась намного позже падения коммунистической системы. Это немного, но в общем-то достаточно для тех, кто близко знаком с языком тайн и уверток.

Если бы кто-то из любопытствующих оказался на пустынном дворе в ту ночь, его интерес был бы удовлетворен. Однако, когда элегантный черный «мерседес» с тихим урчанием проехал по дороге, он не приковал к себе ничьего внимания. Автомобиль остановился рядом с воротами, и из него вышел водитель, которого на сыром прохладном воздухе тотчас пронизала дрожь после салона с кондиционером. Пошарив в кармане кожаной куртки, водитель достал связку ключей. Ему потребовалась всего пара минут, чтобы открыть четыре незнакомых замка, после чего ворота без лишнего шума подались под его рукой. Распахнув их настежь, он торопливо вернулся к «мерседесу» и въехал на нем внутрь двора.

Когда он закрыл ворота, из автомобиля показались двое мужчин. Тадеуш Радецкий покачался на длинных ногах, поправил костюм от Армани и вновь полез в салон за длиннополой собольей шубой. В последнее время он остро реагировал на холод, а эта ночь была на редкость морозной, так что при выдохе из ноздрей появлялись белые облачка. Потуже запахнув шубу, он огляделся. За несколько месяцев Тадеуш Радецкий ощутимо потерял в весе, отчего в призрачном свете фар его костлявое лицо казалось черепом без кожи, и лишь быстрые карие глаза излучали жизнь.

Дарко Кразич обошел кругом автомобиль и встал рядом с Тадеушем Радецким, после чего поднял руку и посмотрел на массивные золотые часы:

— Половина двенадцатого. Груз будет тут с минуты на минуту.

Тадеуш едва заметно наклонил голову:

— Пожалуй, мы сами примем его.

Кразич нахмурился:

— Идея не очень удачная. Процесс отлажен, и тебе незачем светиться.

— Ты так думаешь? — переспросил Тадеуш обманчиво небрежным тоном, и Кразич почел за благо не спорить. В последнее время с боссом было трудно ладить, и даже ближайшие помощники не рисковали навлекать на себя его гнев, переча ему.

Кразич примиряюще вскинул руки:

— Как скажешь.

Тадеуш отошел от автомобиля и принялся, привыкая к темноте, шагать по двору. В одном Кразич был прав. Не стоило прямо показывать свое участие в бизнесе. Однако именно теперь нельзя было ничего принимать на веру. Большую роль в становлении характера Тадеуша сыграла его бабушка, которая, хотя и настаивала на том, что в ее жилах течет голубая кровь, в суеверии не уступала презираемым ею крестьянам. Правда, свои противоречащие здравому смыслу взгляды она прикрывала прихотливыми одеждами литературных аллюзий. Например, желая научить мальчика, что если уж случилось несчастье, то жди второго и третьего, она привлекала на помощь Шекспира, утверждавшего: «…беды, когда идут, идут не в одиночку, а толпами…».[1]

Казалось бы, смерти Катерины было вполне достаточно. Прежде Тадеуш гордился тем, что по его лицу ни деловые партнеры, ни близкие люди никогда и ничего не могли прочитать. Однако от этого известия его лицо перекосилось, из глаз брызнули слезы, грудь разорвал беззвучный вой. Он всегда знал, что любит ее, но не предполагал, что так сильно.

Да и случилось все до ужаса нелепо. Только Катерина так могла. Она любила гонять на своем «мерседесе» с открытым верхом. Когда откуда-то сбоку вылетел мотоциклист, она только что свернула с берлинской кольцевой дороги, так что, наверное, скорость у нее была приличная. Желая избежать столкновения, она вильнула в сторону, не справилась с управлением и врезалась в газетный киоск. Умерла она на руках врача «скорой помощи» от несовместимой с жизнью травмы головы.

Мотоциклист исчез с места происшествия, видимо даже не зная, что натворил. Потом экспертиза обнаружила неисправность в тормозной системе «мерседеса», во всяком случае, такова была официальная версия.

Когда Тадеуш немного пришел в себя и вновь обрел способность думать, он стал задавать вопросы, и Кразич, давний и преданный помощник, сообщил, что в отсутствие Тадеуша случилось несколько ловких попыток «наехать» на его бизнес. Но, стоически сохраняя верность отсутствующему боссу, он жестко отвечал на угрозы, и едва Тадеуш вновь обнаружил признаки жизни, изложил ему всю историю в деталях.

Теперь Тадеуш жаждал заполучить мотоциклиста. От полицейских он почти ничего не узнал, от свидетелей тоже никакой информации не добился. Все произошло слишком быстро. К тому же начался дождь и прохожие шли мимо, низко наклоняя головы. Ни одной камеры слежения на перекрестке не оказалось.

Чуть большего добился частный сыщик, которого Тадеуш Радецкий нанял, чтобы тот опросил свидетелей. Некий подросток, тоже любитель покататься, обратил внимание на марку мотоцикла — «БМВ». С тех пор Тадеуш нетерпеливо поджидал, когда полицейские предоставят ему список возможных виновников происшествия. Как бы там ни было, Тадеуш был намерен разобраться, случилось непредвиденное ДТП или заведомо продуманное преступление, и наказать убийцу.

В ожидании ему надо было чем-то занять себя. Обычно он предоставлял действовать Кразичу и другим помощникам, которых они с доверенным сербом подбирали много лет. Тадеуш вырабатывал общую стратегию и не вникал в детали. Но сейчас было другое дело. Он кожей чувствовал угрозу и должен был удостовериться, что все звенья в цепочке целы, как тогда, когда все начиналось.

Да и что худого в том, чтобы напомнить всем остальным, кто есть кто?

Он подошел к реке и стал смотреть на приближавшиеся огни большого сухогруза, с рокотом подваливавшего к берегу. Еще немного, и сухогруз вошел в узкий глубокий канал судоремонтной мастерской. За спиной у Тадеуша вновь открылись ворота.

Тадеуш оглянулся и увидел побитый пикап, тормозящий рядом с «мерседесом». Несколько секунд спустя во двор стала заезжать задом большая фура. Из пикапа выпрыгнули трое мужчин. Двое направились к причалу, а третий, в форме румынского таможенника, — к фуре, где его уже поджидал водитель. Они сняли таможенные пломбы, отперли замки и распахнули двери.

Внутри стояли ящики с банками консервированных вишен. Тадеуш поморщился. Какому здравомыслящему человеку придет в голову есть консервированную румынскую вишню, тем более ввозить ее в фурах? Тем временем таможенник с водителем принялись вынимать ящики. А за спиной Тадеуша пришвартовался сухогруз.

*

Вскоре между оставшимися в фуре ящиками освободился узкий проход. После минутной паузы из темноты начали появляться человеческие фигуры и спрыгивать на землю. Ошарашенные потные лица китайцев блестели в сумеречном свете огней. Сначала поток людей замедлился, потом иссяк. Сорок китайцев сбились в кучу, крепко прижимая к себе узлы и рюкзаки и в ужасе поводя глазами, словно почуявшие кровь лошади. Они дрожали от холода, так как тонкая одежда не защищала их от речной промозглой сырости.

Порыв ветра донес до Тадеуша затхлый запах из недр фуры. Он раздраженно поморщился, учуяв жуткую смесь пота, мочи, кала, сдобренную какой-то химией. Надо дойти до ручки, чтобы таким образом перемещаться по свету. Львиную долю своего богатства он сколотил на отчаянии других людей и привык в некотором смысле уважать тех, кому хватило смелости выбрать путь к свободе, который он им предлагал.

Водитель фуры, люди из пикапа и команда сухогруза мигом организовали прибывший «товар». Несколько китайцев достаточно понимали по-немецки, чтобы стать переводчиками, и нелегалы с готовностью принялись помогать. Сначала они освободили фуру от вишни и биотуалетов, вымыли ее изнутри из шланга. Потом, образовав живую цепочку, переместили ящики с консервированными фруктами с сухогруза в уже чистую фуру. И наконец безропотно спустились в освободившийся трюм. Команда Тадеуша загородила нелегалов одним рядом ящиков, после чего таможенник точно так же все опломбировал.

Все шло как по маслу, с гордостью отметил Тадеуш. Китайцы прибыли в Будапешт по туристическим визам. Их встретил один из людей Кразича и доставил на склад, где они спрятались в фуру. За пару дней до этого сухогруз недалеко от Бухареста вполне легально загрузили под бдительным присмотром таможенников. И вот на полпути они встретились и совершили обмен. Теперь сухогрузу предстоит долгий путь до Роттердама. Даже если его будут осматривать, то все документы и пломбы в порядке. Любой любопытный таможенник, даже имея серьезные подозрения, обратится к местным коллегам, проверявшим груз. А если остановят фуру, то в ней будут настоящие фрукты. Даже если какой-нибудь служитель заметил что-то в аэропорту или на складе и сообщил властям, никто ничего не найдет, кроме консервированных вишен. Предположим, власти даже обнаружат поврежденные венгерские пломбы, водитель сошлется на вандализм или попытку ограбления.

Когда таможенник направился к фуре, Тадеуш остановил его:

— Одну минуту, пожалуйста. А где посылка для Берлина?

Кразич нахмурился. Он уже почти решил, что боссу хватило здравого смысла закрыть глаза на китайский героин, которым нелегалы частично оплатили переезд. Не стоило Тадеушу менять систему, детально разработанную Кразичем. У него была лишь одна причина — дурацкое суеверие, во власти которого он находился после смерти Катерины.

Таможенник пожал плечами.

— Спросите шофера, — отозвался он с нервной усмешкой. Ему прежде не приходилось видеть большого босса, и он предпочел бы все оставить по-старому.

Подняв бровь, Тадеуш посмотрел на водителя.

— У меня под радио, — сказал водитель. Он подвел Тадеуша к кабине и вынул приемник. В углублении находились четыре запечатанных брикета прессованного коричневого порошка.

— Спасибо, — произнес Тадеуш. — К чему беспокоиться из-за этого в пути? — Он взял брикеты. — Ты, конечно же, свои деньги получишь полностью.

Кразич наблюдал за боссом, чувствуя, как у него встают дыбом волосы на затылке. Он не помнил, когда в последний раз пересекал границу с таким количеством наркоты. Безумие — ехать через Европу с четырьмя килограммами героина. Наверное, босс хочет навлечь на себя смерть, но Кразичу-то это ни к чему. Мысленно призвав на помощь Деву Марию, Кразич последовал за Тадеушем к лимузину.

2

В дамской комнате Кэрол Джордан улыбнулась своему отражению в зеркале и беззвучно поаплодировала себе. Отличное собеседование, лучше не придумаешь, даже если бы она сама его планировала. Она была, что называется, в теме. Да и вопросы ей задавали такие, что она могла показать себя в выгодном свете. Даже в самом смелом сне ей не могло привидеться, чтобы комиссия — двое мужчин и одна женщина так часто улыбались ей и одобрительно кивали.

Два года она вкалывала ради этого дня. Она ушла из Сифордского отдела уголовного розыска в Восточном Йоркшире и вернулась в столицу, чтобы иметь шанс поступить в элитное подразделение НСКР — Национальной службы криминальной разведки.

Позади остались всевозможные семинары, когда она жертвовала всем свободным временем ради расширения своих познаний. Кэрол даже оторвала неделю от отпуска, чтобы поработать в одной канадской фирме, специализировавшейся на разработке международных компьютерных программ для отслеживания криминальных связей. Ей было плевать на развлечения; она любила свою работу и научилась не хотеть большего. К тому же Кэрол Джордан искренне считала, что во всей стране нет лучшего старшего инспектора-детектива, да еще с такой же, как у нее, хваткой. Теперь она была готова двигаться дальше.

Она знала, что представила безукоризненные рекомендации. Ее бывший шеф, главный констебль Джон Брендон, долгое время уговаривал ее бросить опасную практику и заняться информацией и анализом.

Поначалу она сопротивлялась, так как, с одной стороны, первые попытки вознаградили ее отличной профессиональной репутацией, но с другой — они же внесли смуту в ее чувства и довели ее самооценку до самого низкого уровня. Едва она вспомнила об этом, как улыбка исчезла с ее лица. Кэрол смотрела в свои серьезные синие глаза и думала о том, сколько ей еще понадобится времени, чтобы вспоминать о Тони Хилле, не чувствуя пустоты в сердце.

Кэрол Джордан сыграла значительную роль в привлечении двух серийных убийц к суду. Однако ее уникальный союз с Тони, который, будучи специалистом по извращениям, сам обладал весьма своеобразной психикой, способной поставить в тупик самый изощренный ум, разрушил все оборонительные сооружения, возведенные ею вокруг себя за двенадцать лет работы офицером полиции. Она совершила роковую ошибку, влюбившись в мужчину, который не мог себе позволить ее любить.

Его решение покинуть передний фронт профессии и уйти в академическую науку стало для Кэрол освобождением. Наконец-то она получила возможность развивать свои способности и следовать собственным желаниям, фокусируясь на работе, от которой ее теперь не отрывало присутствие Тони.

Правда, он все равно оставался рядом, она слышала его голос, и его взгляды так или иначе влияли на ее мысли.

Кэрол беспомощно провела рукой по растрепанным светлым волосам.

— Черт бы тебя побрал, Тони, — громко произнесла она. — Не лезь в мой мир.

Она порылась в сумке и нашла губную помаду. Торопливо приведя себя в порядок, вновь улыбнулась своему отражению, на сей раз с вызовом. Комиссия просила ее вернуться через час, чтобы выслушать приговор. И Кэрол решила спуститься на второй этаж в столовую, чтобы поесть впервые за день, так как прежде она слишком нервничала и ей было не до еды.

Упругим шагом Кэрол покинула туалет. Впереди, чуть дальше по коридору, остановился лифт. Когда двери разошлись, из кабины вышел высокий мужчина в форме и сразу же повернул направо, даже не глянув в ее сторону. Кэрол замедлила шаг, узнав коммандера Пола Бишопа. Что он тут делает, в НСКР? Последнее, что она о нем слышала, так это то, что его перевели на тепленькое местечко в Министерство внутренних дел, подальше от прессы, после драматичного, анархического и сомнительного дебюта Национального спецподразделения по профилированию преступников, которое он возглавлял. К удивлению Кэрол, Бишоп вошел в ту самую комнату, которую она оставила десять минут назад.

Какого черта? Почему они говорят о ней с Бишопом? Он никогда не был ее непосредственным начальником. В свое время она отказалась перейти в его группу, потому что не хотела опять работать рядом с Тони. Тем не менее она все же оказалась втянутой в расследование и в результате нарушила все мыслимые правила и перешла все мыслимые границы. Ей было совсем ни к чему, чтобы комиссия, рассматривавшая ее назначение на высокую должность аналитика, выслушивала мнение Пола Бишопа о ее прошлом поведении. Он никогда ей не симпатизировал, а так как Кэрол была старшей по чину среди тех, кто участвовал в поимке одного из самых страшных серийных убийц Британии, то свой гнев за несанкционированную операцию он обрушил на нее.

Наверное, и Кэрол поступила бы так же на его месте. Однако от этой мысли ей не становилось легче, тем более что теперь Пол Бишоп был в той комнате, где решалось ее будущее. У Кэрол пропал аппетит.

*

— Мы были правы. Она то, что нам нужно, — проговорил Морган, постукивая карандашом по блокноту.

Торсон нахмурилась. Ей ли не знать, до чего нехорошо все может сложиться, если в игре задействованы эмоции.

— Почему ты думаешь, что у нее есть необходимые качества?

Морган пожал плечами:

— Мы ничего не можем знать наверняка, пока не увидим ее в деле. Но я абсолютно уверен, что мы не найдем никого лучше, даже если продолжим поиски.

И он деловито подтянул рукава на мускулистых руках.

В дверь постучали. Суртис встал и впустил коммандера Пола Бишопа. Его коллеги продолжали напряженную дискуссию.

— Все равно. Получится глупо, если мы сейчас примем решение, а потом будем вынуждены признать, что наша кандидатура никуда не годится. Кроме того, дело очень опасное, — сказала Торсон.

Суртис жестом предложил Бишопу кресло, в котором незадолго до него сидела Кэрол. Бишоп сел, подтянув брюки на коленях.

— Она не раз бывала в опасных местах. Не стоит забывать о деле Джеко Вэнса, — напомнил Морган, упрямо выпятив подбородок.

— Коллеги, у нас коммандер Бишоп, — с нажимом произнес Суртис.

Пол Бишоп откашлялся:

— Если уж вы заговорили об этом… Можно, я скажу пару слов об операции «Вэнс»?

Морган кивнул:

— Извините, коммандер, за нечаянную бестактность. Мы с коллегой увлеклись обсуждением. Расскажите нам все, что помните. Мы как раз хотели вас послушать. Для того и позвали.

Бишоп изящно наклонил красивую голову:

— Когда считается, что операция прошла успешно, проще всего замолчать недостатки. Однако если объективно, то преследование и задержание Джеко Вэнса было кошмаром для полиции. Честно говоря, команда Кэрол Джордан никому не подчинялась, плевала на полицейскую иерархию, не соблюдала приоритетов, нарушала предписания, так что просто чудо, что все обошлось благополучно. Будь Джордан моим офицером, было бы проведено внутреннее расследование и, не сомневаюсь, ее бы понизили в должности и звании. До сих пор не понимаю, почему Джон Брендон ничего не предпринял.

Он откинулся в кресле, и на душе у него потеплело оттого, что возмездие свершилось. Джордан дорого ему обошлась, и он не упустил первого же представившегося ему шанса поквитаться с ней. Это было приятно.

Однако, как ни странно, комиссия не приняла его сторону. Морган откровенно улыбался.

— Вы считаете, что, когда Джордан загоняют в угол, она прорывается, как может? Значит, у нее нет проблем с инициативой?

Бишоп помрачнел:

— Я бы выразил это несколько иначе. Она считает, что правила писаны не для нее.

— Своими действиями она поставила под угрозу свою жизнь и жизнь своих людей? — спросила Торсон.

Бишоп не без изящества пожал плечами:

— Трудно сказать. Честно говоря, офицеры, которые были у нее в подчинении, не очень-то откровенничали.

Суртис, третий член комиссии, поднял голову, и его бледное лицо едва ли не светилось в сумеречном свете уходящего дня.

— Итак, позвольте обобщить. Просто чтобы уяснить, правильно ли мы все поняли. Вэнс, прячась за своей известностью шоумена, убил по крайней мере восемь девочек-подростков. Но на него никто не обращал внимания, пока эксперты-психологи из Национального спецподразделения по профилированию преступников не соединили эти случаи. Однако никто в группе не отнесся серьезно к своим выводам, даже когда их коллега была убита. Я буду прав, если скажу, что старший детектив-инспектор Джордан не имела отношения к делу, пока Вэнс не убил взрослого человека? И тогда стало ясно, что, если его не остановить, он будет убивать и убивать?

Бишоп, казалось, чуть смутился.

— Можно и так сказать. Но к тому времени, когда она подключилась к расследованию, Вэнсом уже занималась полиция Западного Йоркшира. Там уже предприняли необходимые шаги и повели расследование в правильном направлении. Если бы Джордан хотела внести свой вклад, то она пошла бы в ногу со всеми.

Морган опять улыбнулся.

— Но ведь именно Джордан и ее разношерстная команда добились успеха, — мягко отозвался он. — Вы считаете, Джордан проявила силу духа в расследовании дела Джеко Вэнса?

Бишоп наморщил лоб:

— Ее упрямство не подлежит сомнению.

— Настойчивость, — не отступался Морган.

— Полагаю, что да.

— И смелость? — вмешалась Торсон.

— Не знаю, смелость это или чертова вредность, — ответил Бишоп. — Послушайте, зачем вы меня сюда пригласили? По-моему, кадры в НСКР подбирают иным способом.

Морган промолчал. Бишоп поинтересовался, зачем его сюда вызвали, лишь догадавшись, что его попытка очернить Кэрол сорвалась. По мнению Моргана, ответа он не заслуживал.

Суртис заполнил паузу:

— Мы предполагаем поручить старшему инспектору Джордан ключевую роль в ответственной операции. Так как дело секретное, мы не считаем себя вправе посвящать вас в детали. Однако все сказанное вами было очень полезно.

Это был финал беседы. Бишоп не мог поверить, что тащился через весь Лондон только ради этого. Он встал:

— Если это все…

— Подчиненные ее любят? — спросила Торсон, когда Бишоп уже шагнул к двери.

— Любят? Ее? — Бишоп не мог скрыть изумления.

— Как вы думаете, у нее есть шарм? Харизма? — продолжала настойчиво спрашивать Торсон.

— Я в этом не эксперт. Но моих офицеров она на веревочке водила. Что бы ни сказала, они всё исполняли. — Он не мог скрыть горечи. — Своими женскими штучками она заставляла их забывать о дисциплине и лететь по ее приказу через всю страну.

— Спасибо. Вы очень нам помогли, — сказал Суртис.

Комиссия молчала, пока Бишоп не покинул комнату.

Потом Морган с усмешкой покачал головой:

— Она у него просто в печенках сидит, как думаете?

— Мы узнали то, что нам надо было узнать. У нее есть характер, она инициативна и чертовски обаятельна. — Суртис что-то записал в блокнот. — И она не боится идти напролом.

— Вот этого не нужно. Мы не сможем обеспечивать ей нормальное прикрытие. С ней даже нельзя будет связаться по телефону. Это слишком рискованно. Так что нужна особая осторожность, — возразила Торсон.

Суртис пожал плечами:

— У нее эйдетическая слуховая память. Так написано в деле. Она прошла независимое тестирование. Все услышанное она может воспроизвести дословно. Ее рапорты наверняка будут более четкими, чем у половины наших агентов.

На лице Моргана появилась торжествующая улыбка:

— Я же сказал, что она безупречный сотрудник. Перед ней не устоит ни один преступник.

Торсон поджала губы:

— Ради бога, не торопитесь. Прежде чем мы примем окончательное решение, я хочу увидеть ее в деле. Идет?

Мужчины переглянулись, и Морган кивнул:

— Идет. Посмотрим, как она поведет себя в критической ситуации.

3

Не в силах приспособиться к солнцу, когда автомобиль, едва оставив пределы Сент-Эндрюса, поехал вверх по склону холма, Тони Хилл опустил щиток и поглядел в зеркало заднего вида. Зеленый Тентсмурский лес вставал на голубом блестящем фоне залива Тей, а за ним Северного моря. Над городом серело словно искромсанное небо, руины соседствовали с внушительными зданиями девятнадцатого столетия. За последние полтора года, что он преподавал психологию поведения в здешнем университете, Тони Хилл успел приглядеться к этому мирному пейзажу и тем не менее каждый раз восхищался им. Расстояние усиливало волшебство, превращая остовы башни Святого Регула и кафедрального собора в фантастические картинки Диснея. Однако самым замечательным было то, что расстояние отделяло его от коллег и студентов и он мог забыть о них.

Хотя заведующий кафедрой вел себя так, словно заполучить специалиста с такой репутацией было настоящим чудом для факультета, сам Тони не был уверен в том, что оправдал надежды университетской братии. Он всегда знал, что не подходит для академической жизни. В политике он не разбирался, а лекции до сих пор ввергали его в панику, отчего даже ладони становились мокрыми от пота. Все же, когда ему предложили должность в университете, это показалось ему более приемлемым, чем его предыдущая работа, для которой, как он считал, он больше не годился. Начинал Тони как больничный психолог в самом сложном отделении лечебницы для душевнобольных, где имел дело с серийными убийцами. Когда же в Министерстве внутренних дел осознали, как важно для полицейского расследования создание психологического портрета преступника, Тони сделался очевидным кандидатом для этой работы.

Его репутация выиграла почти так же, как пострадала психика, когда он был вовлечен в непосредственное задержание убийцы-психопата, нападавшего на молодых людей. Тогда он оказался настолько уязвимым, что едва не погиб. Тони еще долго мучился кошмарами и просыпался в холодном поту, а его тело сотрясалось от воспоминаний о прежней боли.

Когда было решено создать команду для разработки психологического портрета преступника, естественно, что Тони Хилла пригласили учить молодых офицеров полиции. Задание казалось простым, однако для Тони и его подопечных оно обернулось экскурсией в ад. Во второй раз ему пришлось нарушить правила, предписывавшие держаться на почтительном расстоянии от реальных действий. Во второй раз пришлось обагрить руки кровью. И теперь он был совершенно уверен, что ничего подобного с ним больше не случится.

Даже по прошествии двух лет он не сумел освободиться от прошлого. Занимаясь университетской рутиной, он не мог поверить, что это он и что он больше не имеет отношения к настоящей работе. А ведь свое дело он знал отлично, в этом Тони не сомневался. Однако этого, видно, недостаточно.

Недовольный собой, Тони выключил кассету с Филипом Глассом.[2] Музыка давала слишком большой простор ненужным размышлениям. Только слова могли отвлечь его от бессмысленного самокопания. Он внимательно выслушал конец дискуссии о новых вирусах, обнаруженных в африканской Сахаре, не забывая внимательно следить за дорогой, которая вилась среди красот Восточного Ньюка. Когда он свернул к рыбачьей деревне Селлардайк, привычный сигнал возвестил о начале четырехчасовых новостей.

Послышался умиротворяющий голос диктора:

«Осужденный серийный убийца и бывший шоумен Джеко Вэнс подал апелляцию в высшую инстанцию. Вэнса, который был чемпионом Британии по метанию копья, полтора года назад приговорили к пожизненному заключению за убийство полицейского. Ответ ожидается в течение двух дней.

Сегодня полиция Северной Ирландии призвала население к спокойствию…»

Диктор продолжал говорить, но Тони его больше не слышал. Еще один последний шаг, и все. Еще немного волнения, отчаянно верил он, и на него снизойдет покой. Умом Тони понимал, что апелляция Вэнса не должна быть удовлетворена. Однако, пока все не закончится, нельзя быть уверенным до конца. Тони сам участвовал в поимке Вэнса, но наглый убийца постоянно заявлял, что найдет лазейку и выйдет на свободу. Оставалось лишь надеяться, что дорога к свободе существует единственно в воображении преступника.

Когда автомобиль Тони стал съезжать с холма в сторону дома на побережье, который он купил с год назад, он вдруг задался вопросом: а известно ли Кэрол об апелляции? Надо послать ей вечером электронное сообщение, а то мало ли что. Какое счастье, что есть электронная почта. Она помогает избежать множества недоразумений, которые случались, когда они работали лицом к лицу или даже говорили по телефону. Тони понимал, что подвел Кэрол, да и себя тоже. Мысли о ней никогда не покидали его, но он не мог заставить себя признаться ей в этом.

Проехав по узкой улочке к дому, он припарковал автомобиль вплотную к тротуару. В гостиной горел свет. Когда-то у него наверняка сердце сжалось бы от страха. А теперь он живет совсем в другом мире, во многих отношениях превзошедшем его мечты. Теперь он хочет, чтобы все оставалось как есть — ясным, управляемым, не трогающим душу.

Конечно, такая жизнь не идеальна, особенно если надолго. Но она лучше, чем просто сносная.

А для Тони это все, что ему нужно теперь и было нужно прежде.

*

Урчание мотора действовало на него, как всегда, успокаивающе. На воде с ним никогда не случалось ничего плохого. Насколько он помнил, лодки защищали его от мира. На воде были свои простые и ясные правила, продиктованные здравым смыслом. И даже когда он был еще слишком юн, чтобы уразуметь их, даже когда он нечаянно нарушал их, наказание всегда следовало только на берегу. Наказание было неотвратимо, но ему всегда удавалось обуздывать страх, пока шумели моторы, а ноздри наполнялись запахами немытых мужских тел, несвежего жира с кухни и дизельного топлива.

Боль настигала его, когда жизнь на воде оставалась позади и они возвращались в вонючую конуру возле рыбных доков в Гамбурге, где его дед демонстрировал свою власть над мальчишкой, оказавшимся на его попечении. Наказание начиналось, когда он еще не успевал привыкнуть к твердой земле.

Даже теперь, стоило ему вспомнить об этом, он начинал задыхаться. Кожа словно сморщивалась. Много лет он старался обо всем забыть, потому что это выводило его из себя, делало слабым. Но постепенно он понял, что забыть и освободиться нельзя. Можно лишь оттянуть момент. Теперь он заставлял себя вспоминать, едва ли не с восторгом оживлял в памяти ужасные болезненные ощущения и тем самым доказывал себе, что он достаточно силен и в состоянии победить прошлое.

Если проступки были мелкие, он должен был сидеть на корточках в углу кухни, пока дед жарил колбасу, картошку и лук на плите, которые пахли куда лучше всего того, что готовил кок. А вот вкуса этого жарева он не знал, потому что, когда дело доходило до еды, ему надлежало сидеть в углу и смотреть, как дед жует картошку с луком и колбасой. Его желудок сжимали голодные спазмы, рот заполняла слюна.

Старик ел, словно охотничий пес на псарне, зорко следя за мальчишкой. Опустошив тарелку, он подчищал ее куском ржаного хлеба. Потом брал складной нож и нарезал еще хлеба. Из шкафа он доставал собачьи консервы и смешивал с ними хлеб, после чего ставил миску перед внуком.

— Сукин сын. Ты больше ничего не заслуживаешь, пока не научишься вести себя, как полагается мужчине. У меня были собаки поумнее тебя. Я — твой хозяин, и ты будешь жить так, как я тебе скажу.

Дрожа от страха, мальчик опускался на колени и съедал все, не прикасаясь к еде руками. Этому он научился довольно быстро. Каждый раз, стоило ему оторвать руку от пола и потянуться к миске, старик бил его по ребрам сапогом с металлической набойкой. Выучить такие уроки много времени не надо.

Если проступки были мелкие, ему позволялось спать на складной кровати в коридоре между спальней старика и грязной ванной комнатой, где была только холодная вода. Но если дед решал, что он недостоин такой роскоши, тогда мальчику приходилось спать в кухне на вонючей подстилке, от которой несло последним псом деда, бультерьером, перед смертью страдавшим недержанием мочи. Свернувшись в комочек, мальчик часто лежал без сна, отдаваясь на милость демонам неуверенности и страха.

Когда же дед решал, что непреднамеренные грехи внука требуют серьезного наказания, он заставлял мальчика всю ночь стоять в углу своей спальни, направив на него узкий луч стопятидесятивольтовой лампы. Самому деду свет не мешал спать. Но едва измученный мальчик опускался на колени или засыпал стоя, привалившись к стене, старик переставал свистеть и храпеть и непременно просыпался. После второго раза мальчик перестал засыпать. Он был готов на что угодно, лишь бы избежать невыносимой боли от ударов в живот.

Если деду казалось, что он упрямится или бычится, наказание бывало пострашнее. Тогда ему приходилось голым стоять в унитазе, дрожа от холода и стараясь, чтобы ноги не сводило судорогой. Дед входил в туалет, словно не видя внука, расстегивал штаны и обливал его горячей вонючей струей. Потом стряхивал последние капли и уходил, никогда не спуская за собой воду. Мальчику приходилось балансировать, стоя на одной ноге в воде, смешанной с мочой, а другой упираясь в стенку толчка.

В первый раз его чуть не стошнило. Он думал, что ничего хуже быть не может. Оказалось, может. Во второй раз дед пришел, спустил штаны и уселся опорожнять кишечник. Мальчик попался в ловушку, сидение врезалось ему в ягодицы, спиной он прижимался к холодной стене, на ляжки давила задница деда. Острая вонь поднималась вверх, и его едва не выворачивало. А дед вел себя так, словно внука не было в туалете. Закончив, он подтерся и ушел, не смыв нечистоты. То, что он хотел сказать мальчику, было совершенно ясно. Никудышный, никчемный, никому не нужный.

Утром дед появился вновь, набрал в ванну холодной воды и, все еще не обращая на мальчишку никакого внимания, наконец-то привел туалет в порядок. Потом, словно в первый раз увидев внука, приказал ему вымыться, поднял его и швырнул в ванну.

Неудивительно, что, научившись считать, он первым делом стал считать часы до возвращения на баржу. На берегу они с дедом проводили не больше трех дней, но когда дед бывал недоволен, эти три дня были как три жизни, наполненные унижением, болью и голодом. Однако малыш не жаловался. Он просто не понимал, на что жаловаться. Не зная другой жизни, он был уверен, что так живут все.

Понимание того, что не все правильно, пришло постепенно. Но оно захлестнуло его как девятый вал, заполнив жаждой мести.

Только на воде ему было спокойно. Здесь он распоряжался и собой, и всем вокруг. Но этого ему было мало. Он знал, что есть что-то еще, и хотел большего. Прежде чем занять место в существующем мире, он должен был избавиться от своего прошлого — день за днем. Другим счастье как будто давалось без особых усилий. А он почти всю свою жизнь знал лишь ледяную хватку страха. Даже когда бояться было нечего, тревога не покидала его.

Постепенно он понял, что ему надо. У него появилась миссия. Он не знал, сколько ему понадобится времени, чтобы исполнить ее, но знал наверняка, что тогда он перестанет дрожать, вспоминая детство. Необходимо было действовать, к тому же теперь он чувствовал в себе достаточно сил для этого. Первый шаг был сделан. И ему сразу стало немного лучше.

И вот теперь, когда его судно двигалось вверх по Рейну к голландской границе, пора было подумать о втором шаге. В кубрике он взял мобильник и набрал номер телефона в Лейдене.

4

Ничего не понимая, Кэрол смотрела на членов комиссии.

— Вы хотите, чтобы я разыграла для вас роль? — переспросила она, стараясь не показать своих чувств.

Морган потер мочку уха:

— Понимаю, звучит немного… странно.

У Кэрол, помимо ее воли, брови поползли вверх.

— Мне казалось, я прохожу собеседование, чтобы возглавить отдел по связям с Европолом. И теперь я не понимаю, что тут происходит.

Торсон сочувственно кивнула:

— Кэрол, мне понятно ваше недоумение. Но нам нужно оценить ваши потенциальные возможности.

— У нас прямо сейчас идет разведывательная операция, не ограниченная рубежами одной европейской страны, — вмешался Морган. — Нам кажется, вы могли бы очень помочь. Однако у нас должна быть уверенность, что вы именно тот человек, который нам нужен, то есть способный легко влезть в чужую шкуру.

Кэрол нахмурилась:

— Прошу прощения, сэр, но это не та работа, на которую я рассчитывала. Я думала, что буду аналитиком, а не оперативником.

Морган посмотрел на Суртиса, и тот, кивнув, подключился к беседе.

— Кэрол, ни у одного из нас нет и тени сомнения, что вы прекрасно руководили бы отделом по связям с Европолом. Однако пока мы занимались вашими документами, нам стало ясно, что только вы одна можете оказать нам помощь в одной уникальной и очень сложной операции. Поэтому нам бы хотелось посмотреть на ваши реакции в критических ситуациях. Чем бы это ни обернулось, обещаю, результат никак не повлияет на наше решение принять вас в НСКР.

Кэрол напрягла мозги. Результат следующей проверки не имеет значения — должность она получит. Если она правильно поняла, то ничего не потеряет, приняв их эксцентричное предложение.

— Чего конкретно вы от меня хотите? — спросила она недрогнувшим голосом и не меняясь в лице.

Заговорила Торсон:

— Завтра вы получите все материалы, касающиеся ваших действий. В назначенный день отправитесь в указанный там пункт и постараетесь добиться поставленной цели. Вы должны играть назначенную вам роль, пока один из нас не сообщит, что игра окончена. Все ясно?

— Мне предстоит общаться с обычными людьми или с офицерами полиции?

Румяное лицо Моргана расплылось в улыбке.

— Прошу прощения, но в данный момент мы ничего больше не можем вам сказать. Утром получите все инструкции. У вас сейчас официальный отпуск. С вашим начальством мы договорились. Вам ведь нужно время, чтобы подготовиться, навести кое-какие справки. Есть еще вопросы?

Кэрол устремила на него холодный взгляд серо-голубых глаз, который не раз помогал ей в комнате допросов:

— Я получила работу?

В ответ Морган усмехнулся:

— Вы получили работу, старший инспектор Джордан. Наверное, это не совсем то, на что вы рассчитывали, но было бы нечестно не сообщить вам, что на прежнее место службы вы больше не вернетесь.

*

По дороге домой Кэрол почти не замечала никого вокруг. Хотя ей нравилось думать, что она, как профессионал, всегда готова к встрече с неожиданным, события дня застали ее врасплох. Во-первых, с чего бы это возник из «небытия» Пол Бишоп? А потом еще этот непонятный оборот, который вдруг приняла беседа с членами комиссии.

Где-то около эстакады Вестуэй удивление отчасти было потеснено раздражением. Что-то не давало Кэрол покоя. Ее будущая работа не должна была быть оперативной. Начальник отдела по связям с Европолом не гоняется за преступниками с пистолетом, а сидит за письменным столом, собирая и анализируя разведывательную информацию, поступающую из разных источников во всем Европейском Союзе. Организованная преступность, наркотики, нелегальные иммигранты — вот сфера ее будущей деятельности. В отделе по связям с Европолом сидят исследователи, работающие за компьютером, оперирующие информацией, сопоставляющие факты, отсеивающие лишнее и создающие по возможности четкую карту криминальной активности, угрожающей Британии.

Зачем им понадобилось бросать ее на то, чем она никогда прежде не занималась? Наверняка они изучили ее досье и знают, что она никогда не работала под прикрытием, даже в самом начале своей карьеры. Ничего такого не было в ее прошлом, что говорило бы о ее способностях к перевоплощению.

Выезжая на Мэрилбоун-роуд, Кэрол поняла, отчего больше всего нервничает. Она не знала, справится ли с заданием. А этого Кэрол терпеть не могла. Это было даже хуже, чем удар исподтишка, — она боялась провала.

Если она хочет стать победительницей в этой игре, то следует серьезно подготовиться. И Кэрол решила не медлить.

*

Франсис резала овощи, когда пришел Тони, и стук ножа по деревянной доске перекликался с голосами Радио-4. Тони постоял на пороге, наслаждаясь обыденной, уютной и столь непривычной для него картиной приготовления ужина женщиной. Франсис Маккей, тридцати семи лет, преподавала французский и испанский языки в средней школе Сент-Эндрюса. У нее были иссиня-черные волосы, сапфировые глаза, бледная кожа, какой ее наградили предки с Гебридских островов, подтянутая фигура гольфистки, да еще она отличалась острым чувством юмора, почти циничным. Они познакомились, когда Тони стал членом местного клуба любителей бриджа. В карты он не играл со студенческих времен, но решил поискать в прошлом что-то, что могло помочь ему построить новую жизнь, сложить по кирпичику новый дом, то есть пройти путь, который он мысленно называл «вновь стать человеком».

Бывший партнер Франсис перевелся на новую работу в Абердин, и ей, как и Тони, требовался кто-то, с кем она могла бы найти взаимопонимание. Игра у них пошла с самого начала. Потом карточные вечеринки стали случаться и вне клуба. Наконец последовало приглашение на обед — накануне очередного турнира, к которому следовало подготовиться. В следующие несколько недель они вместе побывали в театре, во всех пабах Ист-Ньюка, побродили под хлестким северо-восточным ветром в Вест-Сэндс. Тони нравилась Франсис, однако не до умопомрачения, поэтому он легко сделал следующий шаг.

Тони давно пытался побороть импотенцию, превращавшую в кошмар его существование. Он не хотел пользоваться ни виагрой, ни другими лекарствами, чтобы избавиться от психологической проблемы. Однако если всерьез начинать новую жизнь, то не стоило цепляться за принципы прежней жизни. И он стал принимать таблетки.

Для него был новым сам факт того, что он мог оказаться в постели с женщиной и не бояться неудачи. Избавившись от худшего из страхов, Тони избавился и от тревоги, которую всегда испытывал во время предварительных ласк, опасаясь фиаско. Теперь он чувствовал себя уверенно, был в состоянии спросить женщину, чего бы ей хотелось, зная, что сможет дать ей это. Казалось, Франсис все устраивало, и она не требовала большего. В первый раз Тони ощутил себя мачо, настоящим мужчиной, который умеет угодить женщине.

И все же, и все же… Несмотря на физическое удовлетворение, Тони не мог не думать о том, что обновление было скорее косметическим, чем радикальным. Оно даже не коснулось симптомов, просто Тони сделал вид, будто их нет и не было. Он всего лишь надел другую маску и спрятал под ней свою человеческую несостоятельность.

Наверное, все было бы иначе, если бы близость с Франсис переросла в нечто большее. Однако любовь оказалась не для Тони. Любовь была для тех, кто мог что-то дать, во всяком случае, не так мало, как мог дать он. Тони научился не думать о любви. Не стоило мечтать о несбыточном. Язык любви был ему недоступен, и, горюй не горюй, этого он не мог изменить. Итак, Тони похоронил свои страхи вместе с функциональной импотенцией и обрел с Франсис нечто вроде душевного покоя.

Со временем Тони научился принимать это как само собой разумеющееся. Иногда, правда, он вдруг начинал анализировать свою жизнь, но такие моменты случались все реже и реже. Ему казалось, что он младенец, который учится ходить. Поначалу это требовало большой сосредоточенности, и он постоянно набивал себе шишки. Но постепенно тело стало забывать, что удачный шаг — это счастье не случившегося падения. И в конце концов научилось не воспринимать нормальное хождение как чудо.

То же самое касалось и его отношений с Франсис. У нее был собственный современный дом, то есть половина дома на окраине Сент-Эндрюса. Чаще всего они проводили пару ночей в неделю у нее, пару ночей у него, а остальные дни и ночи порознь. Такое положение вещей устраивало обоих, и у них практически не было разногласий. Когда Тони размышлял об этом, он приходил к выводу, что скорее всего такое спокойное сосуществование — логичный результат отсутствия жарких страстей.

Франсис оторвала взгляд от стручков перца, которые аккуратно резала маленькими ручками.

— Как прошел день? — спросила она.

Тони пожал плечами, пересек комнату и дружески обнял Франсис:

— Неплохо. А у тебя?

Она скривилась:

— В это время года всегда ужасно. Весной у подростков играют гормоны, да и от перспективы экзаменов их трясет. Все равно что учить стаю обезьян на сносях. Я сделала ошибку, предложив моим старшеклассникам, которые учат испанский, написать сочинение «Мое идеальное воскресенье». Половина девчонок выдала такую сентиментальщину, что по сравнению с ними у Барбары Картленд[3] каменное сердце. А мальчишки все без исключения написали о футболе.

Тони засмеялся:

— Чудо еще, что они производят на свет младенцев, так мало у подростков общего с противоположным полом.

— Не знаю, кто с большим нетерпением считал минуты до звонка — они или я. Иногда мне кажется, что умному человеку невозможно заработать себе на жизнь. Изо всех сил стараешься открыть им красоты чужого языка, а кто-нибудь обязательно ляпнет, что coup de grace[4] — это газонокосилка.

— Ты сочиняешь, — отозвался Тони, кладя в рот половинку гриба.

— Хорошо бы. Кстати, когда я пришла, как раз звонил телефон, но у меня обе руки были заняты сумками, так что включи автоответчик.

— Ладно. А что на ужин? — спросил Тони, подходя к своему крошечному кабинету.

— Maiale con latte с жареными овощами, — откликнулась Франсис. — Чтоб тебе было понятно — свинина, тушенная в молоке.

— Звучит заманчиво! — крикнул Тони, нажимая на кнопку автоответчика.

Раздались гудки. Потом Тони услышал ЕЕ голос:

— Привет, Тони.

Тони застыл на месте. Два года он не слышал этот голос, потому что они лишь время от времени обменивались посланиями по электронной почте. А тут два слова, и раковина, в которой он спрятал свои чувства, дала трещину.

— Это Кэрол.

Еще два, совершенно необязательных. Этот голос он узнал бы, несмотря ни на какие помехи. Наверное, до нее дошла новость о Вэнсе.

— Мне надо с тобой поговорить, — продолжала Кэрол более уверенно. Значит, она звонит по делу. — Я получила задание, и мне очень нужна твоя помощь.

У него сжалось сердце. Зачем она так поступает с ним? Она же знает, почему он больше не занимается психологическим портретом. В конце концов, именно ей неплохо бы быть помилосерднее.

— Это не имеет отношения к психологическому портрету, — торопливо проговорила она, вероятно, чтобы он не понял ее неправильно, хотя избежать этого ей не удалось. — Это для меня. Я получила задание и не знаю, как к нему подступиться. Вот и подумала, что ты мне поможешь. Я бы послала сообщение на компьютер, но решила, что лучше поговорить. Перезвони мне, пожалуйста. Спасибо.

Тони неподвижно постоял несколько минут, глядя в окно на слепые фасады домов напротив. Собственно, он всегда знал, что Кэрол — это не только прошлое.

— Хочешь вина? — услышал он голос Франсис из кухни.

Тони вернулся к ней.

— Я достану, — сказал он, проходя мимо нее к холодильнику.

— Кто это был? — спросила Франсис скорее из вежливости, чем из любопытства.

— Одна моя бывшая сослуживица. — Отвернувшись, Тони вытащил пробку из бутылки и налил вино в два бокала. Кашлянул. — Кэрол Джордан. Из полиции.

Франсис озабоченно нахмурилась:

— Это не та самая!..

— Да. Та самая, с которой я работал над последними двумя делами.

По его тону Франсис поняла, что лучше не продолжать. О жизни Тони ей было известно немного, но она всегда чувствовала, что есть что-то между ним и его бывшей коллегой, о чем ему больно говорить. Наконец-то у нее появилась возможность перевернуть камень и посмотреть, что из-под него вылезет.

— Вы были близки?

— Когда работаешь над одним делом, всегда на какое-то время сближаешься с коллегой, ведь у вас общие цели. А потом его или ее видеть не можешь из-за воспоминаний о таких вещах, которые хочется выбросить из памяти.

Такой ответ ничего для Франсис не прояснил.

— Она звонила из-за этого ужасного Вэнса? — спросила Франсис, чувствуя, что Тони уводит ее в сторону.

Тони поставил ее бокал возле разделочной доски:

— Ты слышала о нем?

— Говорили в новостях.

— Ты не сказала.

Франсис сделала несколько глотков прохладного игристого вина.

— Тони, я не собираюсь лезть тебе в душу. Если захочешь поговорить, то сам выберешь время. Если не захочешь, что ж, значит, не захочешь.

Тони скептически усмехнулся:

— Кажется, ты единственная из знакомых мне женщин, у которой отсутствует ген любопытства.

— Я могу быть такой же любопытной, как любая другая женщина. Однако жизнь научила меня не совать нос куда не надо, чтобы не портить отношений.

— Я позвоню ей, пока ты тут хозяйничаешь.

Оторвавшись от овощей, Франсис посмотрела ему вслед. У нее появилось ощущение, что нынешней ночью ей предстоит проснуться от криков Тони, который будет еще сильнее, чем обычно, метаться во сне, не находя себе покоя. Она никогда не упрекала его в этом. Прочитав довольно много книг о серийных убийцах, Франсис понимала, какие кошмары гнездятся в его сознании. Ей нравилось быть с ним, однако она не хотела делить с ним его демонов.

Франсис даже не представляла, насколько это отличало ее от Кэрол Джордан.

5

Кэрол сидела на диване, откинувшись на подушки. В одной руке она сжимала телефонную трубку, а другой гладила черную спинку кота Нельсона.

— Ты правда не возражаешь? — спросила Кэрол, понимая, что задает формальный вопрос. Тони никогда не предлагал такого, чего не мог или не хотел делать.

— Если тебе нужна моя помощь, я должен взглянуть на инструкцию, которую тебе дали. Будет лучше, если ты сама покажешь мне материалы, чтобы мы могли вместе пройтись по ним, — проговорил Тони так, будто все им сказанное было как нельзя более естественным.

— Спасибо огромное. Я…

— Никаких проблем. В сравнении с тем, через что мы прошли, это удовольствие.

Кэрол невольно содрогнулась.

— Ты слышал о Вэнсе?

— Это было в новостях.

— Ничего у него не выйдет, — уверенно сказала она, хотя в душе шевелились сомнения. — Благодаря нам он в тюрьме. За что только он не цеплялся, но нам все же удалось убедить присяжных, которые склонялись на его сторону. Он не смягчит суд последней инстанции.

Нельсон замяукал, когда ее пальцы слишком сильно вцепились ему в шерсть.

— Хотелось бы верить. Но у меня всегда были плохие предчувствия насчет Вэнса.

— Ладно, хватит об этом. Завтра, как только получу инструкции, отправлюсь в аэропорт и полечу в Эдинбург. Там возьму напрокат машину. Я позвоню тебе, когда узнаю все точнее.

— Хорошо. Ты можешь… ты можешь остановиться у меня.

По телефону трудно было понять, чем вызвана его запинка: робостью или нежеланием принимать ее у себя в доме.

— Спасибо, но я не хочу тебя обременять. Закажи мне лучше номер в гостинице. Что-нибудь неприметное.

Тони помолчал.

— Мне тут хвалили пару местечек. Узнаю утром. Но если ты передумаешь…

— Я сообщу.

Пустое обещание, ведь это он должен сделать первый шаг.

— Кэрол, я очень хочу повидаться с тобой.

— Я тоже. Слишком много времени прошло.

Она услышала, как он тихо хмыкнул:

— Да нет, как раз сколько надо. Что ж, до завтра.

— Спокойной ночи, Тони. И спасибо.

— Да ладно тебе. Пока, Кэрол.

Кэрол услышала щелчок и, выдернув вилку телефона из розетки, бросила ее на пол. Взяв Нельсона на руки, она подошла к окну и стала смотреть на каменную церковь, сохранившуюся в центре современного бетонного комплекса. Всего лишь утром она с элегической грустью глядела на площадь, думая о том, как соберет вещи и отправится к новому месту службы в Гаагу. Тогда все было просто, и будущее виделось ей простым и ясным, а теперь трудно было сказать, что ее ждет после сна и завтрака.

*

«Вильгельмина Розен» миновала Арнем и на ночь встала на якорь. Причал, на котором он всегда швартовался, когда оказывался на Недер-Рейне, особенно любила его команда, состоявшая из двух человек; всего в пяти минутах ходьбы отсюда была деревня с отличным баром и рестораном. Не успел он оглянуться, как работа была выполнена, а через полчаса он уже остался на судне один. Его даже не спросили, не хочет ли он тоже прогуляться в деревню. За все время он лишь один раз пошел со своей командой выпить, когда жена Манфреда родила первого ребенка. Судовой механик чуть ли не силой уволок шкипера обмыть такое событие с ним и Гюнтером. Вспоминал он об этом с омерзением. Они встали тогда около Регенсбурга и ходили из бара в бар. Слишком много пива, слишком много шнапса, слишком много шума, слишком много шлюх, дразнивших его своими телами.

Лучше было оставаться на судне, где он мог, никого не опасаясь, смаковать свои тайны. Кроме того, здесь всегда хватало работы, особенно если учесть, что сухогруз уже давно не новый. Тем не менее медь должна сверкать, краска должна быть чистой и свежей. Красное дерево в рулевой рубке и на капитанском мостике должно блестеть, как всегда в течение многих лет. И он продолжал традицию. Баржу-самоходку он унаследовал от своего деда, и это было единственное, что он получил хорошего от старого ублюдка.

Ему никогда не забыть своего освобождения. Никто ни о чем не знал до самого утра. Накануне старик сошел на берег, чтобы, как он делал время от времени, провести вечер в баре. Он никогда не пил с командой, предпочитая сидеть в одиночестве, подальше от всех. Старик вел себя так, словно все остальные были не слишком хороши для него, хотя его внук не сомневался, что он сам злобой и самодовольством приводил в ярость всех без исключения шкиперов на реке.

Утром дед не объявился на судне. И это само по себе казалось невероятным, потому что все знали, насколько он был последователен в своих привычках. Ни разу болезнь или лень ни на минуту не задержали его в постели после шести. Зимой и летом старик, умывшись, побрившись и одевшись, в шесть двадцать уже придирчиво осматривал машины, не случилось ли с ними чего за ночь. Но в то утро на барже стояла мрачная тишина.

Склонив голову, его внук возился с трюмной помпой. Ему нужно было чем-то занять руки, чтобы никто не заметил и позднее не вспомнил, что он нервничал. Тем не менее у него как будто огонь зажегся внутри, едва будущее оказалось в его собственных руках. Наконец-то он стал хозяином своей судьбы. Миллионы людей хотели бы освободиться, но совсем немного наберется таких, у которых хватит духу сделать это. И он ощутил прилив гордости, особой гордости, которой никто не предполагал в нем.

Гюнтер готовил в камбузе завтрак и ничего не замечал. Ему приходилось быть таким же точным, как шкипер. Тревогу забил Манфред, судовой механик. Не слыша старика, он набрался смелости и приоткрыл дверь в его каюту. Кровать оказалась пустой, а одеяло натянуто так, что на нем, как на батуте, можно было прыгать до потолка. Ничего не понимая, он вернулся на палубу и принялся за поиски. В трюме пока было пусто, так как утром ожидался груз гравия. Манфред отвернул брезент и полез вниз, чтобы осмотреть его от носа до кормы, ведь старик мог устроить внезапную ночную проверку баржи и упасть. Его мог хватить удар. Но в трюме никого не оказалось.

У Манфреда появилось нехорошее предчувствие. Он вылез обратно на палубу и обошел ее по периметру, глядя в воду. Около носа он обнаружил то, что боялся найти. Старик плавал лицом вниз между баржей и пристанью.

Все было яснее ясного. Старик слишком много выпил и споткнулся о трос. Вскрытие показало, что он ударился головой, вероятно, потерял сознание. Но даже если его всего лишь оглушило, алкоголь сделал свое дело, и он захлебнулся. Официальное заключение гласило, что произошел несчастный случай. Ни у кого не возникло ни малейших сомнений.

На это внук и рассчитывал. Правда, он боялся до самого конца, но все вышло, как ему виделось в мечтах. До чего же он удивился, поняв, что значит настоящая радость.

В первый раз он узнал, что такое власть, и она оказалась нежнее прикосновения шелка к коже и горячее прикосновения бренди к горлу. Когда-то он нашел в себе кроху силы, которую постоянные унижения и издевательства не сумели уничтожить, и подкармливал ее своими фантазиями, а потом ненавистью к деду и к себе самому, пока ее не сделалось так много, что он решил действовать. В конце концов он показал гнусному старому ублюдку, кто из них настоящий мужчина.

Никакого раскаяния или угрызений совести он не испытывал ни сразу после смерти старика, ни потом, когда поползли слухи среди речников. Одна мысль о содеянном переполняла его головокружительной легкостью. Ему хотелось испытать все снова, и это жгло его изнутри, однако он понятия не имел, как удовлетворить свои желания.

Как ни странно, ответ он получил на похоронах, к счастью, собравших совсем мало людей. Хотя старик всю жизнь проработал на реке, друзьями он не оброс. Никому даже в голову не пришло прервать работу ради того, чтобы отдать последний долг покойному. Новоиспеченный хозяин «Вильгельмины Розен» узнал в пришедших бывших докеров и шкиперов, которые не знали, что делать со своим временем.

После панихиды к нему подошел пожилой человек, которого он видел первый раз в жизни.

— Я был знаком с твоим дедом, — сказал он. — Пойдем, угощу тебя выпивкой.

Молодой человек не знал, как принято отказываться от нежелательных приглашений. Его настолько редко куда-то приглашали, что ему не представилось возможности этому научиться.

— Хорошо, — сказал он и последовал за пожилым мужчиной, оставив позади остальных участников траурной церемонии.

— У тебя есть машина? Я приехал на такси.

Парень кивнул и направился к старому «форду» своего деда. Он собирался купить другую машину, как только адвокаты позволят ему тратить унаследованные от деда деньги. Уже сидя в машине, пожилой мужчина попросил его ехать на окраину города, а потом и за город. Остановились они на пересечении дорог около гостиницы. Он купил пару бутылок пива и указал на стоявшие снаружи столики.

Они уселись в тенечке, хотя весенняя сырость, с которой еще не могло справиться солнце, не располагала к этому.

— Меня зовут Генрих Гольц. — Представление сопровождалось вопросительным взглядом. — Может быть, слышал обо мне? О Гени?

Парень покачал головой:

— Нет. Ни разу.

Гольц медленно вздохнул:

— Не могу сказать, чтобы меня это удивило. О том, что нас соединило, уж точно не стоило распространяться.

Он отпил пива с сосредоточенностью человека, редко предающегося этому удовольствию. Кем бы ни был Гольц, он не принадлежал к речникам. Невысокого роста, узкоплечий человечек со сморщенным лицом сутулился, словно на него постоянно дул холодный ветер. Водянистые серые глаза прятались в скоплении морщин, и смотрел он скорее искоса, чем прямо.

— Откуда вы знаете моего деда?

Ответ Генриха Гольца и история, которую он рассказал, изменили жизнь парня. Теперь он понимал, почему ему так не повезло с детством. Но это лишь подогрело его ярость. Деда он не простил, зато как будто увидел свет в конце тоннеля. Наконец-то он обрел миссию, которая уберет ледяную хватку страха, слишком долго мешавшую ему получать то, что другим дается просто так.

Вечер в Гейдельберге стал всего лишь следующим этапом в его замысле. О том, что он тщательно все продумал, говорило отсутствие полицейских и его пребывание на свободе. Значит, он не допустил никаких более или менее серьезных ошибок. Однако первая экзекуция многому его научила, и в будущем кое-что он будет делать совсем по-другому.

Он верил, что у него большое будущее. Небольшим краном молодой человек поднял блестящий «фольксваген-гольф» с задней палубы «Вильгельмины Розен». Потом проверил в сумке, не забыл ли он чего: блокнот, ручка, скальпель, запасные лезвия, клейкий пластырь, тонкая веревка и воронка. Маленькая банка с формалином надежно закрыта. Всё на месте и в полном порядке. Он взглянул на часы. Чтобы добраться до Лейдена, времени хватит. Он положил мобильник в карман и стал переносить машину на пристань.

6

Аплодисменты накрыли волной Даниэля Баренбойма,[5] когда он повернулся к оркестру и жестом поднял его. «Лишь Моцарту дано пробуждать такую любовь к людям», — думал Тадеуш, беззвучно хлопая в ладоши в глубине отдельной ложи. Катерина любила оперу почти так же, как любила наряжаться в преддверии вечера, который собиралась провести в «Штатсопер». Кому какое дело, откуда берутся деньги? Значение имеет лишь то, как их тратят. А Катерина понимала в этом толк, и жизнь всех, кто находился с ней рядом, становилась особенной. Идея купить лучшие места в опере принадлежала ей, хотя Тадеушу тоже не приходило в голову возражать против этого. Вот и сегодня вечером он как будто совершал ритуал. Ему ни с кем не хотелось общаться, и меньше всего с хорошенькими женщинами, которые в фойе перед началом спектакля выражали ему свое сочувствие.

Ожидая, когда зрители покинут зал, он не сводил невидящего взгляда с занавеса. Потом встал, одернул классический смокинг, надел соболиную шубу и, достав из кармана мобильный телефон, включил его. В конце концов он одним из последних покинул оперный театр и оказался на улице весенним звездным вечером. Обойдя несколько групп людей, которые обсуждали увиденное и услышанное, он свернул на Унтер-ден-Линден и зашагал в сторону освещенных прожекторами Бранденбургских ворот и нового Рейхстага, сверкавшего огнями чуть правее. До его апартаментов в Шарлоттенбурге надо было пройти две мили, однако в этот вечер ему захотелось прогуляться по берлинским улицам, вместо того чтобы закупоривать себя в машине. Ему, как вампиру, требовалось вливание жизни. Пока еще у него не было сил на светские игры, но город был насыщен энергией, которая подпитывала его.

Едва Радецкий миновал Советский военный мемориал возле Тиргартена, как зазвонил телефон. С досадой он вытащил его из кармана:

— Слушаю!

— Босс!

Тадеуш Радецкий узнал глубокий бас Дарко Кразича.

— Слушаю, — повторил он. У него было правило не называть имена по мобильному телефону: слишком много развелось зануд, которые не находят ничего лучшего, как записывать чужие разговоры.

И это помимо государственных служб, которые продолжают прослушивать своих сограждан, словно красная угроза не ушла в прошлое.

— У нас проблема, — сказал Кразич. — Надо поговорить. Где встретимся?

— Я иду домой. Через пять минут буду около колонны Победы.

— Там я тебя и перехвачу.

Кразич отключился, а Тадеуш тяжело вздохнул. На минуту он остановился, глядя на небо сквозь ветки деревьев с набухающими почками.

— Катерина, — тихо произнес он, словно обращаясь к живой женщине. В такие моменты, как этот, он задавал себе вопрос, исчезнет ли когда-нибудь пустота, образовавшаяся в его жизни. Пока ему с каждым днем становилось только хуже.

Тадеуш расправил плечи и зашагал к высокому монументу, воздвигнутому в честь ратных подвигов Пруссии. По приказу Гитлера он был передвинут на середину проспекта. Позолоченная крылатая Победа, венчавшая колонну, светилась, как маяк, глядя на Францию, назло всем поражениям минувшего века. Тадеуш остановился на углу. Кразича еще не было, и ему не хотелось привлекать к себе внимание. Осмотрительность, насколько он знал по опыту, всегда вознаграждается. Он перешел дорогу и стал обходить вокруг колонны, делая вид, будто изучает искусно сделанную мозаику. «Видела бы меня моя польская бабушка! Она перевернулась бы в гробу», — подумал он. Его губы скривились в сардонической усмешке.

Подъехал черный «мерседес» и осторожно мигнул фарами. Тадеуш сел в машину.

— Извини, что испортил тебе вечер, — сказал Кразич. — Но повторяю, у нас проблема.

— Ничего страшного, — отозвался Тадеуш, откидываясь на спинку кресла и расстегивая шубу. Машина двинулась по Бисмаркштрассе. — Вечер мне испортил тот ублюдок на мотоцикле, а не ты. Так что за проблема?

— Обычно меня такие вещи не очень беспокоят, но… Помнишь пакет, который мы взяли у китайцев?

— Разве я что-нибудь забываю? Конечно, я давно ни к чему такому не прикасался, но спутать — ни с чем не спутаю. А что с ним?

— В нем дерьмо. Четыре наркомана из ЭС-ноль-три-шесть на том свете, а еще семь, насколько я слышал, в реанимации.

Тадеуш наморщил лоб. Восточный Кройцберг, который местные привыкли называть номером гэдээровского почтового кода, был сердцем молодежной культуры города. Бары, клубы, живая музыка — жизнь на Ораниенштрассе била ключом до самого утра, причем каждую ночь. Этот же район стал прибежищем для многих турок, однако на единицу площади тут было больше продавцов наркотиков, чем турецкой еды.

— Дарко, с каких это пор тебя волнуют мертвые наркоманы?

Кразич нетерпеливо передернул плечами:

— Плевал я на них. Завтра еще четверо займут их места. Понимаешь, никто не обратит внимания на одного мертвого наркомана. Но даже копам приходится отрывать задницы от стульев, когда их четверо, и не исключено, что они не последние.

— Почему ты думаешь, что это наш продукт? Мы ведь не единственные поставщики.

— Провел небольшое расследование. Все покойники получили товар по нашей цепочке. Дело дрянь.

— Раньше всякое случалось, — спокойно возразил Тадеуш. — Что же теперь такого особенного?

Кразич нетерпеливо фыркнул:

— Товар пришел необычным путем. Помнишь? Ты сам отдал его Камалю.

Тадеуш нахмурился. Опять сжалось сердце. Как он ни перестраховывался, кажется, неприятности все же настигли его.

— Камаль далек от уличных пушеров, — заметил он.

— Не так уж и далек, — огрызнулся Кразич. — Раньше между тобой и Камалем было несколько звеньев цепочки. Он никогда не мог сказать: «Тадеуш Радецкий лично снабжает меня героином». Нам неизвестно, насколько осведомлены копы. Возможно, они в паре шагов от него. Если он окажется перед выбором — сдать тебя или самому отмотать по полной, он наверняка тебя заложит.

Теперь Тадеуш слушал внимательно.

— Камаль казался мне надежным партнером.

— Если предложить правильную цену, никто не устоит.

Тадеуш повернулся и пристально вгляделся холодными глазами в Кразича:

— И ты, Дарко?

— Тадзио, я надежен, потому что моя цена никому не по карману, — отозвался Кразич, похлопав огромной ручищей по колену босса.

— Итак, что ты предлагаешь?

Тадеуш немного отстранился, подсознательно создавая дистанцию, которая и без того существовала между ними.

Кразич устремил взгляд в окно:

— Можно устранить Камаля.

Два месяца назад Тадеуш просто кивнул бы и сказал бы что-нибудь вроде: «Делай как знаешь». Но два месяца назад Катерина была еще жива. И он иначе относился к потерям. Не то чтобы его очень волновало, что Камаль может быть так же дорог кому-то, как Катерина была дорога ему; он отлично знал Камаля, знал о его продажности, о его «поигрывании мускулами», о его драматических попытках придать себе вид человека, с которым следует считаться. Однако, испытав сердечную боль из-за неожиданной смерти Катерины, Тадеуш открыл в себе умение поставить себя на место другого человека. Мысль о том, что Камаля могут убить ради его благополучия, внушала ему беспокойство. Но вместе с тем Тадеуш Радецкий ни в коем случае не должен был хотя бы намеком выдать то, что Кразич сочтет за слабость. Глупо было бы раскрыться перед таким человеком, как Кразич, как бы тот ни был ему предан. Все это мгновенно пронеслось в голове Тадеуша.

— Давай подождем и поглядим, — сказал он. — Если мы избавимся от Камаля прямо сейчас, то привлечем к себе внимание полицейских. Вот увидим, что они к нему приближаются… тогда, Дарко, ты знаешь, что делать.

Кразич удовлетворенно кивнул:

— Я займусь этим делом. Позвоню кое-кому.

Машина проехала дворец Шарлоттенбург и свернула на тихую улочку, на которой жил Тадеуш.

— Поговорим утром, — сказал он, открыв дверцу и твердо, но тихо закрывая ее за собой. И, не оглядываясь, зашагал к подъезду.

*

Хотя снаружи тоже было серо и пасмурно, Кэрол все равно не сразу освоилась в сумеречном в пабе на пристани, где Тони назначил ей встречу. Тем не менее она с удовольствием отметила, что в глубине зала оркестр тихо играет кантри. Бармен оторвал взгляд от газеты и одарил Кэрол короткой улыбкой. Она огляделась, обратила внимание на свисавшие с потолка рыбачьи сети, на яркие поплавки, потускневшие от сигаретного дыма. На обшитых деревом стенах было много акварелей с видами рыбачьих бухт Ист-Ньюка. Кроме нее в зале находились еще два старика, полностью поглощенные игрой в домино. Тони видно не было.

— Что желаете? — спросил бармен.

— Вы можете сварить кофе?

— Будет сделано.

Он повернулся к электрочайнику, сиротливо примостившемуся среди экзотических ликеров и аперитивов под полкой с более крепкими напитками, и включил его.

За спиной Кэрол открылась дверь. Когда Кэрол повернула голову, у нее сжалось сердце.

— Привет, — сказала она.

Тони шел к стойке, медленно раздвигая губы в улыбке.

— Извини за опоздание. Все звонки, звонки…

После секундного колебания Кэрол повернулась к нему, и, когда они обнялись, пальцы Кэрол ощутили знакомое прикосновение к поношенному твидовому пиджаку. Тони был выше ее на пару дюймов, и при своем росте она чувствовала себя рядом с ним прекрасно.

— Приятно вновь увидеться, — тихонько проговорил он, и она ощутила его дыхание на своей щеке.

Потом они внимательно оглядели друг друга. У него начали серебриться виски. Стали заметнее морщинки вокруг темно-синих глаз. Зато демонов во взгляде вроде бы не видать. Тони явно поздоровел со времени их последней встречи. Он не потолстел, был таким же худым и жилистым, как прежде, но его объятие показалось ей более уверенным, и он нарастил мускулы.

— Выглядишь хорошо, — сказала Кэрол.

— Морской воздух. Ну а ты — ты здорово похорошела. Иначе постриглась?

Она пожала плечами:

— У меня другой парикмахер. Не более того. Наверно, сейчас прическа стала, ну, определеннее, что ли.

«Не могу поверить, — думала изумленная Кэрол, — что говорю о прическе. Два года мы не виделись и теперь беседуем так, словно были всего лишь случайными знакомыми».

— Выглядит отлично.

— Что желаете? — прервал их бармен, ставя перед Кэрол чашку. — Молоко и сахар в конце стойки, — добавил он.

— Пинту пива за восемьдесят шиллингов, — сказал Тони и полез за бумажником. — Я плачу.

Кэрол взяла свой кофе и огляделась.

— Где сядем? — спросила она.

— Вон за тот столик в дальнем углу около окна.

Тони заплатил и тоже направился в угол, где высокие спинки стульев отделяли их от остального зала.

Кэрол долго и сосредоточенно помешивала кофе, сознавая, что он, с присущей ему холодной объективностью, заметит неестественность ее поведения. Но потом, оторвав взгляд от чашки, с удивлением обнаружила, что он пристально смотрит в кружку с пивом.

— Спасибо, что согласился в это вникнуть.

Тони посмотрел на нее и улыбнулся:

— Кэрол, ради того, чтобы выманить тебя сюда, стоило постараться. Электронная почта, конечно же, дело хорошее, но за ней очень удобно прятаться.

— Нам обоим.

— Не буду отрицать. Однако время не стоит на месте.

Кэрол улыбнулась в ответ:

— Итак, ты готов послушать о моей «невыполнимой миссии»?

— Как всегда, берешь быка за рога. Кстати, я тут подумал: если ты не против, то мы можем поехать в твою гостиницу, закинуть вещи и перебраться ко мне домой, чтобы поговорить всерьез. Я предложил тебе встретиться здесь только потому, что этот паб легче отыскать, чем мой дом.

Тони кое-чего недоговаривал. Кэрол, к своей радости, поняла, что все еще видит его насквозь.

— Отлично. Я бы хотела посмотреть, где ты живешь. Мне не приходилось бывать тут прежде — удивительно красивые места.

— О да, красивые. Даже слишком красивые. Легко забыть, что страсти в здешних рыбачьих деревнях, похожих на виды с открыток, бушуют не хуже, чем на грязных городских улицах.

Кэрол отпила кофе, оказавшегося на удивление вкусным.

— Идеальное место для восстановления сил.

— Ты права. — На мгновение Тони отвел взгляд, потом снова поглядел на нее, решительно сжав губы. Кэрол поняла, что он скажет, и внутренне собралась, чтобы изобразить счастливую улыбку. — Я… Я встречаюсь кое с кем…

Кэрол знала, какие мускулы надо задействовать, чтобы улыбка не показалась фальшивой.

— Очень рада за тебя, — сказала она, мечтая о том, чтобы сердце не сжималось так больно.

У Тони брови поползли на лоб.

— Спасибо.

— Нет, правда. Я рада. — Она опустила взгляд на черный кофе. — Ты заслуживаешь счастья. — Кэрол подняла голову, стараясь не выдать своих истинных чувств. — Какая она?

— Ее зовут Франсис. Она учительница. Очень спокойная и очень умная. Очень добрая. Мы встретились в местном бридж-клубе. Я хотел тебе сказать. Но сначала я хотел убедиться, что это не просто так. И потом… ладно… я уже сказал, что за электронной почтой легко прятаться.

Он развел руками, вроде как прося прощения.

— Ладно тебе. Ты мне ничем не обязан… — Их взгляды встретились. Оба знали, что она не хочет говорить правду. Собственно, она хотела спросить, любит ли он эту Франсис, однако боялась услышать ответ. — Итак, я встречусь с ней?

— Нет, я сказал, что мы сегодня работаем, поэтому ее не будет. Однако я могу позвонить ей и пригласить ее поужинать с нами, если ты не против, — неуверенно предложил он.

— Не стоит. Мне в самом деле нужна твоя помощь, а завтра надо уезжать.

Кэрол допила кофе. Тони не стал возражать, тоже допил пиво и встал.

— Знаешь, я действительно рад тебя видеть, — произнес он нежнее, чем говорил прежде. — Я очень скучал по тебе, Кэрол.

«Не очень», — подумала Кэрол.

— Я тоже скучала, — сказала она. — Пойдем, пора за работу.


7

Любая насильственная смерть потрясает. Однако убийство в красивом доме девятнадцатого столетия с окнами на тихий канал, средневековый центр наук и великолепную церковь вызывало у старшего инспектора Кииса Маартенса ярость посильнее, чем, возможно, такое же преступление на узкой бедной улочке Роттердама. Карьеру он сделал в порту на Северном море, но потом добился перевода в родные места, почему-то решив, что там его ждет спокойная жизнь. Не то чтобы в этой части Голландии не случались преступления, конечно же, случались. Однако в университетском Лейдене было меньше насилия, это уж точно.

Так он думал, пока не наступило сегодняшнее утро. Ему не раз приходилось сталкиваться с тем, что один человек или несколько в слепой ярости способны убить себе подобных. Он насмотрелся на разборки в доках, побоища в пабах, где реальные и воображаемые обиды провоцировали выяснение отношений в драках, нападениях и даже убийствах, в которых чаще всего жертвами становились проститутки. Ему казалось, что он нарастил себе вторую кожу и его уже не могут тронуть никакие проявления человеческой жестокости. Он решил, что очерствел с годами. Однако он ошибся.

Двадцать три года нелегкой службы не подготовили его ни к чему подобному. Это было отвратительно, тем более отвратительно, что декорации не соответствовали происшедшему. Маартенс стоял на пороге комнаты, которая как будто почти совсем не изменилась с того времени, когда был построен дом. Стены от пола до потолка скрыты за полками из красного дерева с орнаментом, который приглушенно поблескивал, натертый не одним поколением прислуги. Все полки заставлены книгами и картотечными ящиками, хотя от двери Маартенс, конечно же, не мог рассмотреть детали. Сверкавший паркет покрывали несколько ковров, которые Маартенсу показались тусклыми и вытертыми. «Я бы не выбрал их и для такой темной комнаты», — думал он, изо всех сил стараясь не глядеть на середину кабинета. Два высоких окна смотрели через дельту Рейна на исторический центр города. В это утро небо было ярко-голубое, и в нем неподвижно висело несколько облачков, словно время остановилось.

Оно и вправду остановилось для человека, который находился посреди этого кабинета. Мертв он или не мертв — такого вопроса не возникало. Он лежал навзничь на письменном столе из красного дерева, за лодыжки и запястья привязанный тонкой веревкой к его изогнутым ножкам. Было похоже, что его привязали одетым, а потом всю одежду срезали, выставив напоказ загорелую кожу с белым пятном от плавок.

Этого уже было бы достаточно — унизительного выставления напоказ немолодого тела. Но этим дело не ограничилось. Под животом непристойно краснела чудовищная рана, из которой уже не текла кровь, однако успевшая испачкать белую кожу и натечь на стол. Маартенс быстро закрыл глаза, стараясь перевести мысли на что-нибудь другое.

На лестнице за его спиной послышались шаги. Потом на лестничной площадке показалась высокая женщина с золотисто-медовыми волосами, стянутыми в подобие конского хвоста, и в приталенном синем костюме. У нее было неулыбчивое, но безмятежное круглое лицо, синие глаза затенялись темными прямыми ресницами. Она была необъяснимо прекрасна, а из-за отсутствия косметики казалась слабой и беспомощной. Маартенс обернулся к бригадиру Марийке ван Хассельт, одной из своих двух командных координаторов.

— Что у тебя есть, Марийке?

Из кармана жакета Марийке достала блокнот:

— Владелец дома — доктор Питер де Гроот. Он работает в университете. Читает лекции по экспериментальной психологии. Три года назад развелся. Живет один. Каждый второй уик-энд его навещают дети-подростки. Они живут недалеко от Гааги вместе с матерью, его бывшей женой. Тело нашла сегодня утром уборщица. Она пришла в обычное время, ничего особенного не заметила, потом поднялась сюда. Заглянула в кабинет… — Марийке показала на дверь. — Она говорит, что сделала пару шагов внутрь, но потом бросилась вниз и позвонила нам.

— Это она у дверей с офицером в форме?

— Да. Она не захотела оставаться в доме. Не могу сказать, чтобы я винила ее в этом. Пришлось беседовать с ней в машине. Том прислал кое-кого, чтобы поспрашивали соседей.

Маартенс удовлетворенно кивнул, одобряя действия второго координатора.

— Потом побывайте в университете, разузнайте побольше о докторе де Грооте. Криминалисты еще тут?

Марийке кивнула:

— Патологоанатом с ними. Ждут, что вы им скажете.

Маартенс отвернулся:

— Пусть войдут. Придется подождать, пока они тут все осмотрят.

Марийке заглянула в комнату, когда он двинулся к лестнице:

— У вас есть какие-нибудь предположения о причине его смерти?

— Я вижу только одну рану.

— Я тоже. Но, похоже…

Маартенс кивнул:

— Крови как будто мало. Наверно, его кастрировали, когда он умирал. Послушаем, что скажет патологоанатом. Ну, а пока можно лишь утверждать, что его смерть не была естественной.

Марийке посмотрела на мрачного босса и удостоверилась, что тот не шутит. За два года совместной работы она редко видела, чтобы он улыбался. Другие копы пытались защититься от реальности с помощью черного юмора, и она тоже была бы не прочь последовать этому, чтобы чувствовать себя спокойнее. Однако Маартенс как раз не желал, чтобы его команда чувствовала себя спокойно. Что-то подсказывало Марийке, что это жуткое дело будет посложнее остальных и им понадобится куда больше сведений, чем пока предполагает скупой на слова Маартенс. Она смотрела ему вслед, и у нее тяжело билось сердце — под стать его тяжелым шагам.

Марийке переступила через порог кабинета. У криминалистов была своя отлаженная система поиска, хотя с убийствами они сталкивались не настолько часто, чтобы работа превратилась в рутину. И Марийке надо было проследить, чтобы место преступления оставалось недоступным для посторонних, во всяком случае Маартенс так определил ее роль во время их беседы. Надев перчатки и пластиковые бахилы, которые она всегда носила с собой в сумке, Марийке прошла прямо к письменному столу, на котором лежал труп. Ее прямой обязанностью было осматривать трупы, чего сам Маартенс старательно избегал. И она не знала, то ли он брезглив, то ли считает, что принесет больше пользы в другом месте. Хорошо, когда люди занимаются тем, что умеют лучше всего, а Марийке никогда не пугал вид мертвецов. Скорее всего, потому, что она выросла на ферме и с младенчества привыкла видеть туши забитых животных. ...


Все права на текст принадлежат автору: Вэл Макдермид.
Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.

Последний соблазнВэл Макдермид